Евлалия Павловна Казанович

Записки о виденном и слышанном

УДК 821.161.1(091)«1912/1923»

ББК 83.3(2=411.2)53

К14

Евлалия Павловна Казанович

Записки о виденном и слышанном / Евлалия Павловна Казанович. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Россия в мемуарах»).

Серия выходит под редакцией А. И. Рейтблата Подготовка текста, предисловие, комментарии и аннотированный указатель имен А.В. Вострикова

Евлалия Павловна Казанович (1885–1942) стояла у истоков Пушкинского Дома, в котором с 1911 года занималась каталогизацией материалов, исполняла обязанности библиотекаря, помощника хранителя книжных собраний, а затем и научного сотрудника. В публикуемых дневниках, которые охватывают период с 1912 по 1923 год, Казанович уделяет много внимания не только Пушкинскому Дому, но и Петербургским высшим женским (Бестужевским) курсам, которые окончила в 1913 году. Она пишет об известных писателях и литературоведах, с которыми ей довелось познакомиться и общаться (А. А. Блок, Ф. К. Сологуб, Н. А. Котляревский, И. А. Шляпкин, Б. Л. Модзалевский и многие другие) и знаменитых художниках А. Е. Яковлеве и В. И. Шухаеве. Казанович могла сказать о себе словами любимого Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…»; переломные исторические события отразились в дневниковых записях в описаниях повседневного быта, зафиксированных внимательным наблюдателем.

На 1-й ст. обложки: Групповая фотография преподавателей и слушательниц ВЖК. 1907 (?). Фрагмент; Здание С.-Петербургских высших женских курсов. 10-я линия Васильевского острова, д. 31–35. 1910-е. На 4-й ст. обложки: Фото Е. Казанович. Начало 1900-х гг.

ISBN 978-5-4448-2832-8

© А. В. Востриков, состав, вступ. статья, комментарии, 2025 © Ю. Васильков, дизайн обложки, 2025 © OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Евлалия Казанович и ее «Записки о виденном и слышанном»

Биография Евлалии Павловны Казанович не содержит ярких событий. Она родилась в 1885 г. в Могилеве в обедневшей дворянской семье. Отец, Павел Иларьевич Казанович, ничего не добился ни в учебе, ни в службе по судебному ведомству, ни в ведении хозяйства, ни в творческих занятиях; он был дважды женат и имел 10 детей. Евлалия была из младших; к тому времени, когда она окончила Могилевскую женскую гимназию (1902), семья, находившаяся на грани распада, уже лишилась последних владений и жила нерегулярными адвокатскими гонорарами отца и такими же ненадежными заработками матери в модной мастерской. Евлалия была образованна и недурна собой. По логике жизни такой девице надлежало выйти замуж за какого-нибудь могилевского чиновника или помещика, желательно побогаче, как ее тезке – героине пьесы А. Н. Островского «Невольницы»[1]. Нашлись и кандидаты на роль мужа, однако дело не устроилось. Лель (это поэтическое имя она предпочитала детскому Ляля) была далека от практических расчетов; с детства не зная ни роскоши, ни обычного достатка, от бытовой неустроенности она привыкла скрываться в мире фантазий; сначала это были пампасы, заимствованные из романов Майн Рида, а потом – Петербург и Высшие женские курсы. В 1905 г. ей удалось преодолеть отговоры матери, она отправила документы и была зачислена на первый курс.

С.-Петербургские высшие женские курсы, известные также под своим неофициальным названием – Бестужевские, были основаны в 1878 г. и за прошедшие годы превратились в полноценный женский университет, что и было неоднократно отмечено на широко отпразднованном в 1903 г. 25-летии. Однако в 1905 г. нормальной порядок был нарушен: весенний семестр на курсах, как и в других высших учебных заведениях, не состоялся из‑за революционных волнений, и хотя летом прием на первый курс был проведен в обычном порядке, но осенью, уже в середине октября, занятия снова были остановлены и более не возобновлялись до конца учебного года. Начавшееся с такой вынужденной задержки пребывание Казанович на курсах затянулось на 8 лет. За эти годы она пережила увлечения математикой[2], потом философией и психологией и пришла к русской литературе; ученье из возвышенной мечты превратилось в обременительную рутину. 19 мая 1913 г. она записала в дневнике: «…окончила курсы. Ну и что же! Ничего не изменилось: мир стоит по-прежнему, и я сама не стала ни на каплю гениальнее, чем была. Разве цена за вход на всякие выставки и увеселения прибавилась <…>. Скучно!..»

К этому времени у Евлалии Павловны уже появилась новая жизнь. Еще в 1911 г. она обратилась за помощью к Н. А. Котляревскому, чьи лекции на курсах усердно посещала, и тот предложил ей для заработка писать библиографические карточки на книги, предназначенные для Пушкинского Дома. Собственно, никакого Дома тогда еще не было – был проект создания некоего национального музея великого поэта. Начавшие поступать пожертвования (в том числе книги) аккумулировались в Академии наук; их описание и приведение в порядок и были поручены Казанович. И сама работа, и атмосфера Академии, и причастность к высокой науке и имени Пушкина пришлись ей по душе. На ее глазах (и при ее посильном участии) Пушкинский Дом прирастал материалами (книжными, архивными, музейными), обретал самостоятельное лицо, постепенно превращаясь в тот музейно-исследовательский комплекс, каким мы знаем его сейчас. В первые годы статус Казанович (как и всего Пушкинского Дома) был достаточно неопределенным, формально она считалась «за штатом», и в годы войны, а потом революции пришлось искать должности с окладом и продовольственными карточками. Помогли новые академические знакомства: в 1916–1917 гг. Казанович служила в архиве Министерства народного просвещения, с 1918 г. – в Петроградском бюро статистики труда, в 1919 г. – в Театральном отделе Наркомпроса, не оставляя своих прежних «внештатных» занятий. В июле 1919 г. был утвержден штат Пушкинского Дома; Казанович была принята на службу и смогла отказаться от прежних совместительств. Последующие десять лет она исполняла обязанности библиотекаря, помощника хранителя книжных собраний (с января 1921 г.), а затем научного сотрудника II разряда Рукописного отдела (с апреля 1922 г.); за эти годы она подготовила несколько статей и архивных публикаций и выпустила две книги: «Д. И. Писарев: (1840–1856 гг.)» (1922) как автор и «Урания: Тютчевский альманах. 1803–1928» (1928) как редактор-составитель.

При начале «академического дела» Казанович была арестована, с 3 октября по 25 ноября 1929 г. содержалась в Доме предварительного заключения, а после освобождения (без предъявления обвинений) сразу же уволилась из Пушкинского Дома по собственному желанию. В последующие годы она работала в библиотеках Главного геолого-разведочного управления (1930–1931), Государственного гидрологического института (1932), Научно-исследовательского института гидротехники (1933), а затем отказалась от постоянной службы и жила литературным трудом: готовила статьи и публикации, составила и прокомментировала для «Библиотеки поэта» том стихотворений Каролины Павловой (1939), перевела сборник статей Ромена Роллана «Над схваткой» (1935) для собрания его сочинений. Научной степени Казанович не имела; собственно, и свидетельство об окончании Высших женских курсов (которое она оформила только в 1919 г.) имело условное значение, так как государственных экзаменов она не сдавала и диплома единого государственного образца не имела. В конце 1930‑х гг. она хлопотала о вступлении в Союз писателей (сохранились рекомендации Б. М. Эйхенбаума, Б. В. Томашевского и И. А. Оксенова[3]), но безуспешно. В ноябре 1940 г. (то есть по достижении 55-летнего возраста) Казанович была назначена академическая пенсия (ходатайство было поддержано академиками С. И. Вавиловым, И. Ю. Крачковским и С. Г. Струмилиным[4]). После начала Великой Отечественной войны осталась в Ленинграде; 22 сентября 1941 г. оказалась под завалом во время бомбежки, лежала в госпитале; в этом завале погибли все ее личные документы, в том числе и пенсионная книжка, с хлопотами о восстановлении которой связаны последние сохранившиеся документы. Е. П. Казанович умерла от голода в январе 1942 г.; место захоронения неизвестно.

Евлалия Павловна прожила очень одинокую жизнь. Со времени переезда в Петербург она всегда стремилась к обособленности, тяготилась периодами совместной жизни с матерью, довольствовалась регулярными встречами с младшим братом Платоном и, в поездках на родную Могилевщину, – со старшим, Дмитрием. И отец, умерший в 1908 г., и остальные братья и сестры, умершие или разъехавшиеся по стране, остались для нее частью детских воспоминаний, вместе с детством ушедших в прошлое. После революции из всей доступной родни осталась только мать, и ни о какой близости уже не шло речи; о присутствии матери в петроградской квартире летом 1923 г. мы узнаем из случайного упоминания, но когда и откуда она приехала – неизвестно. Своей семьей Казанович не обзавелась, романов не заводила, ухаживания не поощряла, в знакомствах держала дистанцию. Свои отношения с ближайшими подругами по курсам – Ольгой Спиридоновной Эльманович (в дневнике фигурирующей под загадочным именем Lusignan) и Марией Андреевной Островской – она сама называла «чисто интеллектуальной дружбой», подразумевая отсутствие близости душевной. После расставания с этими подругами юности (Эльманович в 1917 г. покинула Петроград, примерно с этого же времени стало сложнее общаться с Островской, а к середине 1920‑х гг. ее психическая болезнь стала необратимой) Казанович осталась совсем одинокой, но это, видимо, ее тяготило гораздо меньше, чем принудительная близость. Не зря она вслед за братом называла себя на белорусский манер «одынцом».

При этом в повседневной жизни Казанович была вполне общительной, круг ее знакомств был довольно широк, от могилевских землячек и бестужевок всех возрастов и выпусков до сотрудников Академии и непосредственно Пушкинского Дома, товарищей по отдыху в санатории Дома ученых и спутников на концертах в филармонии. Однако по-настоящему искренней она была только наедине со своим дневником.

Евлалия с детства что-нибудь писала: стихи, романы, рассказы. Сочинительство было частью большой мечты о великом предназначении и предполагало в первую очередь поиск формы для реализации неуемной страсти самовыражения. Жанр дневника актуализировался только после переезда в Петербург и нача́ла более или менее самостоятельной жизни. Это были не столько дневники в точном значении слова, сколько тетради для записи умных мыслей и впечатлений, заполняемые по заранее установленной программе и имеющие хронологическую фиксацию записей. Начатая 11 января 1906 г. тетрадь предназначалась преимущественно для размышлений на различные волнующие темы общего характера: о женской доле, об упадке искусства, о правах гениальной личности и т. д. и т. п., иногда в связи с недавно прочитанными книгами (Ницше, Шопенгауэра, Достоевского и др.); упоминания живых людей редки, описания реальных событий единичны; записи, иногда с большими перерывами в хронологии, велись до 29 октября 1910 г.[5] Параллельно 4 декабря 1906 г. была заведена тетрадь с заглавием на титульном листе «О себе самой в последовательности своей жизни», посвященная самоанализу и пополнявшаяся еще менее регулярными записями до 1909 г. Поездке в Москву весной 1909 г. на открытие памятника Н. В. Гоголю было посвящено несколько отдельных дневниковых страниц. 18 мая 1910 г. была начата тетрадь, получившая заглавие «На курсах: (1905 – )», однако после развернутого (на 11 страницах) предисловия о значении женского образования продолжения не последовало. Наконец, 17 апреля 1911 г. Казанович начала последнюю версию своего дневника, выведя на титульном листе заглавие «Записки о виденном и слышанном» и обозначив в эпиграфе программу словами пушкинского Пимена: «Описывай, не мудрствуя лукаво, / Все то, чему свидетель в жизни будешь». Этот дневник она вела более 12 лет, сохраняя найденную общую интонацию, не нарушаемую даже большими перерывами[6]. Постепенно в нем укреплялась преемственность повествования, накапливались внутренние перекрестные ссылки. Вместе с тем в записях 1920‑х гг. все чаще проявляется усталость от дневниковой формы; не случайно в начале 1923 г. Казанович начала новый проект (подробнее о нем ниже), пытаясь в течение нескольких месяцев параллельно писать «в две руки». «Записки…» заключаются в четырех одинаковых тетрадях в черной дерматиновой обложке. Последняя запись, датированная 9 августа 1923 г., сделана на последних листах четвертой тетради; далее на обложке следует приписка, сделанная не раньше 1924 г. и очень напоминающая послесловие. А вот начать новую тетрадь, по-видимому, уже не хватило сил.

Именно этот текст, содержащийся в четырех тетрадях[7], мы предлагаем читателю.

«Записки…», в отличие от предыдущих опытов, Казанович пыталась строить в традициях дневникового жанра, на что указывают и заглавие, и эпиграф, и упомянутые буквально на первых страницах литературные ориентиры – дневники Марии Башкирцевой и Елизаветы Дьяконовой. Значительная часть записей посвящена повседневной жизни, взаимоотношениям с родственниками, текущим занятиям, актуальным литературным, театральным и музыкальным впечатлениям. Однако «Записки…» лишь в незначительной степени можно считать хроникой совершенных действий и состоявшихся встреч. Казанович неоднократно называла свои записи «дневником души», подразумевая, что фиксации должна подвергаться не «пошлая» рутина низкого быта, а только те события, которые произвели впечатление, вызвали в душе определенный отклик, чувства или мысли. Собственно, именно эти впечатления и отклики и составляли настоящую жизнь неповторимой и прекрасной души автора, они подлежали записи и должны были в итоге составить ее истинный портрет для потомков.

Такое отношение объясняет многие особенности «Записок…». Неприхотливая в быту, Казанович уделяла ему совсем немного внимания и практически всегда – как поводу для каких-то по-настоящему важных для нее наблюдений или мыслей. Так, холод в комнате зимой 1911–1912 гг. стал основой для довольно едких замечаний о мещанском скупердяйстве хозяев, а стоптанные сапоги летом 1920 г. послужили наглядным примером бескорыстной преданности Пушкинскому Дому. Как она одевалась и где покупала одежду, что ела, что курила – нам приходится чаще всего только догадываться на основании случайных упоминаний. Равнодушная к религии, не имеющая сколько-нибудь последовательных политических убеждений, Казанович и эти стороны жизни оставляла на заднем плане. Необычайное воодушевление при начале мировой войны («Кошмар! Вихрь! Водоворот!» и т. д. – запись от 18 августа 1914 г.) сменилось раздражением и утратой интереса, как только выяснилось, что на роль Жанны д’Арк и даже кавалерист-девицы ее никто не ждет, а простое обучение на курсах медицинских сестер внимания не заслуживает. И осенью 1914 г., и потом в 1917 г. Казанович несколько раз пыталась разделить всеобщий ажиотаж, но не находила в себе заметного отклика и откатывалась к привычному интеллигентскому скепсису в отношении какой бы то ни было власти. Перепады настроения она привычно объясняла циклотимией, познания о которой приобрела на лекциях С. А. Суханова по психопатологии.

Казанович с детства считала себя принадлежащей к миру искусства. Именно искусству и людям искусства – во всевозможных формах его проявления – посвящена значительная часть дневника. С детства она любила музыку, участвовала в любительском музицировании сначала дома, а потом и в Петербурге, хотя и все меньше и меньше (сожалея об украденной скрипке в августе 1923 г., она писала, что почти не брала ее в руки в прошедшем году и новой уж наверное не купит). Но и сократив собственные занятия, она сохранила живой интерес к музыке и была постоянным посетителем концертов, о которых неоднократно писала, например в августе 1913 г., вспоминая встречу с Н. И. Забелой-Врубель на Бестужевских курсах, или 25 апреля 1923 г., описывая выступление М. В. Юдиной (впоследствии Казанович посчастливилось лично познакомиться с пианисткой и коротко общаться с ней в середине 1920‑х гг. – к сожалению, это осталось за пределами дневника).

Регулярно бывала Казанович и в театре, и на страницах «Записок…» можно найти ее отзывы о спектаклях Александринского театра и о гастролях МХТ.

С особым пристрастием относилась Казанович к изобразительному искусству. Через младшего брата Платона, учившегося в Высшем художественном училище при Академии художеств, она познакомилась с его товарищами, учениками Д. Н. Кардовского и Я. Ф. Ционглинского. Летом 1911 г. она присоединилась к ним в поездке на Волгу на этюды и с тех пор сохранила установившиеся короткие отношения. Дневник с собой она не взяла, но воспоминания о привольной жизни в Бармине и портреты членов «барминской компании», а потом и рассказы о последующих встречах с совсем еще молодыми В. И. Шухаевым, А. Е. Яковлевым, В. А. Локкенбергом, Ф. А. Фогтом, А. М. Соловьевым, М. Я. Кацем и др. регулярно появлялись на страницах «Записок…».

Но, конечно же, на первом месте стояла литература, и тут дневник дает возможность увидеть не только сам по себе интерес, но и динамику его развития. Непоколебимые привязанности (Пушкин, Шекспир, Гоголь, Достоевский) дополняются новыми знакомствами, чаще мимолетными, но иногда перерастающими в крепкую дружбу (Тютчев, Писарев). Высокомерная девица, в 1906 г. готовая с чужих слов сокрушаться о декадентстве, падении искусства и нравственности[8], спустя пятнадцать лет восторгалась Блоком и признавала будущее за Маяковским, впрочем тут же оговорив, что еще недавно сочла бы такие слова «ересью» (запись от 21 августа 1921 г.).

Но творение неотделимо от творца, и жгучий интерес Казанович вызывала фигура «литератора в жизни». Читая книгу, она часто представляла себе ее автора, додумывала его характер и привычки. Увидев первый раз писателя вблизи (А. М. Ремизова в гостях у И. А. Шляпкина в мае 1912 г.), она рассматривала его не то как небожителя, не то как заморское чудо и далеко не сразу подобрала ключ: Квазимодо. А уже потом читала ремизовскую прозу, пытаясь через это найти подход и к ней, но безуспешно. А вот спустя два года в Луге милый и неумный болтун Луговой в ее сознании вполне совпал со своими неталантливыми многословными, но добродушными романами. И в дальнейшем она все время искала сходство писателя и его произведения, будь то психопатология Сологуба и его героев или личность Блока и его поэзия. Так же и с другими писателями и поэтами, прочитанными или встреченными, – Казанович старалась определить их по своей внутренней классификации, найти ключ, описать, дать название и именно так понять литератора и выстроить собственное отношение к нему. Если же осмысление не наступало и отношение не возникало, то человек (книга, событие) до страниц «Записок…» не доходили, оставаясь неувиденными и неуслышанными, – как, например, Анна Ахматова, о встрече с которой не написано ни слова.

Для Казанович всегда была важна грань между творчеством и ремеслом. За последним она признавала практическую необходимость и общественную значимость, но сама по возможности чуждалась (вообще, в практической жизни она была неумехой, например так и не научилась печатать на машинке и в случае необходимости либо обращалась к знакомым с просьбой «отстукать», либо переписывала текст печатными буквами). Но по-настоящему значимым для нее было творчество. Во многом такое отношение распространялось и на науку. И А. И. Введенский, и А. С. Пругавин, и И. А. Шляпкин, и, конечно же, Н. А. Котляревский были для Казанович в первую очередь творческими личностями, не двигающими вперед некую абстрактную науку, а непосредственно обращающимися к своим читателям или слушателям со страниц книг, с кафедры или за чайным столом.

Очень важное место в жизни Казанович занимали Бестужевские курсы. Не случайно в написанных спустя много лет воспоминаниях Н. В. Измайлова, едва ли не единственном дошедшем до нас «словесном портрете» нашей героини, это особо подчеркнуто: «Высокого роста, суровая на вид, уже немолодая девица, типичная старая “бестужевка”…»[9] Для многих слушательниц курсы были больше, чем простым учебным заведением. Для мужчин учеба в университете была первым этапом карьеры, за выпускным свидетельством и дипломом следовало приобретение чинов, ученых званий и степеней; для женщин же были предусмотрены две профессии: домашняя наставница и домашняя учительница, дорога в официальную науку, университетскую или академическую, для них была закрыта (только в 1911 г. женщинам разрешили приобретать ученые звания наравне с мужчинами, и воспользоваться этим успели только единицы). Но парадоксальным образом тем острее они ощущали себя не будущими профессорами и академиками, а действующими курсистками, приобщившимися ко всей полноте студенческой жизни без приспособленческих оглядок на будущее. Важно было и то, что курсы, в отличие от императорских университетов и проч., являлись учреждением частным; в понимании многих – «нашим общим» делом, как бы res publica, пусть под внешним тираническим надзором Министерства народного просвещения. Корпоративная сплоченность бестужевок была очень высока и сглаживала различия в возрасте и происхождении. Казанович чувствовала себя частью большого бестужевского клана. 21 апреля 1912 г. она записала (обращаясь практически к нам): «Помню, как приятно было читать в дневнике Дьяконовой всякие упоминания о Курсах и как досадно было, что их так мало <…>. Но какую-то обязанность перед Курсами я чувствую на себе, и потому хоть вкратце должна упомянуть о том, что и как сегодня было. Почем знать! Может быть, когда-нибудь после моей смерти и эти записки попадут в печать (не боги же, в самом деле, горшки лепят!), и стыдно мне будет, что в них так мало отведено когда-то милым мне Курсам, моей Alma Mater». Этому чувству ответственности перед курсами мы обязаны многими страницами описаний бестужевской жизни и портретами бестужевских персонажей.

Еще более важную роль в жизни Казанович сыграл Пушкинский Дом. О ее службе в этом учреждении мы уже сказали выше. Добавим, что в отличие от Бестужевских курсов, на которых она была одной из семи с половиной тысяч выпускниц, в Пушкинском Доме она стала первым наемным работником (для Н. А. Котляревского и Б. Л. Модзалевского пушкинодомские заботы были частью общих должностных обязанностей по Академии); именно руками Казанович пушкинские материалы обустраивались в отведенных уголках конференц-зала и на лестнице главного академического здания, а потом она участвовала и в освоении особняка Абамелека на Миллионной и помещений старого Гостиного двора на Тифлисской (переезд Пушкинского Дома в нынешнее здание (1927) остался за пределами дневника). Казанович стала и первым историографом Дома, составив очерк его возникновения (1914). 16 января 1923 г. Казанович записала: «Не знаю, посвятит ли кто-нибудь когда-нибудь несколько слов моему пребыванию в Пушкинском Доме, и что в них будет сказано обо мне…» Сомнения напрасны, о ее участии не забыли, и дневниковые записи, пусть субъективные, с нескрываемыми симпатиями и антипатиями, дают возможность увидеть историю Пушкинского Дома непосредственно ее глазами.

Большую часть своей взрослой жизни Казанович прожила на очень ограниченном пространстве. От здания Бестужевских курсов на 10‑й линии Васильевского острова всего несколько кварталов до университета на Университетской набережной, на этой же набережной чуть дальше к Стрелке – Академия наук, а в другую сторону, к Николаевскому мосту (в советское время Лейтенанта Шмидта, сейчас Благовещенский) – Академия художеств; здесь же, на Васильевском острове, она старалась снимать комнаты. Совсем недалеко, на Петербургской стороне, за Биржевым мостом на Зверинской улице, квартира А. С. Пругавина, у которого Евлалия Павловна бывала на журфиксах. Если от Стрелки перейти Неву по Дворцовому мосту, то почти сразу за Эрмитажем будет Миллионная, на которой располагались и особняк Абамелека, отданный Пушкинскому Дому, и последняя квартира Казанович. А если от Дворцовой площади выйти на Невский, то чуть дальше будут и Публичная библиотека, и здание Министерства народного просвещения, и Александринский театр. Практически все – в пешей доступности, по привычным улицам и переулкам, в крайнем случае две-три остановки на трамвае. Выходы же за пределы этого пятачка становились путешествиями, настоящими экспедициями – именно так описаны поездки в Москву, в могилевские Озераны и в немецкую Новосаратовскую колонию и т. д.

Мы отметили наиболее важные темы и сюжеты, отразившиеся в «Записках…». Вместе с тем замкнутость и неуживчивость Казанович, доходившие до скрытности (или «суровости», по выражению Измайлова), компенсировались врожденным любопытством и вполне осознанно тренируемой наблюдательностью. Вместе со сквозными темами на страницы дневника попадали происшествия, казалось бы, случайные, вместе с постоянными героями – эпизодические персонажи, среди которых были в том числе и известные деятели, такие как В. Г. Короленко, Н. В. Чайковский, Ф. И. Щербатской и др. Всё вместе образовало целостную картину жизни интеллигентной женщины петроградского периода. А если учесть индивидуальные пристрастия, акценты и фигуры умолчания – то и достаточно полную.

Однако относиться к «Запискам…» как к документальному источнику следует с чрезвычайной осторожностью. С раннего детства мечтая о будущем литературном успехе, Казанович писала дневник как литературное произведение, видя в нем в первую очередь репрезентацию своей личности, открытую для взгляда потомков. Главным же достоинством человеческой души она считала самобытность, глубину переживаний и оригинальность мысли. Присоединение к общему мнению не заслуживает внимания; только несогласие с «пошлой толпой» является истинным проявлением неповторимой личности и может быть интересным. Дневниковые описания часто подстраиваются под уже сформированную точку зрения (свою) или же, особенно если речь идет о публичных или тем более общественно значимых событиях, полемически отталкиваются от чужих мнений о нем, и выявить эти координатные системы не всегда легко.

Вот, например, Казанович с опозданием на 10 дней прочитала о крушении «Титаника» (запись от 14 апреля 1912 г.):

«Боже, Боже, какой ужас! Я сегодня только прочла о гибели “Титаника”!

Какой кошмарный ужас! И я живу на свете, не зная, что делается вокруг.

Ужас, и вместе красота, жуткая, безумная, величественная. При чтении заметки в “Новом времени” эта картина сама собой нарисовалась перед глазами, со всей силой и яркостью действительности. О, если бы силы изобразить ее так, как видишь и чувствуешь, со всей кровавой любовью и торжественной осанной погибшим!

Дико, чудовищно то, что я говорю, но как это поднимает душу. Тут не наслаждение зрелищем; тут – страдание, глубокое, сильное, но и красивое, величественное, как страдание при чтении или созерцании безумного короля Лира или Эдипа».

Вырванная из контекста, запись выглядит довольно странно, хотя и действительно оригинально. Однако отдельные упоминания позволяют увидеть в ней «общие места» отношения Казанович к жизни и к своему дневнику. Газета «Новое время» – символ пошлого общественного мнения; Казанович бы ее в руки не взяла, но по бедности и занятости не имеет возможности читать другие газеты, а эту иногда берет у квартирной хозяйки; номер с сообщением о гибели «Титаника» оказался у нее в руках только потому, что на обороте страницы помещено сообщение о чествовании профессора И. А. Шляпкина в университете. Упоминание короля Лира – это отзвук усиленной подготовки к экзамену по Шекспиру, которой Казанович была занята с января 1912 г., и культивированного восторженного отношения к драматургу. Наконец, слова «О, если бы силы изобразить» указывают нам на желание Казанович попробовать силы в драматургии, о чем она упоминала и до, и после. Таким образом, предметом записи являются творческие планы и пристрастия Казанович, а трагедия «Титаника» выступила только в роли повода для высказывания.

Приведем еще пример. 9 мая 1912 г. Казанович вместе с группой курсисток и других гостей побывала по приглашению Шляпкина в его усадьбе в Белоострове, превращенной им в музей русской старины. В описании этой поездки (записи от 10 и 12 мая 1912 г.) при одном из первых упоминаний Шляпкин назван «хозяином ласковым» (с выделением кавычками). Именно так в сказке «Аленький цветочек» С. Т. Аксакова называется хозяин лесного дворца, «зверь не зверь, человек не человек, а какое-то чудище страшное», под ужасной личиной которого скрывается заколдованный принц. Это выражение Казанович подхватила у самого Шляпкина, который к этому времени уже достаточно давно пользовался аксаковским метатекстом для самоописания своего белоостровского житья (в этом можно убедиться, например, по сохранившемуся альбому записей посетителей). Для Казанович эта опознанная (с подсказки или самостоятельно) цитата добавилась к сложившемуся за пять лет до этого (и записанному в раннем дневнике) мнению о Шляпкине, основанному в первую очередь на его чрезвычайной, болезненной грузности: «Шляпкин, мне кажется, есть наиболее совершенное воплощение жизни, при этом жизни исключительно земной <…>. Земная красота сочетается в нем с земным уродством, земная сила и мощь – с земной слабостью и недостатками. Действительно, что может быть уродливее этой ужасной фигуры, этого калечества, и вместе с тем, как хороша голова на этом безобразном теле!»[10] Таким образом, литературный метатекст, получивший поддержку на разных уровнях, в том числе на уже утвердившемся личном мнении, распространился не только на образ «хозяина ласкового», но и на весь хронотоп поездки: в описании подчеркнута отдаленность усадьбы от человеческого жилья, гости в отсутствие хозяина свободно разгуливают по дому и рассматривают невиданные сокровища, на столах сами собой появляются яства (Казанович «не заметила» белоостровской хозяйки С. А. Фогельгезанг, которой другие посетители после этого визита передавали через Шляпкина благодарность за угощение) и т. д. Хозяин появляется «в красной с пестрым белым горохом сатиновой блузе ниже колен», а его переодевание к обеду в крахмальную сорочку и европейский пиджак представлено как волшебное превращение. И заканчивается этот сказочный вечер раздачей подарков… Естественно, речь в данном случае (и в ряде подобных) идет не о фактической деформации описываемых событий, а об эмоциональной коррекции их восприятия, что не менее существенно при использовании текста как мемуарного источника.

Ни одного слова в «Записках…» Казанович не сказала в простоте, ни одну запись нельзя принимать за чистую монету. Тем интереснее разбираться в наслоениях и отложениях многоуровневого текста.

В январе 1923 г. Казанович начала новый большой текст – как всегда, с развернутого программного предисловия. Апеллируя к своему новому литературному и идейному ориентиру – Ромену Роллану, она отнесла себя к числу «воинствующих девственниц», которые, не выходя замуж и не рожая «живых детей», долженствуют произвести на свет «женскую расу нового классического века». Главную цель своей «маленькой» жизни, подходящей, по ее ощущениям, к концу, она видела в том, чтобы «передать то, что передумала, пережила и перечувствовала» «как представительница дореволюционного переходного поколения развитых и образованных женщин». Размышляя о форме, она категорично констатировала, что «формы переписки и дневника сами по себе скучны, и нужен исключительный художественный талант, чтобы оживить их и сделать хотя бы просто интересными». Не находя в себе достаточного дарования для этого, а также точности и объективности для «чистых воспоминаний», Казанович отдала предпочтение свободной романной форме, сославшись на «Жан-Кристофа». Сразу после предисловия она приступила к реализации программы, однако настроя хватило ненадолго, и повесть из жизни белорусских помещиков Ивельевых осталась недописанной[11]. Она не сложилась, но и дневник вскоре оборвался, а по сути завершился, как завершалась, по ощущениям Казанович, ее жизнь. Дневник не пополнялся, но работа над ним не прекращалась. До конца жизни Казанович постоянно возвращалась к своим тетрадкам, перечитывала и редактировала текст, исправляла неудачные выражения, сокращала фамилии до инициалов, оставляла на полях ремарки. Он стал для нее как бы стержнем самых деятельных и интересных лет, черновиком и предварительным вариантом некоего главного текста, Opus Magnum ее жизни.

Казанович не прятала свой дневник. Мы знаем, что она давала его читать друзьям (в частности, М. А. Островской); отдельные высказывания, в том числе процитированные нами выше, говорят о том, что она допускала его публикацию. Но это были только мечты, никаких реальных действий по подготовке текста к печати она не предпринимала, поэтому нам всегда нужно помнить, что представленный текст нельзя считать законченным и одобренным автором.

Не раз подшучивая над скопидомством и крохоборством, Е. П. Казанович собирала и хранила письма, рукописи, различные документы и всевозможные бумажные мелочи. Война застала ее врасплох, и распоряжалась своим архивом она явно в спешке. Тем не менее несколько наиболее важных документов (в том числе альбом с автографом стихотворения А. А. Блока) она передала в Пушкинский Дом – по-видимому, осенью 1941 г., сама или через кого-то из знакомых, неизвестно. Остальной архив в 1943 г. был передан соседями в Государственную публичную библиотеку; в 1970 г. была завершена научная обработка, и с этого времени личный фонд Е. П. Казанович, № 326, имеющий в своем составе 426 единиц хранения, стал доступен читателям; в том числе и четыре тетради, содержащие «Записки о виденном и слышанном». За прошедшие с тех пор пятьдесят лет дневник Е. П. Казанович неоднократно привлекал внимание исследователей, отдельные фрагменты появились в печати. Публикация «Записок…» целиком поставит ставшие известными разрозненные сюжеты и суждения в контекст всего текста со всеми особенностями его поэтики и представит саму личность Евлалии Павловны Казанович – неповторимую и интересную как любая человеческая личность, какой бы частной и «маленькой» она ни казалась.

Подготовка текста к публикации заняла несколько лет. Идентификация упомянутых в дневнике лиц и уточнение биографических сведений, верификация отдельных фактов и событий потребовали обращения к различным источникам (печатным, архивным, электронным). Выявленные материалы, в том числе впервые вводимые в научный оборот, позволяли не только прокомментировать реалии, но и поставить дневниковые записи в широкий культурный контекст. Однако эти контекстуальные материалы существенно увеличивали объем комментария, отвлекая внимание читателя от «Записок…» как цельного текста, поэтому в финальном варианте мы постарались ограничиться реальным комментарием и библиографическими ссылками. Несколько фрагментов и сюжетных линий послужили основой для подготовленных нами отдельных публикаций. В будущем «Записки…» Е. П. Казанович могли бы стать основой для электронного издания, в котором привлечение контекстуальных материалов и подробное рассмотрение частных эпизодов не будут ограничены условиями печатного объема.

Работа по подготовке и комментированию не могла бы осуществиться без помощи и поддержки сотрудников Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ, Российской национальной библиотеки и в особенности ее Отдела рукописей, Рукописного отдела Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом), а также других библиотек и архивохранилищ, наших коллег и друзей, к которым мы регулярно обращались за справками и консультациями, а также разнообразных электронных ресурсов. Принося благодарность всем, к чьей помощи нам довелось прибегнуть, мы хотели бы выразить признательность Д. П. Белозерову, Н. С. Беляеву, Е. Н. Груздевой, Л. Д. Зародовой, В. В. Зельченко, М. Э. Карповой, И. В. Кощиенко, Т. И. Краснобородько, Н. Н. Лавровой, Р. Г. Лейбову, Е. Э. Ляминой, Н. Н. Мазур, У. А. Марковой, Е. А. Михайловой, М. А. Морозову, Н. В. Николаеву, Н. И. Николаеву, Г. В. Обатнину, Е. Р. Обатниной, Н. Х. Орловой, Н. Г. Охотину, М. М. Павловой, Е. З. Панченко, А. А. Савельеву, В. Н. Сажину, Я. А. Страховой, Л. Н. Сухорукову, М. Уинчелл, Т. С. Царьковой, Е. Эрнст.

Особую благодарность мы приносим Александру Львовичу Соболеву, прочитавшему наши комментарии в черновике и высказавшему ряд чрезвычайно полезных замечаний.

Наконец, моя работа не состоялась бы без постоянной помощи и поддержки Елены Николаевны Грачевой.

А. В. Востриков

Записки о виденном и слышанном

Тетрадь I

1911 год

Описывай, не мудрствуя лукаво,

Все то, чему свидетель в жизни будешь[1].

[…][2]

Воскресенье, 17/IV 1911 г. СПбург. Не всколыхнула ли Мария Башкирцева всю мою душу, не возбудила ли на миг прежние чувства, не разбудила ли угасшие надежды и не заставила ли вспомнить былые горделивые мечты!

Словно столетие лежит между мной в 20–22 года, когда я только что поступила на Курсы и впервые вздохнула свободной широкой грудью, и мной сейчас, уставшей, изломанной, полуразрушенной всем пережитым…

Разве не собиралась и я покорить весь мир, создать что-нибудь великое, быть добрым гением человечества? Разве не кипела в моей груди сильнейшая, самоотверженнейшая и бескорыстнейшая любовь к моему делу, наряду с здоровым честолюбием? Разве не работала я свыше всяких человеческих сил, считая каждый час сна временем, отнятым от жизни, и разве не стремилась и я нагнать потерянные до курсов годы самым лихорадочным чрезмерным трудом? А где результаты, где награда, которую я, право же, заслужила? Вторжение грязной, будничной жизни в построенный мною храм, и разрушение храма, а вместе и строителя под обломками его…

Конечно, очевидно, что, будь я сильнее, т. е. будь во мне талант, я вышла бы победительницей, теперь же мне остается только вспоминать себя, читая дневники Марии Башкирцевой, и думать с грустью:

Auch ich war in Arkadien gebohren![3]

Какая гнусная фраза: «Не в деньгах счастье», или «бедность не порок!» Хуже всякого порока: высшая степень уродства, зловонное гниение красоты, истины и добродетели.

Иногда приходит в голову мысль: «А может быть, еще не все пропало». Но какая она бледная и вялая! Как не похожа на прежнюю: «Я буду, я совершу»! Да и цель как измельчала, планы сузились: «русский Кант», «создатель философского института»[4] и… и… «что-нибудь, все равно что», а в крайнем случае и ничего, лишь бы… даже язык не поворачивается кончать…

Часто хочется воскликнуть с упованием: «Господи, помоги мне!», но где Господь? У меня уже нет Бога. Никакого. И некому мне помочь…

18/IV 1911 г. Возможна ли для человека полная откровенность с самим собой? Изредка. А с бумагой? Думаю, что почти никогда. Почти придется разве что на долю Руссо, да и то потому, что он писал свои «Confessions», когда был уже Руссо и знал, что все, что касается Руссо, интересно и найдет свое оправдание, пожалуй, даже красоту[5].

И каждый человек пишет и говорит о себе только то, что считает в себе умным или по крайней мере красивым; все остальное умалчивается. Разве какая-нибудь простодушная душа будет вести свой дневник мысль за мыслью, «не мудрствуя лукаво»; да и то в том только случае, если она не умна; умная же всегда найдет выбор, хотя бы инстинктивно.

И Мария Башкирцева вовсе не откровенна: она упоминает только о том, что считает в себе особенно замечательным. А по тому, что человек считает умным, красивым, замечательным, узнается, насколько он умен, красив и замечателен.

20/IV 1911 г. Дождь… дождь… дождь… без отдыху, без просыпу с тех самых пор, как перестал идти снег. И как на небесах лежит серая пелена, не позволяющая глазу пробиться сквозь нее в беспредельную голубизну тверди, так и на мозгах лежит какой-то удушливый колпак, не дающий к ним доступа ни одной светлой мысли, ни одному чистому образу. Ни из головы ничего не выходит, ни до мозга ничего не достигает извне: человек разъединен с миром и при этом придавлен еще чем-то тяжелым. О, как знакомо мне это состояние, не раз упоминаемое Гоголем в письмах! И не из‑за одного только дождя наступает оно…

Удивительно, до чего я все-таки изменилась: совсем точно другим человеком стала. Выслушивала ли я когда-нибудь от кого-нибудь такие вещи, какие говорит мне Малов[6]? Допускала ли когда-нибудь кого-нибудь до такой степени близости с собой, когда все от него проглатываешь более или менее спокойно? Это было бы понятно еще в том случае, если бы я очень любила этого человека, но ведь ничего подобного нет. Я к нему привязана, правда; но между нами такая масса взаимного непонимания в самых как мелких, так и крупных вопросах, такая огромная разница вкусов, настроения, способа мышления, что только его безграничная доброта и его хорошее чувство ко мне могли сгладить лежащую между нами пропасть и настолько приблизить меня к нему, что я выслушиваю от него положительно все.

Недавно он сказал мне вещь, сильно меня оскорбившую и как женщину, и как человека; и когда я дала ему понять, что между нами не может быть больше прежних дружеских отношений, он так жалобно на меня посмотрел и с такой болью сказал: «Значит, вы меня прогоняете?» – что у меня не хватило силы настоять на своем, и злость моя потухла.

– Я вас не прогоняю, но должны же вы понять, что после того, что вы обо мне сказали, – а это показывает, какого вы обо мне мнения, – я не могу больше относиться к вам по-прежнему.

– Но почему же? Разве я не сказал того, что думал, и разве это касается сколько-нибудь моего отношения к вам? Разве я отношусь к вам иначе оттого, что я думаю это об вас?

21/IV.

– Вы ко мне не относитесь иначе, совершенно верно; но слова эти раскрывают характер вашего отношения, который я не допускаю. Я хочу поддерживать только те отношения, которые основаны на уважении, а при таком мнении обо мне, какое вы высказали, уважения быть не может.

– Напрасно вы так думаете: одно другого не касается. Неужели вы думаете, что я мог бы так любить человека, которого не уважаю? А если я в некотором отношении и думаю об вас дурно, то покажите мне, что я ошибся, и я только буду счастлив, что нашел в вас такое счастливое исключение из всех женщин, о которых я вообще невысокого мнения в этом отношении.

– Не в моем характере вступать в объяснения в подобных случаях или стремиться доказывать ошибочность дурного мнения обо мне. Я предпочитаю уйти подальше от человека, сказавшего мне подобную вещь.

– Но вы забываете, Евлалия Павловна, что это я вам сказал, а не кто-либо первый встречный. В последнем случае я бы вполне понял вас, но как можно обижаться на близкого человека, что бы он ни сказал? Ведь в том и заключается дружба, что другу все разрешается.

Малов никак не может понять, что я к нему так не отношусь, как он ко мне. Сколько я ни говорю ему об этом, он этому не верит. Все ведь люди надеются, в особенности если очень хотят чего-нибудь. Он мне добрый товарищ, приятель, если угодно; я очень благодарна ему за его беззаветную преданность, я почерпнула от него много полезного для себя, и люблю его за все это, но не больше: слишком велика пропасть между нами.

Он не может понять, что не может быть близким человек, которому не говоришь ничего более или менее близкого душе, т. к. уверен, что он не поймет тебя; он не может понять, что человек, к которому он подходит всей душой, может не отвечать тем же; он говорит, что я так близка ему, что на меня он обидеться не в состоянии, что бы я ни сказала и ни сделала ему. Это большое, глубокое чувство, и я себя чувствую маленькой перед ним со своими обидами, подобными вчерашней, и оно-то главным образом заставляет меня переносить от него многое, против чего бунтует моя натура.

В особенности в прошлом году много неприятных минут пережила я, когда мне казалось, что какая-то невидимая маловская сеть обвивается вокруг меня, оплетает мои конечности, стесняет движения и задерживает в конце концов свободное дыхание. Я проклинала человека, полюбившего меня так сильно, за то, что он не таков, каким я хотела бы его видеть, и больше еще я проклинала себя за свою слабость, за глупую жалость, мешавшую мне порвать с ним совсем.

О, немало крови испортила мне прошлая весна!..

Все это может быть непонятно, если не знать, что я никогда в жизни не была так близка ни с одним мужчиной; что такие отношения, когда мужчина относится к женщине как к другу, как к человеку, были мне непонятны и незнакомы во всей своей конкретности, хотя я и мечтала об них отвлеченно; что я привыкла, чтобы мужчины относились ко мне с известным этикетом, и хотя в университетской аудитории я и научилась быть со студентами на товарищеской ноге, хотя я и научилась говорить с ними просто и свободно на всякие темы, но все это было совершенно далеко от тех отношений, в которые мы стали с Маловым. Он именно подошел ко мне так, как он подошел бы к отцу, к матери, к брату-другу, которому можно все сказать, – как он говорит и как он способен относиться, я же и с самым близким человеком придерживалась того взгляда, что не все можно говорить.

Такие отношения угнетали меня. Я чувствовала, что он покрывает какой-то серой, весьма, конечно, доброкачественной и прочной краской одно из небольших красочных пятен моей натуры, и мне было его (пятна) мучительно жаль. Этого я Малову не прощала, и это меня мучило постоянно.

В этом году дело приняло несколько иной оборот. Вчера или третьего дня было первый раз, что я опять почувствовала было какое-то бунтарство против Малова, что мне опять показалось, будто я что-то утрачиваю из своих качеств, но разговор с ним успокоил меня и показал мне только, что я не только не утратила ничего, но, наоборот, приобрела от него многое: он научил меня хорошим отношениям, он во многом победил мою мелочность (но не гордость, что я смешивала), он заставил меня быть человеком (а не только женщиной) в сношениях с человеком же.

3/V 1911 г. Вторник. Безбожно и грешно было так идти в театр, как я пошла 1 мая. Принимая во внимание, что это был Художественный театр, что я шла в него в первый раз, что давались «Братья Карамазовы»[7]! Билеты были взяты Маловым 3 месяца тому назад, он дежурил из‑за них целую ночь на дворе перед Александринским театром, и я рассчитывала сдать мою логику 22 апреля, чтобы с легкой душой и свободным от волнений сердцем идти в театр. Но к 22‑му я не подготовилась, записалась на 29 апреля, а Лосский перенес экзамен на 2 мая. И вот дилемма: или театр, или экзамен; обоих я так близко друг от друга совместить не могла.

По обстоятельствам разным я не могла перенести экзамена на 13 мая, т. к. я бы тогда не успела сдать русской истории, которую я должна сдать 16-го, а идти на экзамен 2-го – значит ничего не сохранить от Художественного театра. Последнее и вышло.

У меня обыкновенно переживание впечатлений начинается post factum[8]: или ночью же, или весь следующий день, или и то и другое, да еще день и пр.

Так было после концерта Изаи[9] в этом же году, потрясшего меня так, как уж давно ничто хорошее не потрясало; после концерта Бриндиса, когда мне было 8–9 лет. Так должно было бы быть и теперь. О, это такие минуты, которые, если они являются человеку, он должен принимать с благоговением, ибо они многим облагораживают душу. Они так редки, что для них нужно забывать и бросать все остальное, а я… я должна была идти на экзамен, непременно должна была. Для этого я должна была во всей свежести сохранить голову, выкинуть из нее все, кроме логики, а театр – в особенности, т. к. если бы я дала ему хоть на минуту овладеть собой, экзамена я бы не сдала…

Такие впечатления совершенно переворачивают мою душу, не оставляют в ней ничего прежнего, и если это прежнее – в виде мамы или каких-нибудь домашних дел – врывается в душу в эти минуты, оно наносит ей такие болезненные и чувствительные раны, с которыми не сравнится никакой адский пламень.

И для того, чтобы сдать логику, я должна была тотчас же по выходе из театра заставить себя забыть о тех слезах, которые проливались на сцене, а еще больше – в душе моей. Я должна была заставить себя поскорее заснуть, на следующее утро пораньше встать без одной мысли о Художественном театре и повторить хорошенько логику, т. к. в силу некоторых обстоятельств перед Лосским я волновалась больше, чем перед кем бы то ни было, и должна была во что бы то ни стало хорошо ответить.

Все так и вышло, но «Братья Карамазовы»… Я согрешила перед ними и перед артистами Художественного театра и сама себя лишила большого счастья на два дня.

Теперь я вспоминаю все пережитое в театре со спокойной трогательностью, как что-то давно прошедшее, и это ужасно. Это профанация искусства, это грех перед добром, красотой и даже истиной.

А в общем ни один театр не оставил по себе в целом и в отдельности такого впечатления чистоты и целомудренности храма, как этот Художественный. Чувствовалось, что для каждого артиста его роль и автор его роли – святыня, что его игра – это служение божеству. Это, повторяю, чувствовалось, но в чем – трудно сказать. Да, такое искусство очищает и освящает.

В исполнительницах этого не было, но исполнители – почти все до одного (кроме разве Алеши, который был плох) совершали святое таинство. Какая осторожность чувствовалась в том, чтобы не переиграть, не внести чего-нибудь пошлого, унижающего всю высоту выводимого лица и характера.

Две самые трудные (кроме разве Алеши, который зато и не удался), – впрочем, этого даже нельзя сказать, т. к. все роли здесь трудны, – роли Мити и Ивана (Леонидов и Качалов) были так хороши, что чувствовалось, что это сам Митя Карамазов, сам Иван Федорович, а не какие-то актеры за них ходят и говорят. Вся сцена в Мокром была поразительна по своей реальности и искренности Митиной игры. Ни одной фальшивой ноты нигде.

Ах, эта сцена и весь вообще Митя в романе Достоевского! Как он похож, или, вернее, как на него похож Веня! Это один тип; и как я любила бы Веню, прекрати он свою ложь!..[10]

Иван с чертом был тоже неподражаем.

20/XI 1911 г. СПб. Скорей, скорей кончать дневник Дьяконовой[11] и скорей позабыть об нем.

Как тяжело его читать! Это не какой-нибудь чувствительный роман, это даже не исповедь души в произведениях Достоевского, где в конце концов все же не знаешь наверное, что пережито, а что придумано, где кончается Wahrheit и где начинается Dichtung[12]. Это шаг за шагом все, что было с этим человеком (а не с каким-нибудь вымышленным персонажем) в действительности; а если во многом находишь сходство с собой, как в фактах, так и в переживаниях, – то невольно ждешь и результатов тех же…

Впрочем… если бы не такой страшный холод в комнате, жить бы еще было можно; а то коченеют и пальцы, и мозги. Брр!!..

Позже.

– Работайте, из Вас выйдет хороший ученый, у Вас все задатки к тому есть: ум, строгая логика, интерес, и главное – твердый и непреклонный характер. Мой завет Вам перед отъездом – работайте, кончайте скорей курсы и работайте! —

Милый, наивный Туницкий[13]! В моих письмах он вычитал строгую логику, а твердость и непреклонность характера увидал в почерке!.. Просто и хорошо, если бы я только могла этому поверить.

А растревожил он меня порядком. Уже больше недели, как мы с ним расстались, а я все еще вижу перед собой его доброе лицо с высоким белым лбом, слышу его душевный голос: «С такими способностями человек пропадает! И никто этого не видит в вашем противном Петербурге, никто не окажет помощи и поддержки. Переезжайте лучше к нам в Москву, мы вас хорошо устроим, вы будете иметь возможность работать. Впрочем, вы ведь сами такая гордая, не хотите ни к кому обратиться… даже мне сказать не хотите. А я всей душой рад был бы помочь вам…»

Милый, славный человек, как я рада, что познакомилась с ним поближе. И не верит, что я ничего не в состоянии сделать, что способности во мне только внешние, что я из породы Рудиных и Тентетниковых[14]!

Впрочем, он меня ведь совсем не знает, а по наружности мало ли чем может показаться человек. Человеко-боги часто создаются таким именно образом.

23/XI 1911 г. Вчера была в Философском обществе[15] на докладе Суханова «Патология морального чувства». Доклад был жидкий и ничего мне не дал. Прения тоже, за исключением двух-трех отдельных замечаний Александра Ивановича [Введенского] и Лапшина.

Входя с лестницы в длинный темный университетский коридор (заседание на этот раз было в V аудитории), я увидела одинокую фигуру Суханова. Он ходил взад и вперед и, видимо, волновался.

– Здравствуйте, Евлалия Павловна, – подошел он ко мне. – Я смущен, да, да, я смущен, – торопливо и сбивчиво начал Суханов, вставляя по обыкновению по несколько раз словечко «да». – Вообразите, да, там такая масса народу! Я никак не ожидал, да, да…

– Еще бы, ожидается такой интересный доклад, – любезно, но вполне искренно отозвалась я.

– Да нет, помилуйте, да, я думал, никого не будет.

Комик этот Суханов! Он типичный психиатр, с целой массой непонятных обыкновенным людям странностей и маленьких чудачеств. «Психастеник», как мы его называем[16].

Тороплюсь занять место.

Аудитория оказывается далеко не полна. Абсентеизм[17] философов – полный, зато большинство публики, по обыкновению, дамы.

Грустно видеть А. И. председателем на таких заседаниях. Безусловно, человек сам создал подобное положение; но видя его председателем в лучшие времена этого общества, когда стол под зеленым сукном и ближайшие места украшались красивыми умом и знаниями головами, с его собственной в центре, горькая обида за него невольно подымается в душе. Такой умный и далеко не плохой человек не мог создать себе приличного для него положения, не говоря уже о друзьях, которых у него нет среди мужчин. При входе вижу Рафаилович на первой скамье, с массой локонов, неизменным белым крахмальным воротничком на синем платье и обычными, мещански-жеманными позой и манерами.

Поздоровались. Она сидела с Павлиновой.

– Возле нас есть место, хотите?

– Благодарю, – отозвалась я и села.

Сейчас же подошли знакомые студенты. Здороваются. Спрашивают, отчего меня не видать больше на занятиях.

Через несколько минут в аудиторию входит несколько нарядных девиц, давно уже занявших места, но прогуливавшихся по коридору в ожидании…

– Ну, предвестники «учителя» пришли, сейчас «сам» будет.

Прежде мы всегда звали Александра Ивановича «учителем», «самим» или же «Ipse»[18], как ученики Сократа об нем отзывались: «Ipse dixit»[19].

Действительно, через минуту, как бы с недоумением, по обыкновению озираясь и мило улыбаясь, вошла Ольга Александровна[20], старшая дочь А. И., до обидности похожая на него, и затем застрял в дверях «Сам», отдавая какие-то приказания сторожу.

Поздоровались.

Я его давно не видала и, Боже, каким далеким временем пахнуло на меня при взгляде на это знакомое лицо, когда-то внушавшее столько разнообразных чувств, из которых главными были глубокое восхищение, уважение, переходящее в обожание, страх от сознания собственной ничтожности перед ним и бесконечная признательность за то, что ничем не может быть оценено и что я, наряду с многими другими, получила от него! Ум, знания, развитие, умение думать, умение чувствовать – все получила я от него или из‑за него, и как далеко[21] все это было!

В 1905 году (осенью), на одном из собраний Академического союза[22], в который я вступила тотчас по поступлении на курсы, Ефимовская[23], советуя нам, новичкам, попросить, по примеру старших, заниматься с нами на частных квартирах с некоторыми из профессоров, между прочим сказала: «Попросите и Введенского. Он не откажет, за это я ручаюсь! Скажите только, что вы из “академического союза” и что я вас к нему направила».

Не понимая еще тогда всей неделикатности второй половины ее фразы, а также ее хитрой, двусмысленной и самодовольной улыбки при этом, мы с восторгом согласились, и вызвались идти я и Платонова (не профессора дочь, бывшая тоже в Академическом союзе, а мебельного фабриканта)[24].

А. И. согласился и спросил только, чем мы хотим заниматься: Декартом и рационалистами или эмпиристами, но затем, выяснив, вероятно, из разговора с нами, со мной в особенности, т. к. я тогда еще была достаточно самоуверенна и разговаривала «ничтоже сумняшася», степень нашего умственного состояния и развития, сказал: «А то давайте лучше заниматься логикой, это вам будет полезнее».

Мы не протестовали, конечно, хотя я в душе была недовольна.

На вопрос Тани Кладо, что ответил А. И. и чем предложил заниматься, я, нимало не смущаясь, ответила:

– Сначала хотел Геродотом, а потом почему-то передумал и захотел логику. Это, конечно, очень жаль; гораздо интереснее было бы читать философов!

– Как Геродотом? – с недоумением спросила Таня.

– Ну да, философом Геродотом, – продолжала я в прежнем тоне, и Таня, должно быть побежденная моим непреклонным тоном, замолчала.

Всяк бывало!

Теперь, глядя на это постаревшее, усталое лицо и в особенности выдававшие его глаза, я вспомнила все это, и былое чувство к нему по-прежнему поднялось в душе.

Скольким я обязана ему! Все лучшее, все свои откровения, все пережитое счастье, вызванное этими умственными откровениями и вытекавшей из них новой жизнью, все это я получила от него, т. к. никакие последующие занятия не могли уже быть «откровениями», в таком смысле, для меня. И что могу я ему взамен? Ничего! Даже ничем не могу показать ему своей преданности, т. к. до сих пор я всегда настолько стеснялась его, что была сдержанна с ним до холодности и этим могла заставить думать обо мне как раз обратное.

В перерыве в аудиторию влетел долговязый Щербатской и, увидя меня, расплылся в улыбку. Его лицо вообще обладает способностью именно расплываться улыбкой, так что не моя особа причиной того, что пришлось употребить это выражение.

– Здравствуйте, – подсел он ко мне. – Как поживаете? Давно не видел вас.

– Благодарю, а вы?

– Да, вот опять привыкаю к России[25]. Скверно тут, скучно.

– Неужели вы, такой русский человек, могли так отвыкнуть от России, чтобы к ней надо было привыкать?

– Да что ж поделать? Скучные тут люди, сонные какие-то, неподвижные. То ли дело там! Англичане – это сама жизнь, все у них кипит, работа, мысль, самые развлечения. А уж насчет философов, так это именно только в Индию и ехать. Вот действительно, настоящая страна философии! Не этим чета! – он сделал неопределенный жест по направлению пустующего зеленого стола и публики в аудитории.

– А каков доклад? – спросил он после некоторого молчания.

– Слабый, неинтересный.

– Вот и все тут так! Прошлый раз я зашел; был доклад о Крижаниче. Ну какой Крижанич философ, скажите пожалуйста, какая у него гносеология, что могут философы сказать об нем? Так, переливали только! Историки перешли на его политические идеалы; да, собственно, только это и можно было об нем говорить, но согласитесь, что этому место не в философском обществе[26]. А прежде был доклад дамы какой-то, m-me Эфруси[27], кажется. Я уж и не ходил. Не знаете ли, кто она такая?

– Кажется, доктор философии Гейдельбергского университета. Впрочем, там ведь доктора получить нетрудно, так что это еще ничего не говорит об ней.

– Да, но все-таки, знаете, в Бернском университете так одна дама, тоже русская, читает даже лекции. Некто госпожа Тамаркин.

– Ну, это звучит, кажется, тоже не особенно по-русски?

Щербатской рассмеялся.

– А как ваши курсы?

– Думаю скоро кончать.

– И каким образом применить свои знания на практике?

– Пока еще сама не знаю. Очень не хотелось бы учительствовать. Ненавижу это дело.

– Вполне вам сочувствую! А братец ваш как? Он ведь, кажется, еще выше меня[28].

– Благодарю, рисует. Я вас не поздравила еще с вашим новым назначением.

– Каким?

– Ну как же, вы теперь все-таки академик!

– Так ведь член-корреспондент только, – сказал он как-то полупрезрительно, полу- с сожалением.

Странный он, этот Щербатской. Не разберу я его. С одной стороны, безусловно, воспитанный и симпатичный человек, а с другой – есть в нем какой-то изъян, порок, как говорят про лошадей, но в чем он – я еще не знаю. Впрочем, я ведь его почти не знаю.

И знакомство наше было таким странным.

На одном из заседаний Философского общества весной 1908 года появилась вдруг новая, нам неизвестная фигура.

«Кто такой?», «кто это?» – заволновались мы, зная уже всех «философов» не только в лицо, но и по имени-отчеству и по фамилии.

– Это Щербатской, – сказал кто-то.

– О-о, Щербатской, – воскликнула Lusignan (Эльманович)[29], и голос ее выразил при этом уважение: «Так вот он какой, Щербатской!»

– Да что это такое Щербатской? – спросила я, обнаруживая, по обыкновению, свое круглое невежество во всем.

– Как, вы не знаете? – вознегодовала Lusignan. – Он ведь открыл Канта в индийской философии! – И она стала объяснять, в чем выразилось это открытие[30].

Я тоже прониклась невольным уважением и с трепетом (тогда я еще трепетала) взирала на нового «философа». Он сидел наискосок от нас за зеленым столом (дело было в Зале Совета) и все время расплывался, глядя на нас.

Нас это удивляло, но невольно и наши физиономии начали отражать то же. Каково же было мое изумление, недоумение и гордость (сознаюсь! Тогда я была еще так наивна…), когда после окончания заседания Щербатской подошел ко мне, раскланялся и сказал:

– Позвольте с вами познакомиться. Я – Щербатской.

Я оторопела.

– Слушательница Высших женских курсов Евлалия Павловна Казанович, – отрапортовала я, как солдат по начальству, и протянула ему руку.

– Как вам понравился доклад? Вы занимаетесь философией? и пр. и пр. – начал Щербатской обычные в таком случае вопросы.

Я отвечала, точно ученица урок, конфузясь и путаясь и вместе не желая показать этого, старалась непринужденно держать себя, смеясь не вовремя и громче, чем это полагается.

Поговорив таким образом, мы расстались.

В следующее заседание Щербатской пришел опять и, уже как знакомый, подошел ко мне и начал разговор.

По окончании Щербатской попросил разрешения меня проводить.

Курсистки над всем этим посмеивались, А. И. тоже, а я была вполне чиста душой и ничего не понимала.

Еще в следующий раз он, прощаясь со мной возле моего подъезда (2‑я линия, д. 33), попросил разрешения прийти. Я его, разумеется, дала, и вот в один прекрасный вечер Щербатской пришел. Этот вечер был не лишен своего комизма.

Дело в том, что я жила тогда у милой старушки М. В. Небольсиной[31].

Узнав, что ко мне должен прийти профессор, она заволновалась (у меня тогда не бывал ни один мужчина и только две-три курсистки, как и все первые года моей жизни в Петербурге, до переезда сюда мамы и Тото, а еще правильнее – до моего переселения к Чернякам).

– Да вы его примите, конечно, в гостиной. Неприлично, чтобы молодая девушка принимала мужчин в своей комнате. А Мина вам приготовит в столовой чай.

Я поблагодарила.

В назначенный вечер часам к 10 явился Щербатской. Мария Васильевна распустила уже шнуровки корсета (ей было тогда года 72, но она всегда носила корсет) и волосы, думая, что Щербатской не придет. Каков же был ее переполох, когда раздался звонок в дверь и в передней послышался голос: «Евлалия Павловна дома?»

– Мина, Ми-на, помоги мне одеться! – И по окончании туалета милая М. В. торжественно вплыла к нам в гостиную, поздоровалась с Щербатским, сказала ему несколько любезных слов и затем так же торжественно прошла в кабинет, помещавшийся рядом с гостиной, и села там за книгой, почти против дивана, на котором я сидела.

Когда Мина доложила, что чай подан, М. В. вышла из кабинета, пригласила нас в столовую, и торжественное шествие с М. В. впереди и Щербатским позади чинно потянулось через узкий переход в столовую. Там было такое же чинное чаепитие и чинные разговоры, после чего Щербатской откланялся и уехал.

Я видела, что он был не таким, как в Философском обществе, как будто был чем-то смущен, и мне казалось, что он совсем не того ожидал. А чего? Право, не знаю и сейчас. Вот хочу узнать, что он такое; только редко вижу его теперь.

В гостиной мы все время говорили о философии, немецкой и индийской, конечно, об открытом им Канте и пр. В столовой – о деревне – он помещик[32] – и о возвышенности профессорских обязанностей. М. В. ведь либералкой была в своем кругу!

С тех пор Щербатской больше не приходил. Заседания Философского общества закончились, и я скоро уехала домой на лето.

На будущий год, когда приехала мама и Тото, я с последним отправилась на одно из заседаний. Щербатской был там. Я познакомила его с Тото и звала приходить опять. Он обещал, но не приходил. Затем еще позже он убеждал меня заняться санскритским языком, чтобы изучить потом индийскую философию, предлагая свои услуги. Я сказала, что философию оставила, т. к. не чувствую в себе никаких способностей к отвлеченному мышлению, и занимаюсь литературой. Он посмотрел на меня как бы с сожалением:

– Надеюсь, хоть не русской, по крайней мере?

– Именно русской, – рассмеялась я.

– Неужели она может быть интересна! – с искренним изумлением отозвался Щербатской.

Вскоре он уехал в Индию и пробыл там больше года, кажется. Вчера я с ним виделась в первый раз по приезде.

24/XI. [Вчера утром, только встала и немытая, нечесаная села за письменный стол использовать свою свежую голову, – звонок.

«Пожалуйте к телефону».][33]

– Плохо.

Пауза. Неловко по телефону выражать сожаление.

– Так я вас буду ждать. приезжайте, как только можно будет.

– Приеду. До скорого свидания.[34] его немножко и еще подразню при случае. Впрочем, ему тогда действительно не до меня было.

А как мы с ним интересно познакомились. Но об этом как-нибудь в другой раз, сейчас надо кончать работу…

Вчера зашла без меня Маша Островская[35] и прочла мое «творение», как она выразилась, и на клочках бумаги написала свою резолюцию и отдельные замечания.[36]

25/XI. Хорошо написана книжка Ковалевской «Нигилистка»[37]. Обнаруживает большой литературный талант и, что для меня особенно приятно, – действительно большой, настоящий ум. Есть, конечно, погрешности, но их, думаю, можно объяснить неопытностью автора в этого рода творчестве. Читала ее, вернувшись от Пругавина[38], так что заснула только после 3‑х часов.

Вообще, я плохо себя веду за последнее время. Ложусь очень поздно и встаю, конечно, поздно. Пока чувствую себя великолепно, но знаю, что, едва кончу свою теперешнюю работу, наступит реакция: тоска, меланхолия, общее отупление… брр!..

Было у Пругавина довольно скучно, или, может быть, я сама была уставши сильно, только разговор шел вялый и неинтересный.

Придя, я застала Островскую[39] и племянницу Пругавина, курсистку-математичку[40]. Говорили обо всем понемногу и ни о чем в общем.

Часов в 10 пришел толстовец Трегубов (кажется), а еще позже – некто Левицкая[41], социал-демократка, знаю, потому что она пришла к Пругавину прямо из школы для рабочих. Трегубов волновался немного из‑за предстоящего в Москве процесса трезвенников[42] и, конечно, защищал их, говоря, что ничего подобного нет.

– Вас хотят в эксперты на суд просить, – добавил он, обращаясь к Пругавину.

– Ну какой же я эксперт, да, – отозвался тот, – я не поеду!

Я спросила Александра Степановича, действительно ли у хлыстов бывают радения, описанные Печерским и Мережковским[43], он с негодованием отвергает это, говоря, что «повальный грех» – это безусловная ложь, но что кружения, по всей вероятности, бывают, хотя сам он их и не видал, и в некоторых наиболее рьяных сектах хлыстов после религиозного экстаза, может быть, и наступает эротическое настроение, но что это во всяком случае отдельные случаи и обобщать их никак нельзя.

На мое замечание, что мне кажется психологически возможным (и даже, пожалуй, естественным, добавляю сейчас) при таком страшном напряжении нервной системы, при некультурности большей части хлыстов, при тесном взаимном соприкосновении двух полов и при их взглядах на брак – подобный переход, – Пругавин ничего не ответил.

Я ничего уж не сказала о том, что считаю возможным и так называемый повальный грех. Трегубов (?) все время молчал, и я не могла узнать, что он такое, хотя его большой лоб на большой голове, длинная борода с проседью (?), нежный цвет кожи и какие-то детские черты лица говорили, что это мечтатель, утопист и человек честный и хороший. Но, несмотря на его высокий лоб, не думаю, чтобы он способен был inventer la poudre[44].

Я была у Пругавина третий раз вчера, но интересно мне было только 1‑й раз, когда там был Данилов («человек без шапки»)[45]. А политических разговоров этих – собственно, политических не в смысле состояния политики в настоящее время, а бесконечные перебирания всех эмигрирующих и нелегальных деятелей и всей их деятельности прошедшего и настоящего времени, – я не переношу. Может быть, это и узко, и нечестно, и обнаруживает атрофию гражданских чувств во мне (в этом последнем, впрочем, сильно позволяю себе усомниться), – пусть, но это так. И меня, как и Толстого (да простится мне такое сопоставление!), можно упрекнуть в том (как это и делал Д. Н. Овсянико-Куликовский по отношению к Толстому, не ко мне, конечно), что для меня существует только барин – я расширю этот термин до понятия «умственного аристократа» – и мужик; мещанина же и рабочего (фабричного, конечно), словом, все, что можно назвать третьим сословием (может быть, исторически и неправильно применяю термин сейчас), – я буквально не перевариваю. Конечно, я могу им сочувствовать, желать им всяких благ, сама даже более реально могу отозваться на помощь, – но интереса они для меня никогда не представят никакого, и я с неизмеримо большим удовольствием, большей любовью и непреклонностью отношусь к мужику, чем к фабричному. С первым у меня будет духовная связь, а со вторым – ровно никакой. И потому я существом своим не могу сочувствовать так называемому революционному движению, хотя умом понимаю его необходимость и во многих случаях – благодетельность. – Сердце мое не с вами!

Зашел разговор о Данилове.

А. С. немножко над ним подтрунивает, собственно, над его «религией знания», но признает также, что он интересный человек. А я так очень хочу еще раз увидеть Данилова и, если выйдет случай, позову его к себе. Меня он точно интересует.

Между прочим, А. С. на вопрос, как он живет, рассказал следующее:

– Живет он прелюбопытно. Я даже раз съездил к нему нарочно посмотреть его обстановку (sic! Маша [Островская] называет его, Пругавина, чудесным человеком; согласна, но это «раз съездил посмотреть его обстановку…» (!)). Забрался он куда-то в самый угол Малой Охты (или Большой, не помню), да. Вхожу к нему, да. Комната – какой-то сарайчик: стол, стул, да, и книги. А спит он! Просто два ящика, да, и между ними доски; на них какое-то невозможно рваное одеяло. И это все. Под головами – тючок какой-то, а то и просто книжка, как он говорит, да. Впрочем, недавно ему подарил кто-то старое одеяло, и он мне его с гордостью вытащил показать. Питается отбросами, да. Когда я пришел к нему, у него что-то варилось на керосинке и издавало такой ужасный запах, что противно было нюхать, не то что подумать съесть, да. Оказывается, это щавель и крапива, нет, щавелю даже не было, только крапива; и больше ничего, да. Маленький горшочек, на несколько дней, как он говорил. Предложил мне попробовать, да… – улыбнулся Пругавин.

– А хлеб он ест? – спросила Маша.

– Да, кажется, и еще молоко пьет. Горячую воду с солью, как вы видели, и хлеб. Вот еще молоко. И то это уж какие-то знакомые его сжалились над ним и заставили его молоко пить, да. Это они, кажется, и одеяло ему подарили. Видно, все-таки есть люди, расположенные к нему. Недаром он хвалился, что у него друзья есть.

– Почему же им не быть? Ведь он, кажется, очень хороший человек, и во всяком случае редкий, – заметила я.

– Хороший-то он хороший, только с ним трудно, да. Колючий он.

А. С. говорит обыкновенно тихим, спокойным голосом, с маленькими остановками, и часто улыбается. Улыбка у него хорошая, и человек он, верно, хороший, только все же эгоист. Из добрых хороших эгоистов. И талантов особых за ним нет, несмотря на его многочисленные писания. Рассказывает хорошо: живо довольно, занимательно, иногда с маленьким добродушным юмором, но ум у него тоже, по-моему, небольшой.

Вот интересно бы мне с кем встретиться, это с Хилковым. Это, верно, интересный человек и, думаю, хорошая душа. Данилов как-то отзывался об нем как о человеке с мятежной, вечно ищущей душой, а Пругавин немножко подсмеивается над его исканиями и думает, что это показывает неглубокого человека. Я думаю, что скорее прав Данилов, а Пругавин этого не может понять. Вообще, Данилов, по-моему, чуткий человек и умеет понимать людей. А его религия знания – это одно из его чудачеств и, по-моему, искреннее.

Может быть, и есть у него немного рисовки и mania grandiosa[46], как говорит Маша, но в большинстве своем он искренний чудак, мне кажется. Положим, я могу ошибаться, т. к. видела его всего один раз.

– А, вот хорошая барышня! – сказал он, когда я вошла в комнату и, здороваясь, назвала себя.

– Почему хорошая? – спросил Пругавин улыбаясь.

– Высокая. Я высоких люблю.

Когда я назвала свою фамилию, он переспросил, а затем повторил ее про себя.

Не могу сейчас воспроизвести всего, что он говорил, т. к. я была страшно уставши (вообще, я ужасно устаю к вечеру и теряю всякую способность мыслить и воспринимать, в особенности если я в это время нахожусь в обществе) и потому хотя слушала с интересом, но на следующее же утро все забыла. Помню, что говорил о своей религии знания, о сионистах, у которых он, кажется, недавно был; о якутах, наконец, о заграничной эмиграции.

Помню имя Гоца, которого Данилов называет Карлом XII, говоря, что как тот руководил со своих носилок боем одним мановением руки, так же точно руководит и Гоц русской революцией[47]. А относительно того, как Хилков стал из религиозного сектанта анархистом, Данилов рассказал следующее. Случилось у Хилкова какое-то несчастье в жизни, не помню только какое. Вот он и поехал за границу рассеять немного свое горе. Попал в Швейцарию, ну и в нашу эмиграцию, конечно. «А там “бабушка”, – вел Данилов свой рассказ («бабушкой» эмигранты называли народную социалистку старуху [Брешко-]Брешковскую). – У “бабушки” “внучки”, птенчики все желторотые, из России наехавшие. Так все и ютятся вокруг нее. Ну у “бабушки” там хозяйство свое – дом, а хозяйничают свои же; и так это хорошо, по-семейному: – Катенька, не хочешь ли курочки ножку или крылышко? – Верочка, выпей кофе чашечку. – Муся, съешь шоколаду. – А в соседней комнате портрет “полковника”[48] висит, и в него упражняются в стрельбе из игрушечного пистолета с резиновой (пробкой) пулей. И все этак ласково, любовно, по-матерински. А за курочкой идет прокламация, за шоколадом – бомба, и вся эта земская молодежь с головой в омут за “бабушку” и за бабушкино “дело”, конечно. Вот и попал Хилков к этой “бабушке” и размяк душой. Все людей искал, любви между людьми, духовной связи, и нашел. Тут уж до бомб и анархизма – один шаг. А душа у него у самого чуткая, нежная, любящая, и я вполне понимаю, как мог в нем произойти подобный переворот», – закончил Данилов.

Закончу и я. Надо кончать свою работу[49] и тогда садиться за экзамен.

Боже, я никогда не кончу курса?.. Это меня приводит в отчаяние! «Работа» настроила меня на такой лад, что я с ужасом думаю об экзаменационных книгах. Вообще, эти две вещи я совмещать не могу и потому в большинстве случаев не делаю ни той, ни другой: за одну не позволяю себе браться, пока не кончу курсов (вот, курс не выдержала, «сорвалась»). К другой не могу себя принуждать без того, чтобы не впасть в меланхолию.

27/XI. «Работа» кончена и сегодня или завтра будет отдана Пругавину. Что-то будет, что-то будет!..

А вот с другой работой так история! Прихожу вчера в Академию наук повидать Нестора Александровича Котляревского[50].

[…][51]

Собираюсь уходить:

– Постойте минуточку. Ответьте мне только на один конфиденциальный вопрос.

Подходим к окну в маленьком старом конференц-зале с портретами.

– Что такое Лидия Семеновна[52] собой представляет?

Я удивлена и сначала не понимаю, в чем дело.

– Да видите ли что. Она мне прислала свою рукопись – помните, я еще посадил ее при вас? Я не знал, что вам ничего не известно. Ну, читал я ее, читал, и, право, не знаю теперь, что с ней делать. Несколько страниц там, правда, недурны и написаны с подъемом, а все остальное никуда. Я ей и посоветовал выписать только их. Теперь она мне их прислала опять, и мне хотелось бы знать, очень ли на нее подействует, если ей рукопись будет возвращена. Как, у нее большое самолюбие?

– Думаю, да. Впрочем, она в большой мере чудачка.

– Это последнее заметил и я. Но дело в том, что я совершенно не представляю себе, что я могу сделать с ее рукописью? Теперь я послал ее в одну редакцию; если оттуда вернут – пошлю в другую, но больше я ничего сделать не могу. Как бы вы ей это как-нибудь передали?

– Да, это будет жаль, тем более что она уверена, что то, что вы признали годным, уже действительно хорошо и, значит, имеет шансы быть напечатанным. Конечно, как-нибудь подготовить ее к этому я могу, а только это неприятно.

Я ушла.

А чудачка эта Ли, действительно! И как курьезно она с этой рукописью поступила.

28/XI 1911 г. Перебирала сегодня отцовские бумаги и нашла среди них свой старый перевод с французского «Черной дамы», сочинения для детей неизвестного автора. Я сделала его еще будучи в гимназии и отправила к отцу в первый год его приезда в Петербург, в надежде, что он его устроит куда-нибудь. Конечно, он его, верно, никуда и не показывал, т. к. перевод, вероятно, достаточно плох. Сейчас нет охоты перечитывать[53].

И еще перевод с немецкого Фортлаге «Изложение и критика доказательств бытия Божия»[54]. Это уже труд первого лета по поступлении на курсы, но тоже, верно, плох невозможно, т. к. от философии я еще тогда только начинала вкушать, и воображаю, какую галиматью там напереводила!

Для чего держал их отец так долго у себя?[55]

Только что отнесла Пругавину свою рукопись и как-то совершенно спокойна. И к чему только была эта таинственность, это название «Работа», чуть ли не с большой буквы и уж конечно в кавычках! Терпеть не могу в себе этой манеры заигрывать; в особенности с собой она глупа. К сожалению, она даже является одним из признаков…[56]

После обеда. А говорил мне старообрядец на пароходе вот что приблизительно:

– Ты хочешь поговорить со мной? Изволь, милая; только приди попозже, я теперь не свободен.

Оказывается, старик молился.

Часа через два спускаюсь опять в 3‑й класс и нахожу старообрядца на прежнем месте. Он уже отмолился и складывал лестовку[57].

Было душно. От машины воняло, и махорка прибавляла свое. Пассажиры осматривали меня с недоумением: «Чего, мол, такая пришла; что ей тут надо?»

Я села рядом со стариком.

– Ты что ж, веры ищешь?

– Нет, дедушка, я Божьих людей ищу, да вот еще интересуюсь, кто какой веры.

– Так. Никонианка?

– Никонианка.

– Ну что ж! По мне во всякой вере спастись можно, надо только жить по-Божьи.

– Конечно, дедушка, и я так думаю. А не скажете ли вы мне, зачем надета на вас эта пелеринка? Вы ведь старообрядец?

– Вишь ты, как ты сейчас спрашиваешь! Сразу уж до сути доходишь! А ты погоди, мы с тобой прежде так потолкуем. Хочешь, что ли?

– Конечно, дедушка, спасибо.

– Ох, как это ты нехорошо молвила!

– Что, дедушка?

– Да кого ты сейчас назвала?

Я с недоумением посмотрела на него.

– Никого не называла.

– А последнее-то слово твое. Не знаешь разве, кто Ба был?

– Какой ба? – недоумевала я еще больше. – Вы это про «спасибо» говорите?

– Ну-у. Вот и все вы так, никониане, говорите. А забыла разве, что Ба был идол языческий, и когда ему молились, так говорили «спаси Ба»? Значит, выходит, и ты идолу молишься? А ты скажи: «спаси тебя Христос», или просто – «Бог спасет!» Ну, скажи-ка.

Я невольно улыбнулась и повторила за ним обе фразы.

– Вот как язык-то к скверному привык. Неловко тебе христианское-то слово и молвить даже, – укоризненно покачал старик головой. – Ну да ничего, попривыкнешь. И помни, милая, что когда так говоришь, так Бога истинного призываешь, а когда так, как давеча, так нечистого тешишь. Вот это тебе на начало.

– Буду помнить, дедушка, – покорно отозвалась я.

– То-то, милая, помни. Что ж, продолжать дальше-то? Хочешь еще послушать?

– Непременно, дедушка, непременно.

Мне было смешно и в то же время интересно, что будет дальше.

– Это хорошо, что в тебе покорность есть, – довольно отозвался старообрядец. – Ну так слушай. Ты знаешь, как читается первая заповедь, данная Господом Богом Моисею на Синайской горе?

– Знаю.

– А ну прочитай-ка.

Я прочла.

– А теперь скажи, много ли ее люди исполняют? Подумай, ты сама исполняешь ли? Там что сказано? «Не будет тебе Бози инии разве мене», а ведь вот у вас в городе и тиатры себе понастроили, и музыку завели, и за деньгами гонятся, и за платьями, и за именьями, и за всем, что хочешь. Только Бога истинного забывают! Вот в субботу или в праздник, скажем, нет чтобы взять священное писанье да почитать, да подумать о Боге, помолиться, побыть в духе с Богом, – а у вас сейчас разрядятся, разоденутся, обвесят себя золотом и бриллиантами и наместо церкви – в тиатр али на бал, аль еще куда в гости. А что сказано? – «Помни день субботний, еже святити его», и «день же седьмый – суббота Господу Богу твоему». Ведь так я говорю, делают у вас так?

– Делают.

– И ты делаешь?

– И я делаю.

Меня начинала забавлять моя нечаянная роль кающейся грешницы, наставляемой на путь истины.

– То-то, милая! А это и не по-Божьи. Ну потом вот еще про золото да про бриллианты эти самые. Ведь вот иная, которая так для забавы одной или для прельщения обвесится ими, а бедный человек возле нее с голоду помирает. Ты вот, скажем, идешь в тиатр веселиться, а по дороге нищий у тебя попросит, так ведь ты и не посмотришь на него, и подосадуешь еще, зачем помешал веселию твоему. А человек этот, может, с голоду помирает, может, дети у него дома без хлеба сидят, а ты на веселье идешь. Бывает, что и есть у тебя деньги, и лишние, да не дашь, не обратится сердце твое к несчастному, не услышишь его даже. Ведь опять правду говорю? Бывает?

– Бывает, – я опять согласилась.

– То-то. Вот со мной случай раз какой произошел. Был я в городе по делам разным, и плохо мне так было: и холодно, и голодно, потому неудача в делах наступила. Только иду это я по улице, замерз совсем. «Хорошо бы поесть», – думаю, да и давай щупать в кармане, не завалилось ли монеты какой. И что ж ты думаешь! Вытащил гривенник. «Ну, истинно, – думаю, – Господь послал, сжалился надо мной, зайду сейчас в трактир, чайком погреюсь», – да и завернул на крыльцо. Слышу сзади жалобно таково и слабо-слабо человечий голос: «Подайте Христа ради…» Инда сердце у меня захолонуло, такой голос жалостливый. Я возьми да и сунь ему монету ту в руку. И про чай забыл. Так, понимаешь, в ноги мне человек Божий: «Спас ты меня, говорит, я уж топиться хотел, сил моих больше нет…» И такая радость мне настала, такая радость, что я тебе и сказать не могу. Человека спас! Вот ведь каково бывает, милая! Истинно уж не по грехам моим милостив ко мне Господь. Так я этого человека никогда и не забуду, так и стоит он всю жисть передо мной…

Старик прослезился.

– И помни, милая, что и ты человека спасти можешь.

Он на минуту умолк. В это время к нам подошел развязный парень в «спинжаке» с папиросой в зубах, обнимая за талью молоденькую мещаночку в белой кисейной блузке с голой шеей и короткими рукавами.

– Ну, рассказывай, рассказывай, старик! Послушаем и мы, коли путное что говоришь, – бесцеремонно проговорил парень, разваливаясь обоими локтями на стол, стоявший перед нами, и пуская в нас клубами дыма.

– Что ж, послушайте. Слушать никому не возбраняется. «Имеющие уши да слышат», – ответил старик, но затем угрюмо отвернулся от дыма и, почти повернув к ним спину, заговорил тише прежнего.

– Ты, давеча видел я, тоже употребляла это зелье?

– Да я от комаров, дедушка[58].

– Понимаю, что от комаров, а только и то не следует…

При этом старик рассказал какую-то легенду о «поганом зельи», которой я, к сожалению, сейчас совсем не помню. Вообще, я не запомнила очень многого из его рассказов, т. к. была смертельно уставши.

– …Душу врага тешит тот человек, что курит, – закончил старик свое повествование и как-то вбок оглянулся на парня.

– Еще вот что я тебе скажу, милая. Седьмую заповедь ты помнишь?

– Помню.

– Грешна по ней?

– Ну нет, дедушка! – не могла я опять удержаться от смеха.

– А ты не думай, милая, что если ты девушка, так и не грешна. Ты словом и помышлением не грешна ли? Не случалось ли, что подходила к мужчине не как к брату? А ведь и это грех, милая, большой грех…

Он опять косо оглянулся на появившихся. Те встали и ушли.

– Это я больше для них говорил, – пояснил старик, указывая глазами в сторону удалившихся. – А только и ты послушай, что Господь сказал: хорошо, кто имеет одну жену и живет с ней честно; а еще лучше, кто совсем не имеет никакой и хранит свою чистоту. Конечно, это трудно, не всякому дано; а только если жить по-Божьи, так надо воздерживаться. Все мы – братья и сестры и должны жить чисто, по-братски, не по-скотски. Вот тоже и смеяться так с ними грех… Ты ведь не одна едешь? Я даве видел тебя с кавалерами.

(Откровенно говоря (в дневнике ведь все можно), я покраснела (что значит непривычка к подобного рода разговорам!), но…). Я отвечала утвердительно, т. к. кроме бывшего с нами на Светлом озере медика, мы с Островской познакомились уже на пароходе с одним казанским доктором и старичком-лесничим, которые, сжалившись над нашим измученным видом, предложили нам отдохнуть в их каюте, чем мы с благодарностью воспользовались, после чего уже, разумеется, быстро разговорились.

– Что же, это сродственники твои?

– Нет, чужие.

– То-то, чужие, – старик укоризненно покачал головой. – Оно, конечно, трудно в миру спастись: враг смущает! В скит идти надо, кто может вынести. Только и это трудно. И тут враг… Вот ты давеча спрашивала про это, – старик указал на свою пелеринку, – это скитская и есть; в скиту я, значит, живу.

– И все у вас так ходят?

– Да кто – все; я ведь один. Я, видишь ты, милая, в женском скиту живу.

– Как в женском, почему? Или вы там за сторожа?

– Бывает и так, что дрова им ношу, воду, скотину пасу. А только попал я туда через чудо… Лежал я в болезни и умирал совсем; и было мне видение и голос…

– Какое, дедушка, можно рассказать? – спросила я с большим любопытством.

– Да как тебе такой об этом рассказывать! Не очистилась ведь ты еще.

Видно было, что ему не хотелось говорить о своем видении, и я, конечно, не настаивала.

– А в скит к вам приехать можно?

– Отчего ж, если испробовать себя хочешь – приезжай. Только трудно у нас жить: и бедно, и грязно, и серо, и работать самой все надо. А ты ведь, поди, не привыкла.

– Ну а если не жить, а так только на время приехать посмотреть?

– И то можно, мы никого не гоним. А только так ты ничего не узнаешь. Пожить с нами надо, милая, потрудиться… Вот если сможешь так – приезжай, а то (так) и не стоит.

Мы поговорили еще немного, и я встала.

– Ну, спасибо… или нет – спаси вас Христос, – поправилась я. – Так, дедушка?

– Так, милая, так. И «вы» говорить не надо: все мы други, все мы братья во Христе, все грешны! А только помни, что я тебе рассказывал. Особенно помни, чтоб милостыню творить, потому Господь сказал: «Кто накормит и согреет единого от малых сих – тот ублажит душу Мою, а кто отвернется от просящего и не отверзет толкущему – тот отвернется от Меня». И еще говорил: «Дети, любите друг друга…» Вот если хоть эти две заповеди будешь стараться исполнить – благо тебе будет на небеси.

– Вы грамотный, дедушка?

– Нет, голубушка, не случилось обучиться. Так помни заповеди-то.

– Буду помнить, дедушка, до свиданья; может, придется еще когда увидеться.

– Нет уж, где нам с тобой увидеться! Разве в лоне Отца небесного. Прощай уж, милая.

Я протянула руку. Старик не взял и, покачав головой, сказал ласково, как бы прося не обижаться:

– Не надо. Лучше мы с тобой так просто простимся, издали.

– Ну, как хотите!

Мы поклонились друг другу, и я ушла.

А когда в Козьмодемьянске[59] я увидела его фигуру, молча и как бы укоризненно наблюдавшую за тем, как мы веселой гурьбой сошли с парохода и новые знакомые пошли нас проводить на волжскую пристань, помогая нести наши дорожные принадлежности, – мне сделалось как-то неловко. Точно я самым бессовестным образом обманула этого старика…

Да оно, в сущности, так немножко и было… и боясь и не желая этого, я не заговаривала сама почти ни с кем из настоящих богомольцев на Светлом озере.

Ну-с, с изложением этого последнего эпизода моего путешествия на Светлое озеро кончается и двухнедельная поэзия моей жизни последнего времени. Завтра надо браться за экзамены… Хватит ли у меня сил на это? Я теперь совсем не в состоянии читать. Когда я пишу, я не могу читать; а если я настрою себя на книжный лад – я не в состоянии буду писать. А мне так хочется написать еще одну вещь, и сейчас я чувствую в себе настроение.

Ужасно быть запоздалой «несжатой полосой»[60]…

А все 1908–9 год, угол Малого [проспекта] и 11‑й линии!..[61]

Больно отзывается прошлое.

Чтобы уже окончательно покончить с поэзией, нужно сказать еще два слова о письме Думина.

Какое удивительно отрадное впечатление оно произвело на меня. Какая широта и свобода понимания у этих людей, недаром называющих себя «сынами свободы»[62]. Какая интеллигентность мысли при всей безграмотности ее письменного изложения. И как чувствуется в этом письме, что душа одного человека говорит непосредственно с душой другого; какая простота и естественность в обращении, нам, интеллигентам, совершенно не знакомая.

Я понимаю теперь то наслаждение, которое должен был черпать Толстой в переписке и общении с этими людьми. Истинно христианская свежесть и чистота души. И смешной кажется мысль, что то – необразованный мужик, а ты – барин и интеллигент, до такой степени самой сущностью нашего человечества соприкоснулись мы с ним.

При первом же случае съезжу к указанному им Дмитриеву.

Только экзамены!.. Они отравляют мне существование. Слишком тесна для меня теперь шкурка учащейся. Свободы хочется, развязанных крыльев.

– Ну, только, пожалуйста, не впадать в лирику.

И все-таки пакостно на душе…

29/XI 1911 г. Вчера купила себе массу конвертов, целых 50 штук, и счастлива. Ужасно люблю, когда у меня очень много разных письменных принадлежностей: бумаги всяких видов и форматов, карандашей, перьев… К сожалению только, этого никогда не бывает, и это для меня такая же неосуществимая мечта, как 300 пирожных зараз. Неужели я всю жизнь буду таким голышом и пролетарием?

Похоже!

Слава Богу, что теперь хоть относиться к этому стала легко. Тото, верно, заразил.

Впрочем, мне далеко до него. Вот истинный Диоген!

Позже. Сегодня я проснулась с рождественским настроением и принялась за новое писание. Совсем новое! Мысль об нем проснулась сегодня впервые вместе со мной[63].

А экзамены все стоят…

Вот скандал! Вчера не состоялось заседание исторического общества! Были назначены два доклада: «Крестьянские волнения в Дофинэ в конце XVIII века» и еще какой-то, не помню. Собрание должно было быть открытым, и вот явилась полиция. А и народу-то было немного, по словам Маши [Островской]: всего два с половиной человека в IV аудитории университета. Кареев предложил полиции уйти, та не согласилась; тогда он закрыл заседание.

Еще возможны в наше время такие случаи!

Ведь как-никак это же научное заседание, не сходка! Маша и пришла в 10 часов прямо оттуда и рассказала[64].

Зашла днем на полчаса к мамочке, и посидели мы с ней немножко обнявшись на диване. Этого почти никогда не бывает, и она, бедная, была так рада.

А отчего не может быть все иначе?

Впрочем, теперь поздно, и в конце концов, виноватых нет.

Или есть?..

Еще позже. Нет, но до какой степени изменчив мой почерк! Я могу в продолжение одного и того же дня двадцать раз изменить его; пожалуй, даже и сама когда-нибудь не узнаю своей руки, не то что другие.

А ведь характер мой, в общем, кажется, довольно устойчив?

30/XI 1911 г. Сегодня Шляпкин рассказал[65], как происходят иногда ученые прения.

Дело шло о Федоре Черном, князе Смоленском и Ярославском, сделанном потом святым, а на самом деле – мерзавце большой руки, как отозвался об нем Илья Александрович.

Возникло недоумение, почему он был князем двух столь далеких друг от друга областей?

Соболевский, на основании данных языка, почерпнутых им из договорных грамот, хотел доказать, и думал, что сделал это в своем докладе на эту тему, что князем этих областей он был потому, что в Ярославской области население состояло из тех же кривичей, что и в Смоленской.

Тогда И. А., как «язычник» – так он про себя выразился сам, – спросил у него:

– А скажите, пожалуйста, Алексей Иванович, сколько грамот было у Вас для этого исследования?

– Змеиный вопрос, – (И. А. представил, как Соболевский, заикаясь, прошипел эту фразу, и при этом заметил: – Ну, вы ведь знаете, что Алексей Иванович вообще человек довольно свирепый!), – сами знаете, что две!

– Ну, а при двух грамотах (это уж И. А. объяснял нам) как же можно считать вопрос доказанным? Вы же сами понимаете, что эти грамоты могли быть написаны писцом, которых [так!] князь привозил с собой обыкновенно из Киева. Здесь еще следует доказать прежде, какой писец, местный смоленский или киевский, их писал, чтобы установить, влияние языка какой местности в них отразилось.

– Ну а после меня, – продолжал И. А. свой рассказ, – поднялся С. Ф. Платонов, да уже как историк, понимаете, его спрашивает: «А скажите, Алексей Иванович, где сказано об этом в летописях?» – Ну а в летописях, вы же знаете сами, ничего не говорится о том, что в Смоленской и Ярославской областях были кривичи. – После встает Середонин и уже как до некоторой степени изучавший географию древней Руси спрашивает: «Не укажете ли мне, Алексей Иванович, общих географических названий в этих двух местностях, как мы это видали в других случаях, когда один народ переходил на новое место и переносил туда свои старые названия?» – После Середонина, понимаете ли, встал Спицын; тот, знаете ли, археолог, да и тоже: «Насколько мне известно, Алексей Иванович, и различные обычаи и обряды, вот погребения, например, совершались у них по-разному». – Тут уж, понимаете ли, Соболевский не выдержал да как набросится на нас: «Да что я вам, волк, в самом деле, что вы на меня как собаки все напали!..» – Мы, понимаете ли, все как один так и рассмеялись, и – необыкновенно редкий и счастливый случай – рассмеялся и сам Соболевский.

– Да, не всегда так мирно кончаются научные дебаты, знаете ли! – закончил И. А. свой рассказ. Мне он очень понравился, и воображаю себе ярость Соболевского и его шипение: «Змеиный вопрос!» А Платонов таки свой, верно, и предложил по-змеиному, он на это мастер! Шляпкин слишком добродушен, и он может предложить ядовитый вопрос, но тон у него не может быть, мне кажется, ядовитым.

Сейчас заходила ко мне Lusignan и рассказывала о своих делах в обществе ориенталистов[66]. Воображаю ее, одну женщину среди этих 55 мужчин, совсем не привыкших к подобному появлению. Да еще когда председатель посадил ее рядом с собой за стол, и ей пришлось излагать свое дело и затем его отстаивать. Воображаю! Она говорит, что там члены все дипломаты, ну или из дипломатического корпуса, во всяком случае.

Сегодня получила от Пругавина приглашение прийти к нему завтра (четверг – приемный его день) прочесть свою рукопись. Вот положение!!

Что ж делать! Пойду, только нарочно пораньше, пока у него еще никого не будет.

Неужели действительно я завтра засяду за экзамен и сдам его 12‑го, жульническим манером, понятно? Но тогда начатая вчера вещь, наверное, останется недоконченной и – прощай, вольная жизнь! А также и дневник…

Сейчас прочла исповедь протопопа Аввакума[67] и не могу понять, как могло сложиться такое общераспространенное мнение об его упорстве, тупом фанатизме и непримиримой ненависти ко всем «инако верующим»? По-моему, более кроткого и всепрощающего существа трудно найти среди раскольников, а если бы он не был фанатиком, каким же был бы он расколоучителем, и проповедником вообще?

Тупости тоже в нем нет, т. к. его автобиография обнаруживает в нем человека с чуткой душой и тонким пониманием даже красот природы. Изложение же показывает человека, наделенного литературным даром. Правду говорил Тургенев, что русским людям следовало бы поучиться у Аввакума чистоте русского языка[68]; хороший язык, образный, а эпический тон всего повествования придает особый, кроткий и умиротворяющий колорит всем рассказам о мучениях и избиениях (чуть ли не на каждой странице его бьют), которым был подвергнут несчастный протопоп со своей протопопицей.

И вот образчик образности языка:

Пашков говорит ему: «Для тебя дощеник худо идет… поди-де по горам», – и Аввакум рассуждает по этому случаю: «О горе стало! Горы высокия, дебри непроходимыя, утес каменной яко стена стоит, и поглядеть – заломя голову; в горах тех обретаются змеи великие…» и пр. и пр.

1/XII 1911 г. Сегодня опять идет снег, сильный такой снег! И настроение то же, что третьего дня. Хорошо бы пописать!..

Но нет. Надо идти в библиотеку за новым изданием Морозова[69], и тогда в 11 ч. придет Корнилова, Кондратьева[70] – как ее там, не помню. Вместе читать. Только это меня и спасет, одна я не выдержала бы. А вдруг мне удастся и экзамен сдать, и настроение сохранить?..

Для последнего нужно только непременно каждый день думать хоть понемножку о предмете.

Только вряд ли, это был бы такой сюрприз себе самой, которого я от себя вовсе не ожидаю.

Вчера я заговорила про жульническую манеру, какой намерена сдать экзамен.

Но, в сущности, жульничества с моей стороны нет, а со стороны Шляпкина только понимание положения и отсутствие мелочной придирчивости.

Дело происходило так…

Еще раньше я спрашивала Шляпкина, будут ли у него экзаменационные сроки в конце декабря месяца[71], т. к. к началу я не успею приготовиться. Он мне ответил: «Мы это с вами как-нибудь частным образом устроим, сговоримся».

Я поняла это так, что он меня проэкзаменует вне срока, как это он делает, и подхожу к нему вчера с тем же вопросом.

– А почему вам не экзаменоваться двенадцатого?

– Потому что я не успею.

– Как, за 12 дней вы не успеете ничего прочесть? Что-нибудь да прочтете. Вот и приходите.

– Но что же я могу? Одного Морозова да Варнеке две книги? Веселовского даже и достать негде[72].

– Да, Веселовский редкая книга; ну что ж, достаточно будет Варнеке, это хорошее сочинение, и Морозова. Ведь я же знаю, что вы человек рабочий. Приходите, приходите.

Я поблагодарила. Вот и все. Есть жульничество?

И да, и нет. Как посмотреть.

Да, он еще спросил, почему я после Рождества в таком случае не проэкзаменуюсь, а я сказала, что – я же очень засиделась на Курсах, и надо мне их поскорее кончать.

– Вы 1903 года? – спросил Шляпкин.

– Ну нет, еще не до такой степени поздняя. Я 1906.

Неужели могут быть еще с 1903 года? Бедняжки!

– И что ж, у вас много работы? Над чем вы теперь работаете?

Они по старой памяти думают, что я еще работаю «над чем-нибудь»…

2/XII. Да, всей душой, всем сердцем…

Это я ответила на свой внутренний вопрос и теперь могу продолжить.

Пошла вчера к Пругавину читать свою рукопись.

Какое дурацкое положение человека, которому приходится читать свое творение вслух. Исключением будет только тот случай, если произведение имеет научный характер.

Читать с увлечением свое собственное? Да, оно конечно можно… но только в том случае оно не смешно, если слушатели увлечены еще больше самого автора; в противном же случае получается острота третьего сорта, т. е. когда сказавший ее захлебывается от восторженного смеха, а все остальные молчат и даже не улыбаются. Читать и конфузиться – как это делаю я – тоже глупо до невозможности, т. к. тогда наверное читаешь на провал; все места послабее – комкаешь, и тем больше останавливаешь на них внимание.

Пока я пишу, мне всегда кажется, что оно выходит недурно; когда кончила писать и переписываешь или прочитываешь только себе самой – вещь кажется уже только сносной, с уклоном все-таки в дурную сторону; когда же читаешь кому-нибудь вслух – вещь кажется никуда не годной, глупой, пошлой, мерзкой… словом – и не придумаешь эпитетов. Чувствуешь себя точно на позорном столбе или хуже – точно человек сам без рубашки вышел на улицу и не знает, куда девать себя, за что спрятаться от мучительного стыда. Делаешь развязный вид, стараешься показать, что ты ничего не замечаешь, что все обстоит благополучно…

По этому поводу мне припоминается мой первый бал по окончании гимназии, когда я в первый раз одела открытое платье. Пока вначале, на концерте, я сидела в sortie de bal[73], все было хорошо, но когда пришлось ее снять и идти танцевать, мне сделалось до такой степени стыдно, что у меня показались слезы на глазах и я стала просить, чтобы меня скорее отвезли домой. С тех пор я никогда больше не одевала открытых платий[74].

Пругавин не понимал, верно, этого моего состояния, т. к., несмотря на мои отказы, он непременно просил меня продолжить, когда пришли еще двое (М. А. Антонов, человек, интересующийся сектантством и писавший что-то для народа, что даже ставилось в Народном доме, как говорил Александр Степанович[75]. Второй – кончающий студент и тоже изучающий сектантство). Ну, когда читаешь одному человеку, с которым пришел посоветоваться и от которого желаешь услышать мнение, – это еще куда ни шло. Ведь идут же слушать совет врача и даже раздеваются перед ним; но если врач демонстрирует больного перед целой аудиторией – положение меняется.

Впрочем, сама виновата, сама виновата! Неужели до сих пор еще не могла вдолбить в себя мысль, что…

Ну да, надоело же, наконец. К черту все, и за экзамены.

А все-таки вчера мы не дочитали, так как пришли еще и еще, и Пругавин просил прийти завтра в субботу дочитывать. Слава создателю, он хоть один будет.

А этот вопрос: «Куда вы думаете поместить эту вещь?» – Ах, как глупо! Почем я знаю? Никуда не думаю, ничего не хочу.

Неужели я никогда не излечусь от графомании!! Во всяком случае, как бы то ни было дальше, а легенды убрать непременно. Маша посоветовала верно.

Если бы мне предложили все муки Гоголя и еще в тысячу раз больше за то, чтобы я могла написать «Мертвые души», я бы их с радостью приняла. Боже, я хочу служить людям, это не честолюбие во мне говорит; теперь его у меня уж нет, я могу это сказать, положа руку на сердце. Но не могу я служить им разными кооперативами, народными банками, бомбами, прокламациями и пр. и пр. Для меня не существует мысли разумнее той, что известные идеи надо проводить, воспитывая в них людей с детства, как это делали иезуиты, мудрые иезуиты. И еще толстовское: «школы, школы и школы».

А разве «Мертвые души» не школа, целая огромная, если не мировая, то народная школа.

Глупо! ах как глупо! Глупо…

Всегда после таких рассуждений у меня наступает отвращение к себе, как у Ивана Карамазова в горячечном бреду…

Какое удивительно уродливое создание человек! После того, как он сам себя высечет, сам наплюет себе в физиономию, он приходит в веселое и необыкновенно благодушное настроение – как ни в чем не бывало! Тем, что я здесь сегодня написала, я улучшила свой день, который грозил быть очень скверным, судя по пробуждению.

4/XII. Да, так вчера я была у Пругавина. Встретились мы с ним на лестнице, т. к. он откуда-то вернулся.

В передней, помогая мне раздеваться, он стал говорить: «Ну-с, могу вам сказать, да, что студент, которого вы у меня видели, очень одобрил вашу вещь и жалел, что слышал из нее такой малый отрывок. Антонов тоже говорил, что это интересно, да».

Добрый Александр Степанович, он хотел хоть этим утешить меня!

Затем я стала читать конец.

Он повторил свое замечание о том, что для старообрядцев не характерно такое отношение к женщинам, что у них женщины в делах веры пользовались не только полной свободой, но и большим уважением, наряду с мужчинами.

По-моему, это, может быть, можно сказать относительно прежних женщин, настоятельниц скитов, которым в прежние времена приходилось бороться и страдать за старообрядчество; теперь, может быть, отношения и переменились. Да, наконец, ко всевозможным монахиням и схимницам и среди наших религиозных людей существует совсем иное отношение, чем к просто женщинам вообще. Впрочем, может быть, он и прав. Ему лучше знать. Я только передала тот факт, с которым мне пришлось столкнуться.

После этого, в ответ на мою просьбу, он заметил, что следовало бы несколько переделать, вставить маленькое вступление о литературе вопроса («Публика наша живет настоящим и не знает прошлого, поэтому такие напоминания всегда полезны», – как выразился А. С.), и если я высказала в прекрасном (или «очень удачном», уж не помню) заглавии такую «интересную» и «вполне правильную» мысль об отживании старообрядчества и православия и выступлении на смену им новой религии – сынов свободы (! клянусь, не это было у меня на уме, но – да будет так), – то следовало бы в самом рассказе показать ее более выпукло и ярко. Ну, затем говорил, что надо всегда поставить себе известную цель и все время иметь ее в виду во время писания (я думала, что она и была у меня: передать как можно проще и без претензий то, что я видела на Светлом озере), что, конечно, чем короче вещь, тем более шансов она имеет на успех и в смысле помещения в журнале и в смысле впечатления от чтения и пр. и пр.

Оценки же не дал никакой, и это можно, конечно, занести только за счет его деликатности.

Словом, повторение истории с Дьяконовой и я сама не больше как та же Дьяконова, глупая и неталантливая женщина. Впрочем, третья часть дневника Дьяконовой[76] даже хорошо и интересно написана, так что в этой области писания у нее даже развился небольшой талант.

Потом пошел опять вопрос о том, куда я хочу поместить.

Пришлось сказать, что сама не знаю, что хотела узнать его мнение о том, стоит ли вообще куда-нибудь помещать, и пр. и пр.

– Да. Нет, печатать, конечно, надо, да, надо. Только вот куда? Есть два рода редакторов: которые очень внимательно относятся к рукописям и у которых такого добросовестного отношения к ним нет. Вот Короленко, тот очень в этом отношении добросовестен, и вы, конечно, можете отправить ему вашу рукопись с письмом – но он, как человек, бывший в тех местах и сам писавший по этому вопросу, пожалуй, отнесется к вам слишком строго. Вот, может быть, в «Современный мир»[77]? Да. Там иногда помещают произведения молодых авторов. Попробуйте туда, да.

И прочее, в таком же роде.

Я поблагодарила за советы и указания.

Поговорили еще немного.

Пругавин, между прочим, предполагает большую роль религии в будущем России, и в этих новых, все распространяющихся среди народа сектах видит залог будущего сильного движения и даже борьбы. «Православная церковь не уступит им без бою своего значения, а ведь церковь наша связана с государством; так что тут уж даже борьба выйдет из области чисто религиозной. Смотрите еще, Иллиодор что натворил!»[78] – прибавил А. С.

Да, но все-таки кончились мои прекрасные денечки! Опять пойдет жизнь «без божества, без вдохновенья…»

Но я не могу, я не хочу так жить. Я только тогда и испытываю ощущение жизни, когда я чем-нибудь увлечена, в противном случае я не живу.

И выходит, что «тьмы смелых истин нам дороже нас возвышающий обман…»[79]

Между прочим: Пругавин убежден, что я эсдечка! Я пробовала говорить ему, что я, наоборот, очень умеренная; он только кивает головой. Как раз как Дмитрий Иванович на Светлом озере!

Это убеждение у него явилось, верно, по ассоциации с Машей и ее симпатиями к эсдечеству.

Я – социал-демократка!!

А скверно, скверно… Обман и сон – да, пожалуй, в этом жизнь…

7/XII. Рыдания девы Еулалии о житии своем.

Како ту жить ми, егда не токмо для прелести какия, для феатра ниже на книг приобретение, но и для пропитания бренной плоти моей достатков не иму. О горе нам! понеже мати моя седьмицу целую сама не ясть, но для дети своей что имет – хранит. А о брате любезнем и не помыслю! Не мало дни рыщет, аки пес гладный, по граду сему, ища, где бы деньжонок добыти. Платьишком поизносился, бельишко худое, а сапожишки – подошва на собственных нозех.

Будет ли скончание скитаниям нашим или судил нам Господь всю жизнь земную тако жити, дабы тем слаще вкусить награду на небесех?

Истинное тяжкое бо есть испытание житие сицевое!

Еще добре яко духом не упадаем но бодро и с упованием взираем вдаль[80].

Вот плоды моих занятий историей российского театра.

А все-таки какую притягательную силу имеет в себе родная старина. Что ни говори, а от патриотизма и национализма отстать трудно, и эти чувства имеют еще свою прелесть.

Когда это? Да, в понедельник! – мне хандрилось неимоверно, и я написала Маше глупейшее и нелепейшее письмо, на которое получила от нее сегодня ответ. Вот история! Она пишет мемуары тоже! Любопытное получится состязание, т. к., наверное, у нас будет много общих пунктов для записывания. Интересно бы подглядеть!

Ее мемуары должны быть интересны, т. к. она обладает колоссальной памятью, и если она запишет все то, что мне рассказывала о курсах, дело будет неплохое, тем более что она, по всей вероятности, сможет быть объективной и не пропускать все через собственную призму, как это делаю я. И память у нее не такая фильтрующая. А может, впрочем, это указывает только на более широкий круг ее интересов? А любопытно! Развратилась-таки и она. Думаю, что у нее дело пойдет. Несмотря на всю протокольность, ее слог ярок и дает образы.

Вот Lusignan, бедняжка, кажется мне, уже вся вышла и вряд ли что даст. А как я на нее надеялась! Пожалуй, больше, чем на всех остальных. Ее заела раздвоенность натуры; она слишком анализирует все, чтобы отдаться потоку чувств; но анализ ее, видно, недостаточно силен, чтобы победить чувства и перетащить их на свою сторону. Так, она ни в чем не доходит до конца и остается на перепутьи.

Я долгое время жила так же (первых года 3–4 по поступлении на курсы), но теперь, кажется, натура осилила, и я уже замечаю в себе бо́льшую гармонию.

Только, только… одного не могу достигнуть, да и вряд ли достигну! Ex nihilo nihil fit[81]…

Это мое единственное желание и стремление, и я его никогда, никогда не оставлю и не забуду. Без него я не могу жить.

Самообман? нет, вернее – надежда, скромненькая глупая надежда, прикрытая темным платочком, из-под которого выглядывают большие-большие, робкие, вопросительные, улыбающиеся и обещающие глаза, что когда-нибудь я что-нибудь маленькое-маленькое сделаю…

А может быть и правда – самообман… homo sum[82]…

9/XII. Тянет, тянет к тетради, как пьяницу к водке, но – воздержание! К тому же «Старинный театр в Европе» Веселовского прекрасная книга, и завтра ее надо вернуть. Поэтому – «Покинь, Купидо, стрелы…»[83]

12/XII. Шляпкинская экзаменационная комедия кончилась. Право же, это была комедия, а не экзамен. Для характеристики расскажу, как она производится. Назначен экзамен был в 10 ч. утра, но в 11 ч. Шляпкина еще не было. Кондратьева, с которой мы вместе готовились, т. к. книги доставали только на день-два и не могли ими делиться, пришла ко мне в 11 часов. Т.к. мы были записаны 9 и 10, то и решили, что раньше часу идти нет смысла. Ну, повторили у меня, что успели, затем «пробежались» (прогулялись) немного и к часу вошли в деканскую, где восседал побрившийся и подчистившийся Шляпкин, а против него девица, сдававшая отдел по «Слову о полку Игореве» и не знавшая даже самого этого произведения. Илья Александрович вытягивал ее во все стороны уже и все-таки ничего не мог вытянуть. Когда мы вошли, он, обращаясь ко мне, сказал:

– Вы сегодня экзаменоваться не будете?

– Нет, будем, Илья Александрович, мы ведь записаны, – довольно храбро ответила я.

– А, ну так вот вам картинки, развлекитесь и успокойте свои нервы (!); вы ведь любите такие вещи.

Он протянул мне папку с целой массой фотографических снимков с каких-то, по всей вероятности, фресок, церковных утварей и грамот с медалями и печатями на шнурках.

Мы с Кондратьевой стали их рассматривать.

Когда девица кончила (она была последней из экзаменующихся, таким образом, мы чуть не прозевали экзамен), пошла Кондратьева. Он ее спросил о Haupt’ und Stats’ акционах[84], и пока она отвечала, И. А. вытащил папироску, из чего-то приготовленную поразительно хорошо, с пеплом, не осыпавшимся на конце, и небольшим янтарным мундштучком.

– Вот этим я всегда обманываю кондукторов, – протянул он мне показать папиросу. – Мне говорят они: «Извините, вагон для некурящих». А между прочим, имейте это в виду: прекрасная вещь от горловой боли. Здесь внутри минтол, он прекрасно действует. – И. А. назвал даже магазин, где можно купить, и цену.

Это обычные шляпкинские «интерлюдии».

Экзаменовалась Кондратьева минут пять, получила «весьма», и затем села я «пред светлые очи».

Один вопрос о «жалобных» и «прохладных» комедиях[85], два вопроса о репертуаре Грегори, вопрос о театре Наталии Алексеевны, причем Шляпкин не преминул напомнить о своем открытии в этой последней области, награжденном шестисотрублевой премией[86], – и экзамен был кончен.

Просто и хорошо.

Только «срамной экзамен», как я говорю.

Но теперь я на время свободна. Займусь для его реферата (вот глупое учреждение для моего возраста!) «белорусским вертепом» в связи с ролью в нем «волочебников»[87] и подготовлю для Брауна отдел Шекспира[88], или, вернее, английской драматургии в связи с ее влиянием на немецкую труппу Фельтена и затем на наш первый репертуар «потешной хоромины»[89]. Это последнее уже отсебятина. Но преинтересные эти два экзамена, и Рождество мое будет устроено хорошо, если не явится каких-нибудь великих помех, вроде добывания денег и изыскания занятий. Ах, как мне уж это надоело! Главное, я теперь опять увлеклась научными занятиями и как будто возвращаюсь к жизни первых годов на курсах.

Я думаю, что разговоры Туницкого прошли не без влияния в этом отношении. Если мы с ним увидимся в январе, он, может быть, опять найдет меня такой, какой я была в гоголевские дни, и таким образом «неповторимость гоголевской встречи» потеряет свою силу (выражение из его последнего письма).

Но бедный он: я вполне понимаю его ужасное состояние… Не пережила ли и я то же самое во время своей недавней болезни!..

Прошла ли она у меня или это только временный подъем?..

Но ах! если бы только не нужно было думать о завтрашнем дне!..

14/XII. Удивительное дело! Как это все мои гениальные мысли рождаются в месте, предназначенном вовсе не для них. Видно, недаром оно «кабинетом задумчивости» именуется…

15/XII. А «гениальная» мысль состояла вот в чем. Как-то в один из очень усердных вечеров после занятий к шляпкинскому экзамену мне захотелось опять поупражняться в писании на древнерусском языке. Но так как упражняться в посланиях себе самой скучно, то я и решила отправить такое послание Н. А. Котляревскому и им позабавить его немножко.

Ну и послала.

Через 3 дня получаю от него письмо: «Многоуважаемая Евлалия Павловна. Никак не думал, что Вы так хорошо пишете по-славянски. К сожалению, не могу ответить Вам тем же красочным языком.

№ телефона Вашего утратил, но все равно звонить бы не мог, т. к. ни минуты свободной не имею. Должен к 23 числу составить отчет II отделения Академии, который буду читать 29 декабря на собрании[90]. Должен написать некролог Ключевского[91], принять всю Пушкинскую личную библиотеку[92] и расставить ее в шкапы. Должен воевать с Савиной и присутствовать на десятках заседаний перед праздниками.

А мне очень хочется Вас видеть.

Черкните № телефона – я (но только поздно, не раньше 10 ч. вечера) выберу время.

Всей душой Ваш…»

Я сейчас же послала ему № телефона и, между прочим, написала, что мой «славянский (sic!!!) красочный язык» есть не что иное, как плод моего экзамена у Шляпкина.

А вчера мне захотелось подурачиться опять; заняться предсвяточным «маскалудством»[93] другого рода.

И вот перед самым сном уже, в «месте, назначенном совсем не для них», мне явились мысли использовать как-нибудь в хвалебном духе столь великое прилежание Нестора Александровича, тем более что как раз сегодня утром я прочла главу из Варнеке о торжественных спектаклях, на которых превозносились и восхвалялись всевозможные заслуги великих мира сего.

Тут же придумалось и начало: «О коль Россия вся Тобою вознесенна, Един в семи делах муж разумом велик…» и все прочее[94].

Только скверно, что я, начиная от воскресенья, совсем выбилась из сна. Раньше 5 ч. не засыпаю. А это потом плохо отзовется, уж я знаю… Опять наступит тоска…

17/XII. Чтоб они провалились, эти мои гениальные мысли! Вечно я с ними в беду впутаюсь. Чует мое сердце, что и теперь дело добром не кончится!..

Что ж, сама виновата, сама и страдай… Ох!..

Может, «комическая мистерия»[95] выручит?

Или она тоже из области «гениальных мыслей»?

Идя сегодня в библиотеку, встретила милого Федюшу Фогта[96]. Он пошел вместе со мной до самой Академии наук. По дороге говорили, конечно, об их академических делах и успехах. Я сказала, что мне очень жаль, что Тото, который в этом году трудится много над своими работами, получил две третьи категории за свои эскизы, над которыми буквально просиживал целые ночи и дни. Федя заметил, что помимо того, что, в сущности, Тото мало работал еще вообще и за один год какой-нибудь трудно сделать то, что делают многие академики, всю жизнь занимавшиеся этим, бывшие и в рисовальных школах, и в разных художественных классах, и пр. – помимо всего этого «Тото совсем не старается выразить собственную индивидуальность в своей работе; он то делает под Савинова, то еще под кого-нибудь. И выходит, что он хоть и под Савинова делает, да Савинова все ж таки у него не выходит, и себя самого нет. Не трудится он над этим, а все готовое у кого-нибудь хочет взять».

И вот теперь вопрос: что этому причиной? Неужели недостаток таланта? Или, вернее, – чисто внешний его характер, т. к. рисунок, например, у Платона хорош, значит, рука и глаз есть.

«Неумение трудиться» – это наше наследственное и общедворянское – «неумение трудиться», при внешней работе даже…

Сомнения о степени его действительной, а не кажущейся только талантливости начали приходить мне в голову уже давно, а несколько времени тому назад один разговор с ним опять возобновил их и даже еще усилил.

Пришел как-то Тото ко мне усталый и измученный до такой степени, что едва говорил. Это было недели полторы назад.

Отсидевшись несколько минут молча в кресле, он начал рассказывать о своих делах и между прочим сказал: «Удивляет меня одно обстоятельство: чем больше я начинаю задумываться над своей работой и что называется – стараться, тем меньше она мне удается. Когда я подхожу к работе не так серьезно, полушутя, – она выходит и несравненно легче для меня самого, и в тысячу раз лучше; чем больше я углубляюсь в дело, тем меньше оно удается, и я в конце концов теряю способность работать». Что это – недостаток таланта, который не может удовлетворить собственных требований; малое развитие техники; или же – талант причудливый, творящий только по вдохновению, а не благодаря усиленному и упорному труду, но все-таки талант? Дай Бог, чтобы было последнее. Ведь от Мочалова нельзя же отнять таланта, хотя он иногда портил свои роли, играл из рук вон плохо, и часто – когда больше всего трудился и старался – больше всего проваливал пьесу. Зато иногда игра Мочалова была «откровением таинства, сущности сценического искусства», по выражению Белинского[97].

Мне кажется, что если у Тото то же самое, то это только еще больше доказывает его славянскую натуру, во-первых, и казановичевскую породу, во-вторых. Ведь были же у Паши[98] 3–4 раза в его жизни, когда он играл так, что все, кто его слышал, говорили, что всю жизнь помнят эти минуты. Было то же самое и у отца… А ведь иной раз когда тот или другой брались за скрипку, так хоть из дому вон беги.

И в конце концов при всей своей одаренности они не сделали ничего, как и все Казановичи. Байбаки[99]… Теперь вопрос: выдержит ли талант Платона работу? Может быть, он об нее так же разобьется, как некоторые самородки, не переносящие шлифовки?

А жаль. Да и обидно! Никто из нас ничего не сделает. Дармоеды и «ленивые рабы, зарывшие талант в землю»[100]…

22/XII. Ларчик просто открывался! Все мои вопросы и сомнения Тото разрешил очень легко.

В воскресенье вечером (18-го) приходит он по обыкновению ко мне, и что-то в очень веселом настроении, которого я у него уже давно не видала.

Берет набок, физиономия обмороженная, под плащом что-то торчит.

– Извините, сестрица, что я к вам сегодня в таком легкомысленном настроении явился, и принес еще более легкомысленное приношение с собой. – С этими словами он вытащил из-под плаща две завернутые в бумагу бутылки и подал их мне.

– Что это значит, милый брат, по какому случаю?

– Да просто захотелось выпить! С утра у нас с Сашей[101] сегодня такое дурацкое настроение. Ну я и решил выпить вечером во что бы то ни стало. И об выпивке не я один мечтаю: куда ни сунусь – везде только и слышу одно: «Как бы хорошо выпить!» Все наши академисты только об этом и мечтают. Устали – надо отдохнуть, обновить кровь; недаром же праздники.

– А деньги откуда, получил? – (Я знала, что у него уже около 2‑х месяцев ни гроша, и только в недалеком будущем предстоит получить немного за одну работу.)

– Нет еще.

– Так что же это? – указала я на бутылки.

– Ах, sister[102], ну достал полтора целковых у доброго человека, вот и все.

– Ты бы уж лучше на них пообедал; а то посмотри на себя, на что ты похож!

– Я сегодня и пообедал. А это – ну не все ли равно, на что я деньги истрачу: один или три дня они у меня пролежат. Ну, завтра опять не буду обедать. Эка важность! Зато сегодня хорошо!

Он знал, что я не захочу нарушать его хорошее настроение воркотней на его бесшабашность, и потому пришел ко мне с вином.

Маму, которая пришла уже раньше, мы тоже настроили соответствующим образом, так что больше речи о бесполезной трате денег не было.

По случаю моего «jour’а»[103] пришли Черняки и Г. Г. Манизер[104], но Черняков скоро вызвали пришедшие к ним гости, а мы остались.

Тото смеялся, шутил и добродушно острил. Когда он в таком настроении, он обыкновенно бывает очень мил и интересен. В нем замечательная способность держать себя очень просто и острить, не переходя границ, и хотя его остроты бывают очень метки, не в бровь, а в глаз, как говорится, но в них нет яду. Не бывает у него и так называемых «неудачных» острот, которыми так часто страдает его сестра!..

В такие минуты он является общим воодушевителем и миротворцем. Никто лучше его не расшевелит компанию и не выдумает что-нибудь веселое и забавное. Так же прекращает он и всякие ссоры и недоразумения.

Еще когда он был гимназистом, старшие братья не раз подпаивали его, говоря, что он в таком виде лучше, чем в трезвом.

Это, конечно, была неправда, т. к. и в трезвом виде Платоша обладал удивительной добротой и мягкостью. Правда, он был упрям, плаксив, легко обижался и дулся, но его всегда ничего не стоило вызвать на самый хороший поступок лаской и добрым словом. К сожалению, часто бывало как раз обратное.

Зато когда его немного подпаивали – все его лучшие качества ярко выплывали наружу; всем старался он в эти минуты сделать что-нибудь приятное, извинялся за свои прежние грехи, обещал маме больше никогда не грубианить [так!], если мама обращалась к кому-нибудь резко или начинала ссору с отцом – Платон и тут являлся миротворцем, целовал ей руки, умолял ее успокоиться, приводил всевозможные резоны и иногда достигал цели.

О, сколько в нем было хороших задатков и какого чудного человека можно было из него сделать!

К несчастью, у нас никогда не было мира в семье, сколько я себя помню, и все это больно отзывалось на детях: мы никогда не были дружны между собой и до сих пор знаем, что такое «семья», только понаслышке.

Конечно, плоды этого сейчас налицо.

Только уже будучи на курсах, я подружилась с Платоном больше, а окончательно – в год его окончания гимназии, за время его последней болезни и операции. Первое время в Петербурге мы с ним тоже были дружны; но потом его увлекла другая компания, люди с другими интересами и взглядами на вещи, затем приезд Вени (Платон со своим большим сердцем не мог понять моей нетерпимости ко многим поступкам и взглядам Вени), это ужасное лето, проведенное нами в Петербурге (следствием его была моя неврастения и все прочее), затем мое переселение на отдельную квартиру и многое, в чем часто и во многом была виновата я сама или, вернее, – моя натура.

Только в эту зиму мы опять сблизились несколько: переменился он в мою сторону отчасти, а я – отчасти в его; у нас теперь больше точек соприкосновения в самом характере и некоторых взглядах на вещи, тогда как прежде было общим только наше увлечение: у него – живописью, у меня – наукой, и в этом одном мы понимали друг друга. Да, так в чем же заключается ларчик, с которого я начала?

А вот в чем.

Между прочими вещами, Манизер заметил, что в Тошиной «Ярмарке» масса савиновского: весь задний план, небо и домики. Тото подтвердил.

Я тогда заметила Тото, что, недавно встретившись с Федей[105] и разговаривая с ним об их работах, услышала от Феди большое осуждение манеры Тото брать у кого-нибудь.

– Что называется: «брать у кого-нибудь»! Мне, право, смешны теперь все эти наивные люди, которые, представляя месячный экзаменационный эскиз, думают, что они дают что-то великое, свое. Неправда, они тоже берут это у кого-нибудь, только совершенно незаметно для себя. Вся разница в том, что я не так наивен и действую вполне сознательно. Я и не думаю скрывать, что подражал в «Ярмарке» Савинову отчасти. Но ведь в этом и состоит мое учение. Я пока учусь и больше ничего; и лучше если я, хорошенько изучивши Савинова, исполню хорошо эскиз в его манере, чем сам буду пытаться создать что-нибудь безграмотное и нелепое. Для хорошей своей работы у меня нет достаточного знания натуры, ни достаточной техники рисунка и композиции, ни понимания красок и их отношений; всему этому я учусь на так называемых мастерах; а учиться в живописи можно как? – подражая им, что я и делаю. Ты думаешь, Федя не роется в журналах и не ходит по Эрмитажу и другим галереям перед каждым эскизом? Только он, насмотревшись на все эти чужие работы, не замечает, что и его эскиз можно потом разложить по кусочкам на чужие части, а думает, что создал что-то свое. Вот когда я изучу хорошенько натуру и у меня выработается свой взгляд на нее, свое понимание, – тогда явится и своя манера ее передачи, а до тех пор я хочу только изучать и изучать, хотя бы и по чужим образцам. Дальнейшее же уже будет дело таланта, его качества и количества; ну а об этом я судить сейчас, понятно, не могу. Будет талант – он меня выведет на самостоятельную дорогу, а не хватит – буду идти по чужой, но уж во всяком случае буду грамотным последователем, а не безграмотным писакой. Посмотри-ка на всех крупных художников; кто из них не был подражателем в первое время своего творчества? Кто из них не написал свои первые картины под влиянием или в духе своего учителя или того, кого он себе взял за образец? Только со временем вырабатывается самостоятельность в творчестве, и я буду его ждать, это время.

Я напомнила Тото его слова относительно того, что чем серьезнее он относится к работе, тем меньше она ему удается, на что Тото ответил:

– Ну да, потому что если я подхожу к работе шутя, я не ставлю ей особенно крупных задач; а с некрупными я и справляюсь легко. Если же я отношусь к работе серьезно, мои требования к себе растут и растут; и опять-таки будет дело таланта показать, насколько он сможет удовлетворить цели, которые я себе буду ставить в искусстве. Несомненно, что при серьезном отношении требования к себе больше, чем фактическая возможность их выполнить, и степень приближения к поставленной себе задаче определит степень таланта.

Словом, моя мысль. Но вопрос оттого для меня еще не решен, хотя спокойствие, уверенный тон и трезвость рассуждения моего брата меня отчасти за него успокоили и внушили надежду, что талант, пожалуй, и оправдает себя, т. е. что талант есть.

Ну – поживем, увидим.

Ах, а меня опять отчаянная тоска грызет! Это вечная расплата за веселость.

И Тото хандрит. Уже на следующий день после «выпивки» я видела его у мамы мрачным и угрюмым. Бедный! Еще этот зверинец, который завелся у него в комнате после отъезда Саши. Кац сам мне понравился, да и Тото его любит; но «кацёнок», и вообще эта семейственность обстановки с манной кашкой на столе и горшочком под кроваткой!!

Бедный малец, право! Какое тут может быть рабочее настроение.

Сегодня, когда я зашла к маме, она опять предлагала на будущий год поселиться с ней в одном доме, «только в разных комнатах».

Пока что я еще могу отбиваться от этого, но ведь придет время, когда это может сделаться неизбежным. Боже, мне даже страшно думать об этом! Это будет похуже горшочка и манной кашки…

25/XII 1911 г. Хорошее занятие для первого дня праздника, нечего сказать!

Сижу одна в нетопленой квартире. Мороз выступил на окнах на 2 пальца толщины внутри комнаты. Ноги – ледяшки, руки – едва двигают пальцами; изо рта пар валит.

Сижу, топлю свою печь, грею себе обед, читаю Лермонтова и думаю, думаю о многом.

Черняки уехали на 4 дня в Ревель к сыну.

Перед отъездом Ли обратилась ко мне:

– Пожалуйста, Лель, в случае пожара прежде всего спасайте моего Людвига Баварского, остальное все может оставаться. Такого портрета больше нигде нет. Я его с собой и в Испанию возила.

– Хорошо, только поставьте его ко мне на стол на эти дни, чтоб я не забыла. Впрочем, если вы, конечно, не боитесь того дурного общества, в котором он будет находиться.

– Надеюсь, на вашем столе не стоит портрет Добролюбова?

– Нет, зато за столом целые дни сижу я.

Ли засмеялась.

– Ну, это не так страшно.

Таков почти обычный тон наших разговоров. Итак – я одна. Прислугу отпустила на целый день. Печь трещит, и больше ни звука вокруг. Поминутно вскакиваю посмотреть, не выпали ли уголья (печка чугунная, и я совсем не умею с ней обращаться), и потому такая отрывистость слога и мыслей.

Вчера я также целый день просидела одинешенька. Если бы не такой адский холод (у нас вообще квартира холодная, а теперь, по отъезде хозяев, распоряжение топить только одну мою комнату), я была бы очень довольна своим положением.

В 8 ч. пришла мама.

Одной я люблю оставаться, но сидеть вдвоем с человеком, который совсем не умеет быть одним, т. е. не скучать в одиночестве, – нет ничего хуже. Мама именно этого не умеет. Она тяготится собой, когда остается одна, и скучает. Я занимать не умею вообще, а при таких диаметрально противоположных интересах и мыслях – тем более. Поэтому, пока не пришел Тотося (уже после 10 ч.), было тяжело и тоскливо. Маме было, понятно, холодно, кроме того, она не любит пустой квартиры, а в довершение всего: «Моя хозяйка купила сегодня за 3 р. гуся, большого и с потрохами, да еще ногу телятины; Р. устраивает елку… а у нас даже кутьи нет… и все мы врозь…»

Бедная мамочка, я понимаю, как ей тяжелы все эти лишения и ее вынужденное одиночество, но… Я не в силах поступать иначе; это значило бы идти против себя, самое себя бичевать и истязать каждый день, каждый час, каждую минуту; это значило бы опять спуститься в ад, но без надежды побывать потом в раю, как Данте… Тото пришел с шоколадом от себя и каштанами и миндалем от Лизы, чем и был скрашен наш сочельник.

Ах, несчастье с печкой! Прямо всякая охота писать пропадает.

26/XII. О Боже, какой зверинец был вчера у Левиных! Какая пародия на светский тон и аристократические манеры. Бедная Мила, если бы она подозревала, насколько она сгущает карикатуру своими замечаниями! Если д-р Мервуд[106] знакомится с Россией по таким образцам, мне только обидно и за Россию, и за него. А он, кажется, кроме Левиных во всех видах, нигде не бывает. Сибирский дядюшка – «настоящий русак» в ермолке (может быть, впрочем, он только случайно был вчера в таком головном уборе, благодаря зубной боли, а обыкновенно он, может быть, совсем русский, как следует быть!), его супруга – «очень умная, хотя и некрасивая тетушка»; тетя Лиза – дама с папироской, которой Мила и посейчас делает почтительнейшие реверансы (!); тетушки – Мария Самуиловна и Анна Самуиловна; еще тетушки, дядюшки, кузины и кузены, рассказывающие русские народные анекдоты… О! по ним тебя можно узнать, Россия!

Обидно за людей, за Милу. К чему это кривляние, пародирование кого-то и чего-то! Держались бы просто, и было бы в тысячу раз симпатичнее и милее; а то это усиленное подчеркивание своего патриотизма, национальных идей, любви к отечеству, – которой нет на самом деле ни на грош!

29/XII. Слава Тебе Создателю! Не рассердился, и, значит, мне остается сохранить прежнее хорошее мнение об Несторе Александровиче. Сегодня он был у меня, но, к сожалению, не застал меня дома[107]. А интересно все-таки, будет ли у нас разговор об «Оде» и какого рода…

В это время, что Н. А. приезжал, я была у Тото. Он увлечен теперь лепкой, и я застала его за бюстом Пастера, копируемого им с Родена[108]. За вчера и сегодня бюст у него почти готов. Ужасно он все это быстро делает! Вот только говорит, что вчера бюст был гораздо лучше и больше похож, чем сегодня. Это часто бывает, что первый набросок, первая мысль лучше последующих и часто страдают от поправки и переделки.

Тото был в белых штанах и вязаной коричневой куртке без пояса. Когда он встал ко мне навстречу и потом провожал меня, лицо у него было такое славное: светлое и необыкновенно мягкое. И еще говорят невежды, что жалки бывают неудавшиеся гении! Да пусть у него ни капли таланта, пусть вся его работа гроша ломаного не стоит, но уже оттого, что он умел так переживать что-то во время ее, никто не смеет назвать его жалким!

Вдохновение, приди и ты ко мне, будь мне заместителем таланта!.. Только для меня самой, конечно…

Когда-то мне оно было знакомо, и я благословляю те минуты. Память о них, возможность того, что я, может быть, опять когда-нибудь переживу их, – не дадут мне пасть; в критическую минуту они будут той луковкой, держась за которую можно проникнуть в рай[109]…

30/XII. Третьего дня, когда Нестор Александрович был у меня в моем отсутствии, Ли заговорила с ним о своем «путешествии в Испанию», и между прочим спросила, как он находит, не холодно ли у них в квартире, и при этом прибавила, что она страшно мерзнет, а вот Лель – это я – находит, что жить вполне можно, на что Н. А. ответил: «Она, значит, ближе нас с Вами к идеалу, потому что идеал жизни в том и заключается, чтобы как можно меньше замечать ее лишения».

Все это прекрасно, Н. А., но только Вы малодушны, позорно малодушны, к тому же и… но что следует за этим, покажет мой разговор с ним, который я только что имела по телефону.[110]

– А-а, Евлалия Павловна! – слышу довольно веселый голос.

– Здравствуйте, Нестор Александрович, – отвечаю в тон ему. – Дело вот в чем: я совсем не удовлетворена вчерашним созерцанием вас[111] – (смех Н. А. в трубку) – и хотела бы его повторить, но в более удовлетворительном для себя виде. – (Опять смех.) – Вы сегодня вечером свободны? Не приедете ли ко мне?

– Нет, сегодня вечером никак не могу, – и все прочее.

– Очень жаль.

– Да почему именно сегодня, что у вас такое сегодня?

– Ничего, кроме того, что я сегодня особенно расположилась вас видеть.

– Гм, нет! Никак не могу, у меня гости и я вряд ли освобожусь к 10 часам.

– Ну что ж поделать, значит, не судьба!

Оба смеемся. Вообще, я еще с ним ни разу так весело не разговаривала по телефону. Очевидно, он сегодня в прекрасном настроении.

– А почему прекратилась юмористика? – спросил вдруг Н. А. – Почему нет продолжения?

– Уж в этом вы сами виноваты…

– А я с удовольствием получал ее…

– Значит, вы нисколько не рассердились?

– Помилуйте, наоборот!

– Надеюсь, хоть по крайней мере сейчас она у вас валяется разорванная в корзине?

– Нет, зачем, что вы? Я ее берегу для своей биографии…

Вот так фунт!

– Ну это уж совсем бессовестно, Нестор Александрович, – отозвалась я негодующим тоном.

Н. А. только засмеялся в ответ.

– А что вы теперь поделываете?

– Просидела все праздники одна, думала, вы хоть зайдете меня проведать.

– Отчего ж вы мне не позвонили?

– Да я думала, что и вы могли бы сделать то же самое…

Н. А. что-то забормотал в трубку, чего я уж не припомню сейчас.

– …а вы даже и вчера не захотели[112]…

Ага! поймала Н. А.; это был мой последний удар, хотя я пожалела его потом и не воспользовалась им до конца. Ну да от меня не ушло!

– Как не захотел… где[113] … Меня задержали после заседания, Витте заговорил со мной.[114]

– [115] начала с того, что не удовлетворена вчерашним созерцанием вас… А вы меня разве не видели? – тоном полного недоумения протянула я.

– Не видел. И потом, когда же было![116] Я ведь говорю вам, что Витте задержал меня после окончания; мы с ним минут 15 проговорили в зале. Да и вообще, стоит ли говорить об этом. Ну не[117] я к вам приеду домой…

Я уж не сказала[118] Витте вышел вместе со мною из зала, даже из подъезда, и что при мне 2 или 3 академических сторожа побежали за ним следом, сигнализируя руками и глазами остальным, чтобы графу поскорее подали шинель… Бог уж с вами, Н. А., но при случае я скажу вам, что вы малодушны (в смысле отсутствия мужества, а не как противоположность великодушия) – это я замечаю уж не в первый раз – и что… ну что еще – догадаться нетрудно… А все-таки «юмористику» надо как-нибудь затребовать обратно; вовсе не место ей в его биографии…

Ну как тут быть, как тут заниматься! Только что раскрыла книгу, как опять гениальная мысль! Ну как же не отозваться на собираемый Н. А. материал для своей будущей биографии. И вот:

«Преставился великий муж… Со всех сторон» – и пр.

И главное, явилась она мгновенно и мгновенно же осуществилась. Ни одного, кажется, стихотворения я так быстро не написала в своей жизни, как это; в буквальном смысле экспромт[119].

Ну а возвращаясь домой после опускания письма в ящик, встретила дорогого Учителя[120].

Александр Иванович как будто был доволен встрече – обо мне уж и говорить нечего – и спрашивал, что я теперь поделываю.

– Собираюсь кончать, наконец, курсы…

– Как, а я думал, вы давно уж их кончили! Мне кто-то говорил, что вы теперь в Археографической комиссии[121] работаете (sic!).

Все режут меня этими словами о курсах!..

Сейчас поеду к Манштейну. Он звонил мне сегодня, сообщая, что есть работа: проверить и в случае надобности исправить примечания немца к немецкому самоучителю для русских и составить немецко-русский словарь к нему же.

Сколько-то получу за это.

А Тото был у него сегодня и получил работу, о которой мне говорил Манштейн. Рублей на 170 будет пока, а потом, может быть, еще[122].

Хоть бы все это устроилось.

Тото весьма одобрил мое сегодняшнее «послание»… Да, теперь я могу умереть спокойно! Мое имя будет жить в биографии Н. А.!!!

1912 год

1/I. Новый Год. Встретили его втроем: мама, Островская, я. Тото заходил перед вечером, но встречать с нами не мог, т. к. обещал давно художнице Хавкиной[123]. Уже который год мы не вместе в этот вечер! Но вчера мне нисколько не было больно за его отсутствие, т. к. оно не обнаруживало холодности и отчуждения, как прежде… В этом году Тото опять наш, мой. Встретили 12 часов по-будничному, без подъема. Устала я уж очень.

Не люблю я таких встреч. Уж лучше спать бы себе одной или одной читать того же Лермонтова и Пушкина.

4/I. Какой чудный человек Нестор Александрович, и Боже, Боже, до чего я глупа со своими выходками и желанием кокетничать!! До чего я глупа!.. Он только что уехал от меня.

Ах, вот только Лидия Семеновна вечно мешает, когда он приходит. То ей и холодно у меня, и еще что-нибудь не так, а как Н. А. приходит, так и она непременно. Право, тут не в женском чувстве дело!

23/I. Когда я читала «Макбета»[124], меня поразило сходство в некоторых чертах судьбы этого героя и его изображения Шекспиром с судьбой Бориса Годунова и его изображениями в нашей литературе. Макбету предсказывают престол ведьмы, Годунову – волхвы (Ал. Толстой[125]); Макбет вступает на него через убийство, Годунов – тоже (по преданиям, по крайней мере); у Макбета кровавые галлюцинации, у Бориса тоже (Пушкин: монолог Бориса Годунова); Макбет начинает убивать и преследовать всех, кто ему кажется опасным, Годунов – тоже, разыскивает, ссылает, шпионит; Макбет во всем сомневается, всюду видит измену, Годунов – тоже; и один и другой в казнях и преследованиях стараются заглушить звуки собственной неспокойной совести, и это постоянное подвинчивание себя на новые преследования, это безумное падение по наклонной плоскости самосохранения так сходно в литературном изображении одного и другого. Монолог Макбета во 2 сц. III д.: «Змею мы разрубили, но не совсем…» и пр. звучит так по-борисовски в нашей литературе[126]! Очевидно, в ней было в этом случае не без сильного влияния Шекспира.

А вот еще интересная подробность. В «Ричарде III» то место, где Букингам с мэром и народом приходят просить Глостера на престол, последний оказывается, по заранее заключенному уговору с Букингамом, находящимся на молитве и духовной беседе с двумя патерами, в сопровождении которых и выходит к народу. Сцена его упрашивания и его отказа, а также духовная обстановка, в которой вся эта церемония происходит, совершенно отвечают исторической обстановке восшествия на престол Годунова, известной нам по летописям и другим документам того времени.

Нет, это ерунда, т. к. «Ричард III» впервые напечатан в 1597 г., а Борис вступил на престол в 1598 г., так что никакого влияния на Шекспира это событие оказать не могло, и о неправильности определения времени написания «Ричарда III» быть не может и речи. А все-таки любопытное совпадение историческое и с Макбетом, и с Глостером!

Зато Шекспир несомненно влиял на наших драматургов: на Пушкина, Ал. Толстого и Лермонтова. У последнего, например, сцена смерти Нины в «Маскараде» и ее последнее объяснение с Арбениным совершенно списаны с такой же сцены в «Отелло».

У Ал. Толстого в «Феодоре Иоанновиче»[127] сцена примирения Бориса с Шуйским и ее последствия очень подобны сцене примирения в «Короле Ричарде III». Борис так же, как и Ричард III, никому прямо не поручает убить Дмитрия, но говорит так, что его желание ясно тому, к кому оно относится (Клешнин с Мамкой и Битяговским, у Шекспира – Ричард с Букингамом). Манера Бориса устранять своих врагов в первых двух частях трилогии очень напоминает по своему психологическому построению, быстроте и ловкости манеру Ричарда III, и разница только в отсутствии крови у Толстого.

25/I. Не знаю, напишу ли я когда-нибудь пьесу, но мне этого так хочется! Если бы я сейчас была свободна, я попробовала бы. А вдруг когда-нибудь напишу! Мне почему-то кажется, что следует попробовать.

Теперь Шекспир располагает меня. Как я могла его не понимать прежде!

Когда я ложусь – картины разные встают перед очами, и речи мерные звучат в моих ушах, и как сквозь сон я слышу, чей-то голос мне говорит знакомые слова. И мой язык без звука, недвижимый, в ответ за речью произносит речь. И чудно мне, и я сказать не смею, во сне иль наяву я говорю без слов. Я встать хочу, я будто королева иду приветствовать супруга моего. И я встаю, хоть ноги остаются недвижимы на ложе под ковром; но я иду и низко приседаю пред царственным пришельцем в час ночной. И чувствую всем телом я, что встала, хоть знаю, что на ложе я лежу. И слышу голос, и сама в ответ произношу почтительные речи, и вместе знаю – что молчит кругом немая тишина, что я одна…

Фу, ерунда!.. А ощущение все-таки такое действительно есть, и часто я просыпаюсь среди ночи и в ушах моих какой-то голос словно отбивает такт мерной речью.

Конечно, все это происходит оттого, что я всего Шекспира читаю вслух, и это впечатление собственного голоса, декламирующего стихи, до такой степени въедается в уши, что и ночью не дает им покоя и мешает уснуть как следует.

27/I. Очень мне понравился «Король Генрих IV». Пожалуй, больше всего из того, что я прочла до сих пор Шекспира. Как прекрасно обрисованы здесь все типы; сколько остроумия в построении сцен и отдельных типов! Это не то грубоватое остроумие его шутов и слуг – Громиов, Дромиов и пр. и пр., которое встречалось до сих пор и заключалось большей частью в игре слов и внешних остротах, основанных на внешнем эффекте; это даже не остроумие Бирона и Розалинды и пр. из «Бесплодных усилий любви»; это внутреннее, тонкое остроумие художника. И какое мастерство в обрисовке типа Фальстафа! Несмотря на всю скользкость почвы – в нем нисколько шаржа и полная естественность с головы до ног. Это единственная из встречавшихся мне до сих пор фигур Шекспира, так артистически обработанная, без малейшей натяжки, без малейшей фальши! Несомненно, Фальстаф – центральная и лучшая фигура обеих частей «Генриха IV». Обжора, плут, пьяница, мот, лентяй, хвастун, трус – он вместе с тем симпатичен; он не скуп, великодушен, добр, не злопамятен, вообще-то – это мы называем широкой натурой. В своих пороках – плутовстве, мошенничестве и пр., являющихся духом времени, он виноват столько же, сколько в настоящее время мы – в своих добродетелях, не допускающих в нас подобных качеств. Обвинение короля Генриха V Фальстафа в том, что он и подобные ему совращали принца Гарри с честного пути, достойного принца, может быть столько же обращено на самого Гарри, т. к. он в одинаковой мере совращал Фальстафа и своим авторитетом и положением наследника поощрял его к подобному поведению и всем выходкам. Разница лет тут ни при чем: Фальстаф не из тех, которые старятся с годами и становятся умнее и положительнее; будь он 89 лет от роду, будь разбит подагрой, параличом и прочими прелестями, стой он одной ногой в гробу, – любой мальчишка Гарри, тем более наследник престола, могущий заплатить за его счет в трактире и напоить хорошим хересом, – без всякого труда заставит его позабыть обо всех годах и болезнях и, вытащив из могилы полусъеденную червями ногу, – пуститься за ним, ковыляя и подпрыгивая, хоть на край света за кружкой вина, девчонкой или какой-нибудь проказой сомнительного свойства. Фальстаф добр. Он готов делиться тем, что имеет. Когда он узнает, что «мальчик Галь» стал королем, когда он ожидает себе всяческих благ от этого и повышений, – он не гордится перед начавшими уже льстить и кланяться ему товарищами и собутыльниками, нет, он всех их ведет за собой в Лондон и сейчас же всем им обещает свое покровительство и помощь. Отчасти это происходит, конечно, вследствие некоторого тщеславного желания поблагодетельствовать, вернее, показать свое могущество, отчасти же – и несомненно в большей степени – вследствие сердечной доброты и, пожалуй, врожденного барства, на нашем языке. Он и Долли обещал освободить из тюрьмы! Но хозяйке, наверное, не заплотит [так!] и тут, а по-прежнему будет тянуть с нее, что можно. И ведь вовсе не от скупости! Нет! Ему просто нужно плутовать, кого-нибудь надувать и обманывать, а женщина, да еще такая, которая, несмотря на все бывшие уже обманы, все еще верит ему, – самый удобный и подходящий для этого человек. Будь на месте ее какой-нибудь еврей-шинкарь, один раз зовущий на свою защиту правосудие, а другой раз – склоняющийся перед ним и зовущий его «ясновельможным паном», дело обстояло бы точно так же.

И Генрих V со своей быстрой и суровой расправой оказался – как человек – менее заслуживающим наши симпатии; да и в качестве короля он бы мог быть милостивее и великодушнее к своим прежним собутыльникам, хотя, понятно, он мог и должен был порвать с ними всякую связь.

Прекрасно тоже обрисованный принц Гарри, по-моему, немного сфальшивил в роли короля Генриха V, немного стал на ходули. Вообще, последний грех част за Шекспиром, по-моему, но это, конечно, дело времени.

Очень кстати и в высшей степени умно, что в этой пьесе нет женщин; такие как Хозяйка и Долли – только заполняют и обогащают картину; придворные же дамы с их тираническими или женственно благородными позами только портили бы впечатление.

Да, прекрасная пьеса!

Последняя сцена – встреча короля Генриха V с Фальстафом – может быть, дала начало подобной сцене не помню чьего немецкого рассказа или повести «В Гейдельберг!»[128], где тоже принц, одев корону короля, одевает и его маску; но там эта прекрасная сцена превосходно мотивирована психологически. Во-первых, сам король тяготится своей маской перед старыми школьными товарищами; во-вторых, они сами вызвали его на это своей почтительностью, далекой от всякой былой фамильярности и вполне понятной в том случае (там король должен был сделать первый шаг к простому тону); в-третьих, он с ними увиделся уже через год, кажется, после вступления на престол, когда все окружающие натолковали ему, что королю не подобает вести себя иначе, и он уже начал понемногу привыкать к этой маске на людях. У Шекспира же ничего подобного нет, и этот переход Гарри чересчур быстр, хотя его мы, конечно, и ожидали.

Конечно, эти два короля – два разные типа, и мы не вправе требовать от английского короля такой же нежной души и прекрасного сердца, какое видим по этой повести в немецком. Я говорю только, что в пьесе Фальстаф оказался добрее своего приятеля – Генриха-принца-короля. А тип Фальстафа, по-моему, послужил оригиналом для Портоса Ал. Дюма в «Les trois mousqueters»[129], являющегося с него точной копией, но только в более изящной рамке и более изящно с внешней стороны сработанной. Может быть, некоторое сходство можно установить еще между ним же и Заглобой из «Огнем и мечом» Сенкевича[130]. Впрочем, я хорошо не помню обоих романов, особенно последнего, поэтому, может быть, и говорю величайшую глупость.

29/I. Прекрасно написала Лефлер о Софии Ковалевской[131]! Прекрасно, ярко и вместе – мучительно для себя самой – сгоревшая жизнь. Вот участь гениальной женщины: неизбежная борьба между сердцем и умом.

Впрочем, может быть, я пристрастна в этом случае, но мне всегда кажется, что для всякой женщины, как бы гениальна она ни была, наступает роковой момент, когда сердце берет перевес над всякими другими стремлениями и жажда личного счастья убивает все прочие стремления, как бы сильны и могучи ни были они. Сосуд слишком слаб, не выдерживает брожения сердца…

И опять, по своей всегдашней привычке находить в себе сходство со всеми, мне кажется, что моя натура и мой характер близки к С. Ковалевской, несмотря на всю прекрасно мною понимаемую разницу масштабов. То, что о ней сказала Лефлер, очень много выяснило мне во мне самой, чего я до сих пор не понимала. Да, мне кажется, и во мне есть такая же страшная жажда любви, такое же желание отдаться любви и вместе – неумение, невозможность сделать это вследствие своего характера; и мои духовные силы расцветают, чуть только является какое-нибудь подобие любви или увлечения; и я понимаю сладость работы вдвоем; и я нуждаюсь в опоре и нравственной поддержке другого, более сильного, любящего существа, несмотря на достаточную самостоятельность моего характера (смею это последнее сказать о себе); и я никогда не буду любима так, как я хочу: я это знаю, чувствую…

31.I. Как обидно за Фальстафа в «Виндзорских проказницах»! Лучше б уж Шекспир не писал их или они бы не дошли до нас.

Среди всех бесцветных объяснительных статей к пьесам Шекспира брауновская к «Генриху IV» и «Виндзорским проказницам», по моему мнению, лучшая; она тоже нарисовала Фальстафа, совершенно верно им понятого по Шекспиру[132].

А вот любопытно. Мы знаем, что сюжет к «Конец всему делу венец» взят из «Декамерона», но не почерпнул ли его Боккачио в свою очередь от Гросвиты? Мы знаем у нее одну пьесу (заглавие не помню) с подменой одной женщины другою на брачном ложе; или, может быть, этот сюжет был распространен еще и до нее[133]?

Тоже бросилось в глаза едва уловимое сходство сцены прохождения Чичикова с Маниловым в дверь с сценой I действия I «Виндзорских проказниц», когда Пэдж, Слендер и Анна уступают друг другу дорогу и спорят, кому первому войти в дверь.

Еще более мимолетное, скорее по настроению, чем по содержанию, сходство в начале разговора мистрисс Форд с мистрисс Пэдж в I сцене действия II. Когда мистрисс Форд вошла к последней и началось щебетанье, так и вспомнилась сцена «дамы просто приятной» с «приятной во всех отношениях».

Ведь «Виндзорские проказницы», кажется, давались в то время на сцене Александринского театра, и очень может быть, что Гоголь слегка, может быть, даже незаметно для себя, попользовался ими[134].

Я не удивлюсь тем, которые будут считать Мальволио центральной фигурой «Двенадцатой ночи». Конечно, это новый тип шекспировской галереи до этих пор. Все прочие лица этой комедии имеют уже себе предшественников в прежних произведениях Шекспира, Мальволио же – новый герой, и обрисован великолепно, так что, действительно, он сосредоточивает на себе главный интерес читателя. Все равно как в «Генрихе V» два героя: он сам и Флюэллен. Оба великолепны; Генрих великолепен как театральный герой, как идеальный тип, Флюэллен – как живое лицо. Каждое слово в нем идет от его плоти и крови. Только – да простится мне на небе умных и ученых то, что я сейчас скажу, – не знаю, каков Флюэллен как валлиец, каким он изображен Шекспиром; а как немец – он образец совершенства; и я все время принимала его за немца, не обращая внимания на замечания его, говорящие о месте его происхождения, пока не прочла Морозова[135]. К сожалению, совсем не могу себе представить типа валлийца, и для меня все во Флюэллене говорит за немца, честного, немного упрямого, благородного немца, живущего идеалами, преклонением перед долгом, античными правилами военного искусства и дисциплиной. Впрочем, в статье Морозова он объяснен очень хорошо.

Вот теперь, когда я перечитала уже все ранние пьесы Шекспира, от них осталось хорошее впечатление в душе, несмотря на много недостатков, отмечаемых во время чтения. Наступил второй период – сознательное творчество, когда чувство введено в границы рассудка, предварительного размышления и обдумывания; там же, в начале, оно бьет ключом, иногда через край, но зато всегда горячо, молодо и поэтично. Это сильно подкупает в на (не помню, что хотела сказать: прервали).

Там одна только творческая сила, бессознательная, как подземный ключ, фонтаном взлетающий вверх, искрясь и переливаясь на солнце мириадами цветов и оттенков, – одна только она выводила на свет все эти чудесные строки, строфы, неподражаемые поэтические образы, меткие сравнения, определения, метафоры, бесчисленными брызгами засыпающие нас при чтении. Те пьесы дают нам понятие о том богатстве и разнообразии шекспировского словаря, о котором мы привыкли слышать, как о первом в мире в устах одного человека. Творческая сила не стеснена там ни рассудком, ни трезвым критическим отношением; эти факторы и там, конечно, действуют, но так же бессознательно, как берега, сдерживающие поток бурного ручья. Там Шекспир богат и многоцветен, как персидская шкатулка или мавританский стиль; там он красочен – как роскошная тропическая прерия, там он молод и прекрасен – как бог Аполлон.

1/II. Прекрасное начало и скверный конец в комедии «As you like it»[136]; даже обидно, право! С самого появления Оливера в лесу с его добродетельной речью, и прихода Жака де Буа с новостью об оставлении Фридрихом престола – пошла неестественность, да и действие все скомкано совершенно. И это в комедиях (и вообще в пьесах, пожалуй) Шекспира встречается довольно часто: скорей, скорей, нагромоздить счастливые браки и скорей покончить с пьесой. Я думаю, что это происходит оттого, что Шекспиру они надоедали к концу и он спешил их окончить как-нибудь. Вероятно, он не любил много трудиться над этой работой, много обдумывать (за исключением нескольких особенно любимых детищ своих), много переделывать и много копаться в мелочах. Сначала творилось по вдохновению, увлечение было критиком и цензором, но к концу пьесы увлечение проходило и выступал на сцену обычный шаблон, чтоб только поскорее развязаться с надоевшей пьесой, как ласковым тоном стараются прекратить упреки и жалобы надоевшей до смерти жены.

А начало этой пьесы – сцена двух братьев де Буа, затем сцена двух кузин, первые сцены в Арденнском лесу – превосходно, полно поэзии, творческой фантазии и художественной обрисовки характеров и положения.

3/II. Как, неужели мне бросать курсы и браться за пробу своего пера, как говорит Нестор Александрович? Бросать курсы?

– Чего вы ждете, – говорил он мне. – Раз вы хотите пробовать писать, так пробуйте скорей, не теряйте времени напрасно. Годы идут!

Знаю и сама, что идут годы, (5/II) да для моего собственного спокойствия мне необходимо курсы кончить.

Кроме того, я сказала, что оно, может быть, и лучше, что я все это время была занята курсами, а не писательством, что за это время ум мой больше созрел, расширился кругозор, явилось знание людей, умение объективно относиться к ним, а значит, может быть, и к темам своего писательства, наконец – явилось большее знакомство с литературой, понимание задач ее, определенное собственное отношение к ней и, главное, известный критический вкус.

– Все это прекрасно и совершенно правильно, – заметил Нестор Александрович, – но только знаете что. Лет тридцать тому назад сидели мы в небольшой компании, и Пыпин был с нами. Он и говорит мне: «А что бы вам, Нестор Александрович, написать теперь книгу о Лермонтове; вот подходит его юбилей, оно бы и кстати было». – Я тоже, как и вы, стал отговариваться под разными причинами: и материалу еще мало, и со временем будет у меня более зрелое отношение, и все в таком роде. А потом взял и попробовал написать, и теперь, конечно, нисколько не раскаиваюсь[137].

Я только и могла ответить, что огромная разница между нами и нашими положениями в момент, о котором говорится.

Между прочим, Н. А. мне как-то вскользь сказал:

– А вы думаете, моя жизнь сложилась так, как я этого желал? Я вовсе не мечтал о научной карьере и не к науке вовсе стремился.

На мой вопрос: «К чему же?»

– Да тоже, пожалуй, к писательству. Вот как вы теперь, мечтал написать пьесу, и вообще писать в области беллетристики. Вот теперь мои писания меня и не удовлетворяют, приходится подыскивать себе разные посторонние вещи, чем бы увлечься. Вот последним таким предметом увлечения был театр, когда я взялся за это директорство[138], а теперь вижу, что из этого ничего выйти не может: сделать там сколько-нибудь по-своему я не могу; создать что-нибудь – тоже не могу: я там связан по рукам и ногам. Хотя и считается, что репертуар в моей власти, но фактически я связан и в выборе пьес. Дело в том, что та труппа, которая имеется в Александринском театре, вся сыграна на бытовые пьесы, которые у нее, надо сознаться, идут прекрасно, значит, что-нибудь вроде Шекспира, Шиллера или другого чего – поставить невозможно, иначе получится провал, как в прошлом году в «Гамлете»[139].

– Так почему не набрать новых артистов специально для классического репертуара?

– Помилуйте, куда же еще набирать, когда и так 100 человек в труппе! Я предлагал директору[140] такую комбинацию: откупить Суворинский театр[141] в казну и подобрать там труппу исключительно для пьес не бытовых: драм, трагедий, исторических хроник, да вот сколько уж лет твержу об этом, и все безрезультатно.

– И неужели из всех 100 человек нельзя выбрать сейчас подходящих артистов, чтобы поставить, ну, например, «Генриха IV» Шекспира? Фальстаф уже есть готовый – Варламов[142], хотя, конечно, можно было бы желать гораздо лучшего.

– Это во-первых. А во-вторых, Варламов отказывается учить новые роли, говорит, что у него уже память слаба. Теперь если ему и приходится играть что-нибудь новое, он все от себя несет и из роли мало что остается, ну а с Шекспиром. согласитесь, так поступать нельзя. Кроме того – я, между прочим, сам думал о «Генрихе IV» для Михайловского театра[143] – для постановки такой пьесы нужны средства громадные, каких у нас нет.

– А нельзя разве поставить упрощенным способом, приблизительно по-шекспировски?

– Наша публика не пойдет. Еще препятствие – время. Репетировать такую пьесу надо по крайней мере месяца 2–3, не меньше, а мы должны поставить 12 новых пьес в году, иначе сбору не будет. Мы не можем ставить две пьесы в год, как это делает Московский Художественный театр; мы не обладаем таким именем, которое собирало бы к нам валы народу на все, что бы мы ни поставили. Поэтому с двумя пьесами прогорим. Ведь вот приблизительно для такой цели я выделил труппу, играющую в Михайловском театре, но это – молодежь, во-первых, а во-вторых, сборы полные потому, что играют там не каждый день.

Потом заговорили о постановке «Гамлета» у Станиславского[144]. Н. А. сказал, что он слышал, что идет скучно:

– Вообще ведь скучная пьеса, надо уж сознаться. Все лучшие монологи мы знаем наизусть, а на сцене все ждем, ждем чего-то, действия, и его нет.

Между прочим, я сказала, что многому научилась от Шекспира тому, что требуется от пьесы.

– Разве, вот уж не думал! Несценичнее Шекспира трудно себе что-нибудь вообразить, и если мы его ставим – приходится делать переделки и поправки. Странно говорить – поправлять Шекспира, а между тем это так.

Ну уж еще, чтобы покончить с Н. А. и засесть за чтение, прибавлю, что, когда я с ним утром разговаривала по телефону, мне показалось, что у него очень расстроенный и меланхолический голос. Вечером я и спросила его, что с ним.

– А уж это моя обычная история: на меня временами находит страшная меланхолия на несколько дней, и я тогда обыкновенно никуда не выхожу, сижу один запершись, чтобы никого собой не заражать. Это у меня так уж с самого детства идет. Сегодня вы меня только случайно видите, я не хотел ехать.

Ну, правда, нет ли – Бог его знает; а только по тому, насколько я его знаю, никогда не предполагала, чтобы это могло с ним случаться.

Впрочем, как понимать его меланхолию, что это такое? Если просто хандра от скуки, какая бывает у избалованных детей и людей, всего в жизни испытавших, – тогда пожалуй; а чтобы он серьезно тосковал и болел душой, все равно от каких причин, как я понимаю меланхолию, – не думаю; слишком он спокоен по натуре и трезв, как мне кажется, хотя он часто и говорит, что был в молодости горячим, увлекающимся и «задорным».

Поверим ему на слово!

Еще одна любопытная фраза Н. А., не помню, по какому случаю сказанная:

– Это все равно как лекция: прочтешь научно – говорят «скучно». Прочтешь интересно – говорят «ненаучно»… – Любопытное в его устах замечание, а понимай его как знаешь![145]

Я и не говорила, что в четверг, 2-го, у меня был-таки Данилов, и лучше бы он не приходил: я считала его гораздо интереснее, как тип.

Во-первых, он, конечно, рисовался передо мной, и эти его оригинальничанья в большинстве случаев не что иное, как рисовка, как я теперь убедилась.

Во-вторых, у него есть своего рода мелкое тщеславие и вообще мелочность, что мне показалось особенно неприятным и обидным за него.

В-третьих, это – полнейший тип недоучки, нахватавшегося отовсюду по кусочку и превратившего эти кусочки в полнейший хаос и сумбур мыслей и чувств. У него, правда, бывают интересные и оригинальные выводы из своих наблюдений над жизнью и людьми, но, во-первых, я увидела, что наблюдать он не всегда умеет объективно и беспристрастно, а во-вторых, отрицать того, что он человек способный и неглупый от природы, я не собираюсь и сейчас. А все-таки туман и самолюбование отрицать нельзя.

Жаль, прежде мне он был интереснее, да и у Пругавина он держался больше начеку, а тут, вообразивши, вероятно, что я вижу в нем какое-то откровение или по крайней мере пророка и учителя жизни, – он и пошел вырисовываться вовсю. Что ж, мне это и нужно было! Я хотела узнать его, и узнала главную черту его характера. Я нарочно не мешаю людям обнаруживаться передо мной в таких случаях и часто даже поощряю их в этом, наблюдая, до каких пределов может доходить известная черта. Все равно какая.

Но ах, Боже мой, как меня мучит одна мысль. Я не могу ни спать, ни заниматься, ни читать, ни писать. Стоит поднять голову от книги – она передо мной; стоит положить перо и задуматься – она сейчас же незаметно втирается в остальные мысли и через секунду становится уже господствующей; стоит лечь в кровать – но сон и не подступайся. Тут она уж полная владычица и госпожа.

Право: «Хожу ли я, брожу ли я, – Все Юлия да Юлия…»[146]

8/II. Некоторые критики говорят, что Гамлет вначале горюет только о смерти отца и непостоянстве матери, не предполагая никакого преступления. По-моему, это совершенно неверно и на основании текста, и на основании некоторых априорных соображений.

Мог ли бы Гамлет так тосковать и отчаяться из‑за этих двух причин? Положим, отца он любил; положим, тяжело разочароваться в матери; но ведь он все же мужчина, молодой, наследник престола, у которого вся жизнь еще впереди; он любит Офелию и не имеет пока никаких причин подозревать ее в дурном.

Может быть возражение, что разные бывают характеры, и для одних, пессимистов и скептиков, по правде, достаточно малейшего толчка, малейшего повода, чтобы разрушить все основы мира и превратить вселенную в хаос, мрак и скопище зла и дьявола. Но Гамлет, мне кажется, не совсем такой; с этим одним горем он сумел бы еще справиться и не видеть себя находящимся всецело во власти зла, опутавшего весь мир своими сетями.

Все же, дело, по-моему, в том, что уже в начале своего появления на сцену Гамлет подозревает что-то неладное в смерти своего отца. К дяде он относится недружелюбно с первого же слова, и не из‑за того только, что он занял отцовский престол и женился на матери: смутно Гамлет чувствует в нем своего личного врага и недоверчиво относится к его ласковому обращению: «поближе сына, но подальше друга»[147], – вот что является у него ответом на приветливое обращение дяди. Чувствуя в нем личную вражду, Гамлет неясно должен чувствовать, что она стоит в какой-то связи с престолом, а может быть, и с умершим отцом, смерть которого произошла достаточно внезапно для того, чтобы не мочь возбудить, на благоприятной почве, подозрений. Не допусти мы такого предчувствия, как объяснить столь быструю почти уверенность в наличности злодейства, явившуюся как следствие одного лишь слуха о пришествии тени отца?

Неловко что-то здесь: я злые козни

Подозреваю!..

Злодейство выступит на свет дневной,

Хоть целой будь засыпано землей, —

говорит Гамлет после ухода Горацио и офицеров (д. I, сц. 2).

А на вопрос королевы: «Что ж тебе тут кажется так странно?» (т. е. что смертный отец умер) – Гамлет отвечает: «Нет, мне не кажется, а точно есть» и пр.; затем заключительная фраза монолога по уходе короля и королевы: «Тут нет добра и быть его не может».

Впрочем, эти две цитаты могут быть объяснены иначе, контекстом, который я, к сожалению, не знаю по-английски, но восклицание Гамлета после сообщения Горацио о тени – при другом толковании будет непонятным и психологической натяжкой.

С другой стороны, изумленье Гамлета при первом слове тени о мести является вполне искренним и говорит как бы о внезапности открытия. Но это только кажущееся впечатление: это изумление, связанное с ужасом, гораздо больше говорит о том, что человек, втайне подозревавший что-то ужасное, вдруг слышит подтверждение своих догадок и пугается как оттого, что то, что он считал возможным и вместе невозможным вследствие чудовищной ужасности его, оказывается действительным; так и оттого, что в то же время принимает это как новое сообщение, т. к. сам в нем себе никогда не признавался вполне отчетливо и до конца, а только чувствовал, как что-то смутное.

Для чего он так страстно рвется за призраком, если не думает услышать от него раскрытия тайны? При словах тени: «И отомстить, когда услышишь…» Гамлет настолько парализован внезапно появившейся уверенностью в истинности своих подозрений, что может воскликнуть только одно: «Что?» – выражающее и ужас, и отчаяние, и негодование, и нетерпение вместе с боязнью услышать дальше. Второе восклицание: «О небо!» – выражает уже одно отчаяние. Реплика: «Убийство?» – произносится почти машинально, беззвучно, когда ужас парализовал всякую интонацию.

Дальше Гамлет уже оправился и загорелся злобой, жаждой мести, нетерпением узнать все до конца, чтобы сейчас же затем приступить к действию: «Скажи скорей!..» и пр., и наконец опять отчаянное, разбитое: «О ты, пророчество моей души!», второй раз подтвердившееся подозрение…

Что касается до причин медлительности Гамлета, мне кажется, они достаточно ясно высказаны в последнем монологе II действия:

А я, презренный, малодушный раб,

Я дела чужд, в мечтаниях бесплодных

Боюсь за короля промолвить слово,

Над чьим венцом и жизнью драгоценной

Совершено проклятое злодейство.

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

А я обиду перенес бы. Да!

Я голубь мужеством; во мне нет желчи,

И мне обида не горька; иначе

Уже давно раба гниющим трупом

Я воронов окрестных угостил бы…

. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . я расточаю сердце[*]

В пустых словах, как красота за деньги:

Как женщина, весь изливаюсь в клятвах!

Ужасно, в общем, трудная роль Гамлета, и сыграть ее хорошо нужно иметь большой талант и огромное мастерство; она слишком тонка и недостаточно эффектна для сцены.

15/II. Прежде чем я прочла вступительную статью к юношеским поэмам Шекспира, а также и ему приписываемым, мне казалось, что «Страстный пилигрим», по крайней мере в некоторых своих куплетах, не должен принадлежать Шекспиру: совсем не его дух, не его краски, не его кисть, и к удовольствию своему в этой статье прочла подтверждение своим предположениям[148].

А вот «Два знатных родича», тоже опять-таки хоть в некоторых частях своих, верно, принадлежат ему. Там есть уже места, которые могли быть написаны только самим Шекспиром, т. к. для подражателей она слишком незначительна. Я разумею 1) упоминание «ивушки», которую все пела «дочь тюремщика», по словам ее «жениха». Про «иву» же поет и Дездемона в «Отелло» перед своей смертью, и конечно здесь (в «Знатных родственниках») упомянуть об ней мог только Шекспир, которому эта песня запала почему-либо на сердце, и он два раза упомянул ее, вкладывая в уста женщин любящих и несущих крест за свою любовь.

2) Сумасшествие «дочери тюремщика» поначалу несколько походит на сумасшествие Офелии, но дальше оно поведено хотя и гораздо грубее, но зато тем вернее с медицинской точки зрения. Ее «эротический», так называемый, бред – картинка с натуры, какие сплошь да рядом можно видеть в больницах. Самые скромные, целомудренные девушки говорят иной раз такие грубые по своему цинизму вещи, что невольно краснеешь; насколько возможно для печати – это передано и в словах дочери тюремщика, произносимых ею перед отцом, его друзьями и женихом в I сц. 4‑го действия, и что особенно тонко замечено – это страшное преувеличение, чудовищные гиперболы: сначала она упоминает 200 девушек, будто бы обесчещенных Паламоном, затем их уже становится 400; последующие слова ее содержат такие же преувеличения, весьма характерные в устах сумасшедшей. Можно даже, пожалуй, попробовать назвать ее болезнь: не с «amentiae ли Meynerti» мы имеем здесь дело[149]? Она очень могла быть вызвана ее долгими скитаниями по лесу без отдыха и пищи, т. к. общей причиной этой болезни является именно истощение. Тогда исполнение этой роли должно отличаться большой возбужденностью: движения должны быть нервны, порывисты; вся она должна быть в ажитации; речь быстрая, возбужденная, то громкая и крикливая, то тихая; можно даже прерывать ее смехом (не злоупотребляя только, конечно) и разными посторонними окриками, вроде: а-а, у-у и т. п.; чередоваться паузами непременно должны фразы.

Вообще, выражаясь образно: речь вся должна производить впечатление такого же беспорядка и хаоса, как неубранный зал после бала. Здесь все: и ленты сарпантина [так!], и увядшие цветы, и кусочки оборванных платьев, и блестящие бумажные ордена, и пестрые конфетти, и оброненные банты, веера, платки, цветы, записки и пр. и пр.; могут даже быть пробки от шампанского и шкурки от апельсинов.

Совершенно медицински правилен вопрос доктора: «Не правда ли, ее расстройство особенно усиливается в некоторые дни месяца?» (сц. III д. IV), что и действительно наблюдается, и понятно в какие дни.

Но вот что касается прописанного доктором лечения, то я сильно сомневаюсь, чтобы современные нам доктора с ним согласились и чтобы оно могло быть рациональным. Это уж плод авторской фантазии.

Впрочем, может быть, в те времена и прибегали к таким лекарствам. Чего в те времена не было!

В «Тите Андронике» есть две ссылки на «Лукрецию», которые, пожалуй, тоже показывают в нем автором Шекспира, и в таком случае написан он, вероятно, недалеко от того времени, как и «Лукреция». В нем мы имеем тоже отца, на которого обрушились возможные несчастья, но какая разница с «Лиром»!! Насколько весь драматизм здесь внешний, созданный умом, а не взятый из сердца и пропитанный кровью ее, как в «Лире»!

Но об нем в другой раз.

17/II. Прочтя следующий (12‑й) сонет Шекспира, нельзя, мне кажется, отрицать его влияние на пушкинские «Стансы»: «Брожу ли я вдоль улиц» и пр.

Вот сонет:

Часов ли мерные удары я считаю,

За днем ли, тонущим во тьме ночной, слежу,

С земли увядшую ль фиалку поднимаю,

На кудри ль в седине серебряной гляжу,

Иль вижу с тощими, без зелени, ветвями

Деревья, в летний зной убежище для стад,

Иль, безобразными белея бородами,

Поблекших трав копны передо мной лежат,

В раздумье о тебе исполнен я заботы,

Что и тебя в твой час раздавит бремя лет:

Урочной смерти все обречены красоты —

И их напутствует других красот расцвет;

От Старца грозного, с его косой не сытой,

Одно потомство нам лишь может быть защитой.

В. Лихачев.

Впрочем, что говорит подлинник; может быть, в нем ничего общего нет с переводом!

18/II. Ах, эти проклятые интерлюдии из моей личной жизни в моих занятиях! Сколько уже они мне крови напортили.

И до чего я изменилась! Тряпка, противная тряпка, которой вертят, как хотят. Было ли это когда-нибудь со мной прежде!

Впрочем, прежде многого не было…

А все-таки я не хочу быть тряпкой, тысячу раз не хочу! Хотя бы для того, чтобы другие знали, что я не тряпка, мочалка, фу…

21/II. Ужасно странное впечатление производят на меня последние произведения Шекспира! Точно другой человек писал. То есть рука Шекспира, конечно, чувствуется и в них, но какая-то бессильная, точно расслабленная. Надо было или много пережить за это время, или стать каким-нибудь паралитиком, чтобы после таких вещей, как «Макбет», «Отелло», «Лир», написать какого-нибудь «Перикла», «Антония и Клеопатру» и пр. Положительно не верится, чтобы они были написаны в числе первых комедий (например, манера обращения Хармианы к Алексасу и затем разговор ее с предсказателем в I д. «Антония и Клеопатры» совершенно в духе первых произведений Шекспира) или же что Шекспир писал их уже в припадке старческого маразма, начала разрушения умственных и духовных сил, сохранивших еще кой-где по частям остатки былой мощи и здоровья. А «Король Лир»! Какая колоссальная сила и какой колоссальный гений! На мой взгляд, достаточно одного «Короля Лира», чтобы стать и оставаться Шекспиром. Это – лучшая из его вещей; это – откровение; это – почти то же, что «Царь Эдип» Софокла; почти – потому что для нас «Лир» еще, пожалуй, лучше: ближе и доступнее.

Да, откровение творческой тайны в искусстве. Когда мы видим живого человека, особенно если его наружность сколько-нибудь интересна и характерна, мы по одному-двум его словам, по едва уловимым движениям лица и всего туловища, по манере говорить и держать себя – строим целую картину его душевной жизни, его общественного положения, его вкусов и занятий даже. Часто даже слов его не надо, достаточно одного взгляда на него – и картина готова.

В хорошей драме автор дает нам героя. Он указывает нам одну сторону его, обнаруживает перед нами известные переживания героя и в зависимости от силы дарования автора заставляет нас или переживать душевные перипетии героя, или более или менее безучастно наблюдать за ними.

Так – в «Отелло» мы видим страдания ревности, в «Макбете» – страдания честолюбия и пробужденной совести; перед нами открыта одна грань души человеческой, абстрагированы главнейшие черты сущности данной индивидуальности и сконцентрированы в одной точке собирающей чечевицы – в драме. О Макбете мы ничего не знаем, кроме черт, непосредственно указанных нам автором в тех или других словах, точно так же и об Отелло (хотя в «Отелло» уже больше, чем в «Макбете»). Не то в «Лире». Здесь перед нами весь человек, со всеми взаимно переплетающимися и друг друга проникающими гранями. И открываются они нам не в самых словах героя, а в том неуловимом, что существует между словами; одно слово, одно выражение раскрывает перед нами смысл не этого слова, а чего-то, с ним вовсе не связанного, тысячи других слов, имеющих совсем другое значение. Эти поставленные в драме слова являются для нас тем же, чем движения и наружность человека, нами наблюдаемого. И вот тайна заключается в подобном расположении слов в драме. Как всякую тайну, ее нельзя объяснить, ее надо почувствовать. Конечно, не сознательным путем дошел до этого Шекспир, точно так же, как мы не сознательным путем понимаем его и не сознательным путем читаем душу человека, взглянув на него. Эта драма такое же богатство для зрителя или читателя, как интересная, характерная наружность для опытного наблюдателя: мало слов и масса намеков, откуда – обширное поле для деятельности фантазии и воображения.

И в этом тайна искусства.

Может быть, читать «Лира» даже лучше, чем видеть на сцене (я его не видала), т. к. в последнем случае извне навязанной для нас конкретизацией до некоторой степени наращивается творческая деятельность нашего воображения; намек становится фактом и лишает нас наслаждения построения догадок.

Такие же драмы, как «Отелло», «Макбет», на сцене должны только выигрывать, т. к. сценическая обстановка только усиливает определенно и в точных выражениях нарисованную автором картину фактов и этим усиливает их впечатление на нас.

Здесь действует на нас посторонний, внешний относительно нас факт, в «Лире» – факт нашего личного творчества, т. е. нашей внутренней душевной деятельности.

22/II. Не могу не рассказать маленького эпизода, незначительного самого по себе, но очень характерного для участников его.

Сегодня продают «колос ржи» в пользу голодающих[150]. Подымаюсь на свою лестницу, вижу студента и курсистку с кружкой и пучками колосьев. Они звонят в квартиры по лестнице. У Пергамента[151] им опустили что-то тяжелое, кажется, рубль; они поблагодарили и позвонили в другую дверь.

«Сейчас будут у нас, – подумала я, – как-то отнесутся наши Черняки?»

Собственно, я знала наверное, как они отнесутся, и хотела только лишний раз себя проверить. Поэтому когда позвонили, я нарочно пошла в столовую, как бы за газетой.

К сожалению, мне не удалось хорошо услышать, что ответила Лидия Семеновна, кажется, что-то вроде: «Я не знаю… мамы нету дома…» Так мне показалось; на что я ясно услышала скромное извинение пришедших: «Простите», – и затем стук захлопнутой двери.

На вопрос Екатерины Федоровны, вышедшей из кухни, кто звонил, Лидия Семеновна ответила со смехом:

– Какой-то наглый студент с нахальной курсисткой, собирают там на что-то… не знаю… на каких-то голодающих, говорят…

Заметив меня, Лидия Семеновна немного сконфузилась и как бы в оправдание, но с тем же смехом добавила: «Не доверяю я им всем…» – и скорей пошла в свою комнату. А достойная мамаша достойной дочки, всегда очень довольная всеми замечаниями «Лидочки», с умильным смехом повторила, глядя на меня и как бы ожидая одобрения остроумию своей дочки: «“Наглый” студент, “нахальная” курсистка, говорит. Надо ж это!»

Как они мне противны бывают обе порою, и как тяжело бывает пользоваться иногда их любезностью, что неизбежно при такого рода общежитии, как наше; в особенности когда им по 2 месяца иной раз приходится ждать от меня денег. А переехать не могу: при моем неимении определенных доходов я могу жить только у людей, 1) не нуждающихся в моих 15 рублях, 2) знающих, что если я и не заплатила в срок, то я их все-таки не обману и через 2–3 месяца заплачу свое. А где мне найти таких хозяев?

Ну да на будущий год поневоле придется искать комнату, т. к. к ним приезжает Семенугина. Я этому отчасти очень рада, потому что при моей бесхарактерности я бы еще, пожалуй, не переехала сама, несмотря на то что мне бывает противно до тошноты сталкиваться с ними ежедневно. Я не умею постоянно и до конца выдерживать определенное настроение, и хотя мне сейчас они противны, но стоит завтра прийти Л. С. ко мне и поговорить со мной о чем-нибудь интересном для меня – мое отвращение к ней пройдет, т. к. я признаю за ней ум, оригинальность и известную долю остроумия, поэтому в качестве интересной собеседницы она завоевывает мои симпатии.

А прежде, пока я не жила у них, я даже очень любила Л. С. как умного и интересного собеседника и, пожалуй, человека.

«Не понимаю, как может любовь к прекрасному и к искусству уживаться с таким крохоборством», – сказала однажды об ней Островская, когда я как-то в веселую минуту рассказала ей, как происходит топка моей печи. Берет прислуга 8–9 палок дров и кладет в печь. M-me Черняк приходит посмотреть и проверить и, заметив беспорядок и превышение власти со стороны пожалевшей меня прислуги, или сама потихоньку вытаскивает назад 2–3 полена, или ей делает внушение такого рода: «Зачем столько навалила в печь дров? Топиться не будет! Вынь пару полен и отнеси в Лидочкину печку». Однажды я, видя, как прислуга ставит семь самых тонких палок, выбранных в мою печь самой барыней, сказала ей нарочно в присутствии проходившей мимо Екатерины Федоровны:

– Что это вы мне так мало дров принесли, и палки-то еще самые тонкие выбрали, совсем меня заморозить хотите! – на что m-me самым лицемерным образом отозвалась: «И правда, Таня, что это ты поленилась еще дров принести!»

А когда печь была вытоплена и осталось закрыть трубу, m-me сделала распоряжение такого рода: «Возьми-ка жаровню и оттуши уголья из барышниной печки, а то ей очень жарко будет, она не любит». А у меня, по ее собственным словам, градусов 6 с утра!

Что ж, не мытьем, так катаньем, не дровами, так хоть угольями экономию надо нагонять! Ведь Лидочка летом опять не в Испанию, так в Англию захочет; а то икрицы лишний раз купить или ее любимой колбаски можно на эти деньги.

Да, так-то мы живем!

23/II. Немножко чересчур сильно хватила я, обрушившись так на последние произведения Шекспира. Ну да это мне так показалось после «Лира», а теперь я должна сознаться, что и в них есть много силы, правда, совсем другого рода, чем в «Лире». Здесь зло и страсти появляются как бы для того только, чтобы тем сильнее привести человека к познанию добра, и это познанное добро придает кроткий, умиротворяющий колорит произведениям последнего времени, особенно «Цимбелину», «Зимней сказке» и «Буре». Из титанов люди понемножку превращаются в людей. Последний прекрасный взрыв титанизма мы имеем в «Кориолане», и, признаться сказать, – мне жаль, что это так случилось…

Но возвращаюсь опять к «Лиру».

Меня бесконечно удивляет непонимание некоторыми критиками глубокой необходимости – как трагической, так и психологической – и естественности смерти Корделии.

Лир – дуб, который должен или настолько устоять против грозы, чтобы в целости и полной неприкосновенности сохранить все свои роскошные ветви и листья, или же вдребезги сломаться и погибнуть от ее бешеного напора. Лир-калека немыслим, а остаться жить иначе как калекой после всего им перенесенного – он не может; он не из тех натур, которые способны пережить столько нравственных бурь, в корне потрясших все устои их души, и затем остаться счастливо доживать свой век.

Правда, возможно полное нравственное перерождение для таких великих людей; возможно начало новой жизни на новой основе – но для этого Лир уже слишком стар физически, слишком слаб и дряхл телом; долго он не протянет, а в такой короткий срок с таким жалким остатком сил – трудно, да и немыслимо даже, создать (что-нибудь) новое; кроме того, для этого Шекспиру потребовалась бы новая пятиактная драма, а никак не 3–4 странички последнего акта старой драмы. Таковы, на мой взгляд, внутренние, коренящиеся в самой натуре Лира, причины смерти Корделии. Лир должен быть сражен окончательно, и только смерть Корделии, после примирения с ней, может быть таким последним ударом.

Теперь причины внешние.

Судьба часто не знает границ своей щедрости. Сплошь да рядом избирает она себе любимцев, которых, закрыв глаза, засыпает то драгоценными подарками счастья, то колючими шишками горя, постепенно проникающими до самого сердца. Уж если она принимается кого бить – так добивает до конца: это ее обычное дело.

Конечно, такая борьба с судьбой не на живот, а на смерть выпадает только на долю сильных людей. С людьми обычными судьба может поступать так, что сегодня похлопает их легонько, завтра погладит – и все будет прекрасно. С Лиром не то: его надо или победить, или самой перед ним склониться. Но последнее невозможно: все же судьба сильнее людей. А для победы над Лиром она должна вооружиться не щипками, не легким похлопываньем, не цыканьями, от которых смиряются маленькие люди и боязливо лезут под стол, – нет, она должна иметь для них наготове холодную сталь, (делающую) дающую кровавые раны, глубокие, смертельные.

Такими ранами были: оскорбления его гордости, оскорбления его родительских чувств, оскорбление его властолюбию и пр. и пр. Мучительное сознание своей вины перед Корделией – бывшее еще одной из самых сладких ран, т. к. она отнимала в одном и возвращала в другом – и, наконец, последняя – смерть Корделии.

Каков был бы конец шекспировской трагедии, если бы Лир опять воцарился на престоле и мирно зажил бы с покорной дочерью? Да это была бы такая конфетная мелодрама с концом к общему благополучию как действующих лиц, так и слабых зрителей, которая могла бы быть достойна только тех авторов, которые тем и кончали свои пьесы о Лире, но никак не Шекспира! Ведь для Шекспира это значило бы, что художник сам побоялся идти до конца в своих переживаниях и, пожалуй, по тем же причинам, по которым его Гамлет побоялся кровавой мести, т. е. по малодушию. Но Гамлет хоть до конца, до последней минуты сознавал свою неправоту, проклинал свою трусость и позорную слабость, боролся с собой – у Шекспира даже и этой борьбы не было бы: он просто засунул бы себе и публике в рот конфетку, как малым детям, чтобы заставить их забыть об ушибе на лбу.

Только я думаю, что нашлись бы все-таки зрители, которым она показалась бы горче ревеня[152], и они ее выплюнули бы с отвращением.

Слава Богу, что Шекспир этого не сделал и не слыхал добродетельных критиков. И так он некоторой условной добродетелью несколько нарушил цельность впечатления глубокой жизненной правды своей пьесы. Я говорю об обращении Альбани, раскаянии Эдмунда и последних выступлениях Эдгара; но это отчасти простительно, т. к. нужно было для его развязки. Хотя, откровенно говоря, ее можно было закончить иначе, без оповещения зрителей о том, что случится с остальными действующими лицами.

Зато сильно заслуживает упрека заключительное «пророчество» шута во 2‑й сц. III д. Впрочем, оно до такой степени нелепо здесь, безвкусно и не умно в художественном смысле, что вряд ли принадлежит самому Шекспиру, и вернее всего, что внесено в пьесу или усердным актером, или кем-либо из издателей, как предполагают некоторые комментаторы.

Но вот одна ошибка в трагедии уже собственно шекспировская: страшно грубы и совершенно недопустимы с точки зрения современной эстетики сцены вырывания глаз у Глостера; нас они отталкивают и потому производят впечатление обратное тому, которое должны бы вызвать и которое является целью произведения искусства. Реализм никогда не должен переходить известного предела, и как читатель, так и зритель непременно должен быть окружен атмосферой некоторой иллюзии. Повествовательная литература имеет в данном случае несколько больший простор в силу того, что имеет дело с нашим ухом и мысленным оком, изобразительная же литература – какова драма и трагедия – действует непосредственно на глаз, в чем, вместе с другими обстоятельствами, и заключается сущность сцены и ее тайн.

Только что вернулась с панихиды по Фаусеку, бывшей у нас на Курсах по случаю постановки мраморного бюста Виктора Андреевича на место стоявшей до сих пор гипсовой модели.

Я пришла, когда панихида уже началась.

В крайнем углу направо стоял, по обыкновению, аналой, и оттуда неслись звуки панихидного пения. У левой стены между окнами, под лепной надписью на потолке «Зоология» стоял на фоне двух-трех зеленых пальм новый бюст. Все шторы были спущены и горело электричество, что придавало особенно мирный и внешне торжественный вид нашему залу, переполненному курсистками.

Очень я люблю звуки панихиды; они меня всегда настраивают особенно глубоко и торжественно, задевают лучшие струны моей души. Зато как неприятно бывает то, что следует обыкновенно за ней в таких больших разношерстных собраниях. Точно если бы рядом с какой-нибудь мадонной поставить порнографическую картинку. Это грубое сравнение, но на меня именно так действует смех и веселые посторонние разговоры сейчас же вслед за панихидой. Насколько она прекрасна и возвышенна, настолько низменны всякие проявления земной радости при ней… Не в осуждение курсисткам это говорю: без таких явлений не обойтись в толпе.

По окончании панихиды, – должно быть, наш курсовой старичок Велтистов, судя по голосу, – начал кропить бюст, а слушательницы запели вечную память; хотя и слабо, и в унисон, но чувствовалось многоголосие, соборность, и это расширяло все чувства, раздвигало души. Люблю я такое пение, только, конечно, если нет диссонансов, а тут их не было. После «вечной памяти» одна из слушательниц прочла письмо бывшей курсистки, малоинтересное и очень обыкновенное по фразам, произносимым ею об В. А., и чувствам, в нем отраженным. Затем маленькая Дьяконова прочла стихотворение, из которого я ничего не слыхала, кроме одного слова «женщины» и «женщинам», из чего заключила, что оно на ее излюбленные женские гражданские мотивы, в какой-то связи с В. А., т. к. она явно обращалась к его бюсту; и напоследок с кафедры было предложено идти на лекцию Котляревского 26-го, сбор с которой назначен на стипендию имени В. А., и покупать сборник его памяти.

После этого часть курсисток начала расходиться, часть, обнявшись по двое и по трое, принялись шагами измерять зал, а часть подошла к бюсту.

Здесь я услышала только возгласы всеобщего неудовольствия, да и было от чего. Хуже и обиднее что-нибудь трудно себе представить!

Ни одной черты Фаусека, ничего, что бы говорило об умном, спокойном, мягком и бесконечно добром В. А. Скульптор (который-то из учеников Беклемишева) только и подметил во всей его наружности прядку волос, спускающуюся на лоб немного по-гоголевски, больше здесь не было ни одной черты В. А. – Уж лучше было бы совсем не ставить никакого бюста. Нам, знавшим лично Фаусека, он не только не говорит ничего, но просто неприятен, т. к. является искажением милого образа В. А., прикосновением будничной рукой к тому, чего касаться можно только после молитвы, если можно так иносказательно высказаться; новым же поколениям нашим он даст совсем ложное представление о том, кто так долго был душой курсов. А обошлась эта затея в 550 р. по отчету. Лучше уж было бы ограничиться простым портретом, увеличенным с хорошей фотографии, а остальные деньги передать на стипендию, чем ставить такой бюст[153].

Это одно из проявлений нашего курсового мещанства или непонимания, недоразвития: хоть плохо, хоть карикатурно, да сделать то, что делают другие.

Такое же мещанство и на балах наших и на многом, чего я не переношу.

Из «дам»[154] я видала одну только Нечаеву, из профессоров – Ростовцева, Кареева, Булича, Сердобинскую, Савича и еще одного, не помню только кого[155].

24/II. Открываю V т. Шекспира и сразу натыкаюсь на заглавие: «Шекспир-Бэконовский вопрос»[156].

Припоминаю, что когда-то от кого-то слыхала, что существует предположение, что автором шекспировских драм был вовсе не Шекспир, а Бэкон, философ, основатель эмпиризма.

Неужели еще держится такое мнение в науке? Неужели может существовать Шекспир-Бэконовский вопрос?

Какая нелепость! Уж не говоря о том, что один был философ, следовательно, должен был мыслить отвлеченно (или, кажется, говорят иначе – символами?); другой был художник и поэт, следовательно, мыслительный аппарат его действовал при помощи образов, уж не говоря о двух совершенно различных психологиях, которые мы должны предполагать у этих людей, – неужели мы считаем Бэкона каким-то сверхчеловеком, особенным фаворитом и баловнем судьбы, что она наградила его двумя жизнями.

А ведь для того, чтобы вырастить в себе все то, что написано Бэконом, вместе с тем, что приписывается Шекспиру, одной жизни мало, тем более что и жил-то Бэкон не Бог знает сколько: 65 лет (1561–1626).

Если трудно предположить, чтобы сын мясника из Стратфорда, не видевший до 22–23-летнего возраста ничего, кроме лавки своего отца с ободранными вонючими шкурами и окровавленными тушами, и других книг, кроме лавочных записей – как не без остроумия высмеивает его Марк Твэн, – вдруг обнаружил такое обилие всевозможных знаний, которые открываются перед нами в произведениях Шекспира[157], – то в тысячу раз труднее предположить, чтобы за 45 лет (20 лет из бэконовских 65-ти оставляю на рост и созревание) можно было дать два таких колоссальных, притом в корне противоположных друг другу вклада в умственную и литературную жизнь человечества, как творения Шекспира и Бэкона.

Говорю и еще раз повторяю – в корне противоположных друг другу, т. к. это два разных творчества, требующих два различных склада ума, две различные психические индивидуальности. От серьезной и напряженной работы теоретической мысли еще можно перейти в виде отдыха к легкому рифмованию, стишкам для потехи себя и других, но до обеда писать: «De dignitate et augmentis scientiarum» или какой-нибудь «Novum organon»[158], а после обеда – «Лира» или «Гамлета» – невозможно.

Во-первых, как то, так и другое требует полного проникновения человека собою, и такое деление: до обеда я философ и думаю de dignitate et augmentis scientiarum, а после обеда перестаю им быть, забываю все, о чем думал с утра, и начинаю думать о каком-нибудь Фальстафе или Ричарде III. Нет, уж если меня интересует какая-нибудь мысль, если передо мной стоит какой-нибудь образ, так уж я буду думать об нем и с утра, и с вечера, и за обедом, и во сне, и в любую минуту дня. Я, конечно, могу отвлечься, пойти для отдыха в таверну «Сирена»[159] и за стаканом вина болтать с приятелями всякий вздор, но я не возьмусь в виде отдыха от «Лира» за «Органон» и наоборот.

Во-вторых, оба эти рода произведений обнаруживают две огромные области совершенно различных между собой знаний, приобретавшихся, конечно, постоянным чтением. Спрашивается, откуда же бралось на все это время, если даже предположить, что сверхчеловек Бэкон не спал вовсе, не ел, не умывался и не переодевался?

Разве, признав его сверхчеловеком, допустить возможным для него все невозможное для простых смертных, хотя бы они были и гениями.

Но мы можем повести свою аргументацию еще и из другого источника.

Отрешившись от всякого знакомства с биографией автора интересующих нас произведений, допустив, что все 5 томов этих комедий и драм мы однажды выкопали в театральном архиве Лондона без малейших намеков на личность автора, – попробуем всмотреться в них повнимательнее.

Известный духовный облик автора предстанет пред нами.

Чем дальше, тем больше встретим мы личных черт, разбросанных то там, то сям по этим произведениям, и дух мало-помалу начнет принимать телесную оболочку. Струны собственного сердца автора почувствуются всяким мало-мальски чутким человеком даже в самом объективном произведении, если автор хоть сколько-нибудь дал ему свободно биться и этим невольно извлекать звуки из его струн.

Шекспирологи давно откопали эти личные элементы в разных произведениях Шекспира и на основании их выводят, что 1) автор был человек, невысоко стоящий в обществе; 2) что благодаря этому он нуждался в покровительстве знатных (посвящения гр. Соутгемптону); 3) что он был актер и страстно любил свое ремесло («Гамлет»); 4) что вместе с тем он им часто тяготился, ввиду клейма, накладываемого благодаря ему обществом на человека (29‑й, 111‑й, 110‑й, 66‑й сонеты).

Бэкон ни в чем этом не нуждался, и его душа поэтому не могла исторгнуть из себя подобных звуков: он сам мог оказывать покровительство другим, сам мог налагать пятно позора на актеров.

Наконец, не будучи актером, Бэкон не мог проявить подобного знания сцены и тайн драматического искусства, что возможно только для человека, тесно с ней сросшегося.

Поэтому все, что нам теперь известно под названием Shakespeare Works[160], ни в коем случае, по-моему, не могло принадлежать Бэкону, и – вероятнее всего, Шекспиру и принадлежит[161].

Еще одно: Бэкон, мы знаем, был протестантом, как мог бы он вывести фигуру Мальволио и др. пуритан? Для Шекспира же, как для католика, это было вполне возможно.

25/II. Слава тебе, Господи! Вычитала у Стороженка, что Шекспиро-Бэконовский вопрос провалился давно.

Теперь вот в чем дело касательно завещания. Как ни заманчиво для всех, желающих реабилитировать память Шекспира относительно его поведения с женой, как ни желательно объяснить с этой целью пункт, оставляющий ей «вторую по качеству кровать, с принадлежащей к ней утварью», таким образом, что по закону ей принадлежит 3‑я часть имущества, а кровать – просто сувенир, такой же, как кольца друзьям, серебряные чаши и пр. и пр., – (но) мне кажется, что сделать это сколько-нибудь правдоподобно и без натяжки можно только в том случае, если нам известна цифра стоимости всего его имущества. Если она известна, то дело решается наверняка, и нет надобности в каких бы то ни было оправданиях и реабилитации: стоит только подсчитать стоимость имущества, поименованного в завещании, и определить, будет ли оно равняться только ⅔ или всему состоянию Шекспира.

По моему приблизительному подсчету вышло, что Шекспир завещал своим разнообразным родным и приятелям – больше всего дочерям – около 380 фунтов стерлингов деньгами, и недвижимого имущества: 3 дома в Стратфорде, дом в Лондоне и различные земли, гумна, сады и пр. и пр., существующие и могущие быть приобретенными в Варвикширском округе.

Судя по выражению перевода завещания, недвижимого имущества, кроме переименованного в завещании, у Шекспира не было, и вопрос может быть только в том, оставался ли у него еще капитал кроме 380 фунтов стерлингов и равняется ли он трети всего его как движимого, так и недвижимого имущества.

Насколько я знаю, никаких известий на этот счет в науке нет, значит, наверняка решить вопрос нельзя, однако следующее обстоятельство заслуживает внимания.

Основываясь на завещании, мы можем сказать утвердительно, что недвижимого имущества Шекспир жене не оставил, и если она и получила что-нибудь, то только деньги да пресловутую «вторую по качеству кровать с принадлежащей к ней утварью»… Дар, конечно, почтенный, но если бы Шекспир любил жену и хорошо к ней относился, могло ли бы случиться, чтобы он не оставил ей ни одного из тех углов, в которых она провела свою жизнь? Старому человеку дом и комната, в которой прошла молодость (хотя бы и не первая) и счастливые месяцы супружества, которая хранит в себе все воспоминания, связанные с началом новой жизни, бывает дороже груды золота, и противными могут быть стены, в которых прошла вся жизнь, только в том случае, если они знают больше худого и тяжелого, чем хорошего. И вот напрашивается самый естественный вопрос: если последние годы их совместной жизни прошли мирно и хорошо, как могло быть, чтобы жена не пожелала сохранить за собой все, что связано с этими последними годами жизни, все, что окружало ее и ее великого знаменитого мужа, наконец вернувшегося к семье, и мог ли бы в таком случае Шекспир не оставить ей их насиженного гнезда прежде всего? Конечно, могло случиться, что он с ведома и согласия жены не оставил ее хозяйкой того угла, в котором она всю жизнь свою была ею; могло, конечно, случиться, что она не пожелала сама иметь ни одного из его любимых предметов обихода, вроде «серебряной вызолоченной чаши», кольца с собственного пальца или кресла, в котором писались последние произведения, но это предположение нам кажется недопустимым для тех, кто считает, что мир и любовь царили в последние годы жизни Шекспира с женой. Где жила жена Шекспира после его смерти? В доме дочери или, может быть, у своих родных, там, откуда взял ее Шекспир в Стратфорде?

Вопрос немаловажный, и если только он известен в науке, то опять-таки может быть богатым некоторыми следствиями.

А положение матери, живущей в доме дочери и ничего не имеющей в нем своего, могло превратиться всегда в положение «Короля Лира», чего создатель его не мог не знать, в особенности если родители жили между собой не ладно и дочь была на стороне отца. Не без значения, может быть, во всей этой истории то обстоятельство, что жена Шекспира была пуританкой[162]?

26/II. Побывала вчера у Эльзы в барминской компании[163]; и теперь, не очаровываясь больше новизной их жизни и отношений, отвыкнув от часто плоских и большей частью циничных острот и намеков, впервые взглянула на них трезвыми глазами.

Как они мелки и ничтожны, в общем, не только в сравнении с их великим апломбом и самомнением, но и помимо всякого сравнения, сами по себе. Они, конечно, натуры избранные, аристократы духа, пророки, намеревающиеся открыть людям тайны и смысл их существования, жрецы Искусства и пр. и пр. Обо всем они судят с полной уверенностью: литература для них – свой брат (но ни у кого никогда, кроме Локкенберга и Ольги[164], я не видала книги в руках за все лето); наука – родная сестра, о которой, как вообще о всякой женщине, берущейся не за свое дело, они отзываются с порицанием и насмешкой; музыка – о, это их близкая приятельница! («Если вы скажете, что живопись – это не есть музыка, то я не знаю, что же это такое!» – как передразнивает Тото слова Ционглинского.) Сущность жизни в том, чтобы как можно более говорящим образом нарисовать бедро обнаженной женщины, а единственное благородное наслаждение – устроить оргию с обнаженными телами[165], неприлично замаскированными речами и ничем не замаскированными объятиями и поцелуями. Ничего искреннего, ничего глубокого: все внешнее и показное. Даже в отношениях друг к другу у них нет настоящего товарищества. Например, теперь Локкенберг, кажется, сильно бедствует, и никто из них ему ничем не помогает, хотя Саша[166] очень сочувственным тоном (каким он говорит всегда, когда надо «показать себя сочувствующим») говорил мне на извозчике: «Да, бедняге Вальтеру Адольфовичу теперь, кажется, плохо приходится!..» Все они из кожи лезут, чтобы одеться франтовато и подпустить «тону» перед какими-то там грязными оборванцами, «звероподобными академистами» и «бунтующими студентами». Только их избранный кружок – художников, художественных артистов (из «Дома интермедий» и «Старинного театра» с богом – Мейерхольдом)[167] и художественных литераторов (из «Аполлона» и «Сатирикона» с богами – Ал. Бенуа и Аверченко)[168] – люди избранные, творцы жизни; все остальное – мразь, плесень, чернозем. Какие-то там курсистки, какие-то там студенты и рабочие, какие-то там ученые – это что-то до такой степени низкое и низменное, до такой степени не стоящее внимания, что об них говорить положительно не стоит. Мы – все: мы – наука, мы – Искусство, мы – истина, мы – жизнь, центр мироздания, солнце вселенной, от нас расходятся лучи на все живое и живущее.

Такова сущность их отношений ко всему, что не «они»; различия – только в зависимости от той или иной индивидуальности, воспитания, ума и сердечной доброты.

Конечно, в них есть прекрасные черты у каждого в отдельности, но в общем – страшная мелочность, узость и поверхностность.

Тон и настроение создают мужчины; дамы подделываются под их лад.

Самым симпатичным из них явлением, конечно, следует признать Эльзу. Безусловно добрая и искренняя во всех своих сумасбродствах, нелепостях и беспринципности, – она может наговорить дерзостей, ни с того ни с сего обидеть человека, но без злого намерения, только вследствие своей распущенности и недостатка нравственной сознательности; она нахалка, но это – результат ее пребывания в обществе «избранных», и будь у нее другая обстановка и воспитание – она могла бы быть золотым человеком, притом способным и неглупым.

Что мне в ней больше всего не нравится – это ее испорченность: мне кажется, она способна на самый утонченный разврат со всеми извращенностями его во вкусе Бодлера, Уайльда и пр., хотя она может держать себя вполне скромно и прилично.

Впрочем, может быть, я здесь преувеличиваю и вижу больше и страшнее, чем есть, потому что я в этой области достаточно неопытна (да! во время наших занятий психиатрией[169] меня Малов просвещал относительно многих вещей, которых я не всегда даже и названия-то слыхала) и могу намалевать черты страшнее действительности, но поведение ее на одной из пирушек в Бармине произвело на меня очень дурное впечатление.

Крайне несимпатичным контрастом к ней является Ольга.

Она неглупа, но груба и цинична – до крайности. Они вдвоем с Шухаевым не имеют другого языка, кроме неприличных острот, грязных анекдотов и двусмысленных намеков; вся соль разговора в том, чтобы ввернуть какую-нибудь неприличность, какое-нибудь до крайности грубое слово. Вместе с этим Ольга очень эгоистична, суха, черства и недобра. Она находит интерес и вкус к жизни только в мужском обществе (то же надо сказать и об Эльзе, только Ольга держится в нем кокоткой – дурного тона, в кавычках, а Эльза – вакханкой); кутеж и попойка ей так же необходимы, как плитка шоколаду, папироса и воздух. В ее наружности и манерах есть что-то неестественное, мещанское, безвкусное, хотя она умеет одеться и причесаться со вкусом и имеет вкус в искусстве. Она единственная из трех барминских женщин, которая, кроме мужского общества, любит и искусство само по себе. Она читает, она танцует, она декламирует, любит театр и живопись, умеет всем этим наслаждаться, но серьезно – тоже не делает ничего.

Зато и самомнения в ней больше, чем в других.

Посредине между Эльзой и Ольгой стоит Ежова. Она, несомненно, мельче их обеих во всех отношениях: и по талантам, и по натуре, и по уму, хотя житейской сметки и житейской ловкости в ней больше, чем в ком бы то ни было, и есть известная доля серьезности. Попади она в другие руки – она была бы прекрасной хозяйкой, добродетельной супругой и примерной матерью; чувствуется, что она как-то не на месте в этой компании, что она вошла в нее со стороны, хотя благодаря практическому уму сумела в ней довольно хорошо устроиться для себя.

Прежде всего – теперь нет одной Ежовой, а есть их две: одна – симпатичная, скромная, доброжелательная в женском обществе; другая – фальшивая, хитрая и лицемерная в мужском.

Когда я с ней познакомилась у Тото до Бармина, мне она очень понравилась и возбудила к себе все мои симпатии. Казалось, она так искренно была расположена ко мне, так радушно звала в их барминскую колонию, что, едучи туда, я думала: какими бы ни оказались остальные члены коммуны, – Елена Николаевна будет человеком своим для меня и симпатичным. Оказалось другое: мужская половина коммуны приняла меня хорошо, стала оказывать такие же знаки внимания, как ей и Ольге (Эльза приехала гораздо позднее), Васенька [Шухаев] стал называть Евлальюшкой (как ее Аленушкой) – и этого было довольно: начались мелкие интрижки, тайные нашептывания, легкие шпильки, и я не могла не почувствовать ее внутренней враждебности ко мне, хотя по наружности все как будто было хорошо. В результате – Шухаев начал говорить мне грубости, Саша [Яковлев] стал более официальным, и только «Вальтерхен» оставался рыцарски вежливым.

Ольга жаловалась мне в этом же смысле на «Аленушку» (она поссорила и ее с «Васенькой»), и когда приехала Эльза, она в первый же день устроила бурю, страшно разнесла «Аленушку», примирила Ольгу с «Васенькой» и – насколько возможно – опять внесла мир, но зато и большой шум и беспорядок в нашу колонию. «Васеньку» «Аленушка» поймала очень умно и ловко, «выполнила свою программу лета как по писаному», как она сама призналась нам раз за столом, уже после свадьбы[170].

Не думаю, чтобы, говоря так об Ежовой, я руководилась каким-нибудь личным чувством неприязни к ней: ни к ней, ни к кому из них у меня нет ровно никакой неприязни; все эти выходки были до такой степени мелки и так далеки от меня, что не могли меня задевать настолько серьезно, чтобы теперь оставить какое бы то ни было неприятное чувство. Я говорю совершенно объективно и скорее сохранила к ним хорошие чувства, чем дурные. Я им всем очень благодарна за лето: они научили меня быть веселой, относиться спокойно и даже шутливо к жизни, не беспокоиться о том, что в сущности не стоит забот и серьезных размышлений, быть молодой и смеяться над людьми и больше всего – над собой; наконец, в их лице я узнала новых людей, о которых до сих пор только читала. Если теперь они мне кажутся мелкими и недалекими, то летом они казались остроумными, изобретательными на веселье и умеющими обставлять жизнь известного рода красотой; если теперь я вижу глубокий (умственный, по крайней мере) разврат, таящийся за всеми этими поцелуями, обниманиями, драками, борьбой и специфическими остротами, то летом мне это казалось только простой, чисто внешней свободой к тому, что на наш взгляд скрывается и считается неприличным обнаруживать, и объясняла ее неизбежным влиянием художественной мастерской с ее живыми голыми телами, которые необходимо разбирать по косточкам – как говорится – при рисовании. Вначале мне дико и неприятно было слышать, как говорилось о «таких-то формах и пропорциях такой-то», точно о статях скаковой лошади, но потом я привыкла, т. к. за всем этим «внешним» полагала внутреннюю чистоту, какая, например, и есть несомненно среди наших студентов, занимающихся столь же прославленным Пурышкевичем «антропоморфическим измерением»[171] или посещающих душевные больницы, где перед ними являются женщины в самом невозможном виде и говорят самые невозможные вещи, от которых невольно краснеешь, несмотря на всю серьезность отношения. И как часто говорят они с Сухановым о причинах разного рода помешательств, о всевозможных половых извращениях и пр. и пр.; если какой-нибудь развязный новичок и попробует иногда внести несколько легкомысленный тон – общее неодобрительное молчание или чье-нибудь резкое замечание быстро прогоняют охоту продолжать его.

К сожалению, у художников (у огромного большинства, по крайней мере) это не так. С другой точки зрения подходят они к телам человеческим и их органам, другого в них ищут, с другими чувствами на них смотрят.

Приятным исключением среди барминцев в этом отношении является Вальтер [Локкенберг]. Он, несомненно, чист душой и не развратен, хотя его манера трактовать разные «формы» и «пропорции» нравилась мне меньше, чем у всех остальных вначале. При всей своей на первый взгляд пошловатости, при всех своих смешных чертах, глупом пшютовстве (тоже несколько наружном), апломбе, желании казаться аристократом и постоянном упоминании: «мой приятель князь Щербатов», «когда я гостил в великолепном имении моего приятеля князя Щербатова», «какой бесподобный лакей у моего приятеля, известного миллионера князя Щербатова»[172], или: «когда я был в Венеции», «я приехал прямо из Венеции» и пр. и пр. – он в сущности вовсе не дурной человек и заслуживает уважения. Он умеет чисто и глубоко любить, он умеет мужественно переносить несчастия, он имеет своего рода гордость. Правда, она часто граничит у него с тщеславием, но встречается и в чистом виде. Так, например, первая его забота в жизни – иметь чистую пару, безукоризненной свежести воротничок, модный галстух и элегантные ботинки; пока у него все это есть, он может жить, быть веселым и не падать духом, но отнимите у него все это – и Вальтер не переживет, мне кажется. С одной стороны, тщеславие, вроде «мой приятель князь Щербатов», но с другой – гордое нежелание допустить другого в свою интимную жизнь, т. к. с близкими он свободно говорит о своем положении. Точно так же он будет умирать с голоду, но на людях ни за что не набросится с жадностью на еду, ни за что не положит себе на тарелку больше того, что считается приличным и «хорошего тона». Он всей душой любит этот «хороший тон», хотя часто пародирует его, так же как действительно любит чистую, красивую внешность.

Главная трагедия его в том, что он преклоняется перед искусством и обожает живопись при полной бездарности; но то, что имя Локкенберга когда-то попало на страницы одной из никому не известных «историй искусства», то, что молодые художники с ним советуются и считают понимающим дело, – дает ему силы переносить свою бездарность. С одной стороны, он как будто хочет верить в свой талант, надеется на будущее, с другой – как будто часто сомневается в себе сам, приходит в отчаяние.

Локкенберг честен и порядочен; отчасти он таков, потому что немец, отчасти – потому что любит красоту. Ольгу он любит чисто и глубоко и преклоняется перед ней, видя в ней верх всяких совершенств, мне кажется. В отношении к ней – он рыцарь, считающий себя обязанным даме своего сердца всем и ничего от нее не требующий, даже благосклонного взгляда, уж и то много, что она существует и позволяет себе служить. Это – трогательно и красиво в Вальтере и искупает все смешное и глупое.

Вальтер не умен, но многим интересуется, хотя понимает все довольно извращенно и неправильно, кроме живописи; самоуверенность в суждениях о том, чего он не понимает, сочетается в нем со скромностью суждений о том, что ему вполне доступно, да оно и понятно: в живописи среди своих же гораздо более молодых товарищей он видит очень способных и работающих значительно лучше его самого, в других же отношениях – в том, что касается интереса к книге и отвлеченной мысли, – он не видит ни в ком из них никакого, самого элементарного даже, любопытства, и потому тут он считает себя сильнее всех их и, следовательно, всех вообще[173].

Человек, с кем удобнее и приятнее всего иметь дело, это – Саша Яковлев. Он воспитан, деликатен, уступчив, нетребователен, всегда весел и бодр, всегда готов смеяться, говорить и работать. Он ни с кем не ссорится, никому не говорит грубостей и всегда таков, какова компания, его окружающая: с циниками он циник, со скромными – он скромен, с веселыми – весел, с горюющими – может сделать скромное лицо, сочувственно повздыхать и, может быть, даже пустить слезу, если надо, но на самом деле всегда и во всем он холоден и эгоист до мозга костей. Отчасти это тип эллина-эпикурейца: он живет только для своего удовольствия и берет от жизни только то, что может дать ему какое бы то ни было наслаждение. Он может быть воздержанным, но может, как мне кажется, быть и грубо чувственным, и способным на всякого рода разврат, в этом огромное сходство между ним и Эльзой, и тут они друг друга понимают лучше всего, только Эльза отдается вся, а Саша отдаваться не умеет ничему, даже живописи.

Говорит он обо всем, но только понаслышке и с чужого голоса, потому никогда ничего нового и оригинального. Ума в нем большого нет, но он, что называется, «натаскан» и неопытному собеседнику может показаться знающим и образованным. По рисовальной технике Саша выше их всех и обнаруживает талант в этой внешней области живописи; кистью, красками, рисунками – владеет великолепно, может дать интересное сочетание красок и компоновку, но дальше этого у него дело не идет: он страшно поверхностен и в этом, как во всем остальном. Я думаю, что ничего великого он не создаст, хотя, верно, будет прекрасным профессором живописи.

Саша трудолюбив: в любую минуту дня и ночи он может взяться за кисть, и не бывает, кажется, такого момента, когда бы ему не хотелось работать, когда бы он был «не в настроении», как говорится; последнего возражения и состояния он не знает совсем. Зато в любую минуту своей работы он может положить кисть, протанцовать несколько туров вальса, пропеть десяток куплетов и шансонеток, поиграть в фут-болл [так!] или теннис, подраться с Эльзой, – и как ни в чем не бывало продолжить свою работу с того места, на котором остановился, и в том же духе и настроении без малейших изменений и добавлений. Ничто внешнее не кладет на него своего отпечатка, ничто внутреннее не заставит его в чем-нибудь изменить себе, потому что он никогда и ни над чем серьезно не думает. Поэтому – Саша всегда одинаков, ровен, благовоспитан и немножко сладок, «изюм» или «рахат-лукум», как его называют барминцы. Очень любит, чтобы его любили и ласкали, и держится общим баловнем.

Интереснее всех, безусловно, Васенька Шухаев. У него есть ум, он находчив и умеет быть остроумным. При полной некультурности и необразованности он умеет быть приятным и интересным. Знаний у него меньше, чем у всех, но думать умеет он лучше их всех и высказывает порой не лишенные тонкости и оригинальности суждения. Он глубже проникает в вещи, чем Саша, и умеет отдаваться как своим чувствам, так и своей работе, но работать серьезно он не может, мне кажется, т. к. техника у него слаба, и потому добиться чего-нибудь серьезного он не в силах. Великого, по-моему, он не создаст тоже, потому что слишком невежествен и мало сведущ, для более же глубокого ознакомления с предметом он недостаточно трудолюбив, зато вдохновения у Шухаева несравненно больше, чем у Саши, и потому «нутром», так сказать, он, может быть, и создаст когда-нибудь что-нибудь оригинальное. Вдумчивость природная есть, но недостаток образования и внутреннего культурного воспитания является большим препятствием.

По цинизму – это достойная пара Ольге, и других разговоров, кроме скабрезных анекдотов и неприличностей, он не признает, но т. к. он не лишен юмора и находчивости, то у него это выходит подчас забавно и остроумно, несмотря на грубость. Самомнением и высокомерием он тоже богаче их всех и судит обо всем сплеча.

По сердцу Шухаев, кажется, скорее добр, хотя умеет быть злым; доверчив, иначе «Аленушке» не обойти бы его так легко, и любить, по всей вероятности, будет Аленушку и их будущего младенца верно и нежно.

Его юмор и сценические способности сделали бы из него хорошего комика, и жаль, что он не пошел на сцену: там он дал бы нам, пожалуй, больше[174].

А впрочем – поживем, увидим.

27/II. Третьего дня отнесла последний том сочинений Шекспира, и как-то пусто вдруг стало в комнате. Словно частицу души моей унесли отсюда, и она (комната) вдруг стала безжизненной и холодной.

Помню один вечер.

Я ждала к себе «гостя». Комнату привела в праздничный вид: чисто прибрала, принесла цветов, накрыла белой-белой скатертью стол, зажгла побольше огня и ждала. Каждая вещь в комнате говорила мне о нем, каждая мелочь пела сладкие мелодии, каждая пылинка была полна ожиданием его прихода.

И он пришел.

Комната сделалась еще чище и блестящее [так!], скатерть белела еще ослепительнее, лампы горели еще ярче, цветы благоухали, как в райском саду; все стулья и картины отвечали, ликуя, музыке его слов. Я была на небе…

Но вот он собрался уходить. Лампа как-то тускло замигала, стулья понуро сбились в одну кучу, на скатерти сразу вырисовалось большое пятно от пролитого им чая, цветы поблекли…

Когда он ушел, все померкло и исчезло. Я осталась одна в целом доме, в целом мире… В ушах больно раздавались последние слова его, а на лбу присутствовало ощущение чего-то постороннего, священного, как в детские годы после помазания миром… Не верилось, что я пережила сейчас что-то великое, большое; все казалось сном, прекрасным видением.

Так и теперь. Населявшие комнату маленькие невидимые духи Шекспира куда-то исчезли, и я осталась одна в пустой холодной комнате со своими будничными мыслями, будничными делами…

Скучно без Шекспира!

28/II. Итак, значит, нет никакой ошибки: Маша [Островская] только что была у Брауна и тот сказал ей, что она действительно допущена к пробной лекции в факультете[175]. Вот молодчина! Только срок уж больно короткий: обе лекции – и ее, и факультетская – назначены на 17 марта, это довольно неожиданный сюрприз и непредвиденный вовсе! Мы думали с ней, что время чтения лекций будет зависеть от нее и что она успеет к ним подготовиться, а тут – фунт этакий… Впрочем, она не унывает, говорит, что справится.

Я так мало пишу здесь об ней и об ее делах, что можно подумать, что меня они мало затрагивают. Как раз наоборот, но это такой большой вопрос, что мне не хватает сил за него взяться. В высшей степени любопытны все перипетии, которые ей пришлось перенести со всех сторон, прежде чем дожить до сегодняшнего дня. Но это все факты, факты, только в пересказе фактов заключается здесь весь интерес, а у меня такая слабая голова и память… Но когда-нибудь я все же сделаю это, с помощью самой Маши, конечно.

3/III. Три или четыре периода в творческой деятельности Шекспира. Характеризуют их приблизительно так: 1) подготовительный период с преобладающим влиянием эвфуизма; беззаботное веселое пользованье жизнью и добродушное жуированье; 2) период «фальстафовский» (Венгеров, в биографическом очерке Шекспира в издании Брокгауза и Эфрона); 3) период «гамлетовский»: душевный мрак и создание величайших произведений; 4) примирение с жизнью[176].

Объясняют их всячески.

На мой взгляд:

1. Приехал молодой, безвестный, полный сил и надежд юноша из глухого, далекого Стрэтфорда в шумный Лондон, центр блеска, земного величия, власти. Никому не известен, никому не нужен; предоставлен самому себе, своей ловкости, уму, умению бороться за право жизни.

Как и где пускал он в ход все эти качества свои, нам в точности неизвестно, да это и не так важно: был ли в типографии и там знакомился с произведениями духа и литературы того времени; держал ли лошадей приезжавших на театральное представление джентльменов, помогал ли суфлеру и режиссеру в их обязанностях, подвизался ли сам в качестве статиста на театральных подмостках, – не все ли в конце концов равно? Факт тот, что через три-четыре года Шекспир выбился на дорогу, нашел себе дело и приобщился к жизни столицы в качестве человека не хуже других.

Мало-помалу он начинает выдвигаться вперед.

Первые – или не совсем первые – попытки собственного литературного творчества венчаются полным успехом. Его посвящения знатному лорду принимаются благосклонно; его драматические опыты ставятся на сцене и вызывают удовольствие и одобрение публики, его общество и живая, остроумная беседа приятны и желательны в литературно-аристократических кружках, словом – завоевание жизни совершается по всем фронтам, и на первых порах она превращается для него в сплошной праздник: Wein, Weib u[nd] Gesang[177]!

Но как ни весел праздник, как ни приятно опьянение сладким нектаром цветущей и благоухающей молодости, украшенной почти сказочной удачей, – отрезвление должно наступить, и чем тоньше и чувствительнее организация человека, тем быстрее различит он за игривыми парами вина элементы приводящих его в брожение микробов.

Что такое общество, в котором жил и вращался Шекспир?

С одной стороны – аристократы духа, с другой – аристократы крови. Как ни сливались они между собой в дружеских попойках по разным веселым кабачкам Лондона, как ни бесчинствовали оба, стараясь превзойти друг друга в кутежах и остроумных выдумках, для первых всегда возможно было наступление момента, когда вторые, призванные на завещанные им отцами и их положением в широком обществе престолы крови, могли сказать им: «Оставь меня, старик, я тебя не знаю…»

Шекспир не мог не понимать этого и не чувствовать: слишком умен и проницателен был он. Недаром же создал он Фальстафа.

С другой стороны. Допустим, что молодой Соутгэмптон и Пэмброк были не только аристократами крови, но и настоящими аристократами духа. Допустим, что их отношение к Шекспиру и ему подобным были чисты, благородны, возвышенны и лишены малейшего оттенка аристократического снисхождения к актерам и писакам. Допустим, что в их обращении с ними не было даже и тени какого-нибудь различия, неравенства и т. п. – общество аристократов, сходившееся с обществом артистов, не заключалось ими двумя, и всегда могли найтись два-три джентльмена, у которых когда-нибудь и чем-нибудь прорывалось скрытое высокомерие, пренебрежение. Могли даже бывать в известные минуты открытые вспышки того и другого, если даже и не по отношению к Шекспиру лично, то по отношению к его друзьям или в его присутствии. Шекспир не мог не понять и не почувствовать со временем, что действительного равенства между ними нет и не может быть, что если по существу он, Шекспир, и выше их, то по каким-то извне приходящим причинам он перед ними пария, актер, скоморох, человек, служащий для того, чтобы так или иначе потешать их, бар, живущий их милостями, их вниманием и добрым расположением (благосклонностью) к нему, и как к писателю, и как к актеру, и как к человеку, члену того же общества.

И вот невольно приходит в голову мысль: отчего это так? Что кладет здесь, на земле, такие непреодолимые преграды между людьми, когда по сути своей все они, собственно, одно и то же мясо, служащее по смерти одинаковой пищей для могильных червей, одна и та же кость, превращающаяся в глину для замазки хижины бедняка? «Неужели и Александр Македонский сделался в земле точно таким же? – Совершенно. – И так же скверно пахнет? – Так же, принц. – Фуй!»[178]

Добро бы еще только смерть сглаживала это неравенство, а жизнь же чем-то создавала бы его, так ведь и того нет! И в жизни все люди: Цезарь и шут, полководец и солдат, богач и бедняк, гений и глупец, – поскольку они являются соединением того же мяса и кости, – равны. «Я, как Эней, наш праотец, на плечах вынесший старого Анхиза из пылающей Трои, вытащил из волн Тибра выбившегося из сил Цезаря. И этот человек теперь бог, а Кассий – жалкое создание – должен сгибать спину, если Цезарь даже небрежно кивнет ему головой. В Испании, когда он захворал лихорадкой, я видал, как он дрожал в ее приступах, да, этот бог дрожал, трусливые губы бледнели, и взор, приводящий целый мир в трепет, терял весь блеск свой. Я слышал, как он стонал, как язык, заставлявший римлян внимать, записывать его речи, – вопил, подобно больной девчонке: “пить, пить, Титиний!”»[179]

Таковы были переживания, с которыми Шекспиру, верно, пришлось столкнуться в личной жизни. И вот, жить в Лондоне иначе – для него невозможно, продолжать же такую жизнь дальше также невозможно; поэтому скорее и подальше вон из нее, туда, где нет этого неравенства (для Шекспира, по крайней мере), где вчерашний бог и кумир не становится сегодня жалким безумцем, расточителем, только в силу того, что он роздал другим свое имущество в надежде, что в нужде люди так же помогут ему, как он помогал другим, словом, туда, «где любят нас, где верят нам»[180].

Но если даже молодые аристократы (Соутгэмптон, Пэмброк с друзьями своими) и искренно принимали Шекспира в свой круг, то семьи их, все их общество уж наверно не могло снизойти (или возвыситься – как угодно) до этого.

Откуда бы иначе могли появиться такие горькие ноты, как в сонетах 29, 110, 111, 66 и пр.? в «Гамлете»? в «Юлии Цезаре»? в «Тимоне Афинском»? Кровавые, из души говорящие ноты?

Может быть, был и такой случай, – вполне возможный, – что Шекспир полюбил какую-нибудь аристократку. Что могла сказать ему она в ответ на это, ему, жалкому плебею и комедианту?

В нашей литературно-аристократической среде прежних лет, далеко не страдающей такой исключительностью, как английская, и то бывали такие случаи, и равенства настоящего не было. Недалеко идти – Гоголь.

Уж Пушкин ли не был человеком, уж Пушкин ли не умел понимать духовные заслуги другого, уж Пушкин и все прочие не относились ли вполне сердечно и хорошо к Гоголю, не помогали ли ему словом и делом, выхлопатывая всевозможные пособия и милости у меценатствующего Николая I? А что ж? И для них он не переставал быть «хохлом», и от них бежал он в Италию, где ему легко и вольно дышалось, потому что никто не знал там, что он «хохол», что он вечно нуждается в деньгах и материальной помощи, что он «разночинец» в обществе камер-юнкера Пушкина и фрейлины Смирновой, не имеет светских манер и внешнего лоска.

И это в XIX веке, в России, где люди вообще мягче и гуманнее.

К этому настроению у Шекспира, может быть, еще примешалось и влияние пессимистической литературы, например «Опытов» Монтэня и пр.

4/III. Хорошо не помню сейчас, но, кажется, сюжет, подобный «Мера за меру», разработан и в метерлинковской «Монне Ванне»[181].

А вот не от Шекспира ли, взявшего в свою очередь у Лилли («Эвфуэс») свое сравнение государства с ульем пчел («Генрих V», [акт] I, [сц.] 2), взял его Писарев и так блестяще развил в своей статье[182].

Нельзя ли также думать, что Андерсен у Шекспира научился так изумительно оживлять природу? Это очень возможно, если только он когда-нибудь держал в руках «Сон в летнюю ночь» (или «Бурю»).

6/III. Интересно отмеченное Чуйко соответствие между строками 112‑го сонета:

«Your love and pity doth the impression fill

Which vulgar scandal stemp’d upon my brow…»

«Твоя любовь и жалость покрывают знак, напечатленный на моем лбу обыденным скандалом» (пер. Чуйко), – и шрамом на посмертной маске Шекспира.

Любопытно, однако, то, говорит Чуйко на 564‑й стр., что знак действительно существует и на маске, но не в том месте, на которое указывает Пэдж[183], а в другом, и имеет совершенно другой характер. Почти на половине расстояния между дугой бровей и верхушкой лба, т. е. на два с половиной дюйма выше бровей, замечается линия в два с половиной или в три дюйма и тянется диагонально вдоль черепа. Характер этой линии не оставляет никакого сомнения в том, что это – не более как рубец зажившей раны: оттенки рубца ясно видны и на гипсе.

Таким образом, можно полагать, что кассельштадтская маска действительно принадлежала автору 112‑го сонета, а следственно, и всех тех произведений, которые ему приписываются. Отсюда – автор произведений Шекспира имел шрам на лбу, лишний и даже почти фактический довод против авторства Бэкона. А если есть еще свидетельство Пэджа о шраме у актера Шекспира, то, следовательно, он и является автором своих произведений.

Однако вот закавыка: Брандес переводит слово scandal словом «сплетня», тогда дело значительно меняется и аргументация о принадлежности сонета оригиналу маски отпадает[184].

Который же перевод правилен??

8/III. Нельзя ли в монологе Шейлока «Разве еврей не человек» и пр. («Венецианский купец»)[185] найти аналогию с чувством отвергаемого людьми актера, парии среди людей, и не может ли и тут быть такое же личное чувство Шекспира, как в 110‑м и 111‑м сонетах?

Эти слова Шейлока и несколько мрачная, пессимистическая фигура Антония указывают, что «Венецианский купец» уже заключает в себе задатки 3‑го периода[186].

17/III. Отчитала, наконец, сегодня Маша [Островская] свои лекции. Я пришла к ней в университет из академии прямо (в 3 часа) и отсидела там почти до 6 часов. В 5 она сошла вниз и когда рассказывала мне о своем чтении, говорила так неясно, что я несколько раз заставляла ее повторять отдельные слова и целые фразы. Воображаю, как она там говорила! Это ее большой внешний недостаток, и не знаю уж, чем помочь ей. До тех пор, пока она не будет вполне владеть собой во время лекции и думать о своем говоре, – ее не будут понимать.

Сходящие профессора поздравляли ее, она буркала им что-то в ответ, и они уходили. Как-то ужасно сухо и официально происходило все это, и обидно было за Машу; никто не отнесся к ней тепло и участливо, за исключением одного Ал. Ив. Введенского; лучше других еще отнеслись Браун и Гревс. Конечно, во всем виновата ее внешняя манера и собственное неумение быть приветливой, так что профессоров я строго винить не могу, да и ее тоже, но мне обидно за нее и жаль ее в этом случае.

Из университета мы поехали к ней[187], где ее ожидали Венгерова[188] с Великановой, пообедали у нее, поднесли ей цветов (я ходила за ними сейчас, как только мы с ней приехали) и выпили домашней наливкой [так!] за ее успех.

Интересно, утвердят ли ее в приват-доцентуре[189]?

Хорошо, что все обошлось тихо, без демонстраций равноправных и благотворительных дам. Вот-то сконфузятся они, когда узнают, что все обошлось без их содействия и благословения!

19/III. Вчера по дороге на французскую выставку[190] зашла к Lusignan[191], которая мне сообщила, что умерла А. П. Философова[192]. Lusignan очень жалела, что у нее уже взят билет[193] и она не может, таким образом, остаться побывать хоть на панихиде ее. Утром сегодня зашла к Чернякам посмотреть в газете расписание панихид и похорон. Оказывается, сегодня на курсах назначена панихида в час дня.

Собираюсь идти.

– Вы куда? – спрашивает меня Лидия Семеновна.

– На курсы.

– В библиотеку?

– Нет, на панихиду.

– Ах, это по Стасовой, что ли?

– Нет, по Философовой.

– Да нет, ведь Стасова же умерла.

– Философова, Анна Павловна, единственная дожившая до нас из основательниц наших курсов[194].

– Так ведь это же Стасова и есть, – настаивает Лидия Семеновна.

– Стасова давно уже умерла. Да что лучше, прочтите на первой странице «Нового времени» объявление.

Лидия Семеновна читает и убеждается:

– А я думала, Стасова.

Прихожу на курсы.

Внизу, по обыкновению, толпятся курсистки. Одни одеваются, другие раздеваются, одни уходят, другие приходят.

– Идем на панихиду, – предлагает возле меня одна курсистка другой.

– Какую панихиду, зачем?

– Да по Философовой.

– А кто она? Я с ней не знакома.

– Ну вот еще, не все ли равно! Она там что-то по равноправию женщин хлопотала и была председательницей женского съезда[195].

– А-а, ну пойдем себе.

– Почему на курсах панихида по Философовой? – говорят немного дальше.

– А кто его знает! Пойдем, посмотрим, что ли?

– Ну Бог с ним, мне некогда; лучше погуляем немного.

И такие отзывы слышны повсюду кругом, но из любопытства многие все-таки идут наверх в зал.

Недаром Анна Павловна сокрушалась, что нет никакой традиции на наших курсах, что к курсам, как к учреждению, нет любви в курсистках, что они – какой-то пришлый, кочевой элемент, незнакомый ни с историей возникновения курсов, ни с учредителями их, ни с жизнью их вплоть до настоящего момента.

Это правда; от них берут все что можно, но ими не интересуются. Из знакомых мне только Lusignan да Маша [Островская] составляют исключение (Маша, между прочим, пришла на панихиду). Поэтому и на панихиде не было настроения; стояла толпа холодная, равнодушная, пришедшая позевать от нечего делать. Следовало бы кому-нибудь из комитетских дам разъяснить отношение Анны Павловны к курсам, хоть пользуясь случаем ее смерти, а то Нечаева сказала несколько общих фраз по окончании панихиды, и тем дело было кончено. Одна курсистка, очевидно из бюро слушательниц[196], объявила, что у гроба назначаются дежурства из курсисток, пригласила жертвовать на венок и взывала прийти как можно в большем количестве на отпевание и вынос тела на вокзал, имеющее быть в среду[197]. Она так настойчиво повторяла последнее приглашение, повторенное несколько раз, что даже неловко было перед родственниками покойной, в присутствии которых это все происходило.

21/III. Пришла на похороны уже к самому выносу из церкви[198]. Перед Владимирским собором[199] стоял катафалк для гроба и несколько катафалков с цветами. Все это было окружено цепью из курсисток, так что площадь возле катафалка была чиста от посторонней публики. Внутри стояла кучка комитетских дам, и из профессоров я увидала Савича, Булича, Богомольца. Несколько впереди – хор, группа курсисток и несколько студентов.

Придя к церкви, я стала в толпе за цепью, но какая-то курсистка подошла ко мне и стала просить в хор.

Народу в общем было не особенно много, и настроения и тут не было. Молодежь по обыкновению смеялась, болтая всякий вздор, распорядительницы волновались, прося нас то отойти подальше, то подойти поближе, то стать в ряды, то сомкнуться в кружок; студенты хозяйничали тоже.

Пронесся слух, что полиция разрешила нести гроб на руках, и несколько человек пошли в церковь.

Через минут 10 послышалась «Вечная память» церковного хора, показался на плечах студентов гроб и раздалась «Вечная память» нашего хора.

Боже, что это были за звуки! Не спевшиеся пискливые голоса брали все в унисон, причем не все даже сразу в тон попадали, студенты басили тоже кто в лес, кто по дрова, и можно себе представить, что должно было получиться!

Правда, чем дальше, тем дело шло лучше, так что перед Царскосельским вокзалом[200] дело пошло уже совсем хорошо, но первый возглас хора был ужасен.

Вообще, хор был очень мал, слаб и жидок, а так как он то убегал Бог знает как далеко от гроба, то совсем почти садился на него, мешая несущим студентам идти, то впечатление получилось довольно жалкое.

Курсисток, казалось, было очень немного, но это, вероятно, оттого, что все они растянулись в очень длинную цепь, далеко окружавшую всю процессию.

На средине Загородного к цепи подошли 4 еврейских мальчугана, и один из них, старший, гимназист III или IV класса, так бесцеремонно и решительно проговорил, что надо еще расширить цепь, разорвал руки держащих ее курсисток и сам с товарищами своими стал в ряд, а затем так презрительно и победоносно поглядывал на курсисток, муштруя их все время, как надо идти, что те молча и безропотно покорялись. А гимназист с тремя малышами, даже еще не гимназистами, громче всех орал «Вечную память», не попадая ни в тон, ни в такт.

Как всегда, толпа росла чем дальше, тем больше; движение извозчиков и трамваев было затруднено, и многие вылезали из трамваев и присоединялись к процессии; в домах раскрывались окна, и много глаз с любопытством провожали шествие, пока было видно. Но все-таки настроения и тут не было, и не чувствовалось никакой торжественности.

На вокзале был уже приготовлен траурный вагон, и гроб молча внесли туда. Так же молча передавались над головами присутствующих венки длинной вереницей, так же молча развешивались внутри вагона[201]. Пение прекратилось, толпа молча зевала, как бы выжидая еще чего-то. Долго продолжалось такое неопределенное состояние, наконец, в вагон влезла О. К. Нечаева и заговорила.

К моему очень неприятному удивлению, я услышала точь-в-точь от слова до слова то, что она сказала на курсах, с теми же дрожаниями голоса, с теми же паузами на тех же местах.

Не могу я понять, как можно, как поворачивается язык повторять два раза буквально одно и то же в подобных случаях. Ведь это же не лекция! Да и там, если профессор прерывает изложение фактов лирическими отступлениями по поводу их, и делает это в одинаковых выражениях, как год назад или в другом случае, случайно известном кому-нибудь из слушающих, – на губах непременно появится улыбка и профессор этот непременно убавится в росте хоть на сотую долю вершка.

А тут, где должно говорить одно только чувство!

После Нечаевой говорила Калмыкова[202], потом Рожкова (если только такая есть) и еще одна дама[203]. Больше ничего не предвиделось, и я ушла.

Это был уже третий час или около трех.

31/III. С похорон Философовой я зашла в Музей Александра III[204], где успела посмотреть только три первые зала с новыми картинами: Серова (портреты), Головина[205] и Коровина. До чего хорош серовский портрет графини Орловой! Голова и верхняя часть туловища – положительно chef d’oeuvre[206]. Низ не отделан и поза некрасива, да еще фон слишком напирает, не чувствуется воздуха, зато голова, голова[207]!

Мастер Серов, и какой прогресс с каждым разом, с каждым новым произведением[208].

Сегодня зашла к Тото посмотреть его «Суд Париса». Рисунок, по-моему, у него всегда хорош, а краски и композиция меня не удовлетворяют; в карандашных набросках казалось лучше и интереснее, больше обещало.

Будешь ли ты Мастером? Думаю, что в конце концов будет, и у него будет чему поучиться другим. Но боюсь, чтобы он не был холоден и чтобы рассудочность и мастерство не засушили в нем души произведения.

Вчера, перед тем как идти к Маше, я зашла к Тото часов в 6. Мамы не было дома[209], я разлеглась на диване и стала читать вслух Иванова-Разумника «Историю русской общественной мысли»[210], пока Тото отогревал себе обед.

На замечание Иванова-Разумника о том, что у Пушкина всегда было двойственное отношение к Петру Великому и его реформам, выразившееся и в «Медном всаднике», Тото ответил, что он этого понять не может, тем более по отношению к Пушкину.

Я возразила, что, наоборот, вполне понимаю Пушкина, так как при его гуманности и не могло быть другого. С одной стороны, гений Петра кроме поклонения и восхищения ничего и не может к себе вызвать, с другой – бесконечные жертвы его гения не могут не вызвать к себе самого теплого сожаления и глухой, невольной неприязни к человеку, их приносившему.

– Но ведь каждый человек, который что-нибудь делает для всех или для многих, должен жертвовать несколькими, хотя бы близкими своими. Само дело оправдывает эти жертвы.

– Не совсем и не со всякой точки зрения. Может быть такая точка зрения, что каждый человек самоцель, и тогда один столько же стоит, сколько сотни, тысячи, миллионы людей; они совершенно одинаковы в своей ценности. Для такого гуманного человека, как Пушкин, это было вполне ясно, и оправдание Петра могло быть только отвлеченно-рассудочным или же эстетическим, какое вызывает всякий гений.

– Так ведь, по-моему, если я оправдал человека своим рассудком, так и чувства мои пойдут вслед, и я никакой неприязни питать к нему не буду.

– Это далеко не всегда возможно, во-первых. Во-вторых, допустим даже, что такие жертвы, как десятки тысяч солдат, убитых на войне за укрепление положения России в Европе, или десятки тысяч погибших на работах при постройке Петербурга рабочих мы даже оправдаем как якобы нужные для блага других таких же людей. Но ведь есть и другая сторона медали: всякий человек дела непременно до некоторой степени деспот; все приводит его к этому, начиная с несокрушимой воли, кончая силой, заставляющей все и вся ему покоряться. И подобный деспотизм, не оправданный уже никакими благими целями, несомненно, проявлялся у Петра часто, и тут уж в результате являлось на сцену оскорбление человеческой личности, никогда и никому не прощаемое и никакими заслугами не оправдываемое.

– Не понимаю, какое тут может быть оскорбление! Если я знаю, что какой-нибудь человек сильнее меня и я должен ему подчиниться, – моя личность тут нимало не затронута.

– Как! А самый факт подчинения?

– Так ведь для дела же.

– А всепьянейший и всешутейший собор тоже для дела? Если на тебя надевают дурацкий колпак, хочешь или не хочешь, и заставляют залпом выпить чуть ли не полведра водки, когда ты не в состоянии выпить и рюмки, – это тоже для дела?[211]

– Если я не захочу, так ни одну и не выпью.

– Силой вольют.

– Не дамся; а буду бессилен сопротивляться – подчинюсь, и все-таки личность моя не пострадает нисколько, так как, сознав бесплодность сопротивления, я подчинюсь совершенно добровольно, поняв необходимость такого выхода.

– А если необходимости этой нет и быть не может, если я не хочу ее признать и меня заставляют ей подчиниться, значит, надо мной совершено насилие, а разве в нем нет оскорбления личности?

– И все-таки нет; в насилии нет оскорбления.

– Ну, пусть будет по-твоему, допустим и это. И все-таки к человеку, совершившему над ними насилие, не будет другого отношения, кроме ненависти.

– Но как все это может касаться до Пушкина? Над ним Петр никакого насилия не совершил.

– Что ж, по-твоему, принцип – ничто?

– Да, не понимаю я таких принципов, тем более что и сам Пушкин, как тоже человек дела…

– Мысли, а не дела.

– Дела, поскольку он служил искусству, и человечеству своим искусством.

– Нет, это большая разница: он служил мыслью, а в этом случае не может быть таких жертв, как в деятельности государственного человека.

– Все равно, разница в количестве. Разве Пушкин не жертвовал своими близкими? Уж наверное, если к нему приходило вдохновение и хотелось писать, он уходил в свой кабинет, запирался и просиживал один на один с собой, как бы ни хотелось его матери, сестре или жене поговорить с ним в это время. Тоже ведь своего рода насилие над ними.

– О нет, тут он только ограждал себя и делал то, на что каждый из нас имеет право. Да и то часто ему приходилось поступаться этим правом благодаря своему доброму сердцу: когда он женился, он писал гораздо меньше, часто урывками, по ночам, потому что днем жена хотела иметь его для себя. Даже больше: он поступался своими убеждениями, пиша наспех, ради денег, когда жена их требовала для выездов и туалетов.

– Ну, значит, Пушкин был слаб, и его можно только осудить за слабость.

– Всякий гуманный человек слаб; а кроме того, всякий человек мысли – тоже слаб, потому что он всегда видит оба конца палки, обе стороны медали.

– А вот Врубель не поступал так. Когда ему предлагали хороший заказ, который, однако, не соответствовал его понятиям об искусстве, он не брал его, хотя потом страшно бедствовал и голодал из‑за этого.

– Но ведь Врубель жертвовал только собой в данном случае.

– Не совсем: страдало, кроме него, и его искусство.

– Ну вот видишь! Вот тебе и второй конец палки! И чем больше ты будешь продумывать такие вещи, тем больше увидишь невозможность быть последовательным.

– А все-таки я буду брать пример с Врубеля, и его пример много помог мне в выработке твердости.

– Бери, но помни, что человеческой личностью, как своей, так и чужой, нельзя жертвовать ни ради чего.

2/IV. Тото сегодня остался очень доволен Сашей Яковлевым, который, по словам Тото, дал ему столько ценных и глубоких указаний относительно «Суда Париса», что Тото сразу понял ее главный недостаток и в чем суть каждого произведения.

Ну, слава Богу, значит, я ошибалась насчет его легкомыслия и поверхностности отношения и понимания живописи.

А потешный этот Саша Соловьев[212]. Он забрел сегодня к Тото, и оттуда мы пошли с ним немного пройтись.

Оригинален он очень и не глуп в своих суждениях, но как-то юн еще, хотя и окончил университет. Боюсь, не подозрительная ли у него оригинальность, как и у Лидии Семеновны. У обоих их уши дегенератов, и как бы это не сказалось на Саше, по крайней мере, так как жизнь его, наверное, не отличается воздержанностью.

9/IV. Вчера Тото несколько порадовал меня. По обыкновению пришла ко мне мама, Тото и неизменный друг моих скучных воскресений – Маша.

Говорили обо всем понемножку. Мамочка отчаянно зевала при этом, Маша разрушала все и вся своим обычным скептицизмом, я с ней в большинстве случаев – как и всегда – не соглашалась. Тото держал нейтралитет. Машино желание или стремление (не знаю уж, как лучше выразиться) быть трезвой перетрезвляет ее уж очень в иных случаях и переходит поэтому в недопонимание некоторых вещей. Если Ли грешит полной неспособностью понимать действительность, живя всеми помыслами и всей душой своей в видениях романтизма, – Маша грешит часто слишком ядовитым, зараженным отравой сомнения, недоверия и насмешки пониманием действительности. Это, конечно, не всегда, и не менее часто она обнаруживает вполне трезвый и верный взгляд на вещи, не лишенный проницательности и своего рода наблюдательности. У меня с ней больше точек соприкосновения, пожалуй, чем с другими; нас очень роднит наш общий русский дух.

Едва мы сели за чай, а Маша за неизменные апельсины, как пришла Лидия Семеновна звать нас посмотреть из окна ее комнаты на пожар. Зрелище было очень красивое, но и тяжелое, по связанным с ним мыслям о несчастных погорельцах – все рабочей бедноты – и черных обуглившихся пнях среди беспорядочных груд золы и обгорелого мусора на следующий день…

Горел деревянный двухэтажный дом на 14‑й линии, но впечатление получалось такое, как будто длинные языки пламени лижут белый каменный дом напротив, на 15‑й линии, так стлались они для наших глаз по его стенам. Дом этот был теперь совсем розовым и благодаря исчезнувшей рядом с его белизной темной крыше и потонувшим во мраке остальным, соседним с ним, постройкам, казался какой-то фантастической стеной с черными глазами, одиноко возвышающейся за темными силуэтами домов на ближайших к нам линиях. Стиль модерн, в котором дом построен, придавал ему теперь какой-то особенно важный, строго замкнутый в своем одиночестве вид; точно стена средневекового рыцарского замка, скрывающая за собой какие-то тайны[213].

А желтые и розовые волны дыма высоко клубились вокруг него и медленно исчезали в чернеющей бездне пространства.

Сегодня говорят, что сгорели детские ясли-приют[214], и в момент пожара все до того растерялись вокруг, что забыли уведомить пожарную часть, и она явилась уже тогда, когда весь дом обрушился. Детей спасали жильцы соседних домов, так что многих детей сначала не могли доискаться и думали, что они сгорели. Сгоревших, кажется, нет, но обгоревших несколько человек.

Вот что такое красивое зрелище пожара.

Вернувшись из комнаты Ли, мы продолжили свой чай.

Когда Маша в обычное свое время, около ½ 12-го, поднялась домой (ее ни за что нельзя уговорить посидеть попозже; колебание бывает только в 15-ти минутах, т. е. она уходит или в четверть 12-го, или досиживает до половины, или между этим временем), мама уже совсем спала в кресле (устает она, бедная), а Тото завел со мной разговор сначала, по обыкновению, о живописи, о своей работе, а потом дело перешло на общие вопросы.

Умный он малый, до многих очень верных мыслей доходит своим умом; жаль только, что это по большей части мысли уже известные, так что он только задним ходом повторяет движение общей человеческой мысли. Конечно – «нельзя обнять необъятное», повторяя «мещанскую» поговорку Пруткова[215], и не может он одновременно со своей работой по живописи следить за ходом науки и развития человечества, но отрадно уж и то, что он перестал говорить теперь такие вещи, которые говорил еще летом: художнику вовсе не нужно читать, ему важно только развивать свой глаз и руку, больше ничего до него не касается; художник совсем не должен думать – наслаждаться жизнью, плясать, делать гимнастику и писать; он может быть глупым, как осел; «форма и краски, краски и форма, вот что нам нужно, больше ничто может не существовать».

Вчера же Тото говорил уже совсем другое, а именно: за последнее время он пришел к признанию того, что в картине важна не одна только форма, но и содержание, и пошел развивать это дальше. Великими были только такие произведения, которые отразили на себе всю эпоху, были выразителями ее, например произведения эпохи язычества, христианства, Возрождения. Великий мастер, в какой бы то ни было области, должен собрать все, что было сделано до него, всю подготовительную для его появления работу, и привести это к одному целому. Эти выразители эпохи являются, конечно, не в самом начале известного периода, а только когда подготовительная работа, выполняемая сотнями и тысячами мелких работников, закончена. И мы переживаем теперь известную эпоху. В архитектуре, например, она завершена уже выработавшимся стилем «модерн». Это, несомненно, свой стиль, и со временем он будет стоять наряду со стилем empire[216], рококо, барокко и др. Вовсе не верно, что он убог и беден, как говорят многие; он только не так ярок, как прежние стили, но это объясняется, может быть, тем, что он является продуктом не единоличного, а обширного коллективного творчества. Над какими-нибудь египетскими пирамидами, например, работал один маленький сравнительно, сконцентрировавший все свои силы на себе одном народ; над модерном же работает все человечество; он покрыл собой весь мир. Это объясняется широко развившимся общением и диффузией жизней всех народов, так что все мы, дети одной расы, переживаем в данный момент приблизительно одно и то же и нет между нами такой резкой яркости, такой самобытности мысли, которая внесла бы что-нибудь оригинальное в этот процесс работы; постоянное трение друг об друга сделало нас гладкими, одноформенными.

Таким образом, архитектура завершила и отразила уже эту эпоху.

(Так мы с ним решили вчера, но теперь я думаю, что ее дело еще не закончено, что все это тоже еще только период подготовительный и завершенным он может быть только в произведении единоличного творчества. Еще должен появиться волшебный строитель, который увековечит стиль модерн в каком-нибудь памятнике, как Кельнский собор, византийская София, испанская Альгамбра. Все равно, конечно, в какой части света он появится, но без него архитектурная эпоха не может считаться оконченной и завершенной.)

Теперь дело за живописью. Декадентство сделало свое дело: оно произвело встряску по всем членам искусства и внесло повсюду струю свежего воздуха. Но, конечно, оно только встряска, только подготовительная работа, которая теперь может считаться оконченной. В живописи декадентство дало[217] новые краски, теперь наше дело дать новую композицию, собрать все, что ими сделано для выработки новой линии, нового изгиба; на основании их мы и должны дать новые законы компоновки. Красочные пятна декадентства отчасти уже использованы Савиновым, Бродским и пр.; осталось добиваться соответствующей духу этой эпохи композиции, тогда и живопись завершит свой период. А это брожение несомненно идет у нас. Все академисты теперь только и говорят о композиции, о необходимости все внимание обратить на нее. Мы сейчас вовсе не стоим, мы собираемся с силами, чтобы произвести своего Леонардо-да-Винчи или Рафаэля, и он, конечно, придет.

Таковы результаты, к каким мы с Тото пришли в конце нашего разговора.

Все это я ему в разное время говорила и раньше и постоянно настаивала на том, что нельзя так узко замыкаться в свою специальность, что непременно нужно оглядываться на всю жизнь вокруг, по мере возможности читать и не довольствоваться одним только удачным воспроизведением красочного пятна или части формы.

Теперь он все это воспринял, наконец, и переработал, конечно, по-своему, как и каждый из нас.

С тех пор как Тото поселился у мамы и мы стали чаще с ним видеться, он особенно шагнул в этом направлении, т. к. я часто приходила к ним с книгой и, читая, таким образом, вместе, мы постоянно говорили о прочитанном, так что мысль Тото поневоле немного расшевелилась и даже дала блестящие, на мой взгляд, результаты.

Несчастие его эта бесхарактерность! Им можно вертеть в какую угодно сторону.

Когда 3 года назад мама с ним переехала в Петербург и мы жили вместе – Тото был тогда как-то серьезнее и серьезнее относился к задачам искусства. Но после того, как я от них уехала и он попал в беспутную компанию учеников и учениц школы Гольдблата, а затем еще в веселую компанию маминых курсисток – он сразу ушел из-под моего влияния и стал смеяться над всем, что я ему говорила.

Я оставила его, зная, что не справлюсь с ним, т. к. новизна жизни этой богемы захватила его, да и нужно было отдать дань молодости с ее веселыми кутежами и пренебрежением ко всяким авторитетам. И вот он закусил удила. Следствием было то, что он тоже стал жить отдельно и не показывался нам с мамой на глаза по целым неделям.

Мало-помалу, однако, Тото опять стал приближаться к нам и в конце концов не выдержал и поселился нынче после Рождества у мамы. Не может он жить один, не умеет и скучает, несмотря на всю свою храбрость и воображение о своей силе и несклонности к семейной жизни. Пока в прошлом году рядом с ним жили Аленушка[218] и Люба (жена Саши Соловьева)[219], – которые и перетащили его к себе и за ним ухаживали, – он в нас не нуждался, теперь же ни одной опекающей женской души нет возле него. А без женщины он жить не может; слишком у него нежная, требующая ласки душа. Уж ухаживает теперь за ним мама – просто страсть! Поэтому пока что мы все наслаждаемся согласием и миром.

Конечно, не обходится без взрывов, но это все больше с моей стороны. Вот я так уж действительно «одынец», как меня прозвал когда-то Тото. В этом я похожа на Дима[220].

Теперь, если мне только удастся еще сделать переворот в мнениях Тото на обязанности человека по отношению к другим и на необходимость известного долга, – и я буду совершенно счастлива и смогу сказать себе, что жизнь моя прошла не совсем даром.

По своей мягкости и доброте Тото делает много хорошего, гораздо больше меня самой, но сознания долга у него как-то нет, да он и не желает его признавать. Я хочу подвести этот фундамент долга под его поступки, ничуть не нарушая, конечно, его доброго расположения и природного стремления к хорошему; не сухой кантовский категорический императив, а полный жизни и любви шиллеровский идеализм.

Ну – «поживем, увидим», как говорит Маша. «Коли не врет – так правда», – ее же слова.

10/IV. В субботу был у меня Нестор Александрович. Так это хорошо, тихо да мирно, мы с ним беседовали, а Лидия Семеновна, по обыкновению, испортила мне вечер! И ничем же не проберешь ее. Мне и жаль ее, и люблю я с ней иногда говорить, и злит она меня иногда до невозможности.

Когда ее нет, все наши разговоры носят спокойный дружеский характер, с ее же приходом – Н. А. начинает «умирать»; голова его сейчас же свешивается набок, глаза сонно полузакрываются, губы бледно улыбаются, а голос делается чуть слышным. Да и правда! Она сейчас же начинает забрасывать его целым градом вопросов, при этом все в таком роде: «Нестор Александрович, вы читали такую-то вещь Жан де Невриля (или что-нибудь в таком роде)»[221]; «Нестор Александрович, а как вам нравятся Гонкуры?»; «Нестор Александрович, а правда, какая гадость должна быть суконная постановка “Гамлета” у “Художников”?»; «Нестор Александрович, а как вы относитесь к Чехову?» и пр. и пр., без передышки, без перерыва.

В результате – я никогда не имею возможности поговорить с ним о том, что меня интересует.

11/IV. Ура! Я победила Вас, г-жа Мысль[222]! Отныне полно Вам властвовать надо мной, и теперь уж не я, а Вы моя Antilla[223]. Так же незаметно и властно, как Вы вселились в лучшую часть моего ума, так же незаметно и властно я прогнала Вас оттуда и отправила на задворки, разрешая изредка, и то не иначе, как по нашему зову, являться потешить нас. Этим подвигом мы доказали, что в нас есть еще, слава Богу, гордость и сила, не вся вышла на борьбу с Вами и прочими Вам подобными одержимостями.

А что, как она ответит мне: «Не хвались еще заранее!..» Ведь шутка ли расстаться с такой мыслью! Ведь скучно и серо будет без нее. А если только я призову ее раз, не придется ли тогда опять «писать пропало», и уж похуже, чем в первый раз?

Эх-ма!

Но Боже, как много мне надо записать! Сколько интересного на каждом шагу, и ничего не успеваешь сделать. За это время я опять немного оживилась и глаза мои раскрылись на то, что происходит вокруг меня.

12/IV. Нет, положительно с каждым днем я убеждаюсь все больше и больше, что я становлюсь человеком совсем (terre à terre[224]) земным. Все жизненное, видимое и осязаемое захватывает меня, ко всякой же абстракции я остаюсь холодна. Даже природа, которую я люблю ужасно, не всякая способна заставить меня забыться. Если она что-то близкое мне, как, например, луг, лес, поле, где я могу в восторге броситься на землю, дотронуться до дерева, сорвать (да, варварство! согласна) цветок, – душа моя растворяется ей навстречу, я обнимаю ее своими духовными объятьями и в ней растворяюсь вся, счастливая и наслаждающаяся. Если же это морской берег или вдали виднеющиеся горы (последние, впрочем, видала только на картинках), – оно не способно захватить меня. Конечно, я наслаждаюсь тоже, но холодно, больше разумом, чем чувствами, это для меня какая-то прекрасная абстракция, как, например, прекрасная архитектоника «Критики чистого разума»[225], а не живая красота.

Вот вчера, например, я пошла под вечер погулять на Неву. Небо было покрыто синими облаками, сквозь которые виднелось кусками синее вечернее небо, и Нева была вся синяя-синяя, удивительно чистого цвета. Противоположный берег более обыкновенного уходил в синюю туманную даль, и только новая церковь (в память моряков[226]) ярко выделялась белым силуэтом на этом фоне, а золотой купол ее, с точно текущими из-под него холодными струями суздальского орнамента, переливал блестками вечернего освещения. Нева казалась шире, чем всегда, т. к. была пока свободна от барок и по ней не сновали взад и вперед отвратительные каракатицы – шитовские и финляндские пароходишки[227]. Налево длинной цепью темнели арки пролетов Николаевского моста[228], направо – у Нового Адмиралтейства[229] – несколько заново выкрашенных судов, впереди которых красовалась щегольская «Полярная звезда»[230].

От нашей пристани[231] отчалил ялик с двумя пассажирами, и я долго следила, как лодка двигалась наперерез волнам. Потом потащился буксир с огромной баржей.

Вспомнилась милая Волга, мои вечерние прогулки в лодке в одиночку, когда ветер, рябивший воду волнами, уходил на покой и Волга засыпала, слегка дыша тихо и ровно, как спящая красавица, видящая сладкие сны.

Милая Волга! Понимаю, как можно любить ее и всю жизнь мечтать об ней даже тем, кто только раз всего видел ее.

Вспомнив все это теперь, мне страшно захотелось взять ялик и поехать самой, но… у меня не было ни гроша. Кажется, тот человек навеки сделался бы мне другом, кто дал бы в этот момент возможность проехать в лодке.

А яличник между тем благополучно переплыл Неву и возвращался уже назад. Я поскорей ушла от соблазна, вправо по берегу к Горному институту[232].

Я была там впервые, и мне очень понравился фронтон здания с колоннами, лестницей, со ступенями, спускающимися вниз во всю ширину его, и двумя бронзовыми группами по сторонам[233].

По дороге заглянула в собор на набережной (кажется, какое-то монашеское подворье)[234]. Там шла служба. Пели два хора, и церковь была ярко освещена.

В первый момент она мне понравилась: посреди сидел на возвышении архиерей (или архимандрит, кто его знает!), от него в два ряда расходились чинно стоящие священники, сзади помещался хор взрослых, на клиросе – хор мальчиков. Царские врата были открыты, и за ними как-то волшебно вырисовывались прозрачные цветные фигуры святых на синих стеклах окон. Подымались клубы дыма, пахло ладаном, мерцали свечи, и все это вместе со звуками хора и мольбами присутствовавших неслось вверх, под своды купола с продолговатыми окнами кругом.

Я люблю иногда на минуту зайти в церковь во время богослужения освежить старые чувства, но уже через несколько минут мне делается скучно. Так было и теперь. Хор стал вдруг довольно безбожно драть уши, архиерей и священники отчаянно загнусавили, живопись на стенах сделалась грубо-лубочной, запах ладана – приторным, а физиономии молельщиков – тупыми и деревянными.

Я вышла. На дворе уже порядочно потемнело, и всюду горели белые электрические фонари[235]. Небо совсем расчистилось, появился половинный месяц, и Нева стала (сделалась) молочно-голубой, как опал. Трудно сказать, когда была она лучше: час назад или теперь, когда в ней отражались, обрамляя ее кругом, фонари и вся она точно застыла (застыла как зеркало).

Было очень хорошо! Я вполне насладилась прогулкой, но чувство какой-то неудовлетворенности и грусти копошилось где-то глубоко в душе. Собственно, вечерние пейзажи: эта дремлющая и грезящая тишина, – почему-то всегда оставляют его во мне.

А может быть, потому, что мне не удалось покататься в лодке? Тогда я больше слилась бы с природой, больше почувствовала бы себя частью ее, а не сторонним наблюдателем (ее роскоши)?

13/IV. Вчерашний вечер перенес меня на минуту в далекое прошлое первого года на Курсах, когда мы с Lusignan затевали журнал[236].

Как это ни странно звучит, но у Пругавина его затея с журналом и, главное, его собственное настроение при этом мало чем отличается от нашего, и я думаю поэтому, что и из его журнала так же ничего не выйдет.

Конечно, он его пустит в ход; конечно, у него будут деньги на это; конечно, выйдут, может быть, 2–3, а то и все 12 номеров, но корней, мне кажется, журнал все-таки не пустит: нет в его программе определенности и неизвестно, кого и чем может он удовлетворять; всех понемножку и никого в частности. С одной стороны, Александр Степанович как будто хочет, чтобы журнал обслуживал религиозные нужды народа, для чего и название ему дал: «Религиозные искания»; с другой – в нем как будто должны помещаться научные изыскания о сущности религии, о психологии религиозного чувства, и хроника, и библиография, и художественный отдел на религиозные темы, и еще всевозможные отделы, всего числом, кажется, 15. И это при предположении выпускать журнал еженедельно! Можно себе вообразить, что за разношерстная мозаика должна из него получиться. Словом – совсем вроде нашего журнала. Все аккуратно (у нас, впрочем, аккуратности не было) расписано на бумажечках, придумано заглавие, составлено вступительное слово. А есть ли сотрудники? – Да они сами налетят как коршуны, чуть только узнают, что есть добыча, вроде нового журнала.

Все по-«интеллигентски»: масса энтузиазма, масса идеализму, бездна искреннего желания послужить на пользу ближнего, но дела, необходимой деловитости…

Прекраснейший человек Александр Степанович, с живой, хорошей душой, с горячим стремлением к добру, но все-таки вряд ли из его журнала выйдет что-нибудь живое. С каким увлечением, даже страстностью говорил он вчера о своем предприятии, с какой любовью и нежностью держал в руках эти чистенькие, аккуратным почерком исписанные листки! Как будто в них уже все и заключалось, как будто они были уже тем, к чему он стремился.

Несомненно, он увлечен своей идеей; увлечение это само по себе прекрасно, но доверия мне не внушает: слишком знакомо оно мне самой, слишком понятно, и я уже знаю теперь, что дела из такого рода увлечения не выходит. Это как бы увлечение для увлечения, увлечение – как самоцель, и в этом все оно и разряжается.

За последнее время мне стало знакомо увлечение другого рода, более надежное, а то – прекрасно только как подготовительные шаги, только как украшение молодости и непонятных самому себе исканий.

К Пругавину очень подходит название «интеллигента», данное ему Даниловым в том значении, в каком его может дать «народник»-разночинец, знающий народ и живущий с ним одной жизнью (хотя все это не совсем подходит к Данилову, но название-то он дал именно такого значения). Ведь правда, Александр Степанович знаком с народом только по рассказам и сам не умеет подойти к нему по-настоящему, слиться с ним, хотя служить ему желает всей душой. Он – отживший уже тип «кающегося дворянина», который здоровается с мужиком за руку, но одев предварительно перчатки[237].

Был вчера у Александра Степановича Легкобытов. Это – бывший хлыст, свергнувший с себя иго Щетинина, как он говорит, и познавший свободу и истину[238].

Сначала он сидел молча, но за чаем, после того как мы посмеялись немного над Даниловым за его роман с якуткой, который он сам описал и дал прочесть Пругавину, а тот уж поделился им с нами две недели назад[239], – причем Александр Степанович подсмеивался над Даниловым иногда довольно ядовито и даже зло, несмотря на все свое добродушие (Александр Степанович не может ему, кажется, простить знакомства с «Русским собранием»[240] «Трудовой монархии», своеобразной защиты смертной казни и особенно презрительного и недоверчивого отношения к ожидаемому детищу – журналу; Данилов, в свою очередь, не прощает Александру Степановичу его «интеллигентности»), – после этого Виктор Александрович Данилов стал развивать свой известный нам уже взгляд на брак. Улучив минуту, Александр Степанович прервал бесконечного Данилова и попросил Легкобытова изложить свой взгляд на это дело.

И тот начал.

Боже, что это был за страшный хаос чувств и мыслей, высказываемых с огромным увлечением, переходящим в азарт. Я сидела с ним рядом, поэтому все громы его голоса, с минуты на минуту усиливающегося и переходящего положительно в крик, обрушились на мои уши, и я сначала была так оглушена ими, что не в состоянии была услышать и понять ни слова и потеряла всякую способность соображения.

Так же действует на меня и Машин голосок, если мы сидим (с ней) близко друг от друга и она увлечена…

Время от времени Легкобытов тыкал в меня пальцем и хватался за борт моего жакета. Сущность его новых взглядов сводится к следующему.

Человеческая личность ценна сама по себе. Но полную ценность она получает только тогда, когда познает истину, т. е. воплотит в себе Бога, Слово, Имя. Имя это есть – Муж и Жена, но одно без другого получиться не может: только через Жену получает мужчина имя Мужа, только через Мужа получает женщина имя Жены; этим оправдываются слова Писания: «и будут две плоти во едину»[241]. Муж и Жена дают третье – Жизнь, т. е. ребенка; в этом вся тайна: кровь, т. е. Жена, и вода, т. е. Муж, дают Жизнь, вечную, бессмертную. Познав это, человек не знает другого Бога, кроме самого себя. Прежде, пока люди не знали тайны бытия, Бог был далеко от них, где-то на небе вместе с этой тайной, но с тех пор, как человек познал тайну и познал самого себя – Бог воплотился в людях, так как вся тайна Бога заключается в браке, т. е. в получении человеком Имени. А раз Бог – в человеке, значит, вся вера, надежда и любовь, которые прежде питались людьми к Богу, должны теперь относиться к человеку, а именно: Муж должен так любить Жену свою, как Бога, а Жена – Мужа. Все жертвы, все служение и все помыслы человека, принадлежавшие прежде Богу, должны теперь переноситься Мужем и Женой друг на друга. Бог – в них, они сами – Бог; Он с небес, через 6 дней творения, перешел на землю, воплотился в людях, так что вне их нет никакого Бога.

Вот приблизительная сущность его взглядов. При этом масса противоречий, совершенно, казалось бы, не уживающихся друг с другом, преспокойно уживаются в нем; он их не замечает. Человеку нужно было чем-то понять и осмыслить свою жизнь, и он сделал это сообразно со своим разумением, не заботясь о том, удовлетворяет это каким-нибудь требованиям других или нет. Ему нужна фикция для оправдания своих поступков, и он ее выдумал. Недаром кто-то (Вольтер[242], что ли) говорил, что, если бы не было Бога, его нужно было бы выдумать[243]; а Кант прямо утверждал, что jeder arme[r] Teufel muss seinen Gott haben[244]. Да и чем эта туманная, полная противоречий теория Лехкопытова не Бог, раз она дает ему возможность жить, осмысливает его жизнь, удовлетворяет его душевным запросам? По Сеньке и шапка, говорит пословица, и уж заслуга человека та, что он сам потрудился над изобретением его, а не взял готовый залежавшийся хлам другого.

Конечно, не с точки зрения теософов! Они даже и не найдут здесь Бога, как и во всех наших религиях: искусстве, науке, государстве, этике. Для теософов мы, вместе с Лехкопытовым, атеисты, да не в том суть: важно, что человек сумел создать себе интеллектуальную надстройку к физической жизни и ею и ради нее определяет смысл своего существования.

– Когда человек взял жену, он стал собственником в том царствии, которое перенеслось с неба на землю, – говорит Лехкопытов, – он как бы получил свой участок, и цель и обязанность его жизни – обработать его возможно лучше.

– Ну а если взятый вами участок окажется неподходящим для вас, если вы увидите, что не можете с ним справиться, что жена к вам не подходит? – спросил его кто-то.

– Этого быть не может: я смотрел, когда брал, и ничего больше до меня касаться не должно.

– А если вы видите, что жена совсем вас не слушает: вы ее учите хорошему, а она развратничает, пьянствует, дерется.

– И это до меня не касается: она может делать, что хочет, а я должен нести свое. Я с ней сошелся не для того, чтобы удовлетворять свою страсть, а чтобы получить через нее свое имя и сделаться собственником, – отвечал Лехкопытов.

Однако через несколько времени уже оказалось, что он может разойтись с женой; что если у него умерла одна жена, он может взять вторую, и за это время, что он вышел из хлыстов, у него первая законная жена умерла, вторую – недавно свез в психиатрическую больницу, так что теперь, если доктор скажет, что надежды на ее выздоровление нет, он возьмет третью.

Ну, – могущие вместить да вместят, а я отказываюсь.

14/IV. Некто Левицкая, особа ужасно нудная (мы познакомились с ней у Пругавина), привела вчера к Маше Гусакова, писателя.

Симпатичное он произвел на меня впечатление. Тихий, скромный, незаметный, но по некоторым небольшим замечаниям об отдельных писателях и произведениях можно было заключить, что у него есть известная тонкость понимания.

Мало он, верно, образован, это жаль, но если он серьезно предан литературе, то дело будет вполне поправимым. Мало тоже людей видел, мало, верно, знает жизнь, да и немудрено: где там монастырскому послушнику, каким он был, или архиерейскому келейному людей смотреть и себя показывать.

Назад мы шли с ним вместе, и я позвала его к себе. Обещал. Если придет, буду рада.

Позже. Боже, Боже, какой ужас! Я сегодня только прочла о гибели «Титаника»[245]!

Какой кошмарный ужас! И я живу на свете, не зная, что делается вокруг.

Ужас, и вместе красота, жуткая, безумная, величественная. При чтении заметки в «Новом времени» эта картина сама собой нарисовалась перед глазами, со всей силой и яркостью действительности. О, если бы силы изобразить ее так, как видишь и чувствуешь, со всей кровавой любовью и торжественной осанной погибшим!

Дико, чудовищно то, что я говорю, но как это поднимает душу. Тут не наслаждение зрелищем; тут – страдание, глубокое, сильное, но и красивое, величественное, как страдание при чтении или созерцании безумного короля Лира или Эдипа.

Это безбрежное море… этот черный мрак… эти зловещие льдины… этот погружающийся в бездну могучий гигант… эти руки… руки, с мольбой протягивающиеся из воды… эти весла, их отталкивающие, и эти фигуры, спокойно и величественно ожидающие своей гибели…

О, жить, жить, чтобы знать таких людей, чтобы научиться умереть как они!!..

16/IV. Нет, скучно без г-жи Мысли! Буднично… Нет упоений, нет восторга, нет сладких мук… Да, в прошлом они кажутся сладкими.

Скучно! Alltags Erinnerung!..[246]

18/IV. Была сегодня у Короленки в «Русском богатстве»[247]. Ожидала увидеть высокого, статного мужчину с черной окладистой бородой и черными глазами, каким знала его по портрету, а навстречу мне поднялся небольшой старичок, сгорбленный, глуховатый.

Когда я заглянула в указанный мне кабинет, где он принимал, я подумала, что ошиблась, попала не туда, т. к. никак не могла ожидать, чтобы сидящий за письменным столом простоватой наружности седой старик был Короленкой. Но это был он, и я тотчас же узнала его по взгляду, спокойному, доброму, умному, внимательному взгляду, от которого все лицо его сразу стало иным: мягким и необыкновенно привлекательным.

Короленко пригласил меня войти, я поклонилась и назвала свою фамилию. Короленко переспросил, приставляя руку к уху, чтобы лучше слышать, и не спуская с меня изучающего взгляда.

Я пришла с «Отживающей стариной» (описание поездки на Светлое озеро в прошлом году) и просила Короленко сказать свое мнение об ней.

Наговорила, конечно, кой-чего лишнего при этом, без чего свободно можно было обойтись, ну да ничего уж с этим не поделаешь: язык мой – враг мой. Что-то ответит!

Я, собственно, совсем не на то рассчитываю, что она может быть напечатана: по-моему, она длинна и скучновата, мало разнообразия, мало поэтического оживления, но мне интересно, найдет ли Короленко хоть какие-нибудь способности во мне. Если они есть, то они могут обнаружиться и здесь, мне кажется, хотя я сама совсем не удовлетворена рассказом: протокольно, и вообще это не то, что влечет меня к себе.

Порой мне все еще кажется, что я могу «выписаться», как лошадь «выездиться», порой же – что ни искры, ни проблеска литературных способностей во мне нет.

20/IV. Когда-то, еще до моего знакомства с Нестором Александровичем, я слышала, что он очень нелюбезен и даже невежлив с курсистками. Теперь я знаю его уже три года и потому смело могу сказать, что это не может быть правдой. Во-первых, он слишком воспитан для того, чтобы быть невежливым; во-вторых, он слишком добродушный и доступный для того, чтобы быть нелюбезным; наконец, в-третьих, могла не раз убедиться на опыте, насколько это чуткий и деликатный по душе человек. А что он не тает перед нашим братом и не говорит пошлых комплиментов – это верно, но это только к чести его.

За время нашего знакомства Н. А. приходилось видеть меня в разных положениях и в разных душевных состояниях: и когда я делала глупости, и когда я страдала неврастенией почти до невменяемости, и когда я находилась в чаду творческих восторгов (глупо! но это так), – и каждый раз мне приходилось только удивляться его снисходительности и необычайной деликатности в отношении меня.

Что я для него?.. Да ровно ничего. Раз как-то случайно судьба забросила меня на тот путь, по которому он шествовал в триумфальной колеснице, и он заметил меня и мою беспомощность, требующую постоянного участия, не отвернулся и не прошел мимо, а остановился, чтобы помочь мне.

Как много во всех отношениях дал он мне: общение с ним и незаметно оброненные им замечания по разным случаям заставляли меня браться за ум, много думать и работать над собой; они наталкивали меня на такие явления жизни, обращать внимание на которые мне раньше и в голову не приходило. Я постоянно старалась делать себя хоть чем-нибудь достойной его знакомства, дать ему хоть что-нибудь своей личностью за все то, что сама от него получала. Это желание и было причиной тяжелой, упорной работы над собой. Мне хотелось, чтобы редкие вечера, которые он у меня проводит, были для него приятны, чтобы он отдыхал на них душой от деловой официальной жизни. Иногда мне это удавалось немного, иногда же нет. Во всяком случае, сама-то я бесконечно и с каждым разом все больше и больше получала от него, и если я могу назвать Александра Ивановича Введенского учителем и образователем моего ума, Нестора Александровича я могу назвать образователем всей моей личности. Благодаря знакомству с ним я впервые начала определять себя, определять, что во мне есть важного и хорошего и что надо, поэтому, развивать, и что неважного и отрицательного, – что следует подавлять и изгонять. Я стала определенной личностью теперь, тогда как прежде была только беспорядочной смесью каких-то отрывков мыслей и чувств, в которых ни я сама, ни кто другой не могли разобраться.

Первая работа, которую Н. А. мне устроил, когда я осенью 1909 г. обратилась к нему с этой просьбой, объясняя ее тем, что хочу жить отдельно от своих и для этого мне нужен заработок, – была предложена им в такой деликатной форме, которую нечасто встретишь в подобных случаях.

А ведь тогда он очень мало еще знал меня.

Много позже я узнала, что работа эта была просто изобретена им и оплачена из собственного кармана, мне же он сказал тогда, что Академия ассигновала ему определенную сумму для того, чтобы он подыскал себе кого-нибудь для выполнения этой подготовительной работы, так что когда я окончила ее раньше предполагаемого им срока, он мне еще 2–3 месяца уплачивал остатки этой якобы ассигнованной суммы.

И я была так глупа тогда, что всему этому верила! Нечего и говорить, что все эти обстоятельства не положили ни малейшего отпечатка на его отношение ко мне, хотя меня самое они стесняли очень долго; я привыкла думать, что денежные дела такого рода ставят меня в какое-то особенное положение к тому, от кого я их получаю, и только в этом году, и то за последнее уж время, я могла взять с ним простой, дружеский тон.

В следующем 1910–11 г. я имела вначале немного денег от мамы после продажи пианино, а вторую половину кой-как пробивалась от «Дружеских речей» (да будут они прокляты вместе с Бафталовским отныне и до века)[248]. Но уже тогда же весной Н. А. сказал мне, что осенью будет издаваться Добролюбов[249] и мне будет при этом дело. И вот с тех пор я имею уже третью работу через Н. А., причем если работа должна растянуться надолго, а Н. А. предполагает, что мне нужны деньги, он мне присылает их, не дожидаясь моей просьбы и уверяя, что он их взял для меня наперед. Так и перед Пасхой[250] Н. А. прислал мне денег в счет работы, которую я начну только послезавтра.

Все эти факты показывают, что за человек Н. А., и я далека от того, чтобы скрывать их из ложного самолюбия. Слава Богу, время, когда оно для меня было действующим и направляющим фактором, уже прошло, и тоже, может быть, не без влияния знакомства с Н. А.

Сегодня, когда я пришла по его просьбе в Академию относительно работы (составление карточного каталога), я могла особенно почувствовать всю его деликатность по тому, как он меня знакомил с кем следует и объяснял, что я такое и зачем пришла.

Еще одно неоценимое для меня качество Н. А. – действовать на меня успокаивающе, как вид неподвижного глубокого озера, окруженного цепью гор, не допускающих к нему ни малейшего ветра, могущего принести с собой какое бы то ни было волнение. Все эти дни, например, я встревожена разными неприятностями, как мелкими, так и более крупными, и нервы у меня порядком взвинчены; но после получасового разговора с Н. А. все как-то улеглось во мне, ушло куда-то далеко, вниз, как что-то мелкое и ненужное, и осталось трезвое спокойствие, опять пробудившее готовность жить, работать и созерцать.

Тетрадь II

Описывай, не мудрствуя лукаво,

Все то, чему свидетель в жизни будешь.

А. Пушкин.

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

А. Пушкин[1].

21/IV. Ужасно не хочется браться за писание, но что-то как будто говорит, что надо. Ведь сегодня у нас вздумали чествовать Шляпкина, а уж по какому случаю – я, право, не знаю; сам Булич не знает, т. к. в приветственной речи он начал было упоминать «тридц…» и оборвал, усумнившись, очевидно, в том, что скажет правильно, и ограничившись одним словом «юбилей»[2].

Помню, как приятно было читать в дневнике Дьяконовой всякие упоминания о Курсах и как досадно было, что их так мало; а у меня их и того меньше: я теперь так далека от Курсов. Несколько лет тому назад все мои письма домой полны были тем, что на Курсах делается, теперь же передо мной раскрылась масса других сторон жизни, так что Курсы являются только одним из звеньев моей жизненной цепи, а не всей и самой жизнью. Но какую-то обязанность перед Курсами я чувствую на себе и потому хоть вкратце должна упомянуть о том, что и как сегодня было. Почем знать! может быть, когда-нибудь после моей смерти и эти записки попадут в печать (не боги же, в самом деле, горшки лепят!), и стыдно мне будет, что в них так мало отведено когда-то милым мне Курсам, моей Alma Mater[3].

«Итак – мы начинаем»[4].

Илью Александровича ждали к половине одиннадцатого, но он, конечно, на час опоздал (Akademische Viertelstunde[5]!) и потом экзаменовал еще двух слушательниц, так что в аудитории (IV), где мы его должны были встретить, он показался только в начале[6] первого.

Главные хлопоты по чествованию приняли на себя 3 слушательницы: секретарь семинария Батенина[7], прилежная ученица Ильи Александровича Яценко[8] и Петрашкевич, демонстрировавшая как-то в нашем семинарии образцы идиографического [так!] письма одной безграмотной крестьянки Рязанской губернии, записавшей таким способом несколько интересных духовных стихов, между которыми стих о Федоре Тироне и Сне Богородицы И. А. нашел очень ценным[9].

Эти слушательницы обходили недели за полторы всех, с кого могли рассчитывать получить деньги, и благодаря своей энергии набрали в такой короткий срок 78 р., это при нашей бедности, да в такую пору, когда на Курсы почти никто не показывается! 48 рублей из них пошли на покупку 3‑х папок со снимками Эрмитажа, Третьяковской галереи и Музея Александра III[10]. Можно себе вообразить, какая это должна была быть мерзость! Такой они, конечно, и оказались, но – не дорог подарок, говорят: они хлопотали от души и сделали все, что сумели, и И. А., наверное, оценил это, т. к. он вообще очень снисходителен ко всяким нашим погрешностям. Подобная черта очень привлекательна в нем, так же как и то, что он действительно любит наши курсы и наших курсисток и верит в наше будущее. Все это кладет такой отпечаток на его отношение к нам, который создает ему истинных друзей среди, правда, немногих курсисток, посещающих его занятия.

Но – к делу.

При входе в аудиторию И. А. первым делом должен был броситься в глаза зеленый угол, тот, в котором мы обыкновенно сидим во время семинарских занятий; стол, покрытый на этот раз красным сукном; две вазы: с пунцовыми розами и мещанскими (как белые кисейные кофточки с розовыми рюшиками на молодых мещаночках) гвоздиками на нем; полукресло из директорского кабинета (в кресле И. А. не помещается, и ему обыкновенно ставят на кафедру стул, ну а тут уж, ради его праздника, притащили мебель помягче и поторжественнее)[11], на спинке которого слушательницы сделали его инициалы из белых нарциссов по зеленым листьям.

Этот угол был главным фокусом, к которому сходились лучи из всех точек аудитории.

На передних партах сидели прифрантившиеся семинаристки, дальше – так слушательницы.

Шляпкина встретили аплодисментами, проводили его в «красный угол», посадили, и Петрашкевич сказала ему приветственное слово.

Много было незрелого в нем, наивного; много украшений и преувеличений, – но они не звучали фальшиво, т. к. шли от чистого сердца. Петрашкевич, действительно, в восторге от его занятий, и как всякому неискусившемуся еще в этом деле новичку – ей все представляется в идеальном, розовом свете, да еще под увеличительным стеклом.

Я поняла ее вполне, т. к. и сама когда-то переживала подобное.

Петрашкевич говорила о том наслаждении, которое слушательницы выносят из занятий и лекций Шляпкина; об его умении художественно оживлять старину, назвала его даже волшебником по этой части, умеющим вливать кровь в жилы куска старой ткани, одевать в плоть отрывок пожелтелого пергамента, заставлять биться сердце старого искусства, сохранившегося в образчиках орнамента, уцелевших обломках утвари и развалинах былых[12] построек. Она говорила, что И. А. обладает магической силой оживлять и воскрешать перед нами целые эпохи двумя-тремя умелыми фразами, заставляет проходить перед нашими глазами целые вереницы восставших из гробниц народов с их нравами, умозрением, домашним бытом. Эта способность И. А., его самоотверженность в деле служения родной старине заставили и нас полюбить эту старину, нашу родину, ее породившую, науку, стремящуюся к увековечению ее, и если здесь, в аудитории, мы можем благодарить за все это И. А. только словами, – то действиями мы будем его благодарить делом всей нашей жизни, когда разбросанные по всем уголкам родной России будем, по его завету, искать жемчужины в кучах ненужного мусора и, найдя, нести их на алтарь науки, как это делал и делает сам И. А.

Выражения, в каких Петрашкевич говорила, были немного наивные, но простота и теплое чувство, их сопровождающее, придали речи своеобразный поэтический оттенок.

Мы зааплодировали, после чего заговорил И. А.

Он начал с того, что, едучи к нам сегодня, вспомнил, что сегодня как раз кончается 20 лет его преподавания на Высших Женских Курсах, которые были первым высшим (И. А. особенно напирал на это) учебным заведением, приютившим его, тогда еще молодого, никому не известного ученого, и благодаря этому уже одному с Курсами должны быть связаны для него лучшие воспоминания. Затем И. А. рассказал другой момент. Когда несколько лет тому назад праздновалось 25-летие Курсов, покойная А. П. Философова, озираясь вокруг себя, встречая отовсюду массы живых, любопытных глаз курсисток, обширные, по-праздничному украшенные стены нашего актового зала, говорила, растроганная и умиленная: «Могли ли мы когда-нибудь думать, начиная наше маленькое дело, что оно на наших глазах разрастется до таких пределов!»[13]

– Да, – повторил и И. А., – и я не думал в то время, когда впервые вступил на кафедру перед женской аудиторией, что и кафедра эта, и аудитория превратятся в настоящий женский университет, каковым, несомненно, стали уже наши Курсы, так как не в названии же дело, господа. Помню, как проходила перед моими глазами вся жизнь Курсов, как нас сначала только «терпели» наверху, как потом с нами начали мириться и наконец мало-помалу пришли к тому, что нашли возможным даже признать за нами кой-какие права на том основании, что наши слушательницы являются прекрасными преподавательницами в гимназии и, значит, мы не совсем бесполезное учреждение.

– Итак, высшее женское образование стало в настоящее время на прочные ноги в России, так что нам остается пожелать, чтобы то же произошло и со средними школами, так как многим из вас, наверное, пришлось испытать на себе всю недостаточность вынесенной из гимназии подготовки и весь тот огромный труд и энергию, который приходилось употреблять на то, чтобы подготовить себя к университетской системе занятий.

Когда женщина заявила первые притязания на образование, ей уступили, соглашаясь, что образованная мать, пожалуй, действительно лучше сумеет воспитать своих детей, чем необразованная. Затем, когда стремления женщины стали все разрастаться и вышли за пределы детской, ей опять уступили на том основании, что, пожалуй, и для мужа лучше иметь жену – товарища и друга, чем жену – хозяйку, дальше кухни и детской ничего не знающей. Но женщина и на этом не успокоилась. Она стремится еще дальше, она пытается стать в один ряд с нами и в общественной жизни, и в науке, и в искусстве, – и мы опять уступаем.

Когда-то, по библейскому сказанию, думали, что через женщину погиб рай и мир; Достоевский же сказал, что через женщину же он и спасется, и я ему верю. Я верю, что женщина спасет мир, т. к. она внесет в него свою мягкость, любовь и ласку; но именно русская женщина, только она. В самом деле, посмотрите вокруг себя: русский мужчина является только самым рядовым работником в общемировой жизни и культуре, русская же женщина стоит далеко впереди женщин всех других народов. Где имеется еще такая масса свободных, образованных женщин, где видано такое явление, как женский университет? Только у нас в России.

Пожелаем же, чтобы из вас скорее вырабатывались те женщины, которые должны мир спасти!

Речь И. А. была покрыта шумными аплодисментами.

После него сказал несколько слов С. К. Булич.

Он тоже вспомнил былое, сравнил его с настоящим и произнес пожелания насчет будущего; в общем, он, верно, был неподготовлен, волновался из‑за предстоящей сходки (об однодневной забастовке), вид у него был более обыкновенного растерянный, а слова очень обыденны и бесцветны.

По окончании речей пошел уже просто разговор вслух между ними двумя, вертевшийся все время вокруг прошлого курсов.

Так, И. А. рассказывал, как в прежние дни, если поступали какие бы то ни было бумаги с Курсов в высшие сферы, они без прочтения и без всякого объяснения причин клались под сукно, просто потому только, что это с Высших женских курсов. А когда И. А. был деканом, директором Курсов был назначен бывший помощник Муравьева по усмирению польского восстания 60‑х годов Кулин[14], «человек сам по себе неплохой, но строгий, – добавил И. А. – И вот соберется, бывало, у нас какая-нибудь сходка потихоньку, а он об ней и узнает, да сейчас ко мне: Почему не предупредили? – Не знал, говорю. – Как не знали? Ведь двери у нас стеклянные? – Стеклянные, говорю. – Сквозь них видно, что делается в аудитории? – Видно. – Так как же вы тут не видали? – Не видал, говорю, и все тут. Ну и что он со мной сделает! Так от всего, бывало, и отделывались.

А еще помню, как я – это уж много позже – с курсистками в Новгород ездил. Губернатором в то время был в Новгороде известный граф Медем. Ну, я, конечно, счел своим долгом представиться ему с несколькими депутатками от курсисток. Вы понимаете, что этого требовала простая вежливость (опять пояснил И. А. как бы в оправдание своей благонамеренности); а в результате граф и графиня[15] пригласили нас всех, это, понимаете, всех 50 человек, на вечер (или на чай – не помню, как сказал И. А.)! И что ж вы думаете! Графиня так была удивлена тем, каковы курсистки, что все время мне повторяла: “Да они совсем не такие! Я никак не ожидала: они – премилые!” Вы понимаете, значит, до каких еще пор держалось в обществе такое мнение о курсистках. Но зато потом она уж так нас угощала, так кормила разными пирожками да буттербродами [так!], и когда мы возвращались в Петербург – мы в дороге еще получили от нее приветственную телеграмму».

В таких разговорах и воспоминаниях шло время, пока не пришел фотограф.

В общем, надо все-таки сказать, что И. А. не был, кажется, особенно растроган, и было как-то пусто и скучно. Разговора никто из курсисток не поддерживал, Булич подавал иногда, как встрепанный, реплики, и все шло так, как когда люди не знают, как убить время до начала чего-нибудь (обеда или домашнего концерта), и с трудом, с трудом, чтоб только не было неловкого молчания, ведут разговор на приличные случаю темы.

Может быть, если бы Булича не было, дело шло бы проще и оживленнее, а тут только счастливая способность И. А. всегда находить о чем говорить и его непосредственность и непринужденная манера скрасили нашу духовную бедность и неумение держать себя.

Но вот пришел и фотограф, студент-любитель. Сразу все оживились, точно лесные зверьки и птицы после грозы. Поднялась суета, начались бесконечные хлопоты по установке групп, и тут И. А. принял самое деятельное участие: он расставлял нас по местам, распоряжался освещением, командовал при выдержке, словом, был и тут режиссером, как на пушкинском празднике, описанном Дьяконовой[16].

Снялись мы, кажется, 4 раза, и этим завершилось наше «чествование». В 2½ часа И. А. уехал, а сторож повез за ним на вокзал альбомы, цветы и стеклянную вазу из-под них…

Посмешила меня сегодня Милорадович, и жалко мне стало их обеих с Ефимовской[17]. До чего эти люди не могут жить без парада, без внешнего, показного: еще Милорадович в этом отношении скромнее, но это оттого, что в ней эта любовь и тщеславие запрятаны гораздо глубже внутри, у Ефимовской же они так и брызжут во всем, что она делает.

Теперь она держит государственные экзамены, и это для нее тоже своего рода парад, на котором она выступает, оглядываясь во все стороны, достаточно ли ею любуются. Уже десятки женщин посдавали за эти 3–4 года государственные экзамены, нынче осенью кроме Ефимовской сдает еще человек 20, если не больше курсисток и студенток, – а для Ефимовской и Милорадович ее экзамены являются каким-то необыкновенным подвигом, заслуживающим всяческого удивления. И никак им все-таки не удается мир удивить[18]! Прошли те блаженные времена, когда академички и академисты носили их на руках, а Ефимовская третировала несчастных, благоговевших перед ней молоденьких академисток хуже, чем горничных; теперь их звезда закатилась, и они никак не могут с этим помириться.

Милорадович пришла тоже на чествование Шляпкина и села со мной рядом.

Между прочим, я спросила ее, что теперь поделывает Ефимовская, и Милорадович мне сообщила, что «у Зинаиды Амвросиевны был вчера первый экзамен в университете, и потому она не могла прийти сегодня поздравить Илью Александровича». Я не допытывалась, почему, если вчера был экзамен, нельзя прийти сегодня, а поинтересовалась только, намерена ли Ефимовская в дальнейшем держать магистерский экзамен, на что Милорадович ответила: «Да, конечно, только это будет еще во всяком случае очень не скоро!» Верно, к тому времени, когда у нее уже зубки выпадут, как говорит Маша Островская!

И. А. Шляпкин перевел как-то разговор на бестужевок, чем-нибудь уже себя прославивших, вроде [Е. А.] Дьяконовой[19], химички Богдановской (или Богданович), погибшей от взрыва в лаборатории[20], и т. п., а Милорадович сейчас же прибавила: «А знаете, И. А., вчера ведь наша Ефимовская свой первый экзамен государственный держала! Она и не пришла потому сегодня Вас поздравить». С каким видом и интонацией это было сказано! Как раз как если бы мать говорила о своей дочери, первой женщине, выбранной в парламент и имевшей накануне первое публичное выступление, покрывшее ее лаврами. Такая гордость была в ее тоне, такое сознание мирового значения упоминаемого факта, такое чувство собственного достоинства. Право, точно Ефимовская вчера мир перевернула.

23/IV. Прочла Аннунцио «Сильнее любви»[21]. Слабо; много ходульности, риторства и декламации. Что у Достоевского просто и на самом деле ужасно, то здесь разрисовано таким; как раз как украшения некоторых диких племен на лице или «страшные» маски наших детей. Что у Ницше огонь и жар сердца, то здесь – фейерверк или блестящая шутиха, и те не всегда удачны.

В общем – шумиха трескучих фраз.

И вдобавок – какая-то психическая извращенность. Много лучше «Веер лэди Уиндермайер» О. Уальда[22], который прочла вчера.

Впечатление немного портится только однообразием его психического настроения, повторностью образов, типов и характеров, также некоторой долей тенденции, но в общем талант несомненный обнаруживается в нем, и отдельные сцены очень недурны. Впрочем, после шекспировских драм на меня ничем уж не угодишь: все, что пишется теперь для театра, кажется мне слабым и бледным.

24/IV. Тяжело, устала я! Отдохнуть бы теперь хорошенько, пожить хоть месяц где-нибудь вдали от всяких гнетущих мыслей и забот. Пожить бы в деревне, да так, чтобы в нее не прорывалась никакая серость, никакая будничность, никакая обломовщина. Так, чтобы было с кем душу отвести, было с кем поделиться своими радостями. Так, чтобы были эти радости…

Уснуть на это время? Нет! Жизнь уйдет, и потом опять рвись догонять ее. Да и пропустишь то интересное, что может встретиться в этот промежуток.

Пожить так, чтобы не терять нити жизни, чтобы не рвать с ней, а только побыть пока не участником, а сторонним наблюдателем ее течения; а потом – хоть опять за свой рычаг, за обычную лямку…

25/IV. Давно уж не была я в такой настоящей курсистской атмосфере, как сегодня в столовой.

Мама послезавтра уезжает, и мне надо самой промышлять насчет обеда. Вот я и пошла на Курсы.

Народу еще мало. Теперь завели моду выдавать кушанья за наличные деньги, а не по билетикам, как прежде. Причем сдачи не дают, так что приходится сначала идти в кассу менять деньги, а потом с разменянными медяками идти за обедом. Неудобство то, что в такой давке, тесноте и поспешности, какая царствует в столовой, когда все кругом кричат: «Скорее, скорее, не задерживайте других», – не одна из нас, думаю, ошибется и переплотит [так!] лишнее, как сделала сегодня и я. Но для столовой комиссии удобство, верно, то, что злоупотреблений меньше, чем бывало с купонами.

Кажется, и увеличили столовую, а места все не прибавилось: столы стоят так близко друг от друга, что, когда за ними сидят, чуть побольше отставив стулья, пройти между можно только с большим трудом. У стен тянутся длиннейшие «очереди» за первым, вторым, третьим, кашей, молоком и т. п. Тарелок, ножей, ложек никогда нет, хлеб накрошен и обломками валяется по всем столам и корзинкам, клеенки залиты жирными лужами, в стульях и местах большой недостаток.

К передним в очередях то и дело подходят новые с просьбой взять порцию и на их долю! Одни соглашаются, другие угрюмо, или презрительно, или с соответствующими наставлениями отказываются: «Несправедливо, товарищ, – говорят в таких случаях, – с какой стати будем мы задерживать тех, которые давно ждут своей очереди; становитесь сами в хвост». – Но всегда находятся сговорчивые люди, и при некоторой настойчивости и ловкости обед можно получить сравнительно скоро.

Мне долго пришлось ожидать своей порции, однако в конце концов я ее получила и села на свободный стул. Рядом сидела маленькая, худенькая курсистка, первогодница или второгодница, не старше. Она торопливо ела свою порцию битков за 14 коп. и разговаривала с другой, стоявшей напротив в очереди.

– Написали? – спросила та.

– Накатала! Сегодня вечером читать буду.

– Сколько времени вы его писали? Я свой в неделю приготовила.

– Ну, я в два часа. Три часа читала, а два писала, всего пять часов ушло на него. Боюсь только, что у меня одни стихи, весь реферат из стихов.

– Это ничего: у меня тоже были одни стихи; об нем нельзя ж писать без стихов, нужны цитаты.

– Вот еще плохо, – недовольно отзывается моя соседка, – она не указала никаких пособий, так что мне не с чего было списывать, пришлось все от себя выдумывать.

О ком был реферат, кто была эта «она», не хотевшая указать пособий, – не знаю; думаю, не в просеминарии ли Глаголевой было дело, такими рефератами, верно, особенно богат ее просеминарий[23]. Однако надо сознаться, что подобное отношение курсисток к работе не исключительный случай, а обычная, характерная для большинства вещь. Рефераты курсисток – в большинстве те же гимназические сочинения, а отношение к своему делу – чисто школьное, полудетское, полу просто недобросовестное.

Покончив с мясом, я пошла за кашей.

Среди дежурных находится и пожилая слушательница, которой фамилии не знаю. Я часто видела ее зимой на улице в куцой кофточке, торопливо бегущую с тетрадкой в посиневших руках без перчаток. Попадалась она мне и на Курсах в ситцевом фартуке с раскрасневшимися от кухонной жары щеками и неприятным запахом чада, распространяемым ее платьем. Не знаю, занимается ли она науками, но в столовой комиссии она работает очень энергично. Глядя на нее, мне всегда казалось, что она из того типа матерей, у которой все дети разосланы по разным местам России и она, в память их, является другом и помощником таких же, хотя и чьих-нибудь чужих детей. Ей, видно, приходилось сталкиваться с горем и нуждой, и она вышла закаленной из всех испытаний, которые ей посылала жизнь. Может быть, все это только моя фантазия, может, у нее никогда и не было детей, а если были, то теперь служат где-нибудь преблагополучно в благонамеренных местах или живут с ней вместе в Петербурге; может быть! Но это как-то не шло бы к[24] ней[25].

Худая, усталая, потная и красная, она и сегодня выдавала кашу, кисель, молоко.

– Скажите, пожалуйста, чтобы хлеба еще дали, – обратился к ней кто-то из курсисток.

– Хлеб режут, и пока не нарежут, он подан быть не может! – резко отзывается та, в изнеможении опуская руки, пока две толстые девки стаскивают с подъемной машины новый котел с молоком и огромный медный поднос с киселем. – Только что подали две корзины, а вы их опять раскрошили и разбросали по всей столовой. Я два года воюю с вами за то, чтобы не портили хлеба, а ничего не могу добиться. Есть можно сколько угодно, но зачем же портить!

– Тарелок нет! – послышался сзади новый голос.

– Скажите, чтоб подали вилки. Товарищ, вилок нету…

– Ни одной чистой ложки! – кричат со всех сторон.

– Сами виноваты, – по-прежнему громко и резко отвечает пожилая слушательница, поправляя прилипшие ко лбу полуседые пряди волос. – Вас просят сносить на стол грязную посуду, когда вы кончаете есть. Прислуга не успевает мыть, да еще убирать за всеми вами.

– Мы-то тут при чем? Мы еще только что пришли.

– А мы еще меньше при чем: у нас не хватает глаз и рук на всех вас. Следите сами друг за другом, а претензий нам никаких вы не имеете права заявлять. Вы должны быть благодарны тем из ваших товарищей, которые взяли на себя труд кормить вас и все связанные с ним хлопоты, а никак не с претензиями к ним обращаться.

Конечно, она была права: не так легко, в самом деле, простоять в этой жаре и сутолоке с часу до пяти! И, кажется, дежурные не пользуются за это никакими привилегиями, кроме получения обеда вне очереди, так, по крайней мере, говорила сегодня эта пожилая дама.

Впрочем, кто их знает! Говорю не относительно данного именно случая; но ведь у нас сплошь да рядом бывают разные тайные вещи, о которых большинству неведомо и которые узнаешь как-нибудь случайно.

Я нахожу, что было бы вполне справедливо и заслуженно пользоваться дежурящим в столовой и кухне даровыми обедами, и делать это вполне открыто, а не исподтишка, прикрываясь фразами о бескорыстном служении другим. Служение этим все равно не уничтожилось бы, так как труд их во всяком случае дороже курсового обеда, и уважение наше всегда оставалось бы с ними[26].

30/IV. Еще этого недоставало! А между тем это так: голова наша – если не больше всего, то во всяком случае очень сильно – зависит от желудка.

Вчера у меня сделался сильнейший жар (простудилась, верно, провожая маму) и такая головная боль, какой я уже давно не испытывала, и я все время чувствовала какую-то связь между ней и желудком, точно невидимые нити были протянуты от одного к другому. Это было такое же реальное физическое ощущение, как ощущение боли в ушибленном месте или любое мускульное ощущение.

Я не буду распространяться дальше на эту тему, но пусть когда-нибудь кто-нибудь понаблюдает за собой во время головной боли (конечно, это относится не ко всякой; зависимый от желудка – совсем особый род головной боли, похожей на мигрень), это очень любопытно.

Вообще, прислушиваясь иногда к внутренним процессам организма, – а на меня иногда находит желание это делать, – можно иногда заметить и прямо ощутить, опять-таки совершенно физически, такие явления, которые в обычное время нами не замечаются, и даже трудно бывает предположить, чтобы они вообще были доступны самонаблюдению.

Сейчас была у меня Батенина. Она приходила передать приглашение от Шляпкина в Белоостров на 9 мая.

Вот это тоже необычайно симпатичная человеческая черта в Шляпкине и показывает его хорошее отношение к нам. Ну кому другому придет охота звать курсисток к себе, кормить их, возиться с ними, показывать им то интересное, что у него есть! Ведь не одному Шляпкину делают подношения, не у него одного есть друзья среди курсисток, – каждый профессор имеет свой кружок преданных сердец, – а только он один так реагирует на это.

Большое, наверное, удовольствие доставит нам поездка к нему[27].

В сумароковской трагедии «Артистона» совершенно шекспировский мотив: во-первых, повеление Федимы умертвить Артистону; во-вторых, признание Гикарна в том, что он ее на самом деле не умертвил, и появление Артистоны в нужный момент[28].

1/V. Вовсе не такая это скучная вещь составление карточного каталога, как я думала. Я с удовольствием копаюсь во всех этих старых книгах, расставляю их по шкапам, прочитываю автографы, вводящие иной раз в интимную жизнь отношений различных авторов к Плетневу. Кроме такого интереса работа эта полезна тем, что сразу и довольно широко ознакомляет с литературой, с книжным рынком разных эпох, во внешнем же отношении Нестор Александрович обставил работу мою так удобно, что я не могу ничего лучшего и желать для себя[29].

Вот только много недоумений возникает у меня, и как решить их – не знаю: Нестор Александрович говорил одно, а Модзалевский[30], к которому он просил обращаться во всех сомнительных случаях, говорит совсем другое.

Мне самой остается только поступать по-третьему, что я и намерена делать.

Распространено мнение, и как-то Шляпкин подтвердил его на одной из своих лекций, что Сумароков, подобно другим нашим начальным драматургам, дал в своих произведениях только сколок с французских ложноклассических трагедий, не внеся в них ничего своего, национального.

Шляпкин говорил, что все обрусение французской трагедии Сумароковым состояло в том, что 1) брался сюжет якобы из русской истории, 2) французские имена переделывались на русские (однако и чисто русские иногда не то чтобы французились, но как-то неимоверно коверкались, вроде: Синав, Владисан, Хорев[31] и пр.), 3) восхвалялась слава русского оружия и 4) давался отклик на модный в то время либерализм, питаемый опять-таки французскими вольнодумными идеями Вольтера и Дидерота.

Конечно, все это правда, но мне кажется, что у Сумарокова все же больше, чем у всех наших последующих ложноклассиков, насколько я их помню, чувствуется русский дух, пробивается русское понимание автора. Его стих не так звучен и блестящ, как озеровский[32], но зато он и не так трескуч, зато страсти у него не так бурны и пылки не по-северному, зато злодейства не так изощрены и дьявольски чудовищны. Много простоты, несмотря на всю непростоту формы, простоты внутренней, русской. Мелодрама есть, конечно, и у Сумарокова в виде патетических возгласов, занесения над собой кинжала и пр., но это – отдание должной дани своим образцам (источникам), и то опять-таки больше внешнее: внутренней мелодрамы у Сумарокова, я бы сказала, нет.

Больше всего русский дух чувствуется в его женщинах. Правда, они говорят и делают то же, что француженки у Корнеля или Расина, но говорят и делают это по-своему, по-русски. Конечно, ни одна киевская или новгородская княжна времен Олега, Синава, Ярополка не может ни думать, ни говорить так, как у Сумарокова, но если бы почему-нибудь она должна была изображать собой подобных героинь, она, наверное, была бы очень близка к тем, какие у Сумарокова, так что, несомненно, некоторые типические черты русской натуры Сумароков, по-моему, схватил и отразил. Главным образом – простота, спокойствие, безыскусственная любовь, верность и спокойное достоинство, то, что обыкновенно признается присущим русской женщине.

Так что Димиза, Зенида, Избрана[33] – вневременные и внепространственные, но все же русские женщины.

3/V. Ну да, я и ожидала: Короленко пишет, что «к сожалению, “Отживающая старина” для “Русского богатства” не подходит», а если я хочу поговорить о причинах ненапечатания, то чтобы пожаловала в ближайшую пятницу, т. е. завтра, в редакцию, что я, конечно, и сделаю[34].

4/V. В редакцию я объявилась в 2 ч. 10 м., т. е. на 20 м. раньше назначенного часа. Короленки еще не было, но не успела я раздеться, сесть на предложенный мне стул и раскрыть книгу, как он пришел.

Короленко узнал меня сейчас же, поздоровался очень приветливо, назвав по имени-отчеству (хотя фамилию и забыл), и пригласил за собой в кабинет.

Там он сказал:

– Видите ли, ваша вещь написана недурно, но она обнаруживает большое незнание того, о чем вы говорите. Вы, по всей вероятности, были на Светлом озере впервые и совершенно неподготовленные к тому, что вам пришлось там услышать, так что в вашей передаче встречаются грубые ошибки. Вероятно, вы плохо разбирались в том, что там говорилось, кто какого толка, секты. Здесь, например, вы говорите то-то и то-то, – Владимир Галактионович начал перелистывать мою рукопись страницу за страницей и объяснять все свои пометки на ней, – а между тем это не верно… и пр.

Так перебрал Короленко все мои ошибки, вплоть до простых стилистических неуклюжестей. Видно было, что рукопись он прочел внимательно и хотел помочь, чем мог. Мне казалось, что хотя «Отживающая старина» и была им забракована, но по ней Короленко составил себе не совсем плохое мнение об авторе. Значит, о предмете, который я буду знать, я смогу написать так, что моя вещь забракована уже не будет. Это меня сильно утешило. Может быть, и теперь, если бы я обратилась не к Короленко, прекрасно знакомому с этим вопросом, а в другую редакцию, меня бы и напечатали, но я не очень жалею о случившемся, т. к. отзыв Короленко, в общем, ободрил меня, хотя и не знаю, насколько основательно.

Указывая мои недостатки в передаче, Короленко попутно рассказывал о своих поездках на Светлый Яр, о том, что ему там приходилось видеть и слышать. Между прочим, он вспомнил и Зинаиду Гиппиус, говоря, что ее рассказ еще поверхностнее моего, «хотя она и упрекала меня в незнании, – добродушно усмехнулся Владимир Галактионович, – да и можно ли узнать народ, приехавши к нему с урядником!» – добавил Короленко[35].

Относительно замеченного мной презрительного отношения старообрядцев к женщинам Владимир Галактионович объяснил, что среди поповческих сект такое отношение существовало испокон веков, беспоповцы же и посейчас относятся к ним с уважением.

Когда я поднялась уходить и благодарила за указания, Короленко крепко и несколько раз пожал мне руку, говоря, что я должна еще туда съездить, да не на день только, а пробыть с ними несколько дней, пожить в их деревне: «Тогда вы узнаете их как следует и напишете уже совсем хорошо»[36].

А потрудилась я все-таки над этой рукописью немало. Я раз пять переписывала ее.

При мне пришла в редакцию еще какая-то курсисточка, очевидно. Она конфузилась, краснела, не знала, к кому обратиться, и, верно, не подозревала, что с ней говорил сам Короленко. На замечание Владимира Галактионовича, что рукопись еще не просмотрена, она ответила, что уезжает завтра, после чего Владимир Галактионович пообещал сегодня же просмотреть ее рукопись и немедленно дать знать о результатах.

Вечером. Все-таки не без добрых же друзей живу я на свете.

Сегодня Lusignan принесла мне термометр, лекарство и банку какао, приказав все это употреблять в дело.

Предлагала еще и денег, да я уж не взяла.

Ужасно, в общем, плохо я себя чувствую! И как ослабела. До головокружений поминутных…

5/V. Как-то расспрашивала я Милорадович, не видала ли она кого из бывших академисток. Оказывается, она встретила в этом году Кладо Таню на вечере какого-то литературно-художественного общества, и Таня говорила ей, что не может себе простить того, что все эти годы просидела, уткнувшись в одну математику, и дальше ее ничего видеть и знать не хотела, что теперь она хочет наверстать потерянное время и ознакомиться с другими отраслями жизни, главным образом с искусством. Lusignan давно уже пришла к этому и весь последний год своего пребывания на Курсах терзалась тем, что не имеет достаточно времени для посещения театров, концертов, общества. Главное мучение моего теперешнего положения заключается в том же: курсы – это моя кабала… И еще немало найдется, я думаю, таких из нашей братии, которые, пройдя старательно и с увлечением всю курсовую науку, вдруг спохватятся, что они, в сущности, еще не жили, а между тем лучшее время жизни уже прошло для них.

В самом деле, наука не может быть настоящей жизнью для нас, женщин: она не может наполнить нас, потому что мы недостаточно сильны, чтобы вместить ее. Пока мы учимся и накопляем знания, мы ждем и надеемся, но когда приходит время пустить свои знания в ход или строить из них нечто дальнейшее, – оказывается, что на это-то мы и не способны, и у кого головы мало-мальски на плечах, быстро сознают это. И неизбежно встает вопрос: для чего я губила зря свою молодость, для чего я искусственно прятала себя в клетку, для чего налагала на себя тяжкие цепи аскетизма, если нести их дальше и сделать для себя нечувствительными – я не могу?

Мы еще не доросли до науки (за очень редкими исключениями), поэтому посвящать ей всю свою жизнь по меньшей мере глупо. Мы можем в ней быть только каменщиками; каменщикам их труд не может дать удовлетворения; тасканьем кирпичей по чужой указке не очень-то наполнишь свою жизнь… Так для чего же было губить жизнь из‑за призрака! Скорей нахватать хоть то, что еще не совсем потеряно, чем можно наверстывать прошлое!

Эту фаустовскую историю мне приходилось не раз встречать среди наших ученых курсисток, точно так же, как и другое явление: полнейшее разочарование в себе, в своих силах, следствием чего является бездействие, нерешительность и что-то даже вроде taedium vitae[37]. Это уж в некотором роде гамлетовщина.

Начинаем мы большей частью с донкихотства, самого возвышенного идеализма и преувеличенной веры в свое призвание. С годами мы переходим в другую крайность: скептицизм, пессимизм, мрачное разочарование. Равнодействующей для одних является встряска, в виде фаустовской жажды жизни, стремления вернуть молодость с ее сумасбродствами, пылкими увлечениями и любовью, для других – полная крышка, гамлетовщина; они превращаются в «лишних людей», и хорошо еще если пристроят себя к жизни тем, что выйдут замуж, но и тут всякие творческие силы их иссякли и они даже семьи создать не в силах, оставаясь полунытиками, полуникчемными женами и матерями.

Я помню один очень яркий тип такого «лишнего человека» – Любочку Лёвшину. Она, впрочем, с него начала, им и кончила.

Лёвшина поступила в один год со мной и тоже на физико-математический факультет. Там она изредка ходила на математические лекции, зато усердно посещала студенческие кружки для самообразования, пробовала читать политическую экономию и «Капитал» в чьем-то переложении, увлекалась понемножку – она все делала понемножку, и сама была такая маленькая, аккуратненькая, ласковая; ела понемножку, преимущественно крошечные пирожки, сдобные булочки, пирожные, вместо обеда в столовой брала одно сладкое; волосы ее были немножко и гладенько приподняты, воротничок и рукавчики обшиты белой крахмальной вышивкой; щеки румяные, покрытые легким пушком, и вся она распространяла нежный аромат духов. Итак, Любочка увлекалась понемножку лекциями Гримма[38] и в значительно большей степени идейными, чистыми студентами, «относящимися к женщине как к товарищу и другу»…

Помню, как пришла она ко мне однажды взволнованная и как-то особенно вдохновенная и с жаром начала рассказывать о том, что вот теперь она наконец встретила настоящего человека. «Это такой человек, такая идеальная жена, такое возвышенное и благородное понимание! – говорила Любочка. – А как он к курсисткам относится! Он дает им работу, он приглашает их вместе со студентами к себе для занятий, поит их чаем, и, понимаете, – никакой разницы между ними и студентами, ни малейшего подчеркиванья. Мы для него такие же добрые товарищи, как и студенты. Сегодня я пришла к нему, у него было уже несколько студентов, и он сидел среди них без воротничка и галстуха, и при моем появлении нисколько не изменил ни своего вида, ни положения. “Садитесь с нами, голубчик”, – сказал он мне и так просто слегка дотронулся до руки, указывая свободный стул. Да что и говорить! Удивительно чистый человек, прямо редкий; таких, верно, уж больше и нет; об них только в книге прочесть можно».

И кто ж бы был этим идеальным человеком? Приват-доцент русской истории Строев!!!

Любочка и меня затащила как-то к нему, чтобы показать мне воочию, что это за человек, ну я и убедилась…

Так вот эта самая Любочка через несколько времени начала хандрить, говорила об отсутствии смысла в жизни, смысла в занятиях. Собственно, как можно было видеть, она никогда серьезно и не принималась за занятия, не пробовала да и не умела попробовать трудиться по-настоящему, однако любимой темой всех ее разговоров была негодность женщины к какой бы то ни было деятельности; она, очевидно, начала скучать.

Несколько позже Любочка опять рассказывала мне о знакомстве с одним «идеальным» студентом Савичем, очень умным и талантливым, по ее словам, и наконец в один прекрасный день она куда-то исчезла совсем. Больше я ее не видала ни на курсах, ни у себя, нигде. Как сквозь землю провалилась. Очевидно, она уехала домой, а может быть, и вышла замуж за этого «идеального» студента[39]. Во всяком случае, она, верно, и тут не сумела себя ни к чему пристроить и так же скоро разочаровалась в своем студенте, как и во всем другом.

А может быть, впрочем, любовь к сдобным булочкам и сладким пирожкам и сделала свое дело, и Любочка сделалась маленькой, аккуратненькой хозяйкой, умеющей печь свои любимые булочки и пирожки, если только муж сумел забрать ее в руки и дать ей то, что ей необходимо и чего она сама не знала, в чем оно заключается…

6/V. Ужасное состояние, когда весь мир сводится к одному огромному, распухшему, красному носу, черт бы его подрал! Только то и делай, что сморкайся и вытирай глаза: я уж и то скоро в них дырку протру. Апчхи!!.. Апчхи!!..

10/V. Вот и состоялась поездка в Белоостров[40]. Мы провели у Ильи Александровича целый день, с половины двенадцатого утра до 9 вечера. Было нас всего человек сорок студентов и курсисток, оставленных при кафедрах и просто окончивших. Между прочим, был и Ал. Ремизов[41], но об нем после.

С утра, когда я встала, небо хмурилось; по нем ходили серые тучи, и ветер поминутно то сгонял их в темные массы, закрывающие солнце (светило дня), то опять разрывал в клочки, разгоняемые потом в разные стороны, давая этим простор солнечным лучам. Но когда мы подъезжали к станции Белоостров, на наше счастье распогодилось, и большая шумная толпа курсисток потянула по мостовой к даче И. А. Человека 4 поехало, остальные, и я между ними, пошли.

Пахло землей и новорожденной зеленью. По сторонам шоссе застыло обычное петербургское болото; между ним кой-где попадались более высокие островки с сухими березовыми рощицами, пока еще серевшими, а не белевшими на просвечивающем между ними небе; у самой дороги отдельно или группами по двое и трое красиво раскинули по синему фону неба свои темные благородно-изящные лапы спокойно-молчаливые сосны.

Начинало припекать и становилось жарко. Большинство сбросило свои пальто, наградив ими обогнавших нас на извозчике компаньонов, и шло налегке. Преобладали легкие белые кофточки и темные юбки. Наученная горьким опытом последних дней, я шла в пальто и чуть дотащилась от жары и не прошедшей еще слабости.

Но вот мы подошли, наконец, к шляпкинской даче.

Она стояла, окруженная высоким забором с калиткой, над которой виднелась дощечка: «И. А. Шляпкин», – а рядом черная рука с перстом, указующим по направлению стрелки. Однако мы не обратили на нее должного внимания и вошли прямо в калитку. Калитка ввела нас в палисадничек и на балкон дома, откуда через гостиную мы прошли в крохотную переднюю и всю ее заполнили различными принадлежностями своего туалета.

Но каким маленьким показался мне теперь этот домик, каким миниатюрным!! Прямо даже не верилось, что это в нем же я была несколько лет тому назад; кажется, и не ребенком была, а вот поди ж ты! Полученная от первого посещения Шляпкина бездна новых впечатлений расширила стены его жилища и качество и количество содержимого в нем и превратила его в нечто грандиозное в моем воображении, точно так же, как и сам «хозяин ласковый»[42] вырос тогда до размеров полутитана, получеловека. Что значит пожить на свете, повидать кой-что и поумнеть!

При нашем появлении нас встретили только приехавшие раньше нас курсистки. И. А. не было. До нас доходили из кабинета мужские голоса, и мы сообразили, что он там, но входить туда не решались. Без него же нам подали чай, буттерброды и печенье.

Конечно, И. А. сделал очень остроумно, предоставив нам насытиться на свободе и привести себя в приличный вид ко времени его появления, и мы не замедлили воспользоваться его предусмотрительностью: на чай и буттерброды налегли очень энергично, однако все же в границах приличного (в пределах дозволенного). Тут же стояли апельсины и конфекты (так!): мармелад, шоколадные и тянушки, и мы отдали должное им, хотя они предназначались, кажется, на после-обеда.

Когда мы достаточно насытились и успели оглядеться вокруг себя, чтобы не показать себя больше дикими зверьками или деревенскими мальчуганами, с пальцем во рту уставившимися на диковинки барского дома (это заняло минут 50), – вышел из кабинета и сам хозяин в сопровождении нескольких студентов, с которыми он предложил нам познакомиться. Однако знакомство это почти не состоялось, и мы так и не узнали фамилии ни одного из них, кроме ехавшего с нами в поезде Басенко[43].

И. А. был великолепен. Первый раз, когда я была у него с Lusignan, он принимал нас в голубой сатиновой рубахе, подпоясанной каким-то широким турецким шарфом, и в высоких сапогах. Вчера он был в красной с пестрым белым горохом сатиновой блузе ниже колен и длинных брюках[44].

Насколько это было красиво, предоставляю судить другим, что же касается меня, то я человек сговорчивый (уступчивый): отчего, в самом деле, не потешить себя человеку безобидным оригинальничаньем, маленькой фантазией! Недаром же прибил он у себя в передней над дверью латинскую надпись, по-нашему звучащую: «У всякого барона свои фантазии». – Хоть в этом побыть бароном!..

И. А. встретил нас очень радушно.

– Здравствуйте, господа, очень рад вас видеть, – приветствовал он нас (немного по-военному), протягивая всем руку. – Вы уж закусили, теперь мы можем, значит, заняться осмотром моих коллекций? Только уж вам придется разделиться на две или три группы, а то мы все не уместимся. И наверх уж я с вами не пойду, попрошу кого-нибудь из бывавших у меня студентов заменить меня; вы понимаете, господа, что мне уж тяжело лазить по лестнице.

Мы, конечно, вполне с этим согласились, и И. А. повел часть из нас в моленную, где находились наиболее интересные из его древностей.

Помещается моленная под лестницей в мезонине и представляет собой маленькую продолговатую комнату в одно окно с узорчатой деревянной решеткой. В ней стоял запах ладана и несомненно присутствовало известное настроение, как и во всем его доме, чего я опять-таки на этот раз недостаточно восприняла; первый же раз, помню, я вынесла от визита к И. А. очень сильное впечатление. Где-то я даже записала его тогда по возвращении домой.

Вещи, на которые И. А. обращал наше особое внимание, были: кресты, между которыми висели два крохотные, сохранившиеся, по предположению, может быть, еще от крещения Руси, другие – XI–XII веков; старообрядческие наперсные кресты поповческие и беспоповческие; символические и аллегорические иконы; раскрашенная деревянная статуя «Христа Страждущего» из Великого Устюга, кажется. Работа, на первый взгляд, довольно топорная, поражает потом силой экспрессии как в лице, так и в самой позе: скорбные глаза, из которых точно текут кровавые слезы – капли крови со лба из-под тернового венца; как бы распухшие и запекшиеся от жгучей жажды губы, сгорбленная, изнеможенная под бременем страдания фигура.

Все это очень хорошо для такого примитива, но как бы оно ни было хорошо и безотносительно для чего, все-таки меня немного поразила просьба И. А. закрыть его поскорее (статуя всегда стоит у него закрытая), объясняемая тем, что «неприятно все-таки, господа, вы же понимаете, сильное и неприятное впечатление». Что тут: религиозное ли чувство, сильная ли впечатлительность или маленькая доля рисовки?

Рукописей Шляпкин не доставал, показав только шкап, в котором они хранятся; зато он с большим трудом и осторожностью вытащил далеко заставленные хрустальные и стеклянные кубки, флягу и чарки с петровским вензелем и орлом его времени, бывавшие, может быть, даже на петровских ассамблеях. Потом мы вынесли с его разрешения в гостиную ларцы с разными остатками одежды старинных тканей, папки с образчиками золотых (владимирских) и серебряных кружев и плетений разных сортов, и все это рассматривали, примеряя на себя, чему подал пример хозяин, одевшись в наряд невесты перед венцом.

В гостиной И. А. указал на некоторые картины, рассказав или их историю, или их значение, после чего мы двинулись в кабинет. Там мы услышали историю письменного стола, за которым писал Белинский в редакции «Телескопа»[45], погодинского дивана и некоторых надеждинских коллекций. И. А. достал из стола папки с разными рукописями, автографами и письмами великих людей, и все это свободно ходило по нашим рукам, так что два-три человека брали какую-нибудь папку, шли куда-нибудь в уголок и там рассматривали и прочитывали ее содержимое. В этом отношении И. А. очень порядочен и даже благороден, надо отдать ему справедливость, несмотря на постоянные его шутки вроде того, что «вы думаете, зачем я завел эту книжечку? вот вы все распишетесь в ней, так я и буду знать, с кого спрашивать, если пропадет какая-нибудь ценная вещь или автограф», – или: «пожалуйте, господа, кушать, только предупреждаю: ложек в карман не класть, т. к. нынче у меня серебро платоновское. Уезжая, я отдал ему на хранение, а он сам возьми и уедь недавно в Москву, и все ключи с собой свез; вот Надежда Николаевна и дала мне на сегодня свои ложки, так что уж, пожалуйста, честью прошу, не поставьте меня перед ней в неловкое положение»[46]. А уж после моего житья столько времени бок о бок с Черняками, после возвышенных разговоров Лидии Семеновны об искусстве и благородстве характеров, уживающихся рядом с самым узким мещанством, плюшкинством (крохоборством) и прямо иной раз свинством в отношении к другим, – И. А. приятно трогал и казался даже образцом благородства. Мы держали себя у него полными хозяевами, разгуливали по всему дому и смотрели, что кому хотелось.

Также висят у него в кабинете плакаты: «Книг из библиотеки не просить», – между тем как сам он привозил не раз курсисткам редкие книги, рукописи и давал их на дом, даже едва зная в лицо тех, кому давал. И некоторых вчерашних гостей своих он, наверное, видел только в первый раз, т. к., несмотря на приглашение одним семинаристкам, приехали и несеминаристки.

Демонстрирование своих рукописей И. А. большей частью сопровождал рассказом о том, как они к нему попали. Например, деревянного «Иисуса сидящего» И. А. просто-напросто выкрал с чердака монастыря во время всенощной, в чем ему помогал чуть ли не отец-казначей или хранитель ризницы, что-то в таком роде. А так как статую проносить надо было мимо молящейся публики и всей монастырской братии, то ее и закрыли, «вы понимаете, на случай, если бы нас окликнули. Дурно, мол, сделалось человеку, и все тут. Ну да, слава Богу, все сошло благополучно».

Некоторые археологические вещи, вроде старого оружия, бердышей, пищалей, домашней утвари и даже некоторых крестов, продал ему за бесценок какой-то сторож, который, прельстившись примером ученых копателей, вздумал сделаться археологом и самостоятельно заняться раскопкой курганов, спросил у И. А. советов и указаний на этот счет и таким образом добыл эти вещи, проданные потом Шляпкину.

Надеждинскую, кажется, коллекцию И. А. купил на аукционе, причем благодаря тому, что он дал взятку в 300 р. судебному приставу или кому там следует, – аукцион был веден жульническим образом, и за бесценок И. А. приобрел много ценного и редкого. Были, между прочим, такие эпизоды. Покупает он письменный стол, а пристав и говорит: «К столу полагаются две подушки», – и велит положить очень редкие диванные подушки итальянской работы XVI или XVII века с папским гербом, шитым золотом. Или по распродаже крупных вещей пристав объявляет: «Аукцион окончен. Все оставшиеся мелочи положить с вещами г-на Шляпкина, их нечего считать», – и пр. в таком роде.

И. А. хотя как будто и возмущался, с одной стороны, но с другой – несомненно гордился своим умением пользоваться случаем и, по всей вероятности, признавал втайне вместе с иезуитами, что цель оправдывает средства и ради науки все возможно[47].

Когда уж нечего было больше смотреть и показывать, И. А. вытащил свой альбомчик с автографами и предложил просмотреть и его[48]. За него взялась было Батенина, но я поспешила предложить свои услуги для чтения вслух его содержимого, и альбом был в моих руках. Так спасла я отчасти свою честь.

Дело в том, что в первое посещение И. А. я нежданно-негаданно для себя должна была тоже «руку приложить». Каково мне это было – может понять только тот, у кого большое самолюбие, кто желает быть умным человеком, а на самом деле считает себя круглым идиотом, кто еще больше чувствует свое идиотство в присутствии высочайше утвержденных умов, т. е. гг. профессоров, получивших патент на ум; кого одно слово «профессор», «ученый» способно повергать в прах и трепет, а присутствие их – приводить к полной атрофии и того ума, которым наделила его при рождении природа или Господь Бог. Такова была я тогда, да еще в n-й степени. (Немножко сохранилось это и сейчас, но только немножко и при особых обстоятельствах.) Я написала что-то очень возвышенное, т. к., во-первых, всегда имела[49] склонность к возвышенным чувствам, а во-вторых, присутствие мое в таком храме великого, каким мне казался шляпкинский дом, поневоле настроило струны моей души на самый что ни на есть возвышенный лад. Руки мои дрожали, сердце замирало, а душа уходила в пятки, когда я всеми 10‑ю буквами выводила свою фамилию, т. к. мне казалось невежливым и неприличным поставить только инициалы. А хотелось этого ужасно! Или лучше совсем ничего не писать. Я так и слышала за собой голос И. А.: «Вот дурища-то, прости Господи», – после того как мы уехали и он взял посмотреть альбом[50].

Теперь все это вспомнилось мне очень живо, и я очень не хотела, чтобы кто-нибудь из присутствовавших курсисток набрел на мою надпись (перед равными всегда стыднее, чем перед высшими и низшими). Но недолго длилось мое спокойствие. Видя, что я с трудом разбираю почерки, И. А. предложил читать сам и взял у меня альбом… Все было кончено. Сердце куда-то провалилось. Я сидела как на иголках. «Ну сейчас, сейчас прочтет. Нарочно выищет… Из любезности… Подумает сделать мне приятное…» – думала я, поспешно вставая и становясь за ним, чтобы при первой попытке И. А. назвать меня – как-нибудь помешать. Но не знаю, догадался ли он о моей тревоге, случайно ли это вышло – только И. А. мудрое изречение мое прочел, а фамилию не назвал и виду не подал, что оно ко мне относится. Верно, понял все-таки, почему я поспешила взять у Батениной альбом и что караулила теперь у него за спиной.

В альбоме было несколько стихотворений Голенищева-Кутузова, автографы Григоровича, Потехина, Вейнберга и пр. … Три последние были с И. А. членами театрального цензурного комитета, заведовавшего выбором пьес для Александринского театра[51], и, воспользовавшись подходящим случаем, И. А. рассказал несколько эпизодов из их совместной деятельности, изображая их в лицах и стараясь по возможности передать индивидуальность каждого.

– Мы собирались обыкновенно по субботам, – говорил И. А., сложив на животике руки и озирая нас всех, как это он привык делать на лекциях, – знаете, в той маленькой комнатке, возле фойе Александринского театра. Читал всегда Вейнберг вслух. Он читал, знаете, очень недурно и умел передразнивать всех артистов, так что если какая-нибудь сцена из читаемых подходила к кому-нибудь из них, он старался прочесть ее так, как ее исполнял бы передразниваемый им артист. При этом дурачился, конечно, утрировал немного, но характер схватывал удивительно верно. У них, верно, это уж семейная жилка была, знаете ли; ведь брат его и был актером[52]. Мы, бывало, покатывались со смеху, как он изображал Мичурину: в самом трагическом месте: «Ах! мне дурно…» – и первое время не знаешь даже, написано это в роли или Петр Исаевич вошел в роль Мичуриной. Это ее прием был.

– Но что меня всегда поражало в этих почтенных литераторах и чего я никак не мог понять – это их ненависть друг к другу; буквально ненависть, прямо зверское озлобление какое-то. Ведь все же все это были люди выдающиеся, живущие преимущественно духовной жизнью, – и такие мелкие, земные чувства. Кто их знает: зависть ли тут играла роль, желание провалить друг друга, подставить ножку, – не знаю; просто, мне думается, печень у них испорчена у всех: стары ведь уж были, немудрено! Как сейчас помню такой случай. Устраивал как-то Вейнберг у себя пирог и пригласил, конечно, как водится, всех нас к себе. И вот, вообразите, такая сцена. Григорович потянул носом, поднял голову и заиграл пальцами, протягивая: «Не знаю, может быть, и буду…» (И. А. постарался передать нам интонацию и выговор Григоровича). – «Это мы еще посмотрим!..» – в свою очередь прошамкал и Потехин. Ну, затем Вейнберг обратился ко мне: «Илья Александрович, надеюсь на вас». – Я, конечно: «Покорно благодарю, постараюсь быть». – После этого спускаемся мы с лестницы. Впереди я с Вейнбергом, сзади Потехин с Григоровичем. Вейнберг не видал их, да как прошипит мне вполголоса и с этакой, знаете, злобой, что даже жутко стало: «Хоть бы скорей околевал этот старый пес», – понимаете, это про Потехина, что-то в таком роде! Ужасно не по себе мне стало. А тут Потехин, шедший как раз позади нас, вдруг поскользнулся и упал (или оступился только, не помню уж. – Е. К.). Что ж бы вы думали? Вейнберг моментально оборачивается назад, подскакивает к нему и спрашивает как ни в чем не бывало, да таким лисьим, знаете ли, голосом: «Надеюсь, вы не ушиблись, ничего себе не повредили!» Ну, вы понимаете, как должны были действовать на меня подобные сцены! – Насколько верно понял их И. А. – судить не берусь, но что несмотря на все свое доброе сердце он невольно мог смотреть несвободными от легкого пристрастия глазами на своих разномышленников, – это, мне кажется, вещь вполне возможная (тем более что Вейнберг – еврей); ведь говорил же и писал Н. А. Котляревский о Вейнберге как об удивительно гуманном человеке, умевшем все и вся примирять и всюду вносить согласие и тишину, а отзыв Шляпкина совсем не согласуется с этим[53]. Впрочем, и Нестор Александрович слишком прекраснодушен, чтобы ему особенно доверять; кроме того, говорилось это на своего рода поминках, а тут уж – aut bene, aut nihil[54]…

Так делился с нами И. А. своими театральными воспоминаниями.

– И Чехов прошел через наши руки. Помню, «Чайку» я отстоял[55], – закончил И. А. повествование.

Тут нас попросили уйти с балкона, т. к. пора было накрывать на стол. Был уже шестой час.

Незадолго перед тем приехал А. Ремизов, некто Имшенецкая[56], оставленная при Шахматове бывшая вольнослушательница университета, оставленный при Шляпкине бывший студент[57] и некто Сергеев или Сергеенко, хранитель библиотеки Александро-Невской лавры, кажется, человек очень «полезный», как шепнул нам конфиденциально Шляпкин, очень знающий, но необычайно скромный и застенчивый[58].

Позже. Странно, как приходится иногда как-то совершенно невольно обманывать людей. Я хотела взять из академической библиотеки книгу Шляпкина «Царевна Наталья Алексеевна и театр ее времени», а она оказалась давно уже взятой Пиксановым. Библиотекарша посоветовала мне обратиться за ней непосредственно к нему самому, для ускорения дела, и, узнав, что сегодня Пиксанов будет на курсах, я отправилась туда. Без особенного удовольствия, т. к. я его недолюбливала почему-то. Но сегодня Пиксанов немного примирил меня с собой своей любезностью и готовностью идти навстречу. Он сейчас же согласился отдать мне книгу, для чего предложил пойти с ним домой за ней[59]. А ведь он вряд ли знал даже мою фамилию, хотя лицо, может быть, и помнил.

Мы вышли вместе. По дороге, естественное дело, Николай Кириакович спросил, для чего нужна мне эта книга: для экзамена или для какой-нибудь работы. Очень не люблю я подобных вопросов!.. Ну, пришлось говорить, что не для экзамена, а так себе, просто самой интересно прочесть ее, т. к. я сдавала Шляпкину отдел по древнему театру, а этой книги не успела тогда прочесть.

– Вы что ж, интересуетесь театром? – спросил Пиксанов.

– Немного, – неохотно ответила я.

– И именно петровским?

– Нет, скорее новым, начиная с Грибоедова, а старым – так, для общего знакомства.

– Ага! Ну вот как это хорошо, значит, наши с вами интересы сходятся; я тоже как раз этим интересуюсь. Что ж, вы уже выяснили себе какую-нибудь определенную задачу, наметили себе какой-нибудь один вопрос или накопляете пока общие сведения?

– Да. Я пока еще не имею возможность ни над чем работать, пока не окончу курсов, а после – может быть.

– Так. Так пожалуйста, если я смогу чем-нибудь быть полезным вам, когда вы приступите к работе, – обратитесь ко мне во всякое время. Я этим давно уже занимаюсь и потому, может быть, помогу вам кой-какими сведениями; очень буду рад помочь вам. Я мечтаю о том, чтобы привлечь к разработке истории театра коллективный труд; эта область у нас так мало исследована, что одному никак не управиться. Я даже хочу на будущий год объявить в своем семинарии курс истории театра[60]. Но вам, конечно, семинарская работа не может представить никакого интереса и пользы, вы, вероятно, уже можете работать вполне самостоятельно, так что я могу вам предложить только свои товарищеские советы, и это помимо курсов, приходите ко мне прямо на дом.

Я очень поблагодарила Пиксанова. И вот тут и вышло то, о чем я говорила вначале. Ведь я не знаю, думала ли я когда-нибудь серьезно над научной работой о театре, а здесь вышло так, что я именно о ней и говорила. Так Пиксанов меня и понял, не знаю только, по моей ли уж вине или просто так. Может быть, я голосом и всем своим видом говорила больше, чем словами, и он, зная, что я давно на курсах, что я когда-то что-то читала о Гоголе вместе с ним самим и Сиповским на нашем Гоголевском вечере[61], мог вывести заключение о моих занятиях наукой. Положим, я заявила, что сейчас ничем не занимаюсь, но ни своего интереса к науке, ни занятий в прошлом, ни возможных в будущем я не отрицала.

А это все оттого, что в тот момент, когда я говорю, я вдохновляюсь прошлым и оно как бы становится для меня настоящим… Так и выходит, что я невольно внушаю людям мысль о своей научной работе, которой, в сущности, нет.

Вечером. Не шекспировским ли «Усмирением строптивой» навеяны эти сварливые жены комедий Сумарокова[*]? Источник как будто бы тот[62].

А стремление русских дам к французам и французскому, так же как и выражения вроде: «Да еще за такой дамой, которая адорабль и которая тот один имеет порок, что в Париже не была» (Дюлиж в комедии «Пустая ссора», явл. XIII), – Фонвизин, верно, ближайшим образом взял у Сумарокова, т. к. дама из его «Бригадира», увлекающаяся по-французски воспитанным дураком Иваном, и сам этот Иван – точные сколки с сумароковских французящихся дам и их амантов. Очевидно, в «Бригадире» Фонвизин еще сильно почерпал у Сумарокова.

11/V. Комедия «Рогоносец по воображенью» тоже отдает Шекспиром. Во-первых, эти разговоры о рогах и боязнь их почувствовать на своем лбу. Во-вторых, – это, положим, не в одной этой пьесе, – параллельное развитие действия между слугами, являющегося повторением того, что происходит между господами, только с примесью комического, буффонского элемента. В-третьих, в комедии «Мать, совместница дочери» есть даже попытка играть словами (например, словом «рог»).

12/V. Продолжу о поездке в Белоостров.

Весь мой интерес направился, конечно, к фигуре Ремизова, т. к. мне довольно знать о ком-нибудь, что он писатель, хотя бы даже и не из особенно вкусных, чтобы он сразу привлек мой интерес, но это до тех пор, конечно, пока я не узнаю, что это такое, стоит ли интереса или нет. О Ремизове же я не имела еще никакого своего мнения; читать его не приходилось; слышала только, что он что-то чудит. Поэтому я уставилась на него с большим любопытством.

Я еще никого не встречала, кто бы так подходил по внешнему облику к типу Квазимодо, как Ремизов. Он несомненный урод, но что-то есть в этом уроде притягивающее к себе; чувствуется во всей его фигуре какая-то сосредоточенность в себе, какой-то свой мирок, в который нет доступа постороннему; чувствуется, что он и сам совсем особенный, отличный от всех людей. Точно он питается не теми же ростками, как и мы, не из общей всем нам почвы. В нем есть сходство с Сиповским в лице, но последний со своей пошлой физиономией и деланой мефистофельской складкой кажется прямо уродом рядом с Квазимодо-Ремизовым, несомненно заключающим в себе какое-то внутреннее благородство. В нем нет ни тени вычурности, ничего похожего на рисовку; наоборот – масса простоты и, может быть, даже застенчивости или просто отчужденности. К сожалению, заговорить с ним было никак невозможно, т. к. сначала он ушел с И. А. в моленную и о чем-то долго совещался с ним там по секрету, а потом все время держался особняком и упорно молчал. Да я и сама стеснялась, откровенно говоря, спросить его о чем-нибудь: при этой обстановке и таком положении дел это могло бы показаться неделикатной назойливостью интервьюера или любопытствующей девицы. Достаточно того, что я смотрела на него во все глаза и по возможности наблюдала за ним.

Во время обеда Ремизов сидел за столом на балконе, куда я идти побоялась из‑за своей простуды; забрался, говорят, в самый угол и так же все время молчал.

Едва нас позвали к столу, как И. А. опять захлопотал.

Вообще, он проявляет необычайные способности там, где надо что-нибудь устраивать, распоряжаться, вообще проявлять активность своей натуры, и тут он очень деятелен и подвижен (хотя и несколько суетлив по-бабски), невзирая на свой багаж, как И. А. называет свою фигуру.

Вышло так, что все мужчины – их было человек десять – ушли на балкон, а в столовой остались одни курсистки. И. А. сейчас же заметил такой непорядок и привел нам их человек пять оттуда. Сам он тоже обедал в столовой.

Незадолго до обеда И. А. скинул свою красную рубаху и очутился в европейском костюме, как он сам сказал, т. е. крахмальной сорочке и синем пиджаке, одетом на нем под рубахой. Для чего нужен был этот маскарад – неизвестно; просто хотелось человеку почудачить, переодевание к обеду было другое чудачество, по поводу которого он не преминул тут же произнести какое-то стихотворение об английских причудах русских, после чего И. А. добавил: «Этим стихотворением я сам себя высек».

Ну и за обедом И. А. прочудачил в третий раз: он заставил нас встать и прочел молитву предобеденную, а после обеда – вторую, что повторил и за другим, «музыкантским» столом на балконе. Читал он при этом именно «как пономарь», так что вряд ли его чтение сопровождало какое-нибудь благоговейное чувство[63].

Встав из‑за стола, мы начали прощаться, так как было уж довольно поздно, но некоторых из нас И. А. задержал, прося еще немного подождать и шепнув при этом: «Не пожалеете, уж я вам говорю». Я была в их числе и, разумеется, осталась без всякой попытки к протесту (протестовать).

А дело заключалось в том, что, когда нас осталось человек 15 вместе со студентами, И. А. вынес нам несколько экземпляров своей статьи о Толстом и брошюрки ученика его Громова «о научной деятельности И. А. Шляпкина» с приложением его портрета[64] – и со всей возможной торжественностью вручил нам их на память. Любит человек торжественность, что и говорить; но выходит и это у него крайне безобидно, точно дитя потешится…

Разойдясь в удовольствии дарить, И. А. вытащил еще несколько своих брошюрок («Четыре возраста человеческой жизни», «О Ерше Ершовиче»[65] и еще что-то), но так как их было всего штук 6–7 и на всю братию не хватало, то И. А. решил доложить недостающее количество несколькими дублетами из своей библиотеки и затем все это разыграть в лотерею. Две-три интересные книги возбудили наш азарт, и лотерея прошла очень весело, при ближайшем, конечно, участии неутомимого хозяина. Я по своему обычному невезению в лотерее и картах вытащила пятый номер, по которому мне причиталась диссертация лингвиста Щербы[66], а для оживления ее сухой науки И. А. добавил вышедший к 19 февраля юбилейного 1911 года жиденький сборник плохих стихов, посвященных этому событию[67].

Так закончился проведенный в Белоострове день, и мы, от души поблагодарив ласкового хозяина за радушный прием и расписавшись в новом уже альбомчике, – тронулись в путь.

Ремизов, который просил И. А. указать ему литературу о Китоврасе, начертал что-то глаголицей, чего я уж никак разобрать не могла[68].

В 10 часов мы были на вокзале, а в начале 12-го – дома.

Вечером. В комедии «Вздорщица» Сумароковым выведен дурак, делающий попытки говорить умные и мудрые речи, на манер шекспировских шутов. Вообще, я думаю, что Шекспир был знаком Сумарокову. Или, может быть, эти шекспировские элементы перешли к нему из вторых рук, через французов?

А сама вздорщица Бурда не есть ли копия Катарины из «Усмирения строптивой»?

13/V. Троица. Что такое эти голоса весны? Я не знаю их, а между тем они врываются незваные, непрошеные в мои уши, наполняют их шумом и звоном, оглушают.

Сейчас слишком душно, чтобы сидеть с запертыми окнами, а через открытые окна голоса эти главным образом и врываются. С одной стороны – рояль с упоительным вальсом или «Прелюдией» Шопэна; с другой – «Уймитесь, волнения страсти…»[69] низким, грудным контральто; с третьей – скрипка, любимая, недосягаемая; с четвертой – далекий-далекий, легкий, как шелест мотылька или едва слышное пение цветочных эльфов, звук мандолины с балалайкой, – и все это раздается так настойчиво, так призывно, так радуется чему-то, что поневоле начинаешь поддаваться и сам ощущаешь какое-то неясное томление, стремишься духом куда-то, в какую-то прекрасную, неведомую страну, где растет «голубой цветок»[70]…

Когда человек одинок, он много слышит и видит того, чего не замечают люди счастливые, окруженные шумной толпой близких.

Не услышать им, например, как рядом с ними за окном грустно напевает, склонив над иголкой белокурую головку, молодая девушка, очевидно, швея. Мне видна ее светлая фигура, ее бледное лицо, большие серые глаза, тонкие пальчики, протягивающие длинную нитку сквозь какую-то легкую светлую материю. Заходящее солнце золотит ее пепельные локоны, и я слышу ее тоскующий голос, поющий про себя и для себя. Мне понятна ее скорбь. Она тоже одна… Может быть, в эту минуту она думает о ком-нибудь далеком, кто согрел когда-то ее сердце двумя-тремя ласковыми словами и с тех пор и думать об ней забыл. Может быть, это был какой-нибудь добрый студент, увидавший ее, как и я теперь, из своего окошка и отнесшийся сочувственно к ее одинокому неблагодарному труду, радующему на мгновение только сердце пустой избалованной кокетки. Может быть, он дружески заговорил с ней, принес ей хорошую книжку для развлечения, успокоил ее своей верой в лучшее будущее, может быть, сводил даже ее два раза в театр, – и она помнит его слова, его добрые глаза, звук его задушевного голоса, который сам просится в сердце… Теперь заливается тоской это сердце, застилаются туманом непрошеной слезы эти серые очи, а голос звенит все глубже, все больше слышится в нем скрытого чувства и неизъяснимой тоски: «Но что ж досталось мне в сих радостных местах – могила!..»[71]

Бедная девушка! Верно, всю душу свою вложила ты в этого человека; верно, каждый вздох твой, каждая мысль, каждое слово говорят тебе об нем; верно, образ его всюду преследует тебя, как наяву, так и во сне. Ночью ты видишь его опять таким же ласковым, любящим, как когда-то давно. Может быть, еще ласковее, еще любовнее говорит он с тобой, гладит твою руку, любуется твоим милым, зардевшимся смущением личиком; может быть, прижимает тебя даже к сердцу, и от этого сладко замирает твое бедное сердчишко или трепетно бьется, как испуганная птичка…

А наяву – тот же холод одиночества, те же непрошеные, манящие звуки весны, чужого счастья и радости…

Бедная девушка! От души желаю, чтобы твои грустные глаза опять зажглись огоньком счастья, чтобы голос твой перестал звучать так скорбно, так одиноко.

А ты пожелай мне… чего? Ах, многого!.. хотя бы…[72] чихнуть сейчас, так как у меня отчаянно щекочет в носу, а я никак не могу чихнуть…

Как раз напротив моего окна прилежно уткнулся в книгу какой-то юнец. Его, очевидно, ничто не смущает; окно его раскрыто настежь, но наружные шумы не достигают его ушей: они плотно прикрыты ладонями, и он ни разу не поднял головы от книги, ни разу не выглянул в окно. Только когда какой-то гнусавый нищий фальшиво затянул благодаря недосмотру дворника нечто вроде «псальма» или «кантычки»[73], он медленно встал, прехладнокровно закрыл окно и опять продолжил чтение. Ни один мускул не шевелится в нем, лицо ни на минуту не изменяет спокойного выражения. Даже досадно, а втройне – завидно. Впрочем, может быть, за стеной живут его родные: мать, сестра, братья; тогда его прилежание понятно, т. к. его молчание и одиночество не вынужденные и он в любую минуту может прервать их, войдя к ним и перекинувшись двумя-тремя словами, после чего вовсе не так плохо посидеть одному и позаниматься. А может быть, это просто студент, сдающий последний государственный экзамен, за которым перед ним раскрывается широкая дверь свободы и жизни; и он спокоен, т. к. знает, что его от него не уйдет.

Во всяком случае – счастливец!..

18/V. Вчера пошла к Пругавину.

Там сидели уже Маша [Островская] и Левицкая; получилось: почтенный, седой Александр Степанович, окруженный тремя (включая меня) не старыми еще девицами. Неизвестно, кто кого занимал: мы ли хозяина или хозяин нас, и чувствовалась не то чтобы неловкость, а что-то смешное в этом положении, т. к. мы вовсе не были близкими знакомыми Ал. Ст. (Маша больше всех нас может считать себя таковой).

Попозже, к нашему (или моему, чтобы не говорить в данном случае за других) облегчению пришел Трегубов.

Симпатичное, но удивительно комичное впечатление он производит (опять-таки на меня): маленького роста с огромным лбом, очками, длиннейшей бородой, он имеет вместе с тем совершенно детское лицо; нежный цвет лица, вздернутый носик, выпавший (один или два) зуб впереди (как у детей, когда молочные выпадут, а настоящие еще не успели вырасти), черная куртка с глухой застежкой сбоку, как у гимназистов, и какая-то особенная чистота и наивность во всей его наружности и разговорах.

Мне всегда казалось странным, как может взрослый человек исповедовать толстовство и главным образом – его непротивленство; я думала, что это возможно только для пылкого юноши да еще для самого Толстого, как создателя известной идеи, зрелые же люди могут к нему относиться с большим уважением и симпатией, брать даже отдельные мысли из него, но сделаться полным и последовательным толстовцем – это ребяческая игра, вроде описанного Гнедичем Пчелиного Кута в «Ноше мира сего»[74]. Вот Трегубов и есть такой ребенок (хотя, по словам Ал. Ст., он и перестал быть настоящим толстовцем), чистый душой, верующий, но наивный ребенок; он вполне олицетворил собой заповедь: «будьте как дети»…

За чаем Ал. Ст., подтрунивая немножко над ним (у Ал. Ст. это выходит ужасно добродушно и безобидно, если это не относится к Данилову на почве будущего журнала), рассказал такой случай. Есть среди толстовцев какой-то человек, который поселился где-то под Петербургом (кажется) в глухом месте, в лесу, где ходят чуть ли не волки, а хулиганы и босяки даже и в очень большом количестве.

– Ну, человек этот возьми на свое несчастье да и заведи револьвер, да… – рассказывал Ал. Ст. – Боже мой, как узнал об этом Иван Михайлович! Вот рассердился! Ведь рассердились, правда? – обратился он к Трегубову, лукаво улыбаясь. Тот несколько смутился, – «Как, говорит, револьвер?! Изгнать его немедленно из общества!» – и ведь изгнали. Так, Иван Михайлович? Нельзя револьвер ни под каким видом?

– Кто это Вам рассказал? – в свою очередь спросил своим полудетским, полухохлацким акцентом окончательно сконфуженный И. М. – Дело было нэмного нэ совсэм так. Он, понимаете, нэ то чтобы просто купил револьвер по слабости человеческой, ну из трусости, скажэм; так нэт, он начал его всячески оправдывать, доказывать, что револьвер совсэм нэ противорэчыт учению; словом, стал принципиально отстаивать оружие, а это уж и нэ годится, из‑за этого и было…

– Как же, так-таки и отлучили от церкви? – спросила Маша.

– Отлучили, непременно отлучили, – смеясь, ответил за Трегубова Ал. Ст.

– Ну, потом он сознался, что боялся там жить, так ничего, опять приняли. Что ж, всякий из нас слаб…

– А револьвер разрешили? – спросил кто-то.

– Разрешили… – неохотно отозвался И. М.

– Все-таки хоть отлучение и сняли, а он у них уж теперь оглашенным считается, – продолжал подтрунивать Ал. Ст.

В крохотной столовой, в которой иногда ухитряется поместиться человек 15 и больше, на этот раз было довольно просторно. Ал. Ст. сам по обыкновению разливал чай и радушно угощал нас коржиками, сделанными его прислугой «под архангельские»[75], которых я у него никогда не ела, а Маша очень хвалила.

Часов в 10 раздался звонок и вошел довольно высокий, худощавый старик в сером костюме, с длинной белой бородой и резкими чертами лица. Движения его были тоже несколько резки, порывисты и, пожалуй, нервны. Он быстро оглядел всех нас, поздоровался с Ал. Ст., протянул руку нам и сел за стол. Взгляд у него был умный, и ничего старческого в нем не было. Меня сразу поразило в его наружности то, что несмотря на белые волосы и бороду он совсем не выглядел стариком, казалось, что если бы выкрасить его волосы в их прежний цвет и оставить то же лицо без всякого изменения, не прибавляя и не убавляя морщин, – не получится ничего неестественного, и никто не заподозрит подделки.

Налив ему чаю, Ал. Ст. спросил его о какой-то даме, на что седой господин ответил, что она едет теперь в Англию, а потом будет в Крыму.

– Вы тоже туда поедете на лето?

– Нет, знаете, некогда; работа не позволяет, да и разнеживает очень этот южный воздух и природа, после них долго потом работа не налаживается.

«Кто бы это мог быть?» – думала я, с интересом вглядываясь в господина, которого Ал. Ст. назвал Николай Васильевичем. По всей вероятности, тоже из книжных людей; очевидно, шестидесятник, может быть, товарищ Ал. Ст. по прежней деятельности или по партии. Только он совсем не похож на тот тип «интеллигента», к которому так метко отнес Данилов самого Ал. Ст.; что-то трезвое в нем видно, деятельное, иностранный склад. Он как-то быстро, сразу взглядывал на нас во время разговора, и умом светился этот быстрый взгляд. Не понравилось мне как будто что-то в его смехе, несколько нервном; нос его принимал тогда неприятное выражение, а глаза суживались, но в общем он мне понравился и заинтересовал (собой).

– Получил я на днях открытку от Данилова, – начал А. С. – Спрашивает, когда привезти статью для журнала и буду ли я в четверг, 26 июля, в обычный час – между 7 и 8 – дома. Думает приехать. Он ведь имеет теперь бесплатный проезд по российским железным дорогам и может смело кататься во все стороны. Сейчас он в Кубанской области среди сектантов.

– Совсем бесполезный человек, – отозвался на это Н. В. – Ничего он не в состоянии теперь сделать. Во-первых, он уже стал царистом вполне определенного типа, который считает, что народ – это что-то темное, бессознательное, что должен кто-нибудь направлять, и таким направляющим может быть лучше всего царь и правительство. Вот он и играет на два лагеря: с одной стороны, он как будто с правительством, с другой – с народом; и тогда как первое в нем сильно ошибается, считая его влиятельным человеком среди народа, для чего и дает ему поблажки, вроде бесплатного билета, – среди второго он потерял всякий кредит благодаря своей связи с правительством. Да и не теперь только, а и всегда Данилов был человеком, совершенно не способным влиять. Ну что может сделать с толпой тот, кто сам не имеет веры? А ведь у Данилова ее нет нисколько. Все его попытки бесплодны; его можно полчаса послушать с интересом, но пойти за ним – и в голову никому не придет, т. к. Данилов сам не знает, куда вести. Он – человек бесспорно способный, умеет делать смелые и широкие обобщения, был бы прекрасным лектором, но в пророки, каким он себя мнит, он не годится. В конце концов Данилов сделается игрушкой правительства.

– Да, он себя уже сильно скомпрометировал в глазах сектантов, – проговорил Трегубов. – Я никогда не предполагал, чтоб он мог так сильно утратить их доверие! Уж на что теософы народ не фанатический, а и те стали его сторониться, перестали даже присылать билет на свои собрания. О других и говорить нечего. Сильно восстановил он всех против себя.

– И при этом человек, несомненно, хороший, неспособный на подлость, – добавил Ал. Ст. – Он совершенно не понимает того, что правительство, выдавая ему этот билет, имело на него свои виды. Вот теперь повсюду идут толки, чтобы образовывать среди крестьян христианские кружки, по типу немецких. Данилова, конечно, с этой целью и командировали, имея в виду его идею трудовой монархии и выражаемый им консерватизм. А он этого не понимает и думает, что преследует этим свои какие-то цели. Виктор Александрович, несомненно, человек оригинальный, идущий своим особым путем; он всегда стоял отдельно от всяких партий, имел свой собственный взгляд на вещи, который и проводил посильно в жизнь. Так, например, еще в дни своей молодости, когда все передовые люди ратовали за революцию и возбуждение политического и социального движения в народе, Данилов говорил, что для русского народа оно не может идти отдельно от религиозного, что религиозное должно идти рука об руку с политическим и оба должны поддерживать друг друга. И что ж – он тогда же пошел к сектантам со своей религиозной проповедью, подвергся за это ссылке в каторжные работы, затем на поселение, но как только освободился – опять пошел по прежнему пути. И теперь ведь он постоянно среди сектантов, в переписке со многими из них, несомненно, имеет с ними большие связи. А уж сам жизнь ведет вполне аскетическую, подтверждаю это, так как я был у него.

Я никогда не думала, что А. С. серьезно относится к Данилову и признает за ним известные заслуги, поэтому меня несколько удивила горячность его защиты, но вместе с тем очень понравилась; я простила А. С. все его ядовитые подтрунивания над Виктором Александровичем в его присутствии.

– И все-таки никакого пути из всего этого никогда не было, – продолжал настаивать Н. В. – Я хорошо знаю этот тип. У меня есть знакомый, вроде Данилова, некто Надеин. Вы, верно, его знаете, Александр Степанович; он даже шестидесятник, только постарше нас с вами. Он, как и Данилов, совершенно не способен никого слушать кроме себя, ничего видеть вокруг себя, жить чем-то своим и думать, что это свое и покрывает весь мир, что оно-то именно и может спасти мир, а все прочее – мелочи и ерунда. Этот Надеин был как-то в Париже в одно время со мной и сделал там какое-то изобретение. Было это как раз во время процесса Феррера[76]. Носился он с этим изобретением страшно, ко всем обращался за помощью, совался всюду, куда можно, но нигде не встречал должного сочувствия и, наконец, решил написать Кропоткину в Лондон: приезжайте, мол, немедленно, есть такое важное дело. Тот, понятно, не поехал, ответив Надеину, что не до его изобретения в настоящую минуту, что есть более важное – дело Феррера. А Надеин, как вы думаете? – «Да что, говорит, Феррер! Мое изобретение стоит тысячу Ферреров!» Так вот какие люди бывают! И в чем бы, вы полагали, заключалось это изобретение? В особом ассенизационном аппарате, с помощью которого можно было бы отделять жидкие отбросы от твердых, не заставляя работать над этим людей в неизбежных при этом антисанитарных условиях, это раз, а второе – что твердыми отбросами можно было бы удобрять поля и этим сразу повысить благосостояние человечества больше, чем процессом тысячи Ферреров[77]. Так вот как бывает! Теперь недавно я получил от него письмо. Умоляет зайти по очень важному делу. Нечего, думаю, делать, может, и впрямь понадобилось что старику. Прихожу. Занимал он меня часа три разными посторонними разговорами, а о деле ни слова. Я и так, и сяк подхожу, у меня ведь, знаете, работа дома осталась; сижу – как на иголках, скоро ли до дела дойдет. И вот, когда я собрался уже уходить, он мне и говорит, вытаскивая из стола кучу каких-то бумажек. «Вот что, любезный Николай Васильевич; теперь в Петербурге готовится международная пожарная выставка, и на ней, конечно, будут англичане, среди которых у вас есть много знакомых. Так не раздадите ли вы им эти листки с объяснением моего изобретения?» Ах ты черт! Надо ж было продержать меня столько ради этого. Работу бросил…

Мне как-то показалось, что Н. В. немножко чересчур лишний раз говорит о своей работе и занятости, но никакого более определенного отношения к этому у меня еще не составилось. Кто его знает, может быть, и правда сильно занят, а может, просто так вошло в манеру говорить о своей работе (ну как у меня, например! Все дурное я всегда отыскиваю в людях по себе).

Но кто же он такой? Что-то интересовало меня в нем сильно. То, что называется здравым умом, и трезвость поражали меня в нем; я как-то не встречала еще людей, которые бы так сразу во всем хватали быка за рога, как говорится (Александр Иванович Введенский – да, но это было совсем не то), и говорили именно то настоящее, что нужно. Если этого не видно из моего рассказа, то вина исключительно на мне.

– А что касается христианских социалистических кружков, – продолжал Н. В., – то меня всегда поражало подобное сочетание двух несочетаемых вещей: все христианство – отрицание, аскетизм, даже пессимизм в здешней жизни, перенесение всех чаяний и рая в небеса; социализм – наоборот: полное утверждение, жизнь, веселие и радость здесь, словом – рай на земле. Какой же может быть христианский социализм?

Тут мнения разделились и Трегубов принялся отстаивать возможность отрицаемого Н. В., а А. С., по обыкновению, произвел опрос мнений всех присутствовавших, желая, очевидно, всех втянуть в разговор.

Так приблизительно покончили с Даниловым.

А. С. рассказал затем о новом с.-р. журнале «Заветы» (? кажется)[78], который будет издаваться под главной редакцией эмигранта Чернова (или Черняева?)[79], о котором когда-то, тоже у Пругавина, доктор Рахманов, толстовец, говорил, что он его видел всего два раза и оба раза вынес от него самое скверное впечатление чего-то гадливого, как от нововременского Меньшикова (по его сравнению), так что все статьи и рукописи будут отправляться за границу и избранные оттуда уже будут пересылаться в редакцию, в Россию.

– Ничего не слыхал об этом журнале, но заранее говорю, что это затея мертворожденная, – проговорил на это Н. В.

– Почему? – удивленно спросил А. С.

– Да потому что сам был эмигрантом 30 лет и знаю, что значит из‑за границы заправлять делами в России. Уже через два года теряется всякая связь и настоящее понимание здешних дел и жизни. Да и в самом деле, разве можно издалека уследить все смены идей и настроений, так быстро совершавшихся последнее время в нашем обществе!

Тридцать лет был эмигрантом!

Я совсем терялась в своих догадках. Уж не сам ли это Кропоткин? – мелькнуло одно мгновение в голове[80], но я сейчас же припомнила лицо того, его большую лопатообразную бороду и нашла, что Н. В. совсем на него не похож.

А мне он начинал нравиться все больше и больше. Нравилось, как он просто и быстро взглядывал на того, к кому обращался; нравилось, как он говорил, немного отрывисто и нервно, внимательно глядя при этом на собеседника; как он держался, несколько как бы отдельно от людей, на некоторой высоте, и многое другое. Казалось, что он их только наблюдает и изучает, без осуждения, без всякой оценки, без какого бы то ни было пристрастия.

За чаем А. С. как-то между прочим сказал Н. В., что позже расскажет ему подробности какого-то дела (какого – к сожалению, забыла), так что, кончив чай, мы с Островской поднялись прощаться, и за нами потянулась и Левицкая, оставив мужчин одних.

Едва мы вышли на улицу и остались вдвоем с Машей, я спросила, не знает ли она, кто это Николай Васильевич.

– Чайковский, – по обыкновению отрывисто ответила она.

– Как Чайковский, тот самый?..

– Ну да…

Мне осталось только вдвойне пожалеть, что я не знала этого раньше и не отнеслась к Н. В. еще внимательнее, еще более наблюдая за ним. Одно утешение, что, может, опять когда-нибудь встречусь с ним у А. С.; а Маша видела его еще у Семевского[81].

20/V. Ну конечно, мой vis-à-vis[82] держал экзамены и вчера сдал последний, потому что после обеда на его окошке появился огромный букет, чьей-то рукой вставленный в розовый фарфоровый кувшин от умывального прибора, и целый вечер его не было дома. Видно, гулял на радостях.

А сегодня он встал поздно и ни разу не взял книги в руки. Сначала долго стоял перед окном, заложив руки в карманы, зевая и со скучающим видом заглядывая во все окна, а потом присел к столу, потягивался, дрыгал на стуле, как нетерпеливые мальчики за скучным уроком престарелой гувернантки, которой они в грош не ставят, наконец положил локти на стол, опустил на них голову и – заснул, сладко, по-детски добросовестно. Он еще совсем юный на вид, насколько я его сегодня разглядела, почти безусый.

Проспав добрый час в таком положении, коллега встал, переоделся в светло-серый костюм, долго повязывал галстух перед поставленным на столе зеркалом, справившись с ним, покрылся соломенной шляпой и ушел.

Сейчас я пишу уже без лампы, при свете раннего утра, а его все еще нет.

Впрочем, вот он вошел.

Ясное дело, человек покончил с экзаменами! Прежде он себя так не вел.

21/V. О черт! Проклятый Петербург! Чтоб ты провалился! Чтоб грязная волна Балтики снесла тебя бесследно! Чтоб разверзлись топкие болота, на которых ты воздвигнул свои граниты, и ад поглотил тебя! Милый, бесценный Петербург, я желаю для тебя в настоящее время все десять египетских казней[83], но больше всего – прочь от тебя, как можно дальше, куда угодно, хоть на край света, хоть черту в лапы!

Эти белые ночи точно незакрывшиеся глаза покойника. Холодные, безжизненные, мертвые, глядят они всю ночь на меня, и не чувствуется в них ни единого движения, ни малейшего биения (пульса) жизни. Прозрачное, немерцающее, словно безвоздушное пространство, бездна необъятная, бесконечная.

Ложусь со светом и встаю с тем же светом, ни на минуту не сомкнув глаз.

Лежу до изнеможения. Не спится… Первое время веду себя довольно спокойно и думаю. Всякие мысли приходят в мою недремлющую голову: и веселые, и интересные, и печальные, и глупые. Наконец, начинаю испытывать (чувствовать) физическое утомление; является желание заснуть. Но сна нет. Нет жизни… (А) тело (между тем) мое начинает как-то судорожно сокращаться, (и) я принимаюсь ворочаться: то носом в подушку, то в растяжку на спине, то свернувшись калачом и задрав нос кверху. Ничего не помогает… чем больше ворочаюсь, тем дальше уходит сон. И лежать смирно нет уж сил. Подушки превратились в жесткие комки и как камни давят голову. Уже не до дум. Хочется только одного: заснуть, ради и во имя чего угодно…

Сон не идет…

Вместо него – злость и раздражение. Нервы взвинчиваются; кулаки сжимаются; я начинаю стучать ими по полу (я сплю эту зиму на полу), в стену. Стучу сначала слабо, потом все сильнее, чтобы почувствовать хоть боль. Не помогает! Сна нет…

Наконец, я не выдерживаю больше, вскакиваю и как бешеная начинаю метаться из угла в угол, из конца в конец, сотни, тысячи раз измеряю свою комнату, как дикий зверь в клетке. Бегаю все быстрее, до тех пор, пока не падаю, разбитая до того, что не в состоянии уж ни повернуться, ни стукнуть кулаком.

Тогда начинается что-то похожее на дремоту. Бледная, такая же немигающая, как сама ночь и утро, подползает она к моему изголовью, и меня охватывает оцепенение. Я как будто забылась, но вместе с тем чувствую все, что происходит вокруг, и порой даже не знаю, сплю я или нет, во всяком случае готовая каждую минуту раскрыть глаза и продолжать то же состояние, которое было за минуту перед тем.

Приходит полное утро.

За стеной начинают вставать. Лидия разводит самовар и немилосердно стучит (о дочь сатаны!) по полу поленом, выкалывая из него щепы. Я стучу ей в стену что есть мочи, она – преспокойно продолжает свое, несмотря на то что каждый день я с ней воюю за это.

Но вот щепки наколоты, я опять впадаю в оцепенение.

Вдруг дверь ко мне отворяется: «Барышня, прачка пришла…»

– О Господи! – призываю я уже добрую силу, – да просила ж я не будить меня[84]! Пусть приходит кто угодно, десять тысяч прачек, пусть все горит, проваливается, только Бога ради дайте мне заснуть…

Лидия с ворчанием уходит. Но дело мое окончательно проиграно: даже былое оцепенение не приходит, и я подымаюсь со своего ложа белее самых белых петербургских ночей…

И так каждый день вот уже полторы-две недели. И красота их мне не в красоту.

А как наслаждалась я Петербургом в прошлом году этой порой. Я тоже осталась одна, и белые ночи как хороши были! И спалось после них как хорошо!..

А теперь – устала… «Умереть – уснуть…»[85]

23/V. Голубушка Lusignan! Она сегодня опять принесла мне корму: наделала буттербродов и в мое отсутствие занесла их мне.

Сколько людей мне делают добро на каждом шагу, а я?..

Противная эгоистка! Вчерашней ночи я забыть не могу!..

Вечером. Сколько все-таки басен заимствовал Крылов у Сумарокова. Но зато и какая разница в исполнении. Все равно как Шекспир и его бесталанные источники!

А может быть даже, Крылов и не заимствовал, а просто у него с Сумароковым был один общий источник.

Вот сходные басни у них: «Феб и Борей», «Дуб и Трость», «Лисица и Журавль», «Блоха» (тут только два места: «Слона потом вели на улицах казаться» и затем блоха, сидя на слоне: «О как[86] почтенна я! Весь мир ко мне бежит, мир вид мой разбирает И с удивлением на образ мой взирает», – совсем как – «Мы пахали»); «Учитель и Ученик» (тема и мораль та же, что в «Кот и Повар» Крылова), «Пастух-обманщик», «Лев, Корова, Овца и Коза» (кажется, на эту тему есть и у Крылова), «Лев состаревшийся».

Сходный с «Блохой» мотив и в баснях: «Комар», «Надутый гордостью Осел», «Высокомерная Муха» и мн. др.

Дальше сходные басни: «Старик со своим сыном и Осел», «Ворона и Лисица» (у Сумарокова: «Какие ноженьки! Какой носок! Какие перушки! Да ты ж еще певица: Мне сказано, ты петь велика мастерица»), «Хромая лошадь и Волк» (кажется, есть и у Крылова), «Раздел» (а что это за Казицкий[*], о котором Сумароков упоминает в баснях «Арап» и «Порча языка»?), «Друг невежа», «Хвастун», «Лягушка» («Возгордевшаяся лягушка»), «Осел и Собака» (кажется)[87], «Горшки», «Ремесленник и Купец», «Конь и Осел», «Крестьянин и Смерть», «Лисица и Козел», «Волк и Журавль», «Лев и Мышь», «Лисица и виноград», «Мужик и Змея»[88].

Таким образом, все эти басни, можно думать, Крылов заимствовал у Сумарокова.

27/V. На безрыбье и рак рыба!

Нестор Александрович как-то сказал, что талантливая вещь, одна из талантливейших даже, «У последней черты» Арцыбашева[89], ну я и прочла теперь первую часть ее.

Что ж, талант, конечно, есть. Слог сильный, красочный; отдельные сцены очень хороши; некоторые места захватывают; фигура доктора Арнольди выполнена в высшей степени художественно; любовь его к умирающей Марии Павловне и сама она – полны поэзии (испорчена только сцена ее умирания появлением шаблонного типа врача-чиновника и ее собственной истерикой). Но в общем – какой-то скукой веет от нее. Наступает taedium vitae[90] не только от того общества, пресыщенного, расслабленного, неверующего, полудегенеративного, в которое вводит нас автор, но и от всех его образов и мыслей. Чем-то тусклым, давно знакомым ложатся они на мозг; все это – знакомые раньше гнойные пузыри и нарывы времени, отраженные уже им в «Санине» и успевшие с тех пор наскучить и потерять интерес новизны. Если они и попадаются еще где-нибудь на окраинах, то они уже не характерны для настоящего мгновения.

Положим, общий вопрос, им затрагиваемый, интересен, но ведь Арцыбашев не решает его и здесь, да к тому же подходит к нему не новыми путями.

А кроме того, в романе то и дело попадаются кусочки то из Достоевского (Арбузов в сцене кутежа и сцене с Нелли – бледная копия Мити Карамазова. Наумов в своих речах о самоубийстве (264–265 стр. по заграничному изданию) перефразирует Шатова (?) из «Бесов» и пр.); то из Толстого (ротмистр Тренев в ссорах с женой повторяет мотивы «Крейцеровой сонаты»); то из Куприна (резонирующие типы офицеров рядом со студентом Чижом напоминают места из «Поединка»[91], если я его достаточно помню, читала давно, так что здесь могу и ошибаться).

Общее миросозерцание поэта крайне неутешительно: приводит нас к какому-то тупику, из которого не дает выхода даже проповедуемая любовь-страсть, любовь-ощущение. Может быть, решение задачи последует в остальных частях, от первой же остается впечатление тяжкое, унылое. Какой-то рок в образе доктора Арнольди, этой стороной своей напоминающего символические фигуры Л. Андреева (Некто в сером, Бабушка из «Анфисы» и пр.)[92], скучный[93], бесстрастный, равнодушный вследствие своего кажущегося всепонимания и бессилия тяжело гнетет читателя, придавливая как червяка к земле и лишая всякой силы и бодрости. Но это, конечно, не касается таланта, а известной психической особенности автора. А принадлежи дарования Арцыбашева человеку более здоровому, вещь могла бы быть крупной и стать наряду с классическими произведениями русской литературы. Арцыбашев большой мастер живописать; в некоторых картинах чувствуется художник, привыкший работать большой кистью и знающий тайну игры и сочетаний красок, эффектной группировки и пр. Таковы, например, две картины господ и мужиков у костров Ивановой ночи; обнаженная Женичка на отмели песка; ее красное платье и великолепные солнечные пейзажи, в которых так и чувствуется зной и истома страсти, иной раз – нестерпимая духота, насыщенная пылью, которая ложится густым слоем на легкие, затрудняя дыхание, и на клеточки мозга, теряющие через это всякую чувствительность к восприятиям и способность к деятельности.

В некоторых сценах много драматизма, но часто они испорчены каким-нибудь грубым, режущим чувства пятном или неестественным выкриком и визгом.

Это жаль и показывает недостаточность художественной чуткости и тонкости самой натуры.

И в результате – …как меня тянет писать!..

Ну, теперь уж скоро: на днях перееду на дачу и там отдамся перу и бумаге, как любовница страстным объятиям возлюбленного (!!). Наконец-то придет этот момент…

К экзаменам, конечно, не приготовлюсь, хотя ими объясняю маме и всем прочим свое желание остаться под Петербургом.

Драма, драма! Когда я приступлю к тебе?

1/VI. Великолепно! Я очень довольна. Первый раз в жизни я устроилась именно так, как хотела, и что важнее – довольна этим.

Впрочем, что будет дальше!

Я поселяюсь в Саратовской колонии[94]. Песочная, Парголово, Лахта[95] – эти соблазняющие дьяволы – все прошло, как мимолетное настроение, на которое меня настраивали все, кроме меня самой, и которому я уже готова была поддаться.

А в Саратовской колонии я буду жить на чердаке дачи № 13[96]. Там есть такая комната. Еще сегодня в ней жили куры, но завтра уже, по всей вероятности, их оттуда уберут, толстая, добродушная Mutter[97] вымоет в ней пол, поставит стол с тремя ногами, дырявый стул; красный Vater[98] смастерит какое-нибудь ложе из досок, – и послезавтра вселюсь в нее я. А кому там окажется лучше: курам или мне – покажет будущее.

Все удовольствие будет мне стоить 5 р. в месяц, да за 6 р. какая-то Божья старушка, живущая у немцев внизу, берется кормить меня чем Бог пошлет. На белье, керосин, молоко, хлеб, поездки в Петербург и все прочее – остается 9 р.

Итак, я довольна всем: и бюджетом, и местом, и одиночеством. Ах, за последнее время мне так опротивели люди, что я мечтаю об одиночестве.

Но вот будет штука! Только что «милая мама» – m-me Черняк – спрашивала меня, хорошо ли в колонии, и закончила тем: «Не поселиться ли и нам с Лидочкой там? В самом деле, съездить разве посмотреть?..»

Этого только недоставало! Из-за них я главным образом так и возненавидела человечество, они-то мне и осточертели больше всего на свете, а она спрашивает: «Не поселиться ли там и нам?..» Фу, пропасть! Этак все мое существование будет сразу отравлено.

Нет, хорошо все-таки, что я поехала сегодня в колонию. Одного только не дошла в своей программе – не дошла до той дачи, до тех хозяев, у которых два года назад жили Небольсины[99]. Тот конец спокойнее, да и от парка Зиновьевского[100] ближе.

Впрочем, это и то первый раз в жизни, что у меня все удалось как по писаному.

– Это мы прямо как на земле нашли эти пять рублей, – ломаным русским языком, постоянно переходя на немецкий, говорила толстая сияющая Mutter. – Wie of der fert [?] gefunden! Wir dachten gar nicht dieser Zimmer abzugeben. Уж мы фам все прислуживать будем, sie werden zufrieden bleiben![101]

И старушка, кажется, довольна: напоила молоком, хотела даже чаем угостить, но я отказалась.

Только бы она мне не мешала!

Впрочем, не думаю: она говорила как-то, что не может подыматься по лестнице, ну а все остальное, значит, в моих руках.

5/VI. Какая скука сумароковские эклоги! Все одни и те же Флоризы и Даметы, Делии и Аминты, Амаранты и Ерасты и пр.[102] Ни одной индивидуальной черты в них. Как и оды его – все по одному штампу.

А и Флориза «вырезывала в лесных корах: Дамет!» – как у Шекспира в «Как вам это понравится» свою «Розалинду»[103].

Бесталанный был человек Сумароков! Умный, но совсем обиженный на воображенье; творческая фантазия в нем почти отсутствует. Вот только еще пчела поразнообразила немного любовь Дафны к Ерасту (если только это не заимствовано откуда-нибудь), да еще кой-где мотивы ревности («Галатея» и пр.), но и в них страшное однообразие.

А страсть и изображение любовного жара нарастают по мере писания эклог; от невинного изображения любви Сумароков переходит к все более подходящему под современный нам вкус: «Юния», «Туллия», «Мелита» и пр.

Идиллии, по-моему, лучше. В них иногда чувствуется любовная лирика, а не одни только рифмованные строфы (только не VII).

Смешная попытка подделаться под народную песню в песне VIII («В роще девки гуляли…»). Большинство его песен точно из теперешних песенников, по которым распевают провинциальные горничные. А в песне XIX размер русский. Ничего еще песня XXVII. Хорош размер в XXX и XXXII песнях. Сносна песнь XXIV, в ней несколько чувствуется народный дух.

Интересно место в песне CLVIII – «Хор к превратному свету»:

«Учатся за морем и девки;

За морем того не болтают:

Девушке де разума не нада,

Надобно ей личико да юбка,

Надобны румяны да белилы…» и пр.

6/VI. Милый Данилов вспомнил меня: прислал свою статью из «Живой старины» об ирере среди якутов, о чем мы с ним говорили в последний его приход ко мне[104].

Интересный он человек, и не без способностей был бы, да жаль, что слишком русская натура! Если он справедливо называет Ал. Ст. [Пругавина] «интеллигентом», то его с не меньшей справедливостью можно назвать «дилетантом» в кавычках.

Надо написать ему несколько слов в Курсавку[105].

14/VI. У Mutter двое детей: толстый Peter, лет 14, и толстая Kattla, 15 лет. Оба краснощекие добродушные создания. Petia, как его зовут дома, совсем еще ребенок: шалит, играет и плачет как маленький, во весь голос; нет никаких дурных замашек, как у наших деревенских детей, нет ничего испорченного.

Когда я приехала, отец звал его идти на пристань за моими вещами, Петя заупрямился и не пошел; но едва отец отвернулся, он сделал веселое, улыбающееся лицо, повел меня в мою комнату, предупредительно снес туда мой сак-вояж [так!], поставил стол, стул и прибавил, что все остальное сейчас будет.

Этим была установлена дружба между нами.

Петя учится в школе; ему осталось пробыть в ней еще две зимы. Катя в этом году школу кончила. Там кроме Закона Божьего, немецкого и русского языков она прошла географию, арифметику, историю, чуть ли не начала алгебры и геометрии. Умеет, конечно, вязать и в свободное от домашней работы время садится на скамеечку с крючком и клубочком и вывязывает себе какое-то кружевцо.

Работать ей приходится много, т. к. у бедной Mutter больные ноги: постоянные нарывы на пятках, которые то прорывают, то опять нарывают, и, кроме того, ноги всегда опухшие, как бревна, от колен до пальцев. Ходит Mutter на цыпочках и вприпрыжку, но целый день толчется, бегает взад и вперед, в лавку, за молоком, стряпает Любовь Александровне (старушка, у которой я обедаю) и мне, ставит самовар, стирает белье и дома своим еще успевает настряпать. И никогда ни звука жалобы. Когда ей уж очень невмоготу, она присаживается в кухне на ящик и на глазах ее показываются слезы.

Очень ее жалко!

Vater – глуп, эпилептик и немного попивает, но в общем существо доброе и безобидное. Лентяй непроходимый. Есть у него три взрослых сына от первого брака. Один из них женат и живет отдельно, а другие два живут с ними.

В колонии Шторцы (фамилия их) считаются людьми бедными.

Проходя по улице колонии, на каждой почти лавочке, поставленной в заборе перед палисадником, можно видеть одного или двух стариков, дедов или прадедов, мирно греющихся на солнце. Они ничего уж не работают и отдыхают на старости после трудовой жизни. Одеты они опрятно, всегда в черную пару, и часто тщательно выбриты.

Старые женщины сидят на улице реже, хотя есть две-три, которых я постоянно вижу.

Все работающие мужчины ходят в будни без пиджаков, с длинными холщовыми фартуками впереди, вроде тех, какие носят наши сапожники, только чисто вымытыми и помеченными двумя большими инициалами на груди. Метки эти вышиты красными крестиками, иногда очень замысловатым узором, иногда целым словом «Vater», но ни на одном я не видала фартука без метки или грязного. Теперь началась уже жара, поэтому мужчины нарядились в пестрые соломенные шляпы с большими полями, как негры на плантациях.

Немцы народ все очень вежливый: когда идешь по троттуару [так!], женщины сторонятся, давая дорогу, а мужчины совсем сходят с троттуара, хотя бы места было достаточно, чтобы разойтись не толкаясь. Но ругаться и пить научились.

18/VI. Для чего, собственно, я выдумала себе это одиночное заключение – я и сама не знаю!

Правда, большого выбора между местами для поселения у меня и не было, однако все же я могла устроиться иначе, хоть на той же Песочной, где меня так радушно звали Петрашкевичи. По крайней мере, я не была бы одна, как в пустыне оброненный караваном дукат…

Когда я кончаю заниматься, мне положительно не с кем словом перекинуться, и я сама собой обречена на молчание, т. к. с Mutter я уже переговорила обо всем, что меня интересовало в их быте, а остальные немцы чуждаются нас и говорят неохотно. Мы для них – пришлый элемент, и все их отношения к нам сводятся на эксплуатацию, больше ни для чего мы им не нужны; ко многому в нас они относятся отрицательно или – в лучшем случае – со скептической улыбкой.

Поговорила бы я охотно со стариками. Интересно мне выяснить, как они относятся к душе своей, к близкой смерти и жизни на том свете и т. п., но они держат себя так, что к ним не подойдешь.

Да, правду сказать, не всегда и хочется вести такие разговоры.

Среди дачников – ни одного интеллигентного лица.

Итак, я целые дни одна, до того одна со своими мыслями, со своей персоной, что опять уже опротивела сама себе до чертиков.

Для чего я выдумала это одиночество?.. – Писать хотела! – Но что писать, для чего писать, кому нужно это писание?! Да и, наконец, что-нибудь более или менее живое выходит у меня только тогда, когда за стеной я чувствую жизнь, в которую каждую минуту могу погрузиться сама, почерпнуть сил из ее неиссякающего фонтана.

Я не могу долго быть одна на одну с собой; я начинаю тогда хандрить и прихожу к taedium vitae благодаря постоянному созерцанию прелестей собственного ничтожества. Я теряю всякую способность работать, я теряю интерес ко всему и с каждым днем и часом все больше и больше отравляю себя ядом самоанализа, саморазрушения. То я думаю, что меня никто на свете не любит и я никому не нужна (да так оно, конечно, и есть, кроме мамы, которая в счет в данном случае не идет); то я думаю, что я совершенно бесполезный человек, то – что я полная бездарность и ничтожество, то… – и без конца «то», в результате чего – тоска, как змея, сосущая сердце. Я дохожу до того, что, не видя долго человеческого лица, теряю, наконец, всякое желание видеть кого бы то ни было, и если придет ко мне в это время кто-нибудь, даже тот, кому еще три дня назад я была бы несказанно рада, – я им тягочусь, мне не хочется говорить, его присутствие утомляет меня.

И самой ехать никуда не хочется. Только бы лежать все да лежать без движения или сидеть, не шевелясь, не сводя глаз с одной точки. Лучше всего – спать. Все признаки депрессии.

Пора бы мне это знать уж хоть на будущее время.

21/VI. Подъезжая сегодня к Летнему саду, я в третий раз уж с тех пор, как езжу с дачи и на дачу, увидала только дымок и корму отходящего от пристани шлиссельбургского парохода[106].

Делать нечего! Опять пришлось два часа мерзнуть на пристани (т. к. холода весь июнь такие, что я буквально мерзну, я, которая живет зимой в комнате, имеющей в среднем 7° температуры и не знающей выше 8°), ожидая следующего.

Принялась с горя за «Часы» Ремизова[107] (скучная штука!) и когда их окончила, к своему удовольствию, увидела подходящего к пристани А. С. Пругавина.

Я этому очень удивилась и потому именно, что все время была почему-то уверена, что увижу его в этот приезд в Петербург непременно, только я ожидала, что буду ехать с ним вместе в город.

Конечно, я сейчас же пошла к нему навстречу.

Ну, поздоровался А. С. приветливо по обыкновению. Поговорили немного о дачах; А. С. все не мог надивиться тому, как я живу, говорил, что совсем по-робинзоновски…

23/VI. и когда я пригласила его как-нибудь по дороге заехать ко мне от парохода до парохода, он ответил, что боится моей робинзоновской обстановки, а лучше бы я к нему приехала. Понятно, я не настаивала, поблагодарив за приглашение.

В это время открыли кассу, и мы пошли брать билеты, он – первого, я – второго класса. Узнав, что мы не вместе, А. С. пожалел, что не спросил раньше, какой билет я беру, и сел пока со мной.

Но на дворе было холодно, второй класс кают не имеет, и я замерзла на сквознике [так!], А. С., вероятно, тоже, хотя и не признавался в этом.

Посидев немного, А. С. пошел в каюту, распорядился насчет чая и позвал меня греться чаем, от чего мне как-то неловко было отказаться, и я пошла, взяв дополнительный билет. Я всегда чувствовала себя немного неловко, когда оставалась с ним с глазу на глаз. А. С. держит себя просто и непринужденно, когда вокруг него собирается несколько человек, но вдвоем, как это бывало, когда он оставался со мной, по крайней мере, он тоже стесняется, и выходит, что нам не о чем говорить, что наши интересы и понятия лежат в совершенно разных плоскостях, что чувствуется старик и молодой, или, вернее – молодая, т. к. мне кажется, что А. С. женщин именно и стесняется. А может быть, я и ошибаюсь; может быть, если к нему придет простая, серьезная девушка, каких сколько угодно попадаются среди курсисток, он найдет с ней о чем говорить и они поймут друг друга, я же никогда не умела и не умею быть простой, в особенности с некоторыми.

Как бы там ни было, но я пошла и теперь вовсе не раскаиваюсь в этом. За эти ½–¾ часа я больше поняла и оценила чрезвычайно симпатичную личность Пругавина.

Глубоко порядочный, честный, добрый, серьезный, отзывчивый и скромный – он казался мне раньше только маленьким, добрым человечком, отжившим идеалистом-мечтателем давно отжившего времени. Теперь я должна сказать, что если черты последнего в нем и присутствуют – маленьким, которое в данном случае скорее имеет смысл мелкого, его ни в коем случае назвать нельзя; наоборот, это скорее большая, глубокая, но в высшей степени скромная, не вылезающая напоказ душа. А. С., безусловно, не принадлежит к числу крутых умов, но тот, который у него есть, работает хорошо и добросовестно; зато душа у него крупная. И в трусости я его напрасно, может быть, заподозрила.

Однако я боюсь из одной крайности, по присущему мне свойству противоположностей, впасть в другую, поэтому ограничусь простым и кратким пересказом нашей встречи, воздерживаясь от дифирамбов.

На мое замечание, что Чайковский показался мне интересной личностью, А. С. живо ответил, что он прекрасный человек, и прибавил при этом, что ожидает его к себе на днях. Затем А. С. еще раз повторил, что на Данилова напрасно клевещут, что не может человек, «одной ногой стоящий уже в могиле», изменить делу всей (своей) жизни; очень резко отозвался о духовенстве за его новые притеснения Чурикова: «Сами из него мученика делают!»[108]; рассказал о своих сношениях с американскими сектантами, переселившимися туда из Киевской губернии[109]; заметил вскользь о том, что ему скоро, вероятно, удастся завязать сношения с новыми сектантами, живущими очень замкнуто и отчужденно в Шлиссельбурге и избегающими всяких посторонних людей, и пр. и пр., и наконец разговор как-то, уж не помню как, перешел на меня, на мои планы будущего.

Когда я чувствую себя с человеком не свободно, когда я его стесняюсь, потому что думаю, что ему со мной скучно, – я большей частью стараюсь не молчать (даже не то что стараюсь, а это выходит помимо меня, почти бессознательно) и говорю все, что в голову приходит, лишь бы не давать воцаряться неловкому и тягостному в таких случаях молчанию. Если разговор заходит обо мне – я всегда почти говорю массу лишнего, часто чего вовсе не думаю, часто того, о чем обыкновенно старательно молчу и не хочу, чтобы это кому-нибудь было известно, тем более человеку совершенно постороннему. Со стороны мои подобные речи, может быть, производят впечатление несерьезности, пустоты и хвастовства, но видит Бог, что его у меня в такие минуты меньше, чем когда бы то ни было. Я только точно в пропасть лечу, сорвавшись с шаткого камня, и все мое летит вместе со мной.

Помню, когда-то Настенька Эльманович рассказывала мне о себе совершенно то же, прибавляя, что иногда в таких случаях она даже врет, сплетая не только о себе, но и о других, о ком заходит речь, всевозможные небылицы, и при этом людям самым почтенным, которых она уважает от души и перед которыми меньше всего хочет показаться дурой и лгуньей.

Это признанье ее было для меня большим спасеньем, т. к. благодаря ему я перестала казниться и бичевать себя, что делала прежде после каждого такого разговора, доходя положительно до отчаяния от приписывания себе всевозможных, самых низких пороков, вроде низкого хвастовства, хлестаковщины, чуть ли не сознательного обмана других, и самого худшего из всего на свете для меня – глупости… Настин рассказ заставил меня понять, что не в дурных наклонностях тут дело, а в известной болезненной особенности психики, с которой я стала бороться, достигнув все-таки некоторого самообладания.

Последний раз она прорвалась в разговоре с Пиксановым, о котором я уже упоминала, да вот теперь. Я начала говорить о своем стремлении к писательству, о начатых мною вещах (именно о «кладбищах»[110]), о тех типах курсисток, которых наблюдала на курсах и хотела бы воплотить в художественные образы, о своей юношеской драме и, наконец, о заветной мечте – написать драму.

Что думал в это время обо мне А. С. – я, конечно, не знаю, только он живо ухватился за мои последние слова и сказал, что имеет много сюжетов и материалов для драмы, что сам не однажды брался за разработку их, но у него дело не ладилось, и потому он охотно предоставит их в мое распоряжение, когда я примусь за работу. Я поблагодарила и ответила, по обыкновению, что до окончания Курсов не позволяю себе браться за то, к чему стремлюсь всей душой, что иначе Курсов ни за что не кончу, рассказала тут же о своих терзаниях из‑за того, что должна заглушать пока в себе это стремление, о мучительности сомнения в себе, в своих силах и способностях, – словом, много такого, о чем я очень не люблю говорить и говорю только в случаях, подобных этому, когда плохо владею собой…

В результате было то, что А. С. настоятельно звал меня приехать к нему, даже с ночевкой, и взял слово, что я соберусь. Но все-таки несмотря на это я думаю, что скромному и осторожному А. С. не могли не показаться немного странными и нескромными мои признания, тем более что я с ним, в сущности, очень мало знакома, несмотря на посещение его четвергов эту зиму.

Между прочим, А. С. спросил меня, какие газеты я читаю, и после моего ответа, что теперь – никаких, а зимой брала у хозяев «Новое время» и, если бывали случаи, просматривала «Речь», как-то странно посмотрел на меня. Для него ведь вся жизнь в общественности!

Одному только я рада: что на этот раз немного лучше узнала А. С. и почувствовала к нему настоящую симпатию, душевную, а не на словах только.

24/VI. Какая бездна таланта потрачена Брюсовым на его «повесть XVI века» – «Огненный ангел»[111]! С одной стороны, как бы прекрасное произведение, и испытываешь полное наслаждение, читая его; с другой – как будто жаль, что такой талант направился на воскрешение мертвого, а не создание нового живого.

Впрочем, это вообще характерная черта таланта Брюсова, слишком экзотического для современности, так что, вероятно, другого он создавать и не может. Современность чересчур груба для него: в ней много плоти и крови, а ему нужен только аромат и воздушная речь.

А талантливая вещь! И сколько добросовестного труда в нее вложено. Эпоха изучена необычайно, эпический тон повествования выдержан изумительно, самый язык – точный, определенный, сжатый – как нельзя лучше отвечает духу воскрешаемого времени и характеру повествования. Большой ум, тонкое художественное понимание и громадное чувство меры во всем отличают это произведение Брюсова, как и некоторые из его стихотворений. (NB. Слава Богу, тут и в изображении эротических чувств соблюдена мера; не пахнет порнографией.) Характер Ренаты и самого повествователя намечен и обрисован прекрасно, а сцена посещения Рупрехтом Агриппы Неттесгеймского, их свидание – лучшее из всей книги. Очень хорошо намечен доктор Фауст, граф фон Велен, граф Генрих, словно все лица, все образы живут и отличаются друг от друга собственными индивидуальными чертами, делающими их образы вполне реальными.

А с каким мастерством вводит он элемент чудесного и таинственного, всю эту чертовщину и чернокнижие, оставляя читателя все время под вопросом, где волшебство, а где действительность и где автор порицает черную магию, а где сам в нее верит.

Немного менее удачен суд над Ренатой и ее смерть, но серьезного упрека и тут автору поставить нельзя.

Да, бездна таланта, остроумия (глубокого, внутреннего, а не того, что выражается в остроумных словах и фразах) и художественного вкуса!

«Огненным ангелом» Брюсов вытеснил из моей души Мережковского, царившего там превыше всех современников за свою трилогию[112], и показал себя гораздо тоньше и умнее как художник.

А только все-таки в его натуре есть патологические элементы, а в психике – известные дефекты; это – его дань времени; как и у Сологуба и многих других.

Вот про Мережковского этого сказать нельзя: он натура чувственная, это правда, но здоровая, как и Куприн, а Арцыбашев, пожалуй, тоже несколько страдает извращенностью.

25/VI. С. Г. Петрашкевич сказал как-то в разговоре о Ремизове, с которым был вместе в ссылке в Вологде[113], что человек узнает свой стиль (только не каждый, конечно) и затем уж сознательно действует в этом стиле, подгоняя по возможности все поступки под него.

Отчасти это верно, но отчасти бывает и то, что человек, увидя, какое впечатление он произвел на других, действует уже в этом направлении. С одними – он показывает себя сухим эгоистом, с другими – доброй душой, с третьими – явлением необыкновенным, с четвертыми – полным жизни и радости энтузиастом, с пятыми – разочарованным меланхоликом, и т. п. Я, по крайней мере, действую так, и, главное, часто совершенно помимо моей воли (вначале хоть): само как-то так выходит, и я действительно разный человек с разными людьми, в большинстве случаев совершенно искренно. Очевидно, это происходит оттого, что по случайному настроению моему при первой встрече люди составляют уже обо мне известное суждение, с которым впоследствии и подходят ко мне и на которое я отвечаю тем же. Если же человек слабее меня, то, узнав, за что он меня принимает, я просто играю роль, дурака валяю.

Отчасти это было вчера и с доброй душой С. П. Петрашкевич, перед которой я показывала себя человеком немного необыкновенным, много пережившим и перевидевшим. Я говорила без умолку и рассказывала многое, о чем можно бы и помолчать было.

Видно, и впрямь «давно не говорила», как она объяснила мое замечание о том, что я чересчур уж разболталась.

После обеда. Хорошие произведения имеют ту особенность, что чем больше проходит времени после знакомства с ними и чем больше вспоминаешь их, тем больше они нравятся и тем больше открываешь в них достоинств.

Так, «Огненный ангел» с каждым днем приобретает мои новые симпатии, и я охотно прочла бы еще что-нибудь в таком роде, а за «Пруд» Ремизова[114] как-то не хочется и браться!

26/VI. Должно быть, все Буличи народ не талантливый. Автор «Сумарокова»[115], как и наш Сергей Константинович, куда как скучен! В особенности после того, как я прочла несколько старомодную, но все же интересную и даже довольно талантливую книжку Стоюнина о Сумарокове[116]. К сожалению, не помню, кто из них первый по времени: если Булич, то заслуги за ним должно признать, т. к. тогда надо полагать, что Стоюнин очень многое у него заимствовал и самостоятельного исследования не дал, но изложил гораздо талантливее.

А Ремизова и «Пруд» скука! Начала его сегодня читать.

И что это за род литературы, не могу понять. Неужели такие лоскутки могут кого-нибудь удовлетворять? Художники уже отстали от лохматой, растрепанной живописи, пора бы и писателям.

Хотя и говорится, что истинный художник творит для себя, но этими словами вовсе не отрицается, что он должен и для себя хорошо обдумывать и еще лучше выполнять; тут же ничего подобного не чувствуется.

А считают его талантливым, и есть даже у него поклонники – Гусаков, например, сильно защищал его у меня. Не понимаю!

Ну, может, дальше и попадется что-нибудь лучшее, а пока – скука.

Жаль. Ремизов понравился мне у Шляпкина, и я надеялась на большее у него.

Позже. Перед отъездом на дачу мечтала о том, что примусь здесь за драму. Нет! С драмой еще нужно погодить: два месяца слишком незначительный срок, за это время только-только обдумать можно, а написать?!..

Приходится ждать окончания Курсов, тогда буду наконец свободна! Тогда исполню две мечты: куплю Шекспира, венгеровского, и засяду за драму.

В добрый бы час!

28/VI. Как все-таки во «Всякой всячине»[117] чувствуется рука и душа женщины, умной, светской, гуманной, привыкшей милостиво царствовать! Если во время Булича еще не был известен настоящий автор и направитель ее, – по ее общему тону он мог бы угадать его, тем более что он уже дошел до предположения, что она возникла в небольшом кругу светских, может быть, и придворных людей.

Особая, женская печать лежит на «Всякой всячине», и эта черта важна и любопытна. Женская душа отмечает не то, что мужская, обращает внимание на другие черты и стороны жизни, по-другому подходит к вещам, поэтому участие женщины с этой стороны не только важно, но необходимо как в литературе, так и в науке. Благодаря особенностям своей психической организации она может обратить внимание на новую сторону мира и по-новому осветить ее.

Со временем женщина непременно дорастет до этого.

29/VI. Однажды Данилов передал нам рассказ одного из сектантов, кажется, бывшего у Легкопытова или еще кого-то из хлыстов, уж не упомню, о впечатлении, вынесенном им из их беседы:

– Говорил он, говорил, понимаете, целых полчаса прошло, и что дальше, то все громче, так что у меня звон в ушах пошел и я уж слова понимать перестал. Через полчаса спрашивает: «Понял?» – «Ничего, говорю, не понял». – «Ну, значит, мало!» – Еще полчаса прошло. – «Теперь понял?» – спрашивает опять. – «Да как будто что-то начинаю понимать», – отвечаю. – «Ладно, говорит, слушай еще». – И что ж вы думаете, что дальше он говорил, то больше я его понимал, и слов как будто и не мог повторить потом, а нутром все понял.

То же, по всей вероятности, происходит и при чтении романов Ремизова: в «Часах» я еще ничего не понимала; в «Пруде» начала уже смутно докапываться до какой-то души автора, до его внутреннего мира, и тоже не через слова и образы, а нутром; в третьем произведении, если я его прочту, я, надо надеяться, буду уже вполне понимать то, что понимает Ремизов и о чем он нам говорит, благо во мне есть религиозное ощущение, по словам Данилова, ставящего его как conditio sine qua non[118] для понимания Легкопытова и tutti quanti[119]…

Что же поняла я у Ремизова и ему подобных импрессионистов? (кажется, так называется этот толк в литературе).

Мало! и если я навру здесь в объяснении их, у меня будет только одно оправдание: Данилов ошибся, отыскав во мне способность к нутреному пониманию, и одно утешение: они меня не услышат и не придут в ужас от той ереси, которую я буду нести на их счет. К тому же – es irrt der Mensch, solang er strebt[120], а я всей душой стремлюсь к познанию их.

Центр тяжести творчества Ремизова состоит в перенесении всего мира, со всей его органической и неорганической природой, в душу человека, героя, одного или десятка их, до того, что вне их – нет жизни. Когда они подходят к саду – появляется сад; когда они входят в комнату – воскресает комната; когда они обращают взор к месяцу или человеку – рождается месяц и человек. Отвернулись они от всего этого, потеряли в этом надобность – и оно моментально исчезает. За их спиной – ничего, абсолютное небытие. Я есть жизнь и все во мне.

Между философами существовал и еще продолжает существовать спор: есть ли бытие вне человека, т. е. реален ли внешний мир, или еще иначе: могу ли я, сидя здесь в мансарде, на даче, за 30 верст от Петербурга, могу ли я сказать наверное, что моя зимняя комната в квартире Черняков, в которой я оставила свои книги, свою скрипку, письменный стол и пр., существует сейчас со всеми этими вещами, равно как и Петербург и даже сами Черняки? Могу ли я быть уверена, что сзади меня есть еще четвертая стена моей комнаты и что эти три, которые я вижу сейчас, не исчезнут, когда я отвернусь от них?

Ремизов, должно быть, сказал бы «нет», если бы был философом, а т. к. он художник, то он и рисует нам только тот уголок, в который приходит в данный момент его герой, с теми кусочками и отрывками мыслей и ощущений, в которых герою этот уголок в данную минуту является.

У Толстого, например, мы вместе с Наташей Ростовой поглощены сейчас в то, чтобы сделать какое-то удивительное па на носке, но в то же время знаем и чувствуем, что за тремя-четырьмя стенами просыпаются и начинают лениво потягиваться и одеваться Николинька с Денисовым, с другой стороны – мать Наташи, отец ее, Соня, Петя и др., а где-то далеко, за сотни верст живет Андрей Болконский и маленькая княгиня с усиками; еще на другом конце – старый князь с княжной Марьей, у которой удивительные «лучистые» глаза; там – толстый одноглазый Кутузов, «дамский Прелестник» – Александр I с придворным штатом и Сперанским с белыми руками, – мы знаем и чувствуем, что все они живут в этот момент, хотя Наташа их не видит, о многих из них не думает сейчас, а некоторых даже вовсе не знает; живут своей жизнью независимо от Наташи, о которой тоже сейчас не вспоминают; а кроме них живет целый шумный многолюдный город, один, другой, третий, десятки, сотни городов, целое государство, целый мир.

Совсем не то у Ремизова: с глаз долой – из жизни вот. Появляясь перед глазами героя (-ев) или в его мыслях, люди и вещи как бы оживают на миг, получают через его активную волю способность к минутной жизни в нем, но по миновении этой минуты – все опять погружается в небытие. Человек один в мире – со своими мыслями, со своими представлениями, вне его – нет реального бытия. И как одиноко, как холодно в этом мире! Так себя и чувствуют его герои.

А между тем Ремизов любит людей и природу; его нежная душа с любовью останавливается на детских личиках, на старом заглохшем саде с зеленым прудом, скользит по небу, привлеченная желтой тарелкой или блестящим горбатым серпом, но он как-то не верит, что они живут так же свободно и самостоятельно, как он сам.

Когда Коля лежит под диваном и подслушивает разговор матери с Пелагеей Семеновной (ч. I, гл. 2), для него весь мир заключается в том, что видно и слышно «сквозь пустую звездочку, прожженную папиросой на оборке дивана»: «пыль», которая «забирается в нос и душит» (еще бы – под диваном!), болтающаяся перед его носом нога Пелагеи Семеновны, шуршащие юбки ее на шелку, обрывки слов, высокие каблучки горничной Маши, которые без стуку ступают на пол, – и пр. И так у каждого из действующих лиц есть своя «прожженная папиросой звездочка», сквозь которую они видят мир.

Это бы еще не беда, но дело в том, что и всего в миру-то у Ремизова оказывается столько, сколько видно сквозь подобные дырочки, и это уж скверно. Сколько яркости и красоты теряет от этого мир да и сам человек, имеющий при подобном положении вещей всегда дело только с собой и с собой! Вряд ли что-нибудь может быть хуже такого общества…

Вот то, что можно сказать о внутреннем мире автора, что же касается внешней стороны произведений – то об этом мне пока судить трудно: этот род творчества так еще нов у нас, а для меня и тем более, т. к. я ничего не читала из произведений импрессионистов, что я затрудняюсь окрестить или не окрестить автора именем таланта. Одно, кажется, верно, что «Пруд» лучше «Часов», а из «Пруда» лучшее место именно эта 2‑я гл. I части – Коля под диваном. Там отчасти переданы ощущения человека, находящегося в подобном ему положении, в других же местах дело обстоит слабо. Одно ясно: несомненны попытки автора показать новое понимание нового мира и создать новый род художественного творчества, и в конце концов я думаю, что совсем лишить Ремизова таланта – нельзя, но о размерах его пока приходится (мне, по крайней мере) умолчать, а там – «поживем, увидим» (любимое выражение Маши). Надо еще почитать, хотя оно и скучновато…

Вечером. Интересные «Записки» кн. Я. Шаховского. Я, собственно, взялась за них из‑за Сумарокова, но вот я уже на половине 2‑й части, а о Сумарокове пока ни звука[121].

Конечно, я не пожалела, что прочла их, если даже и дальше не встречу упоминания об «отце русского театра» (на что весьма похоже, т. к. интересы автора направлены к совсем другой области жизни); они сами по себе достаточно интересны и поучительны: желающий быть государственным мужем непременно должен обладать твердым характером, не говоря о других качествах, которые сами собой разумеются.

Сколько раз я думала о себе: какая бы деятельность мне более всего подошла, – и всегда сходилась на том, что государственная вперемешку с поэтическим (или художественным вообще) досугом. Сколько я ни засаживала себя за книгу и в отдельный от жизни кабинет ученого – я в нем не чувствовала себя дома. Я непременно должна выходить на воздух, должна толкаться между людьми, должна откликаться на их интересы. Если бы у меня был литературный талант – я с его помощью вливалась бы в жизнь и вполне удовлетворялась бы деятельностью этого рода, но до сих пор он ни в чем не проявился: ясное дело, что его нет…

И вот, что же делать, чем удовлетвориться? К сожалению – нечем…

А на каком-нибудь большом государственном посту я всегда думала, что была бы на своем месте. Там и умственная деятельность, и практическая, и возможность проявить лучшие качества своей души: благородство натуры, любовь к людям и отечеству; они есть во мне. Но я слаба: мне часто не хватало бы твердости, чтобы настоять на своем, меня можно было бы разжалобить, уговорить от исполнения своего долга, наконец, у меня не хватило бы настойчивости и терпения для борьбы с той гадостью и подлостью, которыми полна жизнь государственных людей по «Запискам»: они бы меня легко сломили, но не согнули, нет, для этого я достаточно сильна!

А как все-таки плохо, что мы не имеем права пробовать прилагать свои силы к тому, к чему чувствуем склонность. Ну, не выйду я головой для министра, так меня и не пустили бы дальше столоначальника, как сейчас не пускают дальше передней журнальной редакции, но пытаться – я должна иметь право. Свинство!

Как-то раньше я жаловалась на свою хандру и одиночество. На самом деле это вовсе не то, и последнее вовсе не плохо. Вообще – я не скучаю: я много читаю, немного гуляю и очень много думаю (и не о себе – наоборот, себя я совсем не чувствую [в] это время). Но иногда на меня находит хандра, и это уж явление болезненное. Тогда, понятно, я сосредоточена на себе и ничем не в силах занять себя, отвлечь себя от себя; все мне тягостно, все скучно и мертво. Но в то время, когда я здорова и нервы в хорошем состоянии (сегодня, например, меня рано разбудили мостовщики и я поднялась на полтора часа раньше обычного времени – и вот уже были днем легкие приступы хандры и головной боли, а завтра – если мне удастся отоспаться – наверное, все пройдет), – я не скучаю совсем. Я чувствую себя значительно способнее к творческой работе (вчера окончила «На даче у русских немцев»[122]) в такой обстановке, как сейчас, и если бы не скорый конец лета, я принялась бы за драму: с каждым днем фантазия расшевеливается и работает лучше и лучше, я втягиваюсь в фантастический мир образов и теней, и действительность уходит из-под ног, давая полную волю сосредоточиться на вымысле. Но – нельзя, а то экзамены ухнут в трубу…

Вот скоро поеду в Могилевскую губернию и там соберу материал для окончания «Белорусского кладбища»[123].

Я чувствую, что значительно поумнела за это время, только оно, конечно, не помешало бы, если бы и сейчас приезжали по праздникам проведывать меня добрые друзья, и я сама во время приступов хандры могла бы спасаться легким рассеянием на людях, а то этак можно разучиться говорить. В будни же мне решительно никого не нужно, у меня есть чем заняться и есть над чем пораздумать.

4/VII. Вот человек, который не уменьшается и не принижается от того, что об нем узнаешь, и от того, что узнаешь об нем вообще что-нибудь за внешней официальной маской. Наоборот, с каждым своим шагом и словом он все возрастает и чем дальше, тем большее внушает к себе уважение, смешанное почти с благоговением во мне.

Я говорю об А. А. Шахматове.

Первый раз, когда я несколько лет тому назад услышала его фамилию и спросила, кто или что это такое, я услышала только: «О, Шахматов!..» или: «Как, Шахматов?!?..» – произнесенное таким голосом и такой интонацией, что я сейчас же должна была почувствовать, что спросила что-то совершенно непозволительное для грамотного человека, позорное невежество.

Среди лингвистической молодежи, которую я встречала у Левиной, я только и слышала: «Шахматов и т. д.», «Ах, Шахматов! и т. д.» и без конца «Шахматов», с самой нежной любовью и глубоким уважением упоминаемый.

Когда я из Милиных уст познакомилась с его биографией – не знаю уж, в какой мере истинной, а в какой легендарной, как и биография Христа и прочих великих пророков[*] – и научилась сама повторять его имя с той же интонацией, – я услышала еще новое добавление к нему. Говорили: «Шахматов и теперь не знает того, что давно уже знают все в России и за границей: что он большой талант и крупная научная величина».

Еще через несколько времени, когда был диспут Н. М. Каринского[124] и Шахматов был официальным оппонентом, – М. Р. Фасмер[*] рассказал мне такой эпизод[125]. Как-то перед этим диспутом пришел Фасмер к Шахматову, и разговор, конечно, зашел о диссертации Каринского, о которой Фасмер высказал свое мнение, указав на допущенные Каринским, по его мнению, ошибки и неправильности. Шахматов на это воскликнул: «Как я рад! Значит, вы тоже заметили это. А я боялся, что, может быть, ошибаюсь сам, упрекая здесь Каринского. Так, по-вашему, можно указать на эти ошибки?»

Так вопрошать могут только «чистые сердцем»! Это уж прямо евангельская простота и смиренномудрие; Христос и тот, верно, больше себя ценил.

Благодаря моим теперешним сношениям с Академией (работе над каталогом и получению книг на дом), мне с новой стороны приходится слышать об Алексее Александровиче, а иногда и видеть его самого.

В Академии, например, все сторожа тянутся перед академиками навытяжку, величают их не иначе как «Превосходительствами»[126]; Шахматова же называют просто Алексей Александровичем, в чем слышится ласковая фамильярность и теплота русского простолюдина к любимому барину.

В журнальном отделении библиотеки есть давно уже служащий старик сторож, больной и дряхлый, с трясущимися руками и ногами и слезящимися подслеповатыми глазами, и мальчик Шура, племянник его, что ли. Шура этот прекрасно знает свое отделение и где-то не то уже учится, не то собирается поступать, по крайней мере, нынче весной он держал какие-то экзамены (я слышала, как об них говорила с ним заведующая).

Шахматов почти каждый день заходит в русское отделение библиотеки (про иностранное не знаю) минут на 5, на 10, и вот раз я застала его разговаривающим на лестнице с этим стариком. У старика несколько времени болела рука и была на перевязи, и вот он показывал ее А. А. и долго говорил об ней; потом А. А. стал расспрашивать его о Шуре и его экзаменах, причем в тоне А. А. было слышно самое искреннее участие и живой интерес к человеку и его делам. Шахматов, верно, хорошо знает своих сторожей и их нужды и обстоятельства.

Так простояли они минут десять на лестнице, и Шахматов отдал сторожу эти десять минут так же просто и охотно, как отдал бы их любому студенту, нуждающемуся в его помощи и совете, а старик так же просто и доверчиво пользовался ими, делясь с А. А. своими несчастьями и радостями.

Известно, какие облегчения делает А. А. в библиотеке всем, кто только к нему обращается, учащимся же и начинающим ученым в особенности; известно то доверие и охотность, с какими он дает свое поручительство для получения на дом книг почти всякому.

Недавно я услышала, что в первое время своего заведования книжными делами Академии он давал из склада бесплатно академические издания всем, кто заявлял, что работает над таким-то вопросом и имеет нужду в таких-то сочинениях, а уж о его собственных книгах и говорить нечего. Прошлый раз библиотекарша рассказывала, что у них был один экземпляр летописей с примечаниями Шахматова[127], и этот экземпляр постоянно брался на дом, так что в читальном зале его можно было получить только с трудом, урывками. Когда она обратилась к А.А с просьбой запретить выдавать его на дом, т. к. интересы читального зала (справедливо, конечно) должны перевешивать, А. А., ни слова не говоря, принес еще один или два экземпляра специально для читального зала.

Так и во всем он дает реальную помощь, не ограничиваясь одними благими пожеланиями.

Сегодня пришел в библиотеку требовать книг на дом за поручительством А. А. какой-то безусый юнец с ярким галстуком на цветной рубахе и гладко примоченными волосами. По костюму и разговору можно было думать, что он рабочий. Действительно, в расписке на книгу, которую он старательно выводил крупными, низко лежачими буквами с франтоватыми закорючками и замысловатыми завитушками, стоял адрес: «В[асильевский] О[стров], 9 л[иния], д. Академии Наук». Очевидно, или сторож, или – еще вернее – наборщик, т. к. там как раз помещается Академическая типография[128]. Вероятно, он просто обратился к А. А. со своей просьбой, и она, конечно, немедленно и так же просто была Шахматовым удовлетворена.

Много, конечно, хороших людей на свете, и многие помогают другим в нужде, но это в большинстве случаев делается мимоходом, как случится, если при этом не надо затрачивать много беспокойства и хлопот; многим, в сущности, очень мало дела до тех, кому они помогают, до мелочей их жизни, и помощь в таком случае является скорее для собственного спокойствия или вследствие минутного доброго движения сердца, А. А. же доходит до глубины и помогает потому, что хочет помогать, что надо помогать, серьезно и сознательно.

Ну, конечно, не от всех требовать одного и того же. Шахматовых один-два, да и обчелся, и слава Богу, что есть на земле такие многие, от них тоже много добра, хотя и случайного, почти бессознательного.

6/VII. Из того, что у меня не уничтожено множество моих произведений, можно заключить, что я ими очень дорожу, храню их как что-то ценное и постоянно с умилением перечитываю их (есть, говорят, такие авторы, большей частью из области непризнанных гениев, от каковых последних больше всего избавь меня Бог), как другие перечитывают Гомера и Шекспира.

Но какая это ошибка! Многие вещи мне так противны, что я их никогда в руки не беру и вспоминаю об них с отвращением, а не уничтожаю пока потому, что, во-первых, думаю, что смерть еще не сейчас придет к моему изголовью, а во-вторых, что в них может найтись что-нибудь, – образ ли или идея, – что может мне пригодиться для лучшего впоследствии, если оно когда-нибудь наступит для меня. В-третьих – этот пункт служит подразделением второго, – читая написанное мной когда-то, я вызываю в себе прежние чувства, то, что когда-то руководило моей рукой, и в будущем, когда рука будет более опытна, возобновлять эти чувства будет очень полезно.

Доказательством же того, насколько противно мне все написанное мной, может служить хотя бы то, что своих «Русских немцев», с тех пор как я их три дня назад окончила переписывать, я в руки больше не взяла и отправила в редакцию не пересмотренными[129]. Не от лени, а именно вследствие того, что они мне противны, как и все вышедшее из-под моего пера.

Единственное утешение мое – что когда-нибудь я напишу что-нибудь лучшее.

А стихи прямо оскорбляют мои вкус и ухо; но опять-таки с ними связано столько переживаний, они являются такой частью моей души, что к некоторым из них я, пожалуй, и действительно отношусь с нежностью, как к хорошему прошлому. Я ведь вообще из тех натур, которые скорее больше любят прошлое, чем настоящее, и наполовину живут в нем.

В стихах моих непосредственно отразились реально разные моменты моей жизни и переживаний, и они для меня – своего рода дневник души и событий.

Быть может, со временем, когда для меня не будет уж абсолютно никакой жизни в настоящем, они мне заменят ее, являясь отрадным, поэтичным по переживаниям прошлым, воспоминание о котором оживит безжизненность настоящего и облегчит переход в неизвестность будущего…

Но я уверена, что когда (и если) будет напечатана моя первая вещь, я уничтожу всю эту дребедень, т. к. тогда для будущего останутся более осязательные и настоящие следы прошлого.

7/VII. Когда я хандрю, мне тогда совсем не следует писать, потому что в это время большей частью пишется что-нибудь самое глупое и ненужное, часто ложное и фальшивое, и пишется-то плохо, потому что настоящей внутренней потребности писать в такие минуты не бывает, а так, одна скука только и скучающая блажь, ленивая, неповоротливая, ни на что не способная.

В таких случаях подворачиваются исключительно глупые сравнения, банальные обороты, мелочные и пошлые замечания о людях и окружающем и т. п., о чем впоследствии противно и вспомнить.

Причина – временная задержка мозговой деятельности, неправильное функционирование сосудов головного мозга, как бы оцепенение мозга в когтях злой ведьмы – хандры.

Эх, черт с ним со всем! И сегодня (я хандрю) она явилась ко мне, постылая!..

Позже. Иногда я бываю крайне мелочна в передаче подробностей каких-нибудь встреч и событий, и это происходит отчасти под влиянием соответствующего настроения, когда не видишь ничего целого, а хватаешься за кусочки (это и бывает в периоды, близкие наступлению хандры), отчасти из‑за предположения, что для характеристики упоминаемого лица могут быть важны все подробности; ведь по ним-то и создается образ человека.

Конечно, при этом бывает иногда, а у меня, вероятно, очень часто, что из‑за деревьев не видишь леса…

8/VII. Если после «Пруда» я еще ожидала что-нибудь от Ремизова, то после его «Рассказов» (издательство «Прогресс», 1910 г.) уж не жду ничего; и если там я не могла решить, талантлив он или нет, – здесь должна сказать «нет», т. к. в этих рассказах Ремизов обнаружил себя бездарностью.

Даже ума в них не видно, того ума, который не дает, конечно, таланта, но хоть предостерегает, по крайней мере, писателя от глупости.

Язык в рассказах очевидно старается быть оригинально-непринужденным, на самом же деле выходит далеко не оригинальным (Гоголь им давно заговорил в «Вечерах» и с несравнимым для Ремизова совершенством) и на каждом шагу деланым, так что темный, местами малопонятный язык «Пруда» в десять раз проще и оригинальнее: там чувствуются попытки новой манеры творчества, тогда как здесь и творчества-то вовсе нет. Дети могли бы написать так, как написана его «Бедовая доля», ибо глубокого смысла искать в ней напрасный труд, да и простого тоже. Автор, очевидно, любит детский мир, детскую психологию, но для изображения ее у него совсем нет ни остроумия, ни юмора, потому рассказы его, вроде «Царевны Мымры», крайне неуклюжи по юмору и попытке передать детскую психологию.

Любит еще автор, как мне кажется, народную мифологию, но и для передачи ее у него опять-таки многого не хватает, например поэзии, художественной фантазии; точно так же для изображения сцен из народной жизни автор не владеет народным языком.

Общее впечатление от этих рассказов (остановилась на второй части «Бедовой доли») – полное отсутствие творчества и неталантливость.

А жаль. Как человек он, верно, куда интереснее! Последний раз Петрашкевич рассказывал, что Ремизов замечательный каллиграф и не только любит писать разными почерками, но и выдумывает их сам постоянно новые. Так, в ссылке в Вологде он придумывал почерки в стиле каждого из товарищей по ссылке, которые соответствовали бы их психике и передавали бы их характерные особенности, и всем им – соответствующим почерком и в соответствующем стиле – написал визитные карточки, да Петрашкевич потерял свою и потому не мог показать ее. Может быть, характер был и неверно угадан, может быть, изобретенный почерк и не передавал его, – но самая попытка и склонность к этому – оригинальны[130].

Весьма возможно, что в душе Ремизов и художник, может быть, он и тонко понимает поэзию (несомненно, например, природу он любит, а это невозможно для человека, не чуткого к поэзии), но передать своих чувств он не умеет.

Посмотрим дальше! Возьму еще что-нибудь из его древнерусских повестей, и если они тоже не удовлетворят меня – поставлю на Ремизове крест.

И это после Брюсова, писателя тоже оригинального!!

9/VII. Из ремизовского сборника интереснее других «Бесовское действо» да «Мака». В последнем рассказе яснее, чем где бы то ни было, обнаруживается вся нежность души Ремизова и его любовь к детям. Я думаю, что он прекрасный семьянин и нежный отец, и, верно, у него есть собственная дочурка, с которой он и списал Сашу в «Маке». Особенно хороши два пальчика «сосунок» и «дерунок»[131]…

Попозже. Третьего дня, в субботу, исполнила свое обещание и съездила к А. С. Пругавину, отвезя ему великолепный букет полевых цветов, за которыми в пятницу нарочно ходила очень далеко.

До чего я люблю полевые цветы, когда они огромной, беспорядочной, но со вкусом подобранной охапкой стоят в каком-нибудь широком глиняном горшке, кувшине или крынке[132]! Это такая роскошь! Цветущая свежесть, неприкрашенная молодость, безыскусственная красота природы и сама жизнь, неиспорченная, не исковерканная прикосновением человеческой руки, – вот что такое полевые цветы.

Букет был так хорош, что, если бы я не думала доставить им удовольствие А. С., я непременно оставила бы его у себя.

И вот, к сожалению, я не застала А. С. дома! Ни прислуги, ни его. Дачка совершенно пустая, но не запертая, и хозяйка, живущая напротив, сказала, что, уезжая, А. С. отдал приказание, если кто к нему приедет, – чтобы оставался ночевать, располагался как дома, велел себе поставить самовар и брал по записке из лавки все что нужно.

Конечно, я ничем этим не воспользовалась, разыскала только эмалированный кувшин, который вместе с лоханью стоял в сенях, наполнила его водой и поставила туда цветы, сразу ожившие и расцветшие опять, затем до следующего парохода отправилась в лес, который в пяти минутах ходьбы, если не меньше.

А. С. живет в Московской Дубровке (по Неве)[133]. Дача у него – старый деревянный домик с мезонином, очень напоминающий по внутреннему расположению крестьянскую избу, зимой в ней живет сам хозяин, лавочник.

Простые сени, одностворчатая тяжелая дверь с клямкой[134], три маленькие низкие комнатки и кухонка – вот все помещение. В мезонине, принадлежащем тоже к даче, не была.

Первая комната, сейчас из сеней, пустая; во второй – кровать, два стола и два стула; один стол весь аккуратно закрыт газетной бумагой, под которой виднеются очертания каких-то предметов, должно быть книг, чернильницы и пр.; это, очевидно, рабочий стол; на другом – бумажная скатерть[135] с красными каемками, сахар в желтом мешочке, графин с водой и еще что-то; это стол обеденный. В соседней комнате – тоже кровать и принадлежности мужского костюма; очевидно, спальня А. С., и я туда не входила.

Так он живет летом. Обстановка более чем скромная. Тоскливо, должно быть, бывает ему одному тут!

Жаль, что не застала, жаль!

13/VII. Сегодня А. С. прочел мне наброски своей пьесы в двух действиях, которую он начал теперь летом и думает послать осенью в какую-нибудь редакцию под псевдонимом. «Другие же пишут! – добавил при этом А. С., храбро улыбаясь. – Вон Боборыкин недавно двухактную пьесу написал, зимой ставить будут[136]… А Шницлер тоже написал новую пьесу, в которой приводит в сопоставление религию с наукой[137]; это должно быть интересно!»

Так-то оно так, да только…!

Мы сидели после обеда в столовой – кабинете; я просматривала «Речь», а А. С. вертел в руках разные номера журналов.

– Ну что ж, пишете вы драму? – спросил он вдруг.

Я ответила отрицательно.

– Напрасно, напрасно, надо пробовать, а там оно само пойдет на лад, я дам вам много сюжетов и типов, если захотите; у меня есть даже целые наброски сцен, – повторил А. С. то, что говорил уже на пароходе, и вышел в соседнюю комнату, из которой через несколько минут вернулся, держа в руках пачку бумаг, лежащих в белом листе.

Я подумала, что это и есть «сюжеты», и обрадовалась, т. к. сама пока не решалась просить сообщить их мне, но каково же было мое изумление, когда А. С. пробормотал краснея:

– Вот вы говорили, что даже Нестор Александрович принимался за драмы (NB. Я как-то к случаю упомянула, что Нестор Александрович, – к которому, между прочим, Пругавин относится с большой симпатией и уважением, граничащим почти с восхищением, – рассказывал о своем влечении в молодости к карьере драматурга и о том, что занятие его наукой вышло отчасти случайным), ну так нам и тем более можно…

Вид у А. С. был при этом страшно сконфуженный и неуверенный. Видно, ему и хотелось прочесть, и было ужасно неловко, и старался он скрыть свое смущение.

Мне хорошо знакомо это состояние; оно очень мучительно, и я невольно страдала в эту минуту за А. С., готовая лучше отказаться от слушанья его пьесы, чем дальше выносить его мучительное смущение. Но, конечно, я могла только сидеть и молча ожидать, что я и делала.

А. С. тем временем опустился на стул, развернул оберточный белый лист, внутри которого лежали четвертушки бумаги, аккуратно исписанные с одной стороны его аккуратным, несколько женственным почерком, и забормотал в свое оправдание:

– Это вот так… ерунда… Мне хотелось нарисовать две картины из знакомого мне быта… только это еще не окончено… Вот другая у меня есть пятиактная пьеса, ту я давно начал, но та действительно секрет, я об ней еще никому и не говорил… а это – пустяки… наброски…

А. С. смущенно вертел в руках листки, улыбался и краснел. Да, седой старик краснел передо мной, и я никому не желала бы быть в эту минуту на моем месте! Когда признанный писатель-старик читает вслух свое произведение, это чтение для него триумф, но тут… точно старик сделал какую-то детскую глупость, шалость и сам стыдится ее.

Я молчала как убитая, но вид делала самый готовый к слушанью. Что ж могла я сделать больше, чтобы облегчить положение старика? И во все продолжение чтения старалась ничем не показать своего отношения к читаемому. Конечно, чтобы показать свое внимание и интерес, я предлагала кой-какие вопросы, и они, насколько я могла заметить, помогли А. С. приступить к чтению.

Теперь я могу сказать, что вряд ли возьмут эту пьесу: она не представляет ни в каком отношении никакого интереса и годна разве только для литературных приложений «Нивы»[138]…

Пьеса в двух актах и почти вся написана, за исключением маленьких пропусков.

Оба действия происходят в Москве. Две курсистки, одна – княжна, а другая – дочь золотопромышленника, хлопочут о вечере в пользу курсов; но так как один вечер необходимой суммы не даст, они решают просить известного литератора Вьюгина прочесть ряд публичных лекций, в уверенности, что они дадут необходимую сумму даже с избытком, т. к. Вьюгин (sic! вьюга, пурга, Пругавин…), автор сочинения «Религиозные искатели»[139] (NB), пользуется большой популярностью в большой публике. Тетушке своей они объясняют, захлебываясь от восторга, что Вьюгин открыл целую новую область человеческого духа, новую форму жизни, существующую среди части людей и нам до той поры неведомую. Действие кончается тем, что они едут на автомобиле приглашать Вьюгина.

Второе – меблированные комнаты, и в одной из них Вьюгин. Он пока один и мечтает сесть сейчас за работу, о которой с жаром произносит длинные монологи. Но не успевает он еще расположиться, как начинают поминутно приходить то прачка со счетом, то требование от хозяйки денег за квартиру, то студенты с пригласительным почетным билетом на благотворительный вечер, но у него – ни гроша. За минуту перед студентами появляется его бывший приятель, ныне фельетонист «Нового времени» («типа Амфитеатрова, Дорошевича, Меньшикова и пр.», как пояснил устно А. С.), выручает его в денежном отношении, возвращая ему якобы забытый долг, и затем между ними происходит принципиальный разговор, в котором Вьюгин (= Пругавин) раскрывает перед публикой свои демократические взгляды и симпатии. Наконец, стучатся вышеобозначенные курсистки, «ваши читательницы и почитательницы», как рекомендуются они Вьюгину.

Сцена кончается тем, что они уходят, а за ними посыльный приносит Вьюгину роскошный букет цветов «от неизвестных» и не берет с него на чай, потому что «не приказано, и все, что следует, уже получено» (если это написано недавно, то не сыграл ли тут роли букет, привезенный мной А. С. на прошлой неделе?). Такова эта пьеса.

Как видно – ни завязки, ни развязки в ней нет, просто две картины. Что касается языка – то он довольно живой и гладкий, но ведь этого слишком недостаточно; кроме того, он слишком банален, слишком неиндивидуален и бесцветен; ни интересных образов, ни удачных сравнений, ни живых типов, ни новых мыслей. Мне кажется, что в фигуре Вьюгина много личного, много неосуществленных надежд и тайных мечтаний автора…

Горе нам всем, таким неосуществившимся мечтателям!..

Сегодня я собой довольна: не болтала ничего лишнего и держала себя просто и хорошо (хотя я ведь всегда лицемерю, и простота моя лицемерная). Наступил черед А. С. делать признания вроде моих.

А от всяческих разговоров о религии, от высказывания своего мнения в этой области, кроме того, что освободительное движение должно идти в связи с религиозным (не у Данилова ли взял он эту мысль?), А. С. уклоняется, я это замечала не раз и прежде, и когда сегодня зашел разговор о некоторых семьях, где дети воспитываются вне всяких религиозных понятий, и я спросила по этому поводу его мнение – А. С. уклончиво ответил, что это уж область педагогики. Верно, Маша действительно права, когда предполагала, что А. С. сам не знает, верит он или нет, но верить хочет.

Когда я приехала, А. С. спал, и я, не будя его, отправилась в лес, на что он после попенял мне.

Вернувшись, я застала его уже вставшим, и А. С. сейчас же рассказал, что у него был Чайковский и опять обещал приехать (что он сообщил мне еще в письме), и сейчас же достал из кармана письмо Николая Васильевича, прочел большую часть его и сказал:

– Бедняга Николай Васильевич! Из письма я заключаю, что его душевное состояние не особенно хорошо. Он тоскует, потому что чувствует себя совершенно выбитым из русской жизни, не находит себе в ней живого дела. Сейчас он работает, и очень много, в вольно-экономических комитетах по голоду[140], но это его не удовлетворяет. Ведь в семидесятых годах он сам создавал жизнь и движение в обществе, а теперь…

Кроме грустных размышлений по этому поводу Чайковский сообщал в письме Пругавину, что, следуя его совету, решил писать свои воспоминания[141].

16/VII. Преоригиальная вещь «Любовная лирика XVIII в.» Веселовского (сына)[142]! Мне она чем-то напоминает произведения А. Ремизова, и кажется, что в психологиях обоих авторов есть что-то тождественное; тоже своего рода импрессионистическая манера писания. Автор спокойно, почти машинально записывал тот поток мыслей, который струился в тиши его одиноких размышлений, и вовсе не думал при этом, как отнесутся к нему другие, которым попадут в руки его записки. При этом книга вполне научная и талантливая.

А Maupassant’а «Sur l’eau»[143] хорошо! Окончено только немного чересчур по-французски: несколько анекдотов, несколько сплетен, несколько bonts mots[144]. Впрочем, и пессимизм начала довольно французский: пессимизм легкий, распространяющийся огулом на все, раз уж подошла такая линия (это, может быть, и по-русски: «коль рубить – так уж сплеча»[145]?), пессимизм настроения, не идущий дальше Grübeleien[146] и будирования; но есть места блестящие по наблюдательности и остроумию отрицания.

Так, остроумные рассуждения в Канне о характере ее общества и характере знаменитостей, привлекаемых хозяйками салонов для украшения своих вечеров и угощения ими гостей (то же у Толстого в «Войне и мире»). Были бы трагичны, если бы не возникали под влиянием минуты, рассуждения о том, что человек всегда и во всем заключен в темницу собственного «я», которое только одно и видит всегда перед собою, хотя и мнит якобы об общении с внешним миром; о бесконечном верчении мысли человеческой в беличьем колесе своего мозга как в науке, так и в искусстве; об избитости и повторности и самой природы в ее произведениях; о глупости человечества, его инертности и пр. и пр.

Прелестны по своей поэтичности и тонко психологичны рассуждения о луне, о ее действии на нас при разных обстоятельствах, и замечательно удачно подобраны иллюстрирующие их поэтические отрывки. А заключение – «La tendresse, que nous lui donnons est mêlée aussi de pitié; nous la plaignons comme une vieille fille, car nous devinons vaguement, malgré les poètes, que ce n’est point une morte, mais une vierge» (101), и «Et c’est pour cela qu’elle nous emplit, avec sa clarté timide, d’espoirs irréalisables et de désirs inaccessibles»[147] (102) – верх красоты, изящества и грустного остроумия. Эта глава – chef d’oeuvre[148]! Жаль только, что конец подпортил[149].

Но слава Богу, мы уж ничего не берем теперь от французов и расплачиваемся с ними за прежние литературные долги. Так Достоевский (отчасти Тургенев и Толстой) вернул им то, что когда-то взял у них Сумароков, Екатерина, Карамзин и др. Бурже весь им (Достоевским) пропитан («Le disciple», «L’étape»[150]), а о других не знаю пока, но довольно на первый случай и этого!

19/VII. Как все-таки долго держатся в человеке не столько старые взгляды, сколько старые вкусы, старые чувства. Кажется, уже расстался человек с ними, перестал находить приятное и красивое в том, что прежде считал верхом красоты и приятности, а вот нет-нет, гляди, и прорвется при удобном случае старое!

Я сегодня взяла билет I класса на пароходе и села на вышке. Хорошо было, не особенно ветрено, и жаль было париться под душным колпаком II класса. Через несколько минут поднялся туда же какой-то офицер, с большими полуседыми усами с подусниками, какие носил Вильгельм I, кажется, и Александр II. Вид у него был очень бравый, какой бывает у молодцов-полковников или кутил-ротмистров провинциальных полков, но манеры довольно сдержанные, человека столичного, сквозь которые иногда пробивалось все-таки внутреннее профессиональное молодечество.

Он подсел к сидевшему здесь уже раньше молодому офицеру и начал с ним заговаривать (видно было, что он с ним раньше знаком не был), расспрашивал о встречающихся на берегу фабриках и заводах и высказывал собственные соображения на их счет, чем, вероятно, мешал соседу, в десятый раз принимавшемуся за газету, но не смевшему показать протест старшему по чину.

Рядом со мной сидел штатский, господин лет 40, с которым мы иногда тоже обменивались замечаниями, потом к нам подсел и бравый полковник.

Он ехал прокатиться, что можно было заключить из того, что он поминутно спрашивал у капитана и контролеров, где ему сойти, чтобы, не долго ожидая, попасть на обратный пароход. Нетрудно было заметить, что офицер не умен (боюсь сказать «глуп», чтобы не быть обвиненной в пристрастии, но на самом деле так оно и было) и никакого интереса для меня представить не может, но был добродушен, и поэтому мы с ним понемногу разговорились, причем он все старался разузнать что-нибудь обо мне, предлагая соответствующие вопросы, а я всячески уклонялась от прямых ответов, направляя разговор в сторону от своей особы, чем только больше возбуждала его любопытство.

Перед колонией я встала, сказав, что уже приехала к цели, издали поклонилась, не подавая руки, офицеру и штатскому, и пошла вниз. Сойдя на пристань, я оглянулась. Офицер широко снял фуражку и махнул ею несколько раз в воздухе; то же сделал и штатский, а их примеру последовал и молодой поручик.

И вот тут-то, при виде этого широкого, красивого жеста и приветливо улыбающихся физиономий уезжающих, – что-то старое шевельнулось в душе. Так сколько раз провожали меня когда-то военные, тем же жестом прощались со мной, долго стоя на удалявшейся телеге или на подножке поезда, когда уезжали из Заборья или Могилева, так же широко махали фуражкой до тех пор, пока их или моя фигура не скрывались из виду…

Мек…, Пещ…, Мен…, Ник…, Кар… и мн. др. … Лагери, танцовальные вечера и отъезд… Давно было все это; кажется, в каком-то далеком-далеком сне… Полузабытая атмосфера балов, кавалькад, «полуслов, полупризнаний»[151] …

Молода я тогда была, вот что[152]!..

В ответ на прощальные приветствия сегодняшних спутников я два-три раза кивнула головой, махнула рукой и быстро пошла наверх, где меня встретили добродушным пожатием руки знакомые колонисты и дачницы…

Пароход все еще возился у пристани, и мимолетные знакомцы мои все еще стояли, вероятно, наверху, провожая меня глазами, но я не оглядывалась. Чего-то сделалось жаль!.. Конечно, молодости и сравнительной беззаботности…

Это мой разговор с Софьей Петровной [Петрашкевич], которой я только что перед тем рассказала две-три странички из моего прошлого, подогрел мои чувства, иначе я, наверное, и не разговорилась бы с полковником, найдя его глупым и пошлым, и уж, конечно, не расчувствовалась бы из‑за того, что он красиво снял фуражку и по привычке два раза махнул ею в воздухе…

А только что перед этим я с большим интересом разговаривала с некрасивым, неизящным, не имеющим никаких манер и не знающим тонкости обхождения с дамами простолюдином. Трезвенником.

Дело было так. Я потащила Софью Петровну проводить меня на пристань, но т. к. пароход опять ушел у меня из-под носа, – я предложила посидеть в Летнем саду и почитать что-нибудь. Но Софья Петровна захотела осмотреть дворец Петра Великого[153], на что я охотно согласилась.

Когда мы рассматривали висящие там картины и высказывали свои замечания по поводу их содержаний и исполнения, – сторож-солдат, показывавший нам дворец, слушал нас с большим интересом, давал свои собственные объяснения и приводил в подтверждение их целые рассказы и даже цитаты из Библии и Евангелия.

Между прочим, он так объяснил центральную фигуру в резной дубовой раме, собственноручно сделанной, как говорят, Петром для полученных в подарок от какого-то короля – не то английского, не то немецкого – часов, барометра и компаса[154].

Вся рама расположена по форме треугольника, образованного этими тремя предметами, а в середине между ними сидит на завязанном мешке рельефная мужская фигура с крыльями за плечами и крестом перед собой. Одна рука ее высоко лежит на кресте и как бы подымается с ним вместе вверх, другая – на мешке и как бы указывает вниз.

Солдат объяснил мысль Петра так: если пойдешь за крестом, будут у тебя крылья и полетишь на небо; если потянешься за мешком с деньгами – останешься на земле и, может быть, даже в аду. Объяснение в своем роде довольно остроумное.

Я заметила, что он, верно, много читал Святое Писание, на что солдат ответил, что он трезвенник и посещает беседы братца Иванушки[155]…

20/VII. и вот тут я могла воочию убедиться, насколько сильно влияние этого человека.

Я уже встретилась однажды с одной трезвенницей у Пругавина, но та меня мало заинтересовала, так как у женщин такие явления вообще более обычны и менее интересны, благодаря своей романтически-сенсуальной подкладке и экзальтированной подчиняемости разным духовникам и проповедникам вообще; среди мужчин же такие случаи попадаются реже и вызываются какими-нибудь исключительными обстоятельствами.

В большинстве случаев такими обстоятельствами являются горе, нужда, неудовлетворенность своим социальным и материальным положением, а иногда и чисто духовные и душевные искания добра и правды.

Я удивляюсь малой сообразительности правительства, которое, при своей политике настоящего момента, препятствует развитию подобных обществ и стремлений, являющихся, во всяком случае, скорее твердым оплотом его деятельности, нежели чем-нибудь вредоносным, а во-вторых, значительно уменьшающих ряды уже безусловно антиправительственных революционных элементов, т. к. не попади все эти десятки тысяч к братцу Иванушке и им подобным – они несомненно при первом же удобном случае пошли бы с дубьями и кольями против всего и всех, без всяких определенных целей и принципа, просто в силу ненормальности своего общественного положения, в силу потребности излить в чем-нибудь свое недовольство жизнью.

Трезвенник, например, о котором я говорю, состоит на службе Его Величества в качестве сторожа при дворце Петра Великого в Летнем саду, и на мой вопрос, как он примиряет свою службу царю со своим основным положением: все люди – братья, и когда придет Христос, тогда превратятся мечи в сохи, – он ответил: «Так что ж из этого: Иисус Христос вовсе не пришел нарушить власть, и такой-то (имярек из Писания) тоже состоял на царской службе», – а на вопрос Софьи Петровны, как он поступит в том случае, если его пошлют на войну и заставят убивать, – солдат не задумываясь ответил: «И пойду, потому что сказано: без воли Божьей не упадет волос с головы человека, значит, и война и все делается с Его ведома и согласия».

Я не стала распространяться на тему о противоречивости такого взгляда, т. к. мне не это было важно; не говорила также и о том, как далеко можно закатиться, став на эту плоскость. Я не революционерка в душе и по характеру и не стою за то, чтобы бесцельно ломать чужие убеждения, а в данном случае это и было бы с моей стороны совершенно бесцельным разрушением веры человека, которую он обрел с таким трудом и которую я сама ничем для него заменить не могу. Вот если бы я задалась целью заняться им, развить и направить его ум в другую строну и там показать ему свет – дело было бы иное, но я этого, конечно, делать не стану; я не скажу ему: твой дом ветх и гнил, сломай его, а я дам тебе другой, так какое же имею я право лишать его этого единственного приюта от житейской бури и непогоды ночи? Да, наконец, из‑за того, что несколько тысяч человек откажется идти на войну, она не исчезнет и, в общем, прибавится только на эти несколько тысяч лишних жертв. Идти же с проповедью братства и мира по городам и весям – я не пойду. Может быть, это и плохо, но я знаю, что все равно не пойду, а в таком случае я не смею походя разрушать счастье человеческой жизни, не преследуя при этом никакой определенной высшей цели, которая была бы в то же время целью моей собственной жизни и деятельности. Мне интересно было ознакомиться с психологией этого человека, и здесь я отчасти достигла цели. Как встреченная мною у Пругавина трезвенница, так и этот – охотно рассказывал о своем обращении и о том переломе, какой произвел братец Иванушка в его жизни.

«Жил я прежде нехорошо, – говорил он, – и в пьянстве, и в блуде, и в злобе на людей, и поражен был за это всякими болезнями от Бога, пока даже Господь поселил мне сумасшествие в наказание, так что я начал и про службу забывать, и, словом, совсем стал как зверь безумный. Вот как бы царь Навуходоносор…»

21/VII. Черт возьми, ну и кровать же у меня! И как только могла я выспать на ней все лето!

Прежде всего – я помещаюсь на ней только до колен, остальная же часть моего туловища, т. е. ноги, должны лежать или на железной спинке, свешиваясь на сгибе и причиняя мне немалую боль; или – по обеим сторонам ее, что – само собой понятно – тоже не особенно приятно; или же, наконец, – должны быть просунуты в дыру. Но последняя так низка, что ступня пролезает в нее только боком, и если я повернусь во сне и захочу вытащить оттуда ногу в ином каком положении – я неизменно проснусь, ибо нога застревает. А т. к. часто бывает очень холодно, снизу поддувает и я ворочаюсь довольно часто, – то столь же часто и просыпаюсь в ночи.

Возможен еще исход – лежать на боку, сложив ноги пополам; но и это далеко не исход, т. к. лежать все время на боку при жесткости моего ложа невозможно, а к тому же и это меня не устраивает: я и так не помещаюсь; кровать моя настолько узка, что которая-нибудь часть ноги – либо ступня, либо колено – должна быть на весу, что в холод не особенно приятно, да и железный край впивается в ногу.

Теперь дальнейшее описание моего ложа.

Итак – deinde[156]: на кровать положены две узкие дощечки аршина в полтора длиной, на которых лежит ватное одеяло Тото и больше ничего. Дощечки эти настолько тонки, что из двух они уже превратились в четыре и при малейшем движении моего тела танцуют по кровати и по моим ребрам нечто вроде канкана (или танца апашей[157]), а кроме того, в тех местах, где они кончаются у головы и у ног, образуется острый угол и затем провал (в ногах даже буквальный, т. к. поперечные и два продольных железных прута там сломаны).

Наконец – item[158]: ножки каждую минуту грозят расползтись при неловком повороте с моей стороны и погрузить меня в бездну пыли, грязи и паутины, завладевших полом моей комнаты до того, что Катля, приходящая раз в неделю с обтертой метлой воевать с ними – удаляется побежденная их упорством, с каждым днем все усиливающимся.

Такова печальная картина ежедневного погружения моего в волшебные объятия Морфея, и что же – я до такой степени привыкла ко всему этому, что чувствую недостатки своего ложа только в ночи бессонницы, подобной сегодняшней, в обычное же время я сплю не хуже, чем некогда царь Горох в горах пуховиков, а ныне – царь Николай на камнях своей совести.

А о трезвеннике-то я и не досказала! Интересно ведь…

26/VII. Продолжаю рассказ трезвенника.

«Пришел ко мне раз знакомый и говорит: Пойдем к братцу Иванушке. – А что мне у него делать? – говорю, да и стал его высмеивать. А он на своем стоит, и в другой раз опять зовет: Пойдем. – Так он много раз за мной приходил. Вот я раз и согласился, из любопытства уж, значит.

Понравилось мне у него, только все еще веры настоящей не было, а иной раз такая даже злость на него в душе подымалась.

Так вот, пришел я раз к братцу и про себя думаю: дай-ка испытаю, что ты за чудесник такой святой! вот угадай, мол, братец, что у меня в мыслях, и дай мне три кусочка сахару. Если умеешь читать в мыслях – значит, настоящий праведник, не простой человек. – И только это я так подумал, а девушка его выносит мне в руке как раз три куска сахару, ни больше, ни меньше: братец, говорит, прислал… Меня удивление взяло; а все еще мне мало. Ну хорошо, братец, думаю опять. Про сахар ты угадал, а вот сделай так, чтобы мои жевлаки[159] прошли. А у меня о ту пору два больших таких жевлака на ноге вскочило. И опять как я подумал, так братец сейчас записку с этой самой девушкой и выслал: если будешь, мол, два дня поститься – пройдут…

Ладно, думаю, – тут уж я поверил ему, – буду поститься.

Только на второй день не выдержал: об обеденную пору так есть захотелось, что я взял да и поел. Ну, жевлаки еще больше стали: один так с кулак выскочил (он показал кулак).

Я раздосадовался и давай опять со зла курить и блудить. И тут уж сам Господь меня покарал опять: в зверя превратил, разума лишенного. Просто совсем разум отнял, и не помню я сам, что делаю и говорю. Надо на службу идти – а я и не помню. И так чуть было службы не лишился.

Опять повел меня товарищ тот к братцу. И тут уж я дал по-настоящему обещание вести трезвую жизнь, и теперь, благодаря Бога и старца Иванушку, опять здоров и хорошо живу; на службу опять приняли. И мяса не ем, совсем, значит; потому как братец говорит: кто мясо ест, тот душу, значит, зверя того поедает, а у зверя известно какая душа! А душа эта в человека переходит».

Я спросила, между прочим, за кого он считает Чурикова, т. к. ходят слухи, что трезвенники уже начали обоготворять его.

«За человека строгой и праведной жизни, которому много за это открыто от Бога», – не задумываясь ответил солдат.

«Какая ж это праведная жизнь, когда он теперь в таком богатстве стал жить, шелковые рубахи да бархатные штаны носить?» – возразила я, ожидая услышать его объяснения.

«Так что ж из этого! – с полуулыбкой отозвался солдат. – Господь ведь не говорил, что богатому нет спасения; он только говорил, что трудно, труднее, чем тому, у кого ничего нет. Савл же вот спасся, также и праведный Самуил, и Иов, которого сам же Господь богатством наделил. Лишь бы человек не был душой привязан к богатству своему, а чистота и богатая одежда – это ничего! Братец хоть рубаху шелковую носит, да жизнь ведет постную и по целым дням кроме хлеба и воды ничего не ест. Кто носит Христа в душе, тому не страшны ни богатство, ни отец, ни мать, ни дети. Господь говорил: оставь отца и матерь и прилепись ко мне, – не так, что, значит, брось их, стариков, и иди в монастырь. Можно и с ними живя прилепиться душой ко Христу, исполняя на них же его слово».

Такие разумные толкования Писания переплетаются у него с вышеприведенным обоснованием вегетарианства. Это – обычное явление среди простонародья: мысль обдумывается часто до удивительной глубины, а недостаток знания сплошь да рядом основывает мир на трех китах.

«Ноченька наша темная, скоро ль пройдет она?!..»[160]

Позже. Есть здесь в колонии один немец, Vater, которого я частенько вижу пьяным (я описала его в своем очерке). У него, по всей вероятности, прекрасная душа, и что-то хорошее в ней чувствуется, родное.

Сегодня я ужасно нехорошо с ним обошлась, и мне это не дает покою. Но это вышло помимо меня!

Я сидела вечером на скамейке перед домом, когда он проходил подвыпивший, с бутылкой квасу в руках, мимо. Завидя меня, он остановился, снял шапку и начал обычные извинения и самооправдания.

– Gestern war es, wissen sie, Namenstag (не поняла уж, чьи) und ich habe ein wenig getrunken, – тихо и вежливо, как бы извиняясь, начал он, слегка покачиваясь на ногах. – Und das ist Kwas[161], – указал он на бутылку, оправдывая ее тоже.

– Вчера – Namenstag[162], а сегодня что же? – спросила я. – Впрочем, я ведь вас часто вижу выпившим, а зачем это? Ведь нехорошо!

– A nein! Das war doch der Namenstag!.. Und dann meine Frau…[163] – по обыкновению свел он на нее и оборвал, не кончив и спрашивая: – Erlauben sie, daß ich mich neben bei ihnen hinsetze? Ich werde ihnen alles erzählen…[164]

Он так доверчиво проговорил это, что я, кажется, ответила: «gut»[165], – а может быть, и ничего не ответила, только он сел, и, вероятно, не рассчитав, или просто в простоте душевной, – очень близко ко мне, так что меня обдало винным паром его дыхания, а пиджак его слегка касался моей руки.

Я моментально вскочила, как от толчка электрической искры.

Я не выношу пьяных, особенно на таком близком расстоянии. Я буду говорить с ними, если не вижу в этом для себя никакой опасности и если для человека такой разговор может быть облегчением, как в данном случае; но запаха вина и прикосновения к пьяному – прямо физически не переношу, так что мой скачок со скамьи был почти рефлексом.

– Вы лучше расскажете мне это в другой раз, когда будете трезвы, – быстро проговорила я, поворачиваясь к калитке, – а то я очень не люблю нетрезвых…

Vater тотчас же встал тоже.

– Verzeihen sie bitte, – поклонился он. – ich wollte sie gar nicht stören[166].

Мне стало жаль его и стыдно за себя. Он извинялся так искренно и с такой добротой, а я не могла удержать своей мелкой (в данном случае) брезгливости и отнестись к нему по-человечески. У него был такой хороший порыв доверия к человеку, а я не сумела его оправдать! И в этом сказалось, конечно, только то, что я женщина, с такими мелкими женскими чертами. Какой-нибудь студент на моем месте иначе отнесся бы к нему, а я даже иной раз задумываюсь, прежде чем подать руку мужику, и во всяком случае никогда не подаю им ее так незаметно для себя и нечувствительно, как любому из равных мне интеллигентов.

Впрочем, может быть, кроме женщины тут остатки барства сказываются, от которых вряд ли я когда-нибудь отстану вполне.

Мне кажется порой, что и сам Толстой, в последний даже период своей жизни, испытывал различные ощущения, здороваясь с барином и с мужиком, и только в редкие минуты особого духовного подъема не чувствуется нами различие в пожатии барской и мужицкой руки.

У меня такие минуты бывают очень редко! Я даже боюсь сказать наверное, бывают ли. Разве прошлым летом на Светлом озере.

А стыдно мне все-таки перед этим Vater’ом. У него такое доброе лицо, и вся его манера говорить такая симпатичная, ласковая. Он так извинялся в том, что потревожил меня, – а я все-таки ушла!

В другой раз у него, может быть, и не явится уж этого доверчивого порыва, тем более ценного в немце по отношению к русскому, да еще женщине, ведущей себя совсем не так, как с немецкой точки зрения ей себя вести надлежит.

Впрочем, может быть, он так и симпатичен только оттого, что в нем не чувствуется этой немецкой узости и непоколебимой внутренней самоуверенности.

28/VII. Кто от кого: Ремизов от Белого или Белый от Ремизова, или оба от Гоголя? «Серебряный голубь» отчасти отдает языком своим «Рассказами» Ремизова и в большой степени Гоголем[167], но, конечно, в значительно более слабой степени. Впрочем, и язык-то этот Белым не выдержан до конца, во второй половине повести он совершенно теряет свой первоначальный характер, и, вероятно, к лучшему.

Иногда в нем встречается что-то напоминающее Печерского («В лесах», «На горах»)[168]: эти переходы в мерную речь (чуть ли не гекзаметры), это настроение хлыстовщины и общий колорит картины. Но в общем напоминание это так неуловимо, что я даже не могу точно формулировать, в чем оно состоит.

В итоге относительно этой повести хочется сказать, что много надуманного, взятого с чужих слов, и мало собственной наблюдательности, реальной жизни. Чуть-чуть лучше[169] прочих портрет барона Павла Павловича, но и он так же далек от совершенства и действительности, как я от луны. Это не символ, а плохая фотография.

Как будто какие-то силы в авторе чувствуются, но наблюдения и знания того, о чем он пишет – совсем нет.

В изображении секты Голубей, вступления в нее и смерти Дарьяльского – много лубочного даже.

Позже. Завтра я уезжаю; расстаюсь со своим покоем, свободой и одиночеством, которое благословляю.

Чем ближе время отъезда – тем меньше хочется уезжать…

Неделю назад меня привлекала перспектива будущего отдохновения на лоне всего готового: домашнего комфорта, вкусного обеда, вкусного молока, вкусных яблок, груш, слив, отсутствия студенческого недохвата во всем и трехногой обстановки, без возможности даже выпить чашку чаю, когда томишься жаждой, возможности ничего не делать и ни о чем не думать, – но сейчас передо мной вырисовывается обратная сторона медали…

Ну да черт с ним! надо ехать, так и поеду, и нечего попусту болтать языком.

А жаль все-таки уезжать; жаль внешней и особенно внутренней свободы, жаль того деятельного, умного и много размышляющего душевного настроения, которое там непременно исчезнет, и я уж знаю, чем заменится и почему…

24/VIII. Старое Село [170]. Петербург летом, колония, Курманово[171], Старое Село с разнохарактерными обитателями этих стран – промелькнули передо мной, как цветные стеклышки калейдоскопа, оставив впечатление отрывков каких-то мыслей, чувств, пестрой вереницы каких-то образов, пролетевших в хвосте огненного метеора лета, от которого остался только след смуглого загара на лице…

Послезавтра еду в Петербург одна, на зимнюю страду; мама остается здесь.

В летнем Петербурге – впечатление пыли, духоты, зноя, торопливой беготни по жестким каменным плитам тротуаров и мостовых; в колонии – свобода, одиночество и бодрая работа мысли и чувства; в Курманове – изящный отдых глаза и всех чувств в обществе изящнейших из известных мне женщин, среди величавого покоя отживающей барской жизни, среди людей, готовых лучше умереть, чем сделать что-нибудь неизящное, некрасивое, неблагородное в старинном смысле слова; в Старом Селе – некоторая степень свободы и демократизм разночинности, молодая энергия только что народившегося местного самоуправления (сильно запоздавшего по сравнению с другими губерниями), новые стремления в людях, впервые вкусивших от сладости свободной жизни и общественной деятельности, их неопытные надежды и приподнятые чувства, либеральные идеалы новорожденного земства и пр. и пр.; и опять – зимний, хорошо мне знакомый Петербург.

Об отдельных лицах следовало бы рассказать поподробнее. Интересные типы.

17/IX. Сейчас только я ясно поняла то, что прежде знала и делала по инстинкту, но объяснить себе не могла.

Так, меня удивляло, почему некоторые люди, входя со мной в более близкое соприкосновение (я называю здесь себя только потому, что мне это чаще приходилось наблюдать на себе, но, конечно, то же относится и ко всем вообще), не только прощают мне многое такое, что не простили бы другим при таких же условиях, но часто с меня переносят такое прощение и на других, мыслящих и поступающих подобно мне.

Чем это достигается?

Возьму пример конкретнее.

К. К. Алабышева – глубоко консервативный по убеждениям человек, и консерватизм этот тем страшнее, что он, в сущности, основан не столько на уме, сколько на чувстве.

Таково, впрочем, большинство консерваторов, и к ним только и приложим мой способ воздействия.

Так вот, эта К. К., которая прежде говорила: «Если бы я узнала, что вы стояли где-нибудь во время митинга на столе и произносили речь…» – или: «Если бы я видела вас с красным флагом на улице – я разлюбила бы вас», – теперь прощает мне все мои «революционные» речи и убеждения и всей душой сочувствует моим научным интересам, высказывая неизменное пожелание, чтобы я скорей получила кафедру (!!). Теперь я могу даже позволять себе иногда некоторое неизящество, высказывать самые свободолюбивые и разрушительные, с ее точки зрения, идеи, и К. К. не приходит в ужас, не повторяет: «Je n’aime que ce, qui est beau…»[172] Она даже интересуется моими подругами, и Машей в особенности, про которую я ей говорила: «Она вам не понравится, потому что она некрасива и даже неизящна».

Таким образом, почувствовав ко мне симпатию, К. К. переняла часть (органически для нее возможную) моих воззрений, согласилась с частью моих вкусов.

То же было и с покойной М. В. Небольсиной, которая, к слову сказать, была гораздо умнее, развитее и образованнее К. К. (хотя и дурна как смертный грех, тогда как К. К. красива для меня до безумия), так что на нее больше нужно было действовать доказательствами и теоретическими рассуждениями. Но горе все в том, что такие люди и доказательство-то слушают только от тех, кто им симпатичен, и – главное – доказательства для них в этом только случае и могут быть доказательными.

То же повторилось теперь и с I. И. О.[173], бывшим военным и моим недоброжелателем, купно с Кирой и всеми присными их[174].

Нынче летом, в силу обстоятельств, мы ближе подошли друг к другу, они почувствовали ко мне некоторую симпатию, и прежняя неприязнь ко мне из‑за того только, что я – курсистка, «ученая женщина» (и как все таковые непременно должна потерять женственность и быть вдобавок глупой), пробивавшаяся в каждом слове и взгляде – совершенно исчезла, и вместе с тем изменил физиономию и женский вопрос в его постановке, и «передовая» (против нее они были очень сильно настроены) учащаяся молодежь, и все прочее…

Таким образом, во всех этих фактах общее то, что на людей действует слово того, к кому они расположены. Если бы я почему-нибудь не понравилась К. К. или М. В. – они, несомненно, остались бы при всех своих вкусах и убеждениях; если бы с О–ми мне не удалось сблизиться теперь – та же стена стояла бы между нами и та же нетерпимость и мракобесие по отношению к передовой молодежи, учащимся женщинам и освободительным идеям.

Из этого вывод: если хочешь действовать на людей – заслужи прежде их симпатию, а потом уже пускай в действие чистый ум и логику убеждения, иначе ни самый высокий ум, ни эрудиция, ни красноречие (оно еще больше всего прочего способно действовать) – не прошибут их, потому что они даже слушать тебя не станут, не постараются вслушаться и вдуматься в то, что ты говоришь, и оценить новое и ненавистное для них. Если же такая симпатия к тебе со стороны известных людей возможна – их души будут для тебя открыты, и тогда смело въезжай к ним со всем своим багажом, и если они не совсем плохие и тупые люди – ты в состоянии будешь кой-чего достигнуть (конечно, не надо только слишком обольщаться на этот счет и переоценивать крупицы возможности в страусовое яйцо).

За последние годы, когда я стала больше сближаться с людьми и научилась быть снисходительнее к их слабостям (памятуя всегда стих: «Пусть первый камень бросит тот, кто за собой не чувствует греха»[175], а не что-либо иное), – я так и поступала, но совершенно бессознательно, не преследуя при этом никаких целей, не собираясь вести никакой пропаганды; просто в силу закона взаимодействия на почве общения между людьми. Теперь же я хочу сознательно произвести этот опыт с милым «Пушечкой»[176], т. к. он человек прекрасный и вовсе не глупый, но всю жизнь жил и сейчас живет в таком же строгом мундштуке бездеятельности мысли, воли и инициативы, как те лошади, на которых он ездил в бытность свою в кавалерии.

Правда, Веста однажды сбросила-таки его; теперь надо ему поступать так же с тем невидимым седоком, который жестоко тянет его за узду.

Если старое еще не забыто и если он решится прийти ко мне – попробую; я ведь стала теперь умнее…

23/IX. Мы вышли вместе целой молодой гурьбой в необъятную ширь поля жизни[177].

Шли мы весело, бодро, срывая по дороге цветы, поедая лесные ягоды, украшая себя зелеными ветвями молодых деревьев, не замечая зноя и дрожащей в воздухе пыли, не глядя ни вверх, ни по сторонам, а только вперед.

Вдруг (Но вот) какая-то сила подняла глаза мои к небу. Я взглянула и увидала, как прямо над нашими головами неслось большое белое облако, все насквозь пропитанное лучами скрытого за ним солнца.

Невольно я остановилась и осмотрелась…

Долго простояла я так, зачарованная и словно приросшая к месту, забыв о цели своего пути, не замечая, что происходит вокруг, видя только одно светлое солнечное облако.

Когда я очнулась – был мрак и гробовая тишина… Серые тучи неслись по небу, ветер постукивал полуобнаженными верхушками деревьев, а в лицо мне летели, кружась, листья, красные листья клена, желтые листья липы и темные, сухие и скрюченные листья дуба и бесшумно падали на мою непокрытую голову…

Я была одна, в поле, не достигнув цели, застигнутая холодным ненастьем осени…

А шумная ватага подруг давно пришла на место (к пристани) и грелась под лучами нового солнца, не заметив ни светозарного облака, ни отсутствия одной из своих спутниц…

25/IX. Тото, наконец, отозвался собственной особой. Все лето мы не имели, по обыкновению, об нем никаких известий и не знали даже в точности, где он.

Он мил по-прежнему; очень поправился: стал толще, здоровее на вид и отпустил котлетки[178].

Когда я одна, я еще считаю себя иногда не совсем дурным человеком, но рядом с Тото – я пропадаю (исчезаю) совсем…

4/X. Вот типичное немецкое буржуазно-мещанское произведение!

А как ловко использовал этот немец (фон Аминтор, кажется) «Крейцерову сонату» Толстого для своих целей[179]!

Правда, надо ему отдать справедливость: в своей «Cis-moll-sonate» он сказал много верного, но что за манера, что за тон немецки-мещанской добродетели! «…Который обыкновенно оказывал Агнессе услугу, перевертывая нотные страницы» (это пародия на придворный тон, как, например, у Гофмана или других юмористов!); или: «Агнесса целыми часами доставляла нам удовольствие своей игрой»; или: «я поцеловал ее в губы и ответил, что доставлять семье средства – это дело мужа, а жена должна получать таковое, содержать на них дом и быть бережливой», – и пр. и пр. в таком роде.

Но психолог автор недурной и очень верно изобразил отношения и настроение рассказчика и его жены после брака. Если бы это не было списано с Толстого и не стояло рядом с ним, только вывернутое наизнанку – в художественном отношении это было бы своего рода мастерское произведение, испорченное только узким немецким тоном. Вот еще сцена объяснения рассказчика с Штурцбахом неимоверно глупа.

Вообще, большого ума за автором не видно, и где только он отступает от Толстого – там выходит глупо, но талантливости отнять нельзя, а горячий, нервный тон рассказчика, соответствующий таковому же у Толстого, делает сильное впечатление.

7/X. Каждый раз, когда я читаю что-нибудь о жизни великих людей, писателей в особенности, у меня с новой силой пробуждается жажда писать самой.

Сейчас за чтением Сергеенки «Как живет и работает Толстой»[180] – то же самое.

Отчего бы это, думала я прежде, замечая, но не понимая своего состояния, и неизменно отвечала: «Верно, честолюбие все-таки служит главным рычагом».

Но сегодня я сразу поняла другое.

Я не могу упрекнуть себя в честолюбии в данном случае, т. к. здесь во мне действует чистая любовь, а почему она сильней пробуждается при таких сопоставлениях своего ничтожества с величием других – мне стало ясно тоже: я жажду общения с людьми умными, интеллигентными, честными, большими, идейными, а как это возможно в моем теперешнем положении! Что для них я, «жалкий червь в безбрежности миров»? Но моя душа, все мое существо рвется к ним. Я чувствую, что и я могу им сказать что-то свое, хорошее, но эта возможность может наступить только в том случае, если я займу известное положение.

Если не с помощью таланта – положение приобретается с помощью денег, но у меня их нет, значит, надо, чтобы был талант, иначе я жить не могу; мое одиночество меня давит, но я все еще

…торчу в этой тюрьме,

В проклятой темной каменной дыре,

Куда лучей небесных свет

Едва сквозь стекла шлет привет.

Сижу, завален книг горою…, и пр.

Я очень люблю всех моих друзей, но они меня далеко не всегда удовлетворяют; мне нужны свет, простор, ширь, а я сейчас – в клетке, чахлой и гнилой…

Личной жизни у меня нет, да, вероятно, при моем характере и не будет, но если бы я чувствовала себя членом семьи двигателей жизни – я бы не только мирилась с отсутствием личной жизни – я бы не замечала ее, ибо моя жизнь была бы полна.

Искусство не забава для меня, а упорный труд, не менее почтенный и благородный, чем всякого истинно преданного делу общественного деятеля: врача, судьи, парламентера[181]. Искусство для искусства – в процессе творчества, но по завершении его и в конечной своей цели – искусство для жизни, и искусство для добра – как средство к нему. Через чистое искусство можно стремиться к добру и достигать его, а этого Толстой не хотел признать.

Что ж, может быть, в его решении больше правдивости (прямоты) и цельности, чем в нашем, т. к. мы, маленькие люди, не может отказать себе в таком приятном труде, как служение людям через искусство, но я и не вижу надобности в таком отказе, так как считаю искусство необходимым в жизни. Отказ от него требуется только в том случае, если стоять на аскетически- или пессимистически-религиозной точке зрения, но я не всегда могу на нее стать и не вполне…

8/X. Как хорошо, что Нестор Александрович устроил эти классические спектакли в Михайловском театре, и как прелестна шедшая сегодня «Двенадцатая ночь» Шекспира[182].

Об актерах особенно распространяться нечего, т. к. нет ни одного среди этой молодежи, кому нельзя было бы сделать целой массы упреков, но все же Тхоржевская (Виола) была прелестна, а шут (Озаровский) и Мария (не знаю, кто) были очень недурны. В сцене, когда Мальволио, прочтя подложное письмо, удаляется приводить в исполнение заключающиеся в нем советы, и оставшаяся четверка: Мария, сэр Тоби, сэр Анрью и Mobio (кажется, так он зовется) – вылезает из‑за кустов, покатываясь со смеху, – театр ответил им тем же, так что несколько минут в воздухе стоял стон от взрывов гомерического хохота.

И театр был почти полон (за исключением самых неудобоваримых мест, которые занимаются только при гастролях Художественного театра), так что Нестор Александрович может считать себя вполне вознагражденным удовольствием публики за все неприятности и пакости, которые ему устраивает Савина.

А уж вызывали артистов после конца, так точно «художников»!

Но Шекспир! О, Шекспир! Божественный!..

9/X. Сегодня хозяйка[183] сказала мне, что, по слухам, Россия весной будет воевать с Австрией, и тогда опять разгорится революция, но только уже свирепая, гораздо серьезнее 1904–5 годов. Последние выборы и состав 4‑й думы будут предлогом, а начавшаяся война – удобным моментом.

Жутко!.. Что-то будет!

И что для меня особенно ужасно, что я до сих пор не знаю, на чьей я стороне; вернее всего, ни на той, ни на другой: одну я презираю (правую, конечно), а другую способна возненавидеть, если дойдет дело до зверства и ужасов французской революции[184]. Я не могу мириться с кровью, оправдывать ее и быть на ее стороне; бескровная же революция при настоящих условиях русской жизни – немыслима, а благородного и умеренного пролития крови – только столько, сколько нужно для дела и ни капли больше – в кипящем котле страстей ожидать безумно, невозможно[185]. Косьба пойдет справа, слева, в середине и со всех сторон; падут и други и недруги, и виноватые и невинные, и младенцы и старики, – кровь ради крови и ничего больше. Вот что ужасно и против чего восстает мой дух.

Одно остается сказать: да минует нас чаша сия! Но за что ей, спрашивается, миловать нас? Да и что такое мы, «жалкие черви в безбрежности миров», и почему это «чаша», а не естественный ход событий?..

Жутко, неуютно в мире!..

15/X. Мой летний друг, Тютчев, и сейчас не сходит с моего стола, открываясь в каждую минуту для того, чтобы утешить меня в любом огорчении.

Ни с одним поэтом не сживалась я до сих пор так, как с Тютчевым, ни один не был у меня такой настольной книгой.

Правда, причина этому отчасти то, что я вообще мало читала стихотворцев, но отчасти и та, что нигде я не находила столько отзвуков всем своим настроениям, и отзвуков изящных, благородных, красивых, как именно у Тютчева.

Пушкина я люблю очень; он способен быть моим утешителем, но его я плохо знаю до сих пор. Жду свободного времени и венгеровского издания, о котором мечтаю денно и нощно. Что касается Лермонтова – то он меня утешает только в известные минуты жизни.

Что меня лично так пленяет в Тютчеве – это, во-первых, его изящный ум и такая же душа; во-вторых, простота и искренность, с которой он говорит обо всем. Если первым Пушкин обладал par excellence[186], – до второго он дошел только в последний период своей деятельности.

Большинство поэтов надо читать, одев праздничный наряд и приняв праздничное настроение, чтобы они были понятны и не резали уха, Тютчев же – друг любого часа дня и ночи, праздника и будней. Праздник он делает более осмысленным, будни – более праздничными. Тютчев – друг, а не гость; он никогда не помешает, а всегда приятен и желанен.

Третья пленительная черта его поэзии – его своеобразное отношение к природе.

У всех поэтов обыкновенно, кого бы мы ни взяли, отношение к природе является каким-то в высшей степени панибратским, фамильярным (за неумением иным словом передать это отношение). Природа у них красива, величественна, даже возвышенна, – но она все же играет только служебную роль в их поэзии, она существует как будто только для того, чтобы поэт мог ею любоваться, чтобы ему было перед кем изливаться, чтобы служить красивым фоном, на котором ярче и рельефнее рисовались его мысли и чувства, или ярким плащом, в который он мог бы плотнее кутать свое тощее тельце, делая его крупнее и заметнее. Иногда еще бывает у них природа матерью сырой землей, питающей и пекущейся о своих бесчисленных детищах – людях.

Не то у Тютчева. Природа живет у него своей собственной, особой от людей, отдельно замкнутой в себе жизнью и дает заглянуть в тайны своего бытия, соприкоснуться с собой поближе – далеко не всем. Она, конечно, вовсе не старается при этом скрываться от кого бы то ни было: ей слишком мало дела до всего этого. Еще меньше стремится она заботиться (пещись) о людях; она сама такой же индивидуум, только сортом повыше, и живет в себе и для себя, а там – «…пойми, коль может, органа жизнь глухонемой!»[187]

Тютчев познает ее не как свое представление, не как создание активности своего сознания, но как внешнюю реальность, существующую помимо сознания; он внимательно вглядывается в то, что действует на него извне, много размышляет над тем, что видит перед глазами, и всеми усилиями своей мысли и чувства старается проникнуть в развертывающийся перед его оком процесс чьей-то чужой, самостоятельной, но прекрасной и глубокой жизни.

Итак, прежде всего – природа не есть «представление» человека:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык…

Затем, природа – не мертвая картина, но живое существо, и в то время, когда человек ею любуется, она продолжает свою жизнь, исполняет предначертанные ей законы, осуществляет стремления действующих в ней причин. Если человек видит ее иногда неподвижной, как бы мертвой, – это так только кажется его взору, на самом деле она в это время либо отдыхает, либо спит, либо просто задумалась над чем-то.

Тютчев именно и передает природу всегда в действии, в жизни, а не в пустой отвлеченности, как всего только картину. В его стихах – сама жизнь; через них мы непосредственно соприкасаемся с самой живущей природой, а не с отражением ее в мыслях человека, и глаголы у него для описания природы подбираются самые активные, самые деятельные.

Гроза прошла – еще курясь, лежал

Высокий дуб, перунами сраженный,

И сизый дым с ветвей его бежал

По зелени, грозою освеженной.

А уж давно, звучнее и полней,

Пернатых песнь по роще раздалася

И радуга концом дуги своей

В зеленые вершины уперлася[188].

Дуб лежал «курясь», сизый дым «бежал», радуга «уперлась» концами дуги и пр. и пр.

Лениво дышит полдень мглистый,

Лениво катится река,

В лазури пламенной и чистой

Лениво тают облака.

И всю природу, как туман,

Дремота жаркая объемлет,

И сам теперь великий Пан

В пещере нимф покойно дремлет[189].

Кто скажет, что здесь не дышит сама истома знойного полдня, когда ты лежишь на берегу реки на душистой траве или на горячем песке, ни о чем не думаешь и только всем телом, всеми порами кожи впиваешь тепло солнца, шелест трав, чуть заметное колебание воздуха, сладостную жизнь мироздания!

И разве можно не почувствовать себя очутившимся на опустошенном поле в чудный, именно «хрустальный», немного грустный, немного умирающий день бабьего лета, читая такое стихотворение:

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора —

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто всё – простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,

Но далеко еще до первых зимних бурь —

И льется чистая и теплая лазурь

На отдыхающее поле…[190]

Как хорошо и удачно здесь каждое слово! Ни одного нельзя выкинуть, ни переставить.

И масса таких чудных, живых снимков с живой природы.

Обыкновенно в поэзии природы доминирует человек, со своей ли рефлексией по поводу виденного, со своими ли чувствами на фоне сущего, со своей ли любовью, притягивающей все, что возможно, из разных сфер мирового бытия для пополнения себя. У Тютчева же человек лишь присутствует, – но как нечто абсолютно беспространственное, безвременное, безындивидуальное, – при грандиозном жизненном процессе какого-то колоссального космогонического индивида, стараясь проникнуть в его сущность, познать его, отгадать скрытые силы, в нем действующие.

В каждом явлении природы обнаруживается перед человеком глубокая философская мысль великого зиждителя природы, как в сокращениях мускулов лица одного человека обнаруживается его душевная жизнь перед другим. Каждая мировая частица указывает на какое-то скрытое за всеми этими частицами целое, которое ими определяется и в свою очередь их определяет; и это целое – мировой дух, Пан. Все явления природы не что иное, как его движение, его мысли, его желания, его чувства, познаваемые нами отчасти по аналогии с нашими, но независимо от наших.

Но большая доля поэзии Тютчева посвящена и человеку, и как он тут мудр, изящен, трогательно-нежен и вдохновенен (за исключением стихотворений на определенные политические темы и всех славянствующих, которые из рук вон плохи).

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,

Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!

Над вами светила молчат в вышине,

Под вами могилы – молчат и оне.

Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги:

Бессмертье их чуждо труда и тревоги;

Тревога и труд лишь для смертных сердец…

Для них нет победы, для них есть конец[191], и пр.

Размер «Трех пальм»[192], но какое прекрасное, возвышенное по настроению стихотворение!

А вот другое:

Пошли, господь, свою отраду

Тому, кто в летний жар и зной

Как бедный нищий мимо саду

Бредет по жесткой мостовой —

Кто смотрит вскользь через ограду

На тень деревьев, злак долин,

На недоступную прохладу

Роскошных, светлых луговин.

Не для него гостеприимной

Деревья сенью разрослись,

Не для него, как облак дымный,

Фонтан на воздухе повис[193] и пр.

А какой жуткий вихрь урагана-судьбы, слепо гонящей людей куда-то, чувствуется в этих начальных строках стихотворения:

Из края в край, из града в град

Судьба, как вихрь, людей метет,

И рад ли ты или не рад,

Что нужды ей?.. Вперед, вперед![194]

Точно Агасфера, не смеющего ни на минуту остановиться, передохнуть, отдохнуть, или Фауста, попавшего в вихрь ведьм, летящих на Броккен.

Но сколько изящного сочувствия к участи людей при этом!

Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой…

Льетесь безвестные, льетесь незримые,

Неистощимые, неисчислимые, —

Льетесь, как льются струи дождевые

В осень глухую порою ночной[195].

Всех прекрасных стихотворений у Тютчева так много, что их не перечтешь. Но если бы весь Тютчев исчерпывался только этими – для меня он был бы уже бессмертен и величайшим из поэтов.

Не понимаю, как Нестор Александрович может не любить его!!

16/X. Снег поет!

Сколько музыки, звуков вокруг!

Снег поет! Ты не слышишь разве, как поют[196] летающие снежинки? Тебе непонятен их язык, когда, порхая и ударяясь друг о дружку, они переливают на тысячи голосов одну и ту же песнь – песнь торжества, песнь радости, песнь бытия?

«Слушай, как хорошо нам, как мы веселы, как счастливы мы, что живем, живем…»

Искра ночью в морозном воздухе, звезды на черном небе, первые, народившиеся из хаоса снежинок, – вот музыка сфер, симфония бытия.

Словно хор стеклянных колокольчиков кружится над моей головой, словно рой эльфов поет о своей любви.

Вся эта белая безбрежная пелена – один многоголосый аккорд. Он звенит, он теснится в мою грудь, заливает уши, наполняет все существо мое. Я подымаюсь вверх, я лечу все выше, выше и растворяюсь в мириаде снежинок… Меня нет, и ничего нет, кроме звуков и хаоса…

Песнь песней! Хвала хвалений! Музыка музык!

Сколько музыки, звуков вокруг!..

№ II

Чу! Что это такое?..

Надо мной медленно проплыла снежинка и зазвенела, как комар. За ней – другая, тоном пониже; там порхнула третья, четвертая, пятая уже налетела, как сорвавшийся с хвоста кометы метеор; с ней столкнулась шестая, седьмая, восьмая, и пошло все быстрей и быстрей…

Закружилось, запрыгало вокруг, и полились звуки, частые, как капли осеннего дождя, тонкие, как жало комара, нежные, как серебряный колокольчик.

Море звуков, бездна звуков!

Где я? что со мной?..

Вокруг – белая безбрежность; над головой – белые мотыльки.

Словно скорбящий ангел стряхнул весь пух со своих крыльев, чтобы покрыть им и согреть замерзшую землю.

И летят пушинки, и кружатся в воздухе, трепетно прижимаются к моей щеке, расплываются в поцелуе. Их холодная ласка пьянит меня; их тлеющая песнь наполняет смятением мою душу.

Где я? Что со мной? Что звенит вокруг, что поют эти звуки, куда несутся они? И куда несусь сама я?

Земли уж нет под ногами, воздушные токи обвивают тело мокрой пеленой, в ушах шум и звон, в глазах – белый хаос.

Где я, что со мной?..

Меня нет, я исчезла… растворилась в хаосе… Только белые пушинки кружатся и летают, только беспорядочный рой звуков наполняет воздух.

Снег поет!

28/X. «Слезы людские, о слезы людские!..»[197] Куда вы не проникаете! Сколько тяжелого, сколько слез и горя перевидал Нестор Александрович за время своей деятельности в разных вспомоществовательных комиссиях! В какую ужасную нищету впадают отпрыски иной раз и видных литературных деятелей, не говоря уж о мелкоте!

Вчера он рассказал мне, между прочим, что и А. С. Пругавин не раз обращался за пособием в Литературный фонд[198]… Каково, должно быть, ему приходилось, когда он решался на это. При его самолюбии и щепетильности! Я думаю, они у него в данном случае огромные.

Н. А. рассказал это для того, чтобы спросить меня, какое впечатление производит на меня обстановка его жизни, т. к. ввиду наступающего декабря, времени назначения стипендий в Литературном фонде, Н. А. хочет внести предложение назначить А. С. годовую стипендию в размере хотя бы 600 р., принимая во внимание его литературные заслуги, всю его почтенную деятельность и материальную необеспеченность, о которой говорят его прежние обращения к фонду за помощью.

Что я могла сказать ему на это? Ведь наружные впечатления так часто бывают обманчивы! Ведь то, что у А. С. бывает иногда кетовая икра за столом по четвергам, еще не говорит за то, что он обеспечен и не нуждается… А тем более когда так близки спутники одинокой старости: болезни, слабость и потеря способности к труду…

Т.к. это крайне щекотливое дело, и я могла поставить в неловкое положение как Н. А., так и А. С., то я и сказала откровенно, что сейчас, по моему мнению, крайней нужды у него нет, но обстановка жизни и сейчас более чем скромная; что А. С., насколько мне известно, много работает и кой-что имеет, вероятно, от своей работы; но когда придет его час и он работать перестанет – ему, вероятно, придется очень плохо; что я и сама не раз прежде с грустью думала об этом возможном моменте его жизни и всей душой присоединяюсь теперь к решению Н. А. поднять вопрос о стипендии Пругавину.

Дай Бог, чтобы это так и вышло!

Теперь еще более понятно, что за его Вьюгиным стоит сам автор…

Мне очень хотелось поделиться этим с Н. А., но я удержалась и никому еще не говорила до сих пор о новых литературных попытках Пругавина, как и самого его не спрашивала о результатах его нового предприятия. Почем знать, может быть, потом он жестоко раскаивался в том, что поделился со мной своим секретом в минуту откровенности. Если же он уничтожил потом свою пьесу (чего не думаю) или получил неблагоприятный отзыв об ней, – такое упоминание должно быть ему более чем неприятно.

Мы довольно долго говорили вчера с Н. А. о всякой всячине. Дело происходило в кабинете Ольденбурга в Академии, где Н. А. разбирал статьи и брошюры ефремовской библиотеки[199] и все прочее имущество будущего Пушкинского Дома, а я отчасти помогала ему в этом, но больше – мешала, т. к. заставляла его все время отвечать на мои расспросы и вести разговор. Я так редко вижу его, что пользуюсь каждым более или менее удобным случаем, чтобы с ним поболтать. Иногда это и бывает не больше чем болтовня, дружеская, хорошая, но все же – болтовня, иногда же – разговор.

В большинстве случаев Н. А. бывает так занят чем-нибудь посторонним или расстроен своими театральными делами, что всякое упоминание даже о литературе ему неприятно, не говоря уж о театре. Тогда он пускается в политику или рассказывает о делах Академии, фондов и обществ.

Как сейчас помню, приехал он ко мне после одной из стычек с Савиной (когда я еще жила у Черняков), ну и как всегда сейчас же явилась Ли и первым делом: «Нестор Александрович, что это в Александринском все такие скучные вещи идут; отчего вы не поставите того-то?» (это его больное место как раз). Или: «Нестор Александрович, а зачем вы дали Савиной такую роль? Она ее только портит…» и т. п.

Н. А. с первых же ее слов сделал такую кислую мину, точно проглотил ложку лимонного соку; но Ли, по близорукости ли своей, потому ли, что она вообще не обладает способностью замечать, что делается с ее собеседниками от ее неумолкающей речи, пересыпанной вопросами и замечаниями, на которые не успевают отвечать, – ничего не заметила и на этот раз и продолжала в том же духе, пока, наконец, Н. А. не выдержал и не проговорил расслабленным, полным комического страдания голосом (им он напоминает мне иногда С. Ф. М-ва из Могилева): «Ради Бога, только не о театре, а то я сейчас сбегу…»

И после этого долго еще перед тем, как прийти ко мне, спрашивал шутливо: «А Лидия Семеновна опять будет исповедовать меня насчет театра? Ей-богу, это бессовестно!»

Со мной же он иногда сам заговаривает об нем, рассказывает о своих театральных горестях, о всех пакостях, на какие пускается Савина, чтобы досадить ему (ведя в некоторых «верных» ей газетах атаку против его жены)[200], горюет о том, что нет хороших пьес.

«А между тем, мы должны ведь наряду с классическим репертуаром ставить несколько новых пьес в год, давать дорогу и современным авторам», – добавляет он.

Но иногда на него находит воинственное настроение, и тогда он говорит: «Ну нет, теперь уж меня из театра не выкурят: я в нем или сдохну, или выживу Савину; она со мной ничего теперь не поделает, и я поставлю-таки на своем!..» – при этом Н. А. принимает ужасно боевой вид.

Недаром Е. В. Балобанова[201] рассказывала, что он в молодости был очень горячим и несдержанным. «Раскипевшаяся чайная фирма», как она с Петерсон его называли, изводя этим до невероятности. Да и сам он называет себя «задорным» в молодости. Вот уж никогда бы не подумала этого, зная его теперешнее кислое спокойствие и как бы ленивое равнодушие ко всему, что совершается на том и этом свете[202].

Таким образом, эти редкие вспышки являются зарницами далеких прошлых бурь. Воображаю!

Для придания себе больше мужественности Н. А. любит иногда ввернуть какое-нибудь словцо, что у него в большинстве случаев выходит совсем по-мальчишески (ужасно) и всегда вызывает мой самый громкий искренний смех.

Так и вчера. Рассматривая ефремовские гравюры, мы натолкнулись, между прочим, на объяснение Татьяны с Онегиным в саду после ее письма, на что Н. А. заметил: «Вот, человек сделал единственный порядочный поступок в своей жизни, а его за него-то как раз все и ругают. Не понимаю людей, чего им надо! Тоже и Рудина подлецом называют за Наташку[203]. А что бы он делал, спрашивается, с этой Наташкой? На черта она была ему нужна? Для чего потащил бы он ее за собой?»

В гречевском «Путешествии по Европе» прекрасные старые гравюры[204]. Я их все повынимала и разложила по конвертам, о чем и доложила по начальству, добавив, что ужасно люблю эти старинные гравюры, что они создают всегда совершенно особое романтическое настроение, что старинные пейзажи так фантастичны, как могут быть только во сне, и что я иногда вижу во сне такие пейзажи, которые повергают меня в совершенно неизъяснимое состояние, невозможное для описания и простой передачи словами.

«Есть одна местность, один пейзаж, – сказала я, – который я раза три видела во сне и каждый раз встречала его как что-то знакомое раньше. Точно какое-то видение, принесенное с собой из потустороннего мира. Что-то необычайно странное по тому чувству, которое овладевало мной в это время. В действительности такой пейзаж невозможен; только на старых гравюрах можно встретить нечто подобное, и одна из гречевских гравюр напомнила мне мой сон и вызвала слабое отражение того же ощущения…»

«Да, я тоже ужасно люблю старых пейзажистов, особенно Сальватора Розу. Я ведь заядлый романтик! – неизменно прибавил Н. А., – а только вот странность: я никогда не вижу во сне пейзажей, никогда!»

Потом разговор как-то перешел на посещение старых мест. Да, Н. А. рассказал, что было какое-то Общество литераторов, которое закрылось не по своей вине, но через несколько лет возродилось опять под иным названием (кажется, Всероссийского общества литераторов) и сняло, как водится, квартиру для своих собраний[205].

– Первый раз, как я пошел на это собрание, – говорил он, – меня страшно поразило то, что квартира была почти точь-в-точь такая, как и тогда; и вот, когда стали из всех углов, как привидения, выползать прежние члены закрытого общества, но только кто с огромной лысиной, кто без зубов, кто с подслеповатыми глазами, дрожащими руками и горбом на спине, – мне сделалось страшно, прямо жутко как-то, и я сбежал… Вы можете себе представить это впечатление!.. Что есть жизнь после этого!..

– В большинстве случаев бывает неприятно возвращаться через много лет на старые места. Слишком живыми становятся воспоминания о прошедшем, и невольно возникает сравнение между собой – тогда, и собой – теперь… Да и внешняя связь почти всегда утрачивается, так что больше чувствуется свое одиночество и беспомощность перед законами жизни. Ну вот как Лаврецкий[206]…

– Не скажите! – перебил Н. А., – я так наоборот, как романтик – люблю эти переживания и люблю возвращаться на старые места. А что касается Лаврецкого, так ведь Тургенев сделал тут совершенно невозможную вещь, допустил величайшую фактическую ошибку и психологическую неточность: в эпилоге Лаврецкому всего 35 лет, и он его слишком рано похоронил. Он сделал его каким-то стариком среди тамошней молодежи, когда на самом деле такой вещи не могло быть: или Лаврецкому нельзя было оставлять 35 лет, или тех делать такими большими.

Я ничего на это не ответила, так как не помнила этих подробностей о возрасте Лаврецкого.

– А что, читали вы «Суходол»[207]? – спросил через несколько времени Н. А. – Как он вам понравился?

– Да есть в нем кой-что интересное, а в общем – скучновато, – ответила я.

– Гм, первое – это любезность автору, золотая пилюля. Какая вы, однако, стали строгая! Впрочем, между нами говоря, – и по-моему Бунин скучноват. Это ужасная беда наша! Скука – смерть для писателя. А как бы хотелось чего-нибудь хорошего в литературе, хороших стихов, например!

Последнее желание Н. А. высказывает часто и горюет, что у нас в настоящее время нет литературы. А о «Суходоле» он спросил потому, что предложил мне попробовать написать об нем рецензию для «Вестника Европы», но, оказывается, Адрианов взялся за него уже раньше, так что я – в отставке[208].

Когда Н. А. собрался уходить, я спросила его о здоровье его жены.

– Да ничего, выходит, и сейчас на репетиции, но чувствует себя плохо.

Я заметила вскользь, что понятия не имею об ней как об артистке, что никогда не удавалось мне видеть ее на сцене.

– А вот пойдите в среду в Михайловский, она будет играть. По крайней мере, пьесу хорошую посмотрите: «Гризельда» прелестная вещица[209].

– Да билетов ведь не достать.

– Я вам свой дам, хотите? Идите на мое место. Сам я все равно не бываю, разве за кулисами поверчусь иной раз. Хотите? Так я распоряжусь, чтобы вас пропустили с моей карточкой.

С этими словами он вынул из кармана и вручил мне свою визитную карточку.

И все, что говорит и делает Н. А., он делает так же просто; так что всякое стеснение с ним, всякая возможная неловкость исчезает. И словцо какое-нибудь ввернет, и расскажет что-нибудь, и задаст какой-нибудь «интимный», как он выражается, вопрос, и поворчит – все ужасно просто, непосредственно, к чему никак нельзя ни придраться, ни отнестись иначе, как так же просто.

2/XI. «Ты победила, Галилеянка!..»[210]

Для меня теперь несомненно, что Пушкарева – настоящая артистка. Может быть, репертуар ее и невелик, но в таких ролях, как сегодня, она показала себя талантом. И что меня больше всего удивило, чего я никак от нее не ожидала – необыкновенной простоты и искренности исполнения. Правда, Гризельду нельзя играть иначе, но это и показывает в артистке человека талантливого, занимающего свое положение по праву.

И голос ей послушен. Местами я была сильно захвачена ее игрой, умной и талантливой.

Напрасно только Н.А говорил, что эта роль не по ней, что ее амплуа – роли трагические. Я единственный раз видала Пушкареву на сцене в очень коротенькой, правда, но тем не менее трагической роли – Кассандры[211], и тогда она мне очень не понравилась, роль же Гризельды, кажется, прямо для нее так и создана; Пушкарева и Гризельда – как бы одно целое.

В первом акте она, правда, немножко чересчур взросла для своего возраста (Гризельды), но начиная со второго, с тех пор как Гризельда пережила первое горе – потерю ребенка, – она сразу должна вырасти, возмужать и стать такой настоящей женщиной, какой она и является у Пушкаревой в дальнейшем. И эта царственная простота, душевное изящество и благородство ее нравственного облика прекрасно созданы Пушкаревой.

Значит, не может быть, чтобы их не было в душе самой артистки, а тогда все понятно!

Я рада, что могу теперь искренно восхищаться ею. Против моего ожидания, фигура ее оказалась вовсе не такой громоздкой, и жесты не угловатыми, как я слышала от других. Правда, три-четыре жеста могли бы быть иными, но общего впечатления они не нарушили.

Итак – я побеждена.

А Михайловский театр сегодня – настоящее детское царство, вернее – царство Backfisch’ей[212]. Детвора из всех лож, детвора в партере, детвора на галерее. Больше все девчонки; отовсюду торчат их бантики, выглядывают оживленные глазенки, слышится веселый смех и резвое щебетанье.

Чопорный Михайловский театр редко видит такую непринужденность и вольные манеры публики! Разве еще во время гастролей «Художников».

Только надо отдать справедливость этим Backfisch’ам: слушать они мешают; в самом захватывающем месте вдруг начинают хихикать, шептаться и шуршать бумажками. Я досадовала.

Ну да Бог с ними! Их праздник, их и тон, и нам, старичкам, со своим брюзжаньем нечего к ним соваться и серьезностью своей нарушать их молодое веселье…

3/XI. Сегодня всю ночь мне снилась Гризельда и Пушкарева, Пушкарева и Гризельда. Прямо точно кошмар какой-то!

Действительно, если бы я могла играть, я сыграла бы Гризельду именно так. Я всегда представляла себе женщину, которую можно полюбить горячо и страстно, такой, какая вчера была Пушкарева, и я мечтала о такой артистке на сцене. Пушкарева первая осуществила мою мечту. Она способна создать на сцене типы шекспировских женщин, даже несмотря на свою громоздкость.

И потом, как она прекрасно декламирует! Помимо того, что у нее чудная дикция, она умеет так оттенять все красоты стиха, что он выходит у нее точно рельефным, она живописует своим голосом, если можно так выразиться.

Мне кажется только, что в IV и V актах ей лучше было бы выходить не босиком, как она это сделала, а в каких-нибудь башмаках (пантофлях), ну хоть деревянных. Во-первых, трудно предположить, чтобы Гризельда всегда по лесу ходила босиком (это и опасно, и больно, как ни привыкли ноги; отец ее ведь был же обут!) и тем более отправилась босой в такую дальнюю дорогу; а во-вторых, живя в лесу, оно естественнее всего сделать себе деревянные башмаки или какие-нибудь лапти из лыка. Кроме того, на сцене это получается прямо-таки неизящно, во-первых, от непривычки артистки ступать босиком, а во-вторых, – чтобы не нарушать впечатления, а, наоборот, еще усиливать его, – надо иметь красивые ноги, у Пушкаревой же последнего не было. К тому же она все равно не была босой, а в чулках с пальцами, что уж совсем скверно.

Итак – à la fin des fins[213] – я побеждена, несмотря на все мое былое предубеждение.

…Что ж, давай Бог… и во всем прочем быть ей такой же!

4/XI. Скучная штука бунинский «Суходол»[214]. Есть отдельные недурные страницы, но в общем – мало воздуху. И в поэзии своей он какой-то серый, безличный, безындивидуальный, не то он как будто ноет, не то – поминутно вздыхает.

Особенность его художественного приема в том, что он пытается со всех сторон подойти к образу, несколько раз принимается за одно и то же, повторяется, и в конце концов получается путаница, многословие, скука (это особенно ясно в первом рассказе «Суходол»).

Наиболее яркий рассказ – «Ночные разговоры», и кой-что в них есть даже правдивого и правильно подмеченного, но тенденция портит все дело, т. к. доводит автора до неестественности в своем стремлении оправдать себя и доказать свои слова.

Лучший, пожалуй, с художественной стороны рассказ «Хорошая жизнь», но и то скука.

И за что только дали ему «почетного академика»[215]! Неужели только за «тетенькин хвостик»[216]?

А вот «Житейские воззрения кота Мурра»[217] так прелесть. Я давно начала читать их с Машей, а теперь вот только пришлось окончить.

Какой он мастер, Гофман, и какой тонкий художник! Истинное наслаждение читать его.

Теперь опять вернусь к «Гризельде», она все еще крепко сидит во мне.

Но это уж упрек самой пьесе. Меня не удовлетворяет конец: то, как Гризельда уходит от мужа. По-моему, она должна уйти более оскорбленной, более показать свою «мужицкую гордость», так подчеркнутую в ее отце, а по пьесе она уходит неизвестно почему. Автор говорит, что она оскорбилась, а по ней выходит, что и не думала!

5/XI. А что, если смерть не есть зло, а, наоборот – момент смерти является моментом такого блаженства, за которое человек согласился бы не только десять раз умереть, но десять раз прожить свою невеселую жизнь опять с начала и до конца? Что, если момент смерти и есть та райская награда, которую божества сулят людям за все тягости и невзгоды земного существования? Почему у многих покойников таково именно выражение лица: полного спокойствия, удовлетворения и светлого блаженства? То же писал Жуковский и о Пушкине (Вл. Соловьев, т. 8, стр. 48)[218]. Что, если смерть есть достойный венец кратковременности жизни; что, если она осмысливает или, по крайней мере, хоть оправдывает ее? Если в последний миг перед нами открывается лицо Бога, т. е. Истины, Добра и Красоты, и это – миг вдохновенного познания? Может быть, покойники захотели бы воскреснуть только для того, чтобы умереть еще раз?

А если смерть – не зло, то совершенно меняется отношение к миру, и тогда можно сказать, что Зла не существует, и все прочее, что из этого вытекает…

7/XI. Какая прелестная вещица «Душенька» Богдановича; как она изящна и мила для того неуклюжего в литературе времени!

Любопытная черта: все русские недолюбливают Венеру и непременно рисуют ее несколько комически, интриганкой, сплетницей, завистницей, словом – базарницей, а никак не богиней. Ту самую Венеру, из которой греки сделали бессмертную Венеру Милосскую!

Конечно, и Богданович, и Котляревский[219], и автор белорусского «Тараса на Парнасе»[220] рисуют весь Парнас в комических тонах, но Венере всегда особенно достается. К ней особенное, специфически-неприязненное отношение. Если к обрисовке прочих божеств Парнаса применяется добродушный юмор, – в описании Венеры звучит ирония и довольно злая насмешка.

Венера не могла быть богиней русского народа!

Зато что за фантазер Вл. Соловьев в своих статьях по литературе[221]! Он подчас остроумен, но в общих своих суждениях бьет мимо.

Статьи его «О красоте в природе» и «О смысле искусства» очень красивы по идее; интересна статья «К душевной драме Платона», «О поэзии Тютчева», но большая часть – исполнены тумана и философского мрака.

Хороши «Три разговора», собственно – первые два; третий же – уж слаб, особенно «Повесть о конце мира»; в ней недостает художественной фантазии.

Часто у Соловьева попадаются бесконечно наивные рассуждения, точно бы писал талантливый юнец, на самом же деле в то время как он был уже полным мужем.

Зато во всем чувствуется юношеская душевная чистота и изящная тонкость душевной организации.

А как хороши стихи Фета! Я их хотя и мало читала (только сборник 1856 года[222]), но по тем образцам, с которыми ознакомилась, ни в каком случае не могу причислить его к дуракам, как это делает Маша, повторяя стишки Тургенева:

«Фет – поэт, слова нет;

И дурак. Точно так!»[223]

Фет ближе всего подходит к Тютчеву по своему отношению к природе, а стихи часто даже красивее, и уж в них никогда не попадается таких ужасных выражений и рифм, как у Тютчева иной раз: «вокруг – дух», «пронеслося – вопроса», «облак тощий» или «облак дымный», «сквозь слёз гляжу», «в обычайном углу», «Черты его ужасно строги», «И страшно грустно стало мне», «В утеху, пользу, в назиданье…» и пр. и пр. – что я объясняю просто некоторой небрежностью.

Фет холоднее и строже, но в нем иногда звучит что-то античное.

Вот Полонский – тот берет своей искренностью, теплотой и особенно мягким, сердечным тоном и отношением ко всему, за что берется.

И рассказы его читаются с интересом, хотя местами довольно слабы. Во всяком случае – в них всегда виден художник; некоторые сравнения, выражения и описания у него удивительно образны (особенно в кавказских рассказах. Например, чудесное описание открытого базара в Тифлисе в рассказе «Мадана» (?)[224]). Все же рассказы окрашены симпатичным чувством и безобидным юмором.

8/XI. У Бунина попадаются иногда стихотворения не столько художественно-красивые, сколько необычайно музыкальные, но не по словосочетанию (как у Лермонтова или Бальмонта иногда), а по ритму, необыкновенно отчетливому и звонкому. Я думаю, что он или сам музыкант, или очень любит музыку и чуток к ней, до того сильно в нем чувство ритма, зато художественного чутья не особенно много. Начнет иной раз очень недурно рисовать какую-нибудь картину природы, пейзаж и непременно испортит, притянув как-нибудь неуклюже и некстати себя, «ее» или и себя и «ее» вместе.

Такие параллели картин природы с чувствами человека хороши в народных песнях, у Лермонтова, у Полонского; в этих поэтических произведениях они взаимно усиливают друг друга и в общем создают нечто гармонически целое, у Бунина же – наоборот, ослабляют и прямо-таки портят.

Стихом он владеет великолепно, но настоящего поэтического чутья и чувства в нем нет, так же как и вдохновения. Он весь какой-то анемичный, малокровный, зализанный. Как раз как наши старые пейзажисты, зализывавшие свои картины до того, что они превращались в безжизненные цветные фотографии и уж всего менее могли быть причислены к искусству и творчеству.

9/XI. Сегодня пришлось проверить свои слова, когда-то сказанные о Васеньке Шухаеве и его художественном таланте (26/II 1912).

Что ж, я не ошиблась, когда говорила, что вдохновение у него есть, зато я ошиблась в другом: заподозрив его в неумении работать и серьезно относиться к делу. «Вакханалия» показала как раз обратное: в ней масса труда, упорного, серьезного и вдохновенного. Да, несмотря на всю свою подражательность, эта картина – несомненно плод вдохновения и обещает сделать из автора в будущем что-то не малое.

Я была почему-то предубеждена против нее: ожидала чего-нибудь грубого из области берлинской жизни, поэтому была приятно разочарована сегодня. Только ее и стоит смотреть на выставке[225].

Еще ничего Зверев[226], учитель Тото, но Васенька неизмеримо крупнее, так что Бенуа не наврал про него в «Речи», хотя вообще он пустозвон порядочный[227].

И сам Васенька стал как-то симпатичнее: мягче, проще и милее.

Что ж, давай Бог ему всякого успеха в будущем. Жаль только, что Академия не поддержала его заграничной командировкой.

А уж «заграничник»-то, прости Господи! «Лимонное желе» или «глицериновое мыло», как отозвались Зверев и Тото об одной из его картин[228].

12/XI. Сколько напраслины взвели на Тредьяковского! Конечно, стихи его многие ужасны, но есть среди них и такие, которые читаются с удовольствием, во всяком случае большим, чем все сумароковские, в которых один шаблон и подражания. В Тредьяковском был слишком силен русский дух, и он вместе с живой, умной личностью автора часто проскальзывает в его стихах. Духовные же оды, например, даже очень гладки у него в смысле стиха, а псалом 143 или некоторые из священных песен (XXI) – в своем роде превосходны[229]. Что же касается статей Тредьяковского, то они и посейчас интересны и прекрасно написаны. В прозе его попадаются иногда настоящие поэтические обороты, как, например, в речи «О чистоте русского языка».

Несправедливо также замолчены в свое время и забытые ныне романы Александрова (Дуровой). Они, на мой взгляд, очень талантливы для того времени и для женщины в особенности. Фантастический элемент вводится автором очень тактично и умело, не преступая границ и не доходя до смешного; совершенно отсутствует женская сентиментальность и «бабская» психология, и весь тон их простой, умный, искренний.

Лучший, по-моему, из тех, которые я читала, – роман «Гудишки»; «Ярчук» гораздо слабее, а «Клад» тоже ничего. Интересны и симпатичны ее записки «Год жизни в Петербурге». Любопытные там подробности о Пушкине[230].

Но воображаю, как комично бывало ее положение, когда она входила во фраке в гостиную и мужчины не знали, уступать ли ей место или она сама должна давать его другим дамам. А Пушкин, называя ее Александром Андреевичем (кажется), – целовал при этом в руку!!

А жаль ее все-таки; она, верно, чувствовала известную ложность своего положения.

14/XI. Какие мы жалкие люди! Мы боимся быть самими собой даже наедине с собой; мы не решаемся высказывать свои взгляды, признавать свои пороки, обнаруживать свои настоящие чувства даже в дневнике! Даже и тут мы лжем, стараемся замаскировать свое лицо, становимся на ходули общепризнанной добродетели, оправдываем свои истинные желания и стремления взглядами ходячей морали!

А уж быть тем, что мы есть, при других – никогда!! С добрыми – и мы добры, с хитрыми – хитры, с простодушными – простодушны и доверчивы! И еще хвалимся и гордимся качествами такой безличности и переметчивости: «помилуйте, мол, это доказывает нашу широту и мудрость житейскую!..»

Еще бы не мудрость! А главное – оно так спокойнее: не приходится ни с кем бороться за свою индивидуальность, отстаивать ее права.

Если в нас есть честолюбие – надо набросить на него какой-нибудь благовидный покров, ну хоть слезливой любви или еще чего. Если в нас есть положительная нелюбовь к кому-нибудь, кого мы должны, по общеустановленным понятиям, любить почему-то, – надо прикрыть ее хоть жалостью; если мы скупы и эгоистичны – и их [так!] спрячем подальше, посокровеннее!..

Мы не заставляем полюбить себя такими, какие мы есть, со всеми нашими слабостями и недостатками, в старом оборванном платье – мы наряжаемся в тот туалет, который нам приготовил дорогой портной, шьющий для всех за известную цену. У нас не хватает храбрости показать кривизну своего стана, горб или излишнюю худобу: мы подправляем его ватой. Чуть кто-нибудь появляется перед нами – мы уже вздернули, как на веревочку, все черты нашего лица, привели в определенное движение шарниры, скрепляющие части нашего тела, заставили язык произносить привычные слова…

Натуру прячем, искусство выставляем наружу; да и то не свое, а чужое. А если окажется храбрец, который покажет нам голую натуру свою (как Арцыбашев, например), – мы сейчас закричим: «Ах, как он груб! как неизящен!!»

Недавно еще как-то у нас зашла об этом речь с Тото, и он признал и за собой такой грех, прибавляя, что знакомство и дружба с Филиппом Могилевским много открыли ему глаза на себя и на необходимость быть прежде всего собой, не наряжаясь ни в чьи костюмы, не раздувая себя ни на один час в какого-то вола всяческих добродетелей и привлекательных в обществе качеств.

Я, к которой все вышесказанное главным образом и относится, – ответила, что тогда, пожалуй, все люди покажутся скучными, да и самому оно, в сущности, весело морочить других, играть перед ними комедию.

– Играя вечно комедию, разучишься в конце концов жить, да и потеряешь себя в безграничном количестве принятых на себя ролей, – ответил Тото.

– А с какой стати показывать себя людям? Заслужили ли они это? Сумеют ли понять и оценить такое человеческое отношение к себе? Гордость не позволяет мне открывать себя всем.

– Будет время, когда и захочешь открыть себя избранным, и не сумеешь: маска въестся в плоть и кровь и вытеснит живое лицо. А кроме того, гордость скорее в том, чтобы презирать мнение других и не унижаться до ломания комедии перед каждым встречным.

И то и то справедливо! В чем же истина?

Последнее, как говорит Тото, хорошо еще тем, что сохраняет энергию человека для дела, не расходуя ее по мелочам и отвлекая внимание от себя на окружающее, что всегда дает больше впечатлений и освежает…

15/XI. Хороший старичок, верно, Ал. Луговой; по крайней мере, каждая строчка его книги «Стихов» (1912?) говорит о том, что он хороший, и о том, что он старичок[231].

А какой прелестный, оригинальный и интересный рассказ Полонского «Рассказ вдовы»[232]. Напрасно Маша «не уважает» его рассказов; они местами слабы, но в них всегда чувствуется талантливый художник, и вовсе они не скучны.

Но это безобразие! Я теперь все таскаю книги из библиотеки Пушкинского Дома и читаю их вместо того, чтобы готовиться к предпоследнему экзамену. Безобразие, но я ничего не могу с собой поделать! Книги сами прилипают к рукам, когда я их там перебираю и пересматриваю[233].

20/XI. Слабая в художественном отношении, но интересная по затронутым вопросам повесть Лугового «Наши дни» очень правдива и верно отражает затронутый момент.

Такая усталость, разочарование, болезненная, нутряная любовь к России и воскрешение всех национальных чувств действительно замечаются в бывших передовых бойцах революции.

Прежде я думала, что все революционеры и социалисты – интернационалы, что противное – противоречиво, т. к. социализм несовместим с национализмом (в широком понимании идей социализма это так и должно быть, по-моему), но знакомство с Петрашкевичами и их друзьями, в свое время, как и сами они, пострадавшими за освободительные идеи, – показало, насколько все они националисты и как близки и дороги им интересы их родной нации, наперекор их теориям.

Это, собственно, и сблизило меня с ними, т. к. сама я никак не могу отделаться от своих национальных симпатий, хотя тоже понимаю разумом, что будет время, когда нации исчезнут, а будет только один народ, единый и нераздельный на всем земном шаре.

Петрашкевичам и их друзьям дорога и русская культура, и русский народ, и даже – русское государство! Один из них, Максим (фамилии не знаю), говорит, что против немцев каждый русский должен идти воевать, что он способен был бы поднять в Германии бунт только для того, чтобы убить ultra-немца – Вильгельма, что, если будет война с Австрией теперь и немцы будут угрожать опасностью России, – он пойдет сражаться с ними. Даже сам Станислав Густавович Петрашкевич, наиболее сознательный, трезвый и цельный из них, ответил на мой вопрос: «Если сойду с ума, так пойду», – причем видно было, что он допускает возможность сойти с ума для такой цели. А через несколько времени, позднее, он говорил уже не задумываясь, без упоминания о сумасшествии: «Конечно, пойду».

При всем этом – все они сознательные эсдеки, все так или иначе пострадали от строя русского государства, все антимилитаристы, поэтому особенно интересна возможность временно соединиться с правительством в минуту опасности для отечества. Соня, для которой не существует жизни без Станислава, говорит с огнем в глазах, что, если австрийцы будут к нам подступать, – «Станислав не смеет не пойти», «Станислав должен идти». «Все мы пойдем тогда», – заключает она, и это не слова.

Я полагаю, что эта компания подписалась бы под многим, о чем говорит Савельев с Всеволодом в последних главах «Наших дней», и это настроение правильно подметил и передал Луговой[234].

Хорошо описан у него день 17 октября 1905 года, если исключить мелодраматическую фигуру героини, и так же правильно схвачены несколько раз менявшиеся настроения его.

22/XI. Вот еще один, верно, хороший человек был – И. Щеглов. Так говорят об нем по крайней мере его «Рассказы» (С.-Пб. 1910).

Но и бесшабашная, верно, голова! Простая, бесхитростная русская натура, не лишенная ума и таланта, а сердце доброе, отзывчивое, мягкое, скромное и пьяное… Я почему-то думаю, что он должен был пить. Человек с лучшими стремлениями и неспособный к делу. А может быть, и свойственная нам бесхарактерность, и общая беспорядочность и нужда, и жизненная неудача заели. Такие люди в большинстве случаев неудачники! Не им дано ковать себе счастье! Они не молоты, а скорее наковальни в руках судьбы.

Таков же и почерк его: широкий, размашистый, беспорядочный. Такова и вся библиотека его, и пометки его на книгах[235].

А много, верно, живых лиц выведено у него в рассказах. Как-то чувствуется, что человек писал с натуры, единоличной и персональной. Например, Петр Васильевич в последнем рассказе «Три неприятности». Это и еще «Мечта художника», пожалуй, лучшие из рассказов, да и в них много лишних длиннот. Остальные вовсе слабые, хотя, повторяю, человек не без таланта. Вроде Горбунова: скорее рассказчик, чем писатель, только Горбунов посильнее.

На всех четырех описываемых мною в Академии библиотеках лежит отпечаток их собирателей.

Лучшая и наиболее ценная – конечно, ефремовская. Это – коллекционер, с неизменным терпением и настойчивостью собиравший все, что выходило в печати – в журналах ли, газетах, или книгами, – по интересующему его вопросу. Поэтому его коллекции незаменимы для ученого, могущего иметь в руках сразу весь материал по известному предмету.

Видно, и сам он был человек знающий и упорно-трудолюбивый. На многих книгах имеется масса его заметок, вставок, поправок, пояснений, – но во всем этом чувствуется книжный червь, а не творец. Это можно было бы сказать на основании одного только ознакомления с его библиотекой, не заглядывая в его литературные труды.

Ефремов сосредоточился весь на литературе XIX века, и такова его библиотека.

Плетнев, судя по оставленным им книгам, человек с разносторонними интересами, а по автографам и многим экземплярам разных диссертаций и «казенных» в науке книг – сам человек «казенный в науке», т. е. занимающий в ней официальное положение. Его индивидуальность мало отразилась в его библиотеке, но все же можно сказать, что особенных специальных интересов он не проявил в ее подборе.

Щеглов проявил наибольший интерес к истории театра. То же можно сказать и о Н. А. Котляревском[236]. Кроме того, видно, что последний – человек весьма общественный, с большими литературными связями и знакомствами, и пользуется любовью в этом обществе как среди старых, так и среди молодых, даже модернистов и декадентов (не особенно, впрочем, крайних), т. к. на его книгах масса автографов (по автографам его коллекция самая богатая), в большинстве случаев дружеских и сердечных.

Об его занятиях по пожертвованным им книгам судить нельзя, т. к. он дал пока, верно, то, что не нужно ему самому, но, зная немного его, я думаю, что, если бы он отдал и все имеющиеся у него книги, – они скорее составили бы библиотеку типа плетневской, т. е. человека с разносторонними интересами, без особенно серьезных углублений.

Впрочем, у него осталась литература по 60‑м, 70‑м и 80‑м годам, и что она даст – покажет будущее.

23/XI. Вот достойная пара Бунину – Чюмина; точно брат с сестрой или патриархальные муж с женой. Так и кажется, что где он остановится – она продолжит, и наоборот.

Скучные люди!

25/XI. Что-то большое, что-то очень большое «Альма» Минского[237] по своей идее и по многим заключенным в ней мыслям.

Это шаг вперед по пути, указанному Достоевским, продолжение его идей, но далеко не такое гениальное, хотя все же сильный и смелый.

Как пьеса – «Альма» достаточно слаба, но какие есть красивые образы, сравнения и как красиво в целом!

Ставить ее на сцене, по-моему, нельзя: много карикатурного будет в роли Веты, да и длинна она, но читать – хорошо.

26/XI. О Боже, какой ужас! Еще неделя такого состояния – и я не вынесу: подохну… (или застрелюсь, или сойду с ума).

Вот уж почти два месяца, как на меня опять напала бессонница, моя частая и ненавистная гостья со всей своей свитой: слабостью, малокровием, неврастенией…

Теперь ее приходу сильно поспособствовали, между прочим, сцены за стеной. Я не выношу слез, а там меня часто угощают ими. Что может быть хуже плачущего взрослого человека, которому помочь не можешь, которого даже не видишь, а только слышишь!

Но кроме этого – и многое другое.

И вот, едва ложусь я на кровать, свои ужасные складные носилки, как начинается работа мозга, мучительная, тяжелая, непрестанная. Какие-то мысли начинают сверлить мозг; он разгорается, голова огнем пылает, кажется, что все клеточки мозга по отдельности приходят в движение, расползаются в разные стороны, как бы стремятся продавить череп, чтобы вырваться наружу, на свободу.

Ах, это такое мучение! Я уже потеряла всякую способность работать…

Если за Рождество не удастся никуда поехать, – не знаю, как и дотяну до лета.

А летом тоже не лучше…

О, проклятая жизнь!!

28/XI. Сейчас только вернулась из Академии, где провела два часа за размещением книг в шкафу в обществе Нестора Александровича. Он пришел было кислый, но потом «отошел», как говорится; а когда признался, что начал новую книгу под заглавием «Ночные беседы», то и совсем воодушевился и вдохновился.

Вообще перемены настроения совершаются в нем довольно быстро, если удается задеть его каким-нибудь живым словом; если же я сама бываю кислой – он раскисает еще больше и торопится поскорее уехать. Правда, в периоды настоящей «черной меланхолии», как он называет посещающую его от времени до времени хандру, его ничем не тронешь, и в лучшем случае он бывает в это время в грустно-лирическом настроении, большей же частью – просто в кислом, разговора не поддерживает, на вопросы отвечает невпопад, а то и совсем не отвечает, спрашивает десять раз одно и то же и все-таки в конце концов забывает ответ, путает все вперемешку.

Бедный, бедный «Драгоценный»[238]! Ведь его мать, кажется, … больная[239], и тогда его циклотимия[240] – штука скверная!..

На мой вопрос, нельзя ли узнать, о чем его «Ночные беседы», Н. А. весело ответил: «А вот, когда выйдут – узнаете, – и добавил: – Теперь моя репутация ученого будет окончательно поколеблена: все на меня взъедятся (или “обрушатся”)».

После этого я сказала, что читаю теперь его «Старинные портреты» и что статья о Веневитинове в них мне не особенно нравится[241].

«Да все они так! – ответил с гримасой Н. А. Он вообще редко когда бывает доволен своими произведениями. – Наиболее еще заслуживают внимания статьи об А. Толстом[242]. Хотя, в общем, я люблю эту книгу больше других; я писал ее с известным увлечением и в особенно хорошее для себя время. А вот “Александровскую эпоху” совсем будет теперь не узнать» (она выходит сейчас вторым изданием)[243].

Очень не любит Н. А. первого издания своего «Лермонтова» и говорит, что его непременно надо сжечь[244].

Но своими «Ночными беседами» он, очевидно, увлечен в настоящее время[245].

Что-то это будет! Верно, воспоминания какие-нибудь. Вряд ли беллетристика: она бы не удалась Н. А., да и заглавие не подходящее.

Ну, поживем – увидим!

Я очень рада одному: Н. А. «Альма» Минского «очень» нравится: «Я бы охотно поставил ее сейчас на сцене, да разве с нашими господами сговоришься! Во всяком случае, она и равняться не может с Сологубом».

Вообще, я не нуждаюсь в авторитетах в своих вкусах и в определении своего отношения к какой-нибудь вещи, но встретить единомышленника всегда и во всем приятно, тем более что с Машей мы радикально разошлись по поводу «Альмы». Она не нашла в ней никаких достоинств и все время высмеивала ее, пока мы читали ее вслух в воскресенье.

Вообще, Маша не всегда правильно оценивает вещи, по-моему; в особенности же что касается современных (что, конечно, самое трудное и опасное в возможности недооценить или переоценить). В ней очень прочны привязанности к классикам, ими она зачитывается и знает их великолепно (я ей в этом и в подметки не гожусь); но все новое – слишком уж быстро перелистывает, не стараясь вчитаться и вдуматься.

Ну что ж! Нельзя обнять необъятное! Довольно с нее своей специальности, и не в человеческих силах ко всему относиться с одинаковым вниманием и интересом.

3/XII. Самого «Драгоценного» я всегда люблю неизменно, но писания его – некоторые люблю очень, а некоторые – сильно недолюбливаю.

Человек одаренный, умный, чуткий и умеющий быть действительно простым, он часто приступает к писанию в маске какой-то искусственной простоты, бесстрастности, хладного созерцания и равнодушного раздумья над жизнью, протекающей пред его умственным взором в образах отживших памятников литературы. Еще будучи молодым человеком, он в писаниях своих старался казаться зрелым мудрецом, чуть ли не древним старцем, которому уже чуждо стало «все человеческое»…

Желая быть вполне объективным и пытаясь как можно дальше запрятать свою личность за пышные фразы, порой надуманные и деланые, Котляревский этим только еще больше заставляет читателя ее чувствовать, как и сам ее чувствовал в то время, когда насильно хотел подавить.

И в такого рода писаниях я не люблю его.

Но вот иногда вдохновение берет верх над холодной рассудочностью; пышная фраза становится естественнее и художественнее, живая симпатия окрыляет туманный образ прошлого, нежное, слегка романтическое чувство проскальзывает сквозь холодные слова исследования, согревает их и легким, ясным лучом проникает в душу читателя, исходя из собственной души самого автора, и в этих творениях – я люблю Н. А.

Только их не много!.. К ним принадлежат статьи об А. Толстом, о Тургеневе (как драматурге; прекрасная статья, по-моему), маленькая речь его в апреле, кажется, 1912 года, о Герцене – настоящая жемчужина поэзии среди обычных скучных и бесцветных юбилейных речей, и некоторые отдельные страницы в его книгах[246].

Прочие известные мне вещи – умные, талантливые, но холодные и равнодушные, почти бездушные, как будто в то время, когда автор писал их, душа его была где-то далеко, поглощена другими интересами. Таков, например, сколько помню, «Гоголь». А ведь прекрасная вместе с тем книга[247].

Третья категория – не имеет достоинств «Гоголя» и интереса первых названных произведений и вовсе меня не удовлетворяет. Таковы: «Лермонтов», «Мировая скорбь», «Поэзия скорби и гнева» и начало «Шестидесятых годов» в «Вестнике Европы», которое мне только и удалось прочесть. Все они слишком поверхностны и как бы беспочвенны. Котляревский возвел прекрасный, но висящий в воздухе купол, предоставляя другим ставить под него стены и подводить фундамент[248].

Но что бы и как бы Н. А. ни писал, справедливость требует сказать, что последующим работникам придется считаться с его трудами, т. к. главное и основное слово им сказано по поводу всего, за что он брался; так что слово это придется только развить, обосновать и доказать историко-литературными фактами.

Позже. Интересна статья Зелинского «Трагедия верности» («Вестник Европы», 1912, XI) по своему непосредственному содержанию, но главным образом по скрывающейся за ней подкладке, делающей ее в достаточной мере тенденциозной и насквозь субъективной.

Но надо отдать справедливость почтенному Фаддею Францевичу: ее талантливость и художественная форма ничем не обнаруживают ее тенденциозности в глазах непосвященных.

А подкладка вот какова.

Весной этого года в нашей библиотеке (курсовой) усиленно стали ходить слухи и рассказываться истории о донжуанских похождениях профессора Зелинского, о многих будто бы жертвах его неистощимой молодости с ее любовными исканиями, о его с каждым годом разрастающемся незаконном потомстве.

Придавая обыкновенно мало значения слухам, берущим начало (рождение) в нашей библиотеке, известной старой сплетнице, – я и на этот раз не обратила никакого внимания на все россказни, хотя мне даже называли фамилии слушательниц, мне отчасти известных, которых Зелинский осчастливил своим вниманием.

Но нынче осенью слухи приняли вполне определенную форму и, кроме того, были мне переданы из нескольких различных источников, некоторым из которых я не могу не доверять, так что сомнения в их достоверности не может быть уже никакого; а так как они, помимо того что любопытны сами по себе, как известный факт, еще, кроме того, раскрывают тайный смысл всей статьи «Трагедия верности», – то я и позволю себе передать их по мере сил и умения.

Фамилий особ женского пола называть незачем; дело от этого нисколько не выиграет; но известно, что от времени до времени наиболее усердные из семинаристок Зелинского получают как бы «частную командировку за границу» (по выражению Тото), попросту говоря – скрываются на известное время под героическое небо Греции или Италии для того, чтобы там произвести на свет плод усиленных занятий в семинариях профессора-антика[249].

Курсистки молчат по этому поводу (а из‑за Александра Ивановича какую историю подняли в свое время, не приведи Бог! И ведь тот был агнцем невинным по сравнению в этом с Зелинским!), но в совете профессоров поднялось благородное негодование, возвысились возмущенные голоса против таких похождений, оскорбляющих науку и нравы ученых (злые языки говорят, что всех более возмущался «неподражаемый образец логики» Александр Иванович), и возбудился вопрос о том, не устранить ли из своей среды такого нежеланного colleg’у.

Часть более благоразумная, вероятно, решила, что это частная жизнь, в которую вмешиваться никто не имеет права таким образом, тем более что курсистки – не девочки-несмышленышки, но другая часть, более решительная и стоящая на страже общественных интересов, решила отправиться к Зелинскому и потребовать объяснения.

Говорят (вообще, ко всему, что я здесь рассказываю, следует прибавлять слово «говорят», а я – за что купила, за то и продаю), что Зелинский встретил их отнюдь не как кошка, съевшая чужое мясо и застигнутая на месте преступления, и еще менее – как кающийся грешник, а как герой и победитель, обнаруживающий перед врагами свои военные трофеи.

Он и не думал отрицать возводимых на него «преступлений», но претворил их в заслугу себе, в свои нравственные и гражданские подвиги и проводил почтенных (а может быть, и смущенных) коллег словами: «Я считаю, что каждый сильный и здоровый мужчина обязан производить героев». Следствием этого визита или в ответ на него явилась вышеозначенная статья Зелинского в «Вестнике Европы».

Отдавая должную справедливость прямоте и мужеству такого заявления, признавая всю убежденность и уверенность в правоте такого воззрения, допуская всю возможную поэтичность и своеобразную красоту, которыми Зелинский сумел, наверное, обставить всю процедуру сближения «орла с орлицей» для создания «орленка», – мне все-таки интересно было бы знать, на какую роль обрекает он потом всех оставленных им за флагом «орлиц».

Из всех определений (или постановлений) Афродиты Зелинский сделал вывод: «многобрачие (биологическое) для мужчин, единобрачие для женщин» ([с.] 138). Но – «поверх закона Афродиты лег закон Деметры, провозгласивший принцип единобрачия, как главный устой семьи и общины. Дом был признан конструктивной единицей государства, – а дом предполагал одного хозяина и одну хозяйку. Из домов слагалась политическая община, а ей нужны были гражданин и гражданка. Деметра исключила из среды женщин, обходящих ее праздник, всех тех, кто не был гражданкой и хозяйкой, став таковой путем законного брака» и пр. ([с.] 139). И так как по закону Деметры, а не Афродиты устрояется жизнь, т. к. по ее закону Зелинский устроил и свою собственную законную семью, то на что, спрашивается, обрекает он этих исключенных благодаря ему Деметрой из праздника жизни орлиц? Вступать во второй брак – им нельзя; пользоваться на праздниках Деметры законными правами гражданок, несмотря на своих незаконных орлят, – тоже нельзя, так где же их место: неужели в публичном доме или на дне моря с камнем на шее?

Интересно, как ответил бы на это Зелинский[250]?

10/XII. Есть у нас в библиотеке среди пожертвованных Н. А. книг тощая книжонка стихов под заглавием «Авиация», в которой довольно слабо воспеваются всевозможные «Райты», «Блерио», «Фарманы» и пр. Книжица эта – именной экземпляр «Драгоценного» и подписана: Гр. Тулин.

– Граф это или Григорий? – спросила я как-то Н. А., не без основания предполагая, что автор ему известен, и, не дожидаясь ответа, поспешила заметить: – По-моему, Григорий.

– Конечно, Григорий, какой черт граф! И прекурьезный господин.

– Вы его знаете?

– Какое там знаю! Видал раза два. Первый раз этот субъект пришел ко мне и говорит: «Нестор Александрович, дайте, бога ради, пять рублей, не то напишу вашу биографию». – Можете себе представить, подлец этакий! Ну я, разумеется, дал ему десять: ради бога, только, голубчик, не пиши. С тех пор он присылает мне свои произведения[251].

– Прекрасно! Вы дали мне великолепное оружие против себя, – рассмеялась я. – Теперь, когда мне нужно будет что-нибудь от вас: ну, например, я буду вас звать к себе, а вы станете отговариваться отчетами да некрологами, – я скажу: «Не придете, так я напишу вашу биографию».

Н. А. расхохотался тоже:

– Тогда мне останется прийти к вам с ножом[252].

Конечно, в таких разговорах наших нет ничего замечательного, что бы стоило записывать. Но они именно и показывают, насколько живой человек Н. А., как он умеет отзываться на дело и на шутку и как сам любит ее.

А как я когда-то стеснялась его! Я сама кажусь себе теперь невозможно смешной и глупой в то время. И чего только возился он со мной столько лет! Не понимаю!

21/XII. Очень симпатичные стихи Андрусона[253]. Просто, сердечно и тепло написаны. Это наш русский Беранже.

А Крашенинников («Мечты о жизни») скучен! Еще в первом рассказике есть что-то обещающее, но дальше – тоска.

И подал еще пять томов своих сочинений на премию в Академию!

Впрочем, недурен еще рассказ «Жизнь Игнатия Ильича»[254].

22/XII. Милая Соничка [Петрашкевич]! Она только третьего дня призналась мне в том, что пишет, а сегодня дала прочесть свою брошюру «Из плена», подписанную: Алла Хмурова.

Как хорошо и живо написано! Она, несомненно, талантлива, и жаль, что теперь условия ее жизни таковы, что она ничего не пишет.

Молодец. Я не ожидала от нее такой смелой манеры, энергичного чувства[255].

24/XII. Теперь она, правда, гораздо мягче, женственнее, скромнее, но и сейчас я могу вообразить ее себе такой, какой она была, когда околоточный, везший ее в участок, сказал про нее: «Экая ведьма!» – и отказался везти дальше. (Этого эпизода нет в брошюре; она передала мне его на словах.) Ведь ее оторвали тогда от Станислава, без которого ей нет жизни, за которого она готова идти на все и действительно может превратиться в тысячу ведьм. Это именно свойство таких беззаветно любящих женщин, которые в обычное время – одна нежность, одна преданность, одна мягкость и женственность.

В ее душе сидит кусочек Офелии.

А как она проста и сердечна! Все, что она говорит и делает, идет у нее от сердца, хорошего, большого. Когда говоришь с ней, когда смотришь в ее строгие, но ласковые, немного иконописные глаза и весь «лик» – забываешь ее некрасивость. Теперь она положительно хороша в моих глазах.

Но – слаба!..

Станислав Густавович тоже прекрасный, большой человек! Цельная натура. Грубоват немного, но это уж такой тип. Соню он любит очень нежно и никогда не смеется над людьми; не презирает их, хотя, конечно, над каждым из нас в отдельности он может посмеяться в веселую минуту.

Петрашкевич умен, хотя ум его несколько тяжел и неповоротлив, зато безусловно надежен, как и весь он. – «Плохо скроен, да крепко сшит».

Прекрасные люди[256]!

25/XII. Точно маленькая! Устроила себе вчера елку и утешаюсь ею сегодня целый день. Словно мне пять лет!

Но это моя мечта уж много лет, и только нынче я ее осуществила. (Конечно, в долг!..)

Да и то сказать: елка прехорошенькая. Дерево попалось очень удачное: зеленое, кудрявое, цельное, и на фоне моих обоев и портьеры на окне цвета somon[257] картина получается великолепная. Особенно когда погашено электричество и горят свечи.

27/XII. Ужасно хорошо иногда сидеть молча и слушать разговор других (хотя в роли хозяйки это бывает и не особенно любезно). Тогда ярче вырисовываются перед глазами характеры разговаривающих и рельефнее становится их душевный облик.

Вчера я слушала и наблюдала такой диалог между Машей Островской и Котляревским, и какими оба красивыми и интересными они предо мной предстали.

Маша может поддержать, кажется, решительно всякий разговор, не входящий, конечно, в область слишком узкой специальности. Она страшно много читала и читает, и при ее колоссальной памяти запас знаний получается довольно приличный и картина эрудиции внушительная. Необыкновенная простота (совершенно особенная, без малейшей тени тщеславия или желания показать себя, свой ум и знания), с которой она все делает, и умная трезвость особенно очаровывают меня в ее разговорах с людьми умными и авторитетными. Если собеседник ей симпатичен, у нее, бессознательно для нее самой, является более мягкая манера говорить, улыбаться и в ней проскальзывает особая, скромная и прелестная по своей бессознательности женственность. В такие минуты я восхищаюсь ею и люблю ее больше, чем всегда.

Такой была она и вчера.

Что касается Н. А., то и он, кажется, с интересом говорил с Машей и вынес, видимо, от нее симпатичное впечатление.

Разговор начался с политики и войны. Затем перешел на классицизм Толстого[258], который Котляревский отстаивал на том основании, что доныне только классическая литература и бессмертна, только ее и можно перечитывать в любую минуту для того, чтобы получить эстетическое наслаждение. Что же касается драмы, то до сих пор Софокл и Эврипид остались непревзойденными, и, кроме того, – нельзя написать хорошей драмы, не воспитав на них своего драматического таланта и понимания, что только Шекспир и может равняться с ними, да и то потому, что он весь основан на них, что каждой драме Шекспира можно найти параллель в античности.

Маша с этим не особенно соглашалась, говоря, что, во-первых, у учащихся настолько в большинстве случаев плоха память и способности, что классицизм, особенно в том виде, в каком его ввел Толстой (и с теми именно целями), способен только забить голову, а не воспитать вкус и чувство. Что для образованного человека гораздо необходимее хорошо знать свою литературу и новые языки, чем мертвые.

Вот тут начали спорить о том, в каком объеме должен гимназист изучить свою литературу. Маша настаивала, что необходимо перечитать всех классиков от доски до доски, причем новую литературу читать прежде старой и народной, а Н. А. уверял, что для того, чтобы воспитать в учениках вкус и интерес, вообще читать нужно только от Пушкина, да и то с очень большими выборками. Таких же поэтов и писателей, как Батюшков, Языков, Гончаров и пр. – выбросить совсем из программы.

– Я пробовал ввести это в Лицее[259] тем путем, что не ставил высшие оценки ученикам, не знакомым с памятниками литературы, знакомство с которыми я считаю необходимым для кончающего среднее учебное заведение. И мне это удавалось. Но такое чтение следует сделать внекурсовым, не вводить его в программу преподавания и понуждать к нему тем, что не ставить полного балла. В два лета можно в совершенстве ознакомиться с русской литературой без особого насилия над памятью и труда для учащихся.

– Ну, в таком случае может получиться такое положение, как в семье одних моих знакомых, где большая уже гимназистка приходила к матери с таким вопросом: «Мама, я прочла сорок страниц Тургенева, довольно на сегодня?»

– И довольно, – отвечал Н. А., – пусть хоть по сорок страниц читает.

– Какая ж польза получится от такого чтения? Такой человек, очевидно, не понимает сам красот читаемого, и раз чтение это внекурсовое, по вашему проэкту, то никто и не растолкует ученику читаемого, никто не научит понимать и испытывать от него наслаждение, а между тем это-то и необходимо для начинающих.

– Вовсе нет! Как объяснить человеку, не понимающему, что эта страница прекрасна, если он сам этого не чувствует? Только постепенно, путем самостоятельного чтения вырабатывется вкус. Но для этого и надо именно выбирать лишь то, что действительно прекрасно, что доставляет наслаждение само по себе, а не по другим каким-нибудь причинам; что отнюдь не скучно; и вот в таком расчете от всей русской литературы останется очень немного.

Маша сомнительно покачала головой, а Н. А. продолжал после паузы:

– Я давно уже составил программу внекурсового чтения для средних школ и хотел войти с ней в министерство, да вот только жду, когда уберется оттуда этот подлец Грекас[260], с ним не хочу иметь никаких дел.

В этом отборе сказалась обычная любовь Н. А. к действительно прекрасному, которое он умеет выделять из примешавшегося к нему хлама и которое он только ценит, вопреки господствующему убеждению, что все вышедшее из-под пера великого человека ценно. На этом же основании всегда высказываемый им взгляд, что в литературе, в науке, в библиотеках, в музеях и прочих коллекциях и собраниях, – масса ненужного хлама, из которого давно пора бы сложить костер и поджечь на утеху и для облегчения бестолково засариваемых [так!] всяким вздором голов.

Относительно имущества Пушкинского Дома у него всегда расходится мнение с Модзалевским, настаивающим на том, чтобы отыскивать и беречь всякую конфетную бумажку, всякую спичечную коробку, засаленный конверт, на котором уже ничего не видно и только предполагается, что он мог быть адресован Пушкину или Пушкиным, и пр. дребедень, – Нестор же Александрович говорит, что все это следует выбросить. «Как бы я был вам благодарен, – сказал он мне как-то, указывая на большую картонку с подобным хламом, – если бы вы унесли от нас потихоньку всю эту дрянь и уничтожили».

Так и в предполагаемой программе чтения сказался весь Н. А., тонкий эстет, художник и барич. Не любит он скопидомства и в научных произведениях.

– Вот человек, – говорил он, – которого я как-то органически не мог понять и переносить, – это Александр Николаевич Веселовский. Мы совершенно не понимали друг друга. Он, как и И. И. Срезневский (о котором только что перед тем шла речь), был абсолютно не способен к обобщениям. Он требовал, чтобы каждый ученый изучил сначала все двадцать четыре наречия языка, употребляемого им в дело, насобирал на них материалы и тогда только принимался за комбинирование их; человек же с исключительно обобщающим, философским направлением ума был ему непонятен и неценен.

– Я думаю, тут не в непонимании дело, – вступилась Маша за Веселовского, на стороне которого стоит сама и почти не ценит талантливости и научных заслуг Котляревского, – очевидно, такие обобщения он не считал наукой.

– Но почему? Ведь не всякий же может вместить в себя 24 наречия; к тому же не всякому это и нужно. И в конце концов что получалось из всей его научности, когда он отвлекался от своего метода и принимался за обобщения? Единственная книга Веселовского в этом роде – «Жуковский»[261] – никуда не годна. Что в ней осталось от Жуковского? Кто поймет по ней, что такое Жуковский? Где то изумительно-нежное настроение, та романтическая фантастичность, которыми только и силен Жуковский?

Маша и тут не согласилась, говоря, что ей эта книга нравится, а что Веселовский с высоты своего таланта и огромной эрудиции так и должен был судить других ученых, иначе и не мог себя чувствовать среди них, как Гулливер среди лилипутов.

– Ну, нельзя сказать, чтобы так уж все были лилипутами перед ним! Взять, например, его учеников. Среди них есть люди довольно талантливые: Браун, Аничков, Шишмарев, – и, однако, школы Веселовского они не создали!

– Что касается Брауна – не знаю, каков он как лингвист; говорят – действительно, талантлив; как историк же литературы он достаточно слаб. А Аничков хоть и талантлив, но часто срывается на большие глупости, вроде того, как однажды на одном из своих докладов в историческом обществе он уверял, что наука движется необоснованными гипотезами. Необоснованными, чего уж лучше!..

А относительно И. И. Срезневского Н. А. рассказал такую штуку.

– Я сам хотя и застал его, но своего мнения об нем, конечно, составить не мог; зато отец мой[262], бывший его учеником, очень уважал его, и главным образом за то, что Измаил Иванович необычайно нежно, буквально фанатически, по словам отца, любил свою славистику, хотя напал на нее не сразу. Ведь он, между прочим, пробовал сперва свои силы в литературе и считал даже себя крупным художником, отчего часто не любил, а иногда прямо-таки завидовал многим из своих современников. Особенно не любил он Гоголя. Он даже запретил своим детям его читать[263].

– Так вот отчего в его библиотеке не оказалось ни одного произведения Гоголя! – рассмеялась Маша[264].

О Пыпине же Н. А. отозвался особенно симпатично.

– Нельзя, собственно говоря, судить по-настоящему о степени талантливости Пыпина, – по обыкновению просто и охотно делился с нами Н. А. своими мыслями, – так как все его научные труды написаны спешно, ради куска хлеба. Он жил своими писаниями, кроме того, на нем же лежала большая работа в «Вестнике Европы»: Пыпин вел там и библиографический, и научный отделы, и – хотя-нехотя – необходимо было представить в конце каждого месяца 5–6 печатных листов, для того чтобы содержать свою семью. А в доме у него была удивительно своеобразная атмосфера! Он весь жил наукой и воспоминаниями. Стол – Чернышевского[265], кресло – Чаадаева[266], – между прочим, – чудесное кресло: в высшей степени мягкое и удобное, – вставил в скобках Н. А., – литературные и общественные заветы Добролюбова, – и прочее в таком роде; и при этом – ни слова постороннего, кроме науки[*]. Он, жена его, затем еще пять каких-то старушек[267] – все это жило одним: наукой. Зато когда приходил Вл. С. Соловьев и еще кто-нибудь из бывших участников «Свистка»[268] – начинался такой кавардак, такая буффонада, такой сумасшедший дом, – что вы себе и представить не можете ничего подобного. Боже, что мы только выделывали тогда!.. То есть во весь вечер не произносилось буквально ни одного умного или серьезного слова. Как мы дурачились!.. Мы называли себя Gaudeamus’ами[269] и подымали иной раз такую возню, что жильцы со всех соседних квартир сами бежали унимать нас или присылали дворников… А на рояли что мы выделывали! Какие разыгрывали рапсодии! Одна у нас была совершенно особенная, называлась «абиссинской рапсодией», и исполняли мы ее в четыре руки с Владимиром Сергеевичем. Можете себе вообразить, что это было! Настольной нашей книгой был Козьма Прутков; мы разыгрывали в лицах его пьесы, писали и ставили свои, какую-нибудь «Май-бороду или Июнь-усы», и все в таком роде, где царила глупость на глупости, одна нелепость щеголяла перед другой, а мы во всем этом – друг перед другом. Александр Николаевич потешался самым добродушным и искренним образом всем этим; то есть он так хохотал над нашими проделками, как маленький ребенок; прямо на редкость! Хорошее было время!.. – после маленькой паузы заключил Н. А. свой рассказ.

Когда разговор наш перешел на художников, чтобы дать слово представителю их в нашей маленькой компании – Тото, – Н. А. и тут вспоминал и рассказывал много интересного. Мне запомнился один рассказанный им эпизод, происходивший в квартире его дяди, художника Сорокина, жившего в Москве в школе живописи и ваяния[270].

Мы говорили о некультурности нынешних художников, о их необразованности сравнительно со старыми, которые как-то больше обтирались среди современных им поэтов и писателей, с которыми водили компанию.

В опровержение этого высказанного Платоном мнения Н. А. рассказал следующее:

– Однажды собрался у моего дядюшки, художника Сорокина, кружок художников, среди которых были, между прочим, как сейчас помню, Прянишников, Железнов, Перовский[271], Ап. Майков только что закончил тогда свои «Два мира»[272] и пришел к дядюшке, чтобы прочесть их. Я тоже был в числе приглашенных на чтение (тогда еще студентом)[273] и как сейчас помню всю картину. Майков прочел, с чувством, с увлечением. Гробовое молчание в ответ. Ну, он, верно, польщен был сначала; думал, сильно, значит, впечатление; но наконец наступила пора высказать свое мнение. Молчание по-прежнему. Майков начинает ежиться, и дяде, видимо, неловко, а художники – одно невозмутимое спокойствие и хладнокровие. Наконец, подходит Железнов (кажется). «А что, можно посмотреть вашу рукопись?» Майков подает. Тот вертит ее в руках, пробует пальцами, смотрит на свет, наконец, протягивает обратно Майкову и с некоторым оживлением спрашивает[274]: «Скажите, какая прекрасная бумага, где это вы ее покупали?»… Тут, помню, дядя совсем сконфузился, Прянишников прыснул со смеху, а Перовский с мрачным сарказмом оглянулся на всех. Тем и закончились впечатления от «Двух миров».

28/XII. Вообще, очень красивый как личность, Н. А. особенно красив как профессор.

Это совершенно своеобразная, непохожая на других фигура. Эстет до мозга костей, он из лекций своих делает прекрасную абстрактность, далекую от жизни и ее страстей даже в самый бурный разгар их. Далекий и чуждый, как далекая и холодная красота северного неба или задумчиво-холодная[275] прелесть луны, – он никогда не протягивает теплых нитей от своей души к душам слушателей, а только испускает из себя ясные лучи холодного светила, освещающего покоящийся в зачарованном сне зимний пейзаж. Он не горит, как свеча, не тает, как она, мерцая и трепетно вздрагивая при горении, съедающем жизнь; он светит ровно, ярко, бестрепетно, как электрическая люстра.

Н. А. никогда не затрагивает интересов настоящего момента, не проводит параллелей, не делает выводов из прошлого к настоящему и будущему; он только толкует имеющийся материал беспристрастно, холодно и вместе свободно, не стесняясь высказывать свое настоящее мнение. Его лекции всегда обдуманны, отделаны и носят вполне завершенный характер. Это – ряд эскизов, хорошо задуманных и красиво и оригинально исполненных.

В разгар нашей революции, весной 1905 года, он читал на курсах Лесгафта (!) о «Легендах о Богородице» и все ждал, по его выраженью, «когда его наконец побьют и выгонят»[276]. Последнего не случилось, и его аудитория собирала большое количество слушателей. Она, очевидно, была маленьким душистым оазисом красоты и гармонии среди царствующего хаоса и душевного разлада. Его эстетический объективизм в науке и художественное совершенство формы имеют силу и влекут к себе, несмотря ни на какие политические моменты.

Это очень характерное явление как для самого Н. А., так и для его слушателей.

И вместе со всем этим – Н. А. не любит чтения лекций и всей своей профессорской деятельности. Он отлично понимает свою духовную отчужденность от аудитории, которая, конечно, является только следствием его нелюбви к этого рода деятельности.

– Я всегда был джентльменом по отношению к своей аудитории, – говорил мне как-то Н. А., – я никогда не обманывал ее, но настоящих, теплых отношений с ней у меня никогда не завязывалось. Не чувствовалось внутренней связи между нами: она была сама по себе, я – сам по себе.

Это было сказано по поводу упоминания о письме Ветровой к нему, опубликованном Пругавиным в одной из своих книг[277].

И это совершенно верно. Н. А. внушает уважение, им восхищаются, но он остается чем-то недосягаемым для аудитории, стоящим на высоком пьедестале, на который только робко взирают снизу.

Теперь мне ясна суть всего этого. Н. А. слишком барич, слишком духовно избалованный красотой и изяществом человек, чтобы видеть в своей аудитории что-нибудь кроме некрасивой, неизящной в своей разношерстности, подчас грубой толпы, неспособной проникнуть во все тончайшие извилины его эстетического чувства, его художественной мысли. Кроме того, она по большей части дурно одета, безвкусно причесана, и сплошь да рядом от нее плохо пахнет.

Я очень люблю Н. А., но справедливость требует сказать это.

В нем такая эстетическая брезгливость является наследием художников 20‑х, 30‑х годов с Пушкиным во главе, деливших людей на поэтов и чернь, делавших из искусства эпикурейскую трапезу[278] для просвещенных и аристократов духа. С ними у Н. А. можно заметить безусловное родство духа, которого он, впрочем, не отрицает и сам, говоря, что эта литературная эпоха – самая любимая им и самая для него близкая.

Но и влияние 60‑х, 70‑х годов, в которых он рос и складывался своим умственным и нравственным обликом, наложило на него свой отпечаток. Отсюда его гуманность и доступность для всех, не исключая и «разночинцев», если только они подходят к нему по своим умственным качествам.

29/XII. Из рассказов Щеглова «Смех жизни» – лучший, несомненно, «Рыжий Альфонс». Он очень ловко скомпонован, введение интересное, а могилевский цирк с обычными остротами и каламбурами клоунов изображен точка в точку.

Очевидно, одно из представлений этого цирка, на котором Щеглов присутствовал сам (о чем свидетельствуют многие подробности его рассказа) с записной книжкой в руках, и навело его на мысль о рассказе.

И Кашевский наш не забыт с обычной рекламой, которую устраивали ему в большинстве случаев разные цирковые и заезжие театральные труппы[279].

31/XII. Третьего дня Тото узнал, что его исключили за непосещение Академии. Бедняга! Это его манштейновский заказ подкузьмил.

Каково ему, должно быть, было, когда он узнал эту новость! Но вчера он был уже бодр, решил проситься в мастерскую к Самокишу и на будущий год опять держать вступительный экзамен в Академию или поступить в университет.

О последнем он теперь все время сильно мечтает.

1913 год

18/I. Съездила, и приехала[280].

И как будто нигде и не была! Все то же, все старое. Даже швейцар не вычеркивал меня, так что и фактически бывшее сделано небывшим…

Разве вот солнышко привезла с собою.

А страшна такая жизнь, как там, у них… Почему на меня нападает всегда там такая хандра – что мне кажется, что могут случиться такие обстоятельства, которые навсегда задержат меня там, и мне это страшнее преисподней с ее чертями.

Там – стоячая вода, тина; я боюсь, чтобы она как-нибудь не вцепилась в меня, не обвила своими липкими нитями и не потянула на дно.

«Вдруг у меня не будет денег на обратную дорогу?» «Вдруг я не найду в Петербурге работы и принуждена буду вернуться туда, на даровые хлеба?..» «Вдруг еще что-нибудь?..» Брр!.. Таковы мысли, приводящие меня в ужас.

А еще мы читали с мамой проклятую «La vie» Мопассана[281]. Можно ли писать такие вещи! «Для чего они, кому они нужны!» – готова я воскликнуть вместе с моим Ричардом[282] и отрицать за ними не только реальное, но даже художественное значение.

Есть страдания возвышенные, облагораживающие душу, как, например, у героев Достоевского; и есть унизительные, некрасивые страдания, каковы у героини «La vie». Ошибочно думать, что в жизни бывают только вторые, первые же измышлены. Неправда, и в жизни есть красивые личности, у которых все красиво: любовь, ненависть, радость, страдание. И есть – омерзительные козявки, у которых все гадко, противно. Так вот точно противна и героиня вышеназванного романа, с ее слезами, с ее добродетелями, с ее мечтами, идеалами, переживаниями. Это та же тина, болото, ужас мракобесия…

Прочли мы еще вслух 3‑ю часть «У последней черты» Арцыбашева, в которой он перешел «последнюю черту» дозволенного в искусстве.

Она значительно слабее первой, но в ней есть одно прекрасное место: описание картины Михайлова («самоубийцы») и процесс его работы.

Недурны также похороны Краузе. Дальше – все слабо. Надрывы же потеряли всякую меру, переступили высший порог чувствительности, за которым человек лишается способности переживать ощущение боли.

И слог стал небрежным и беспорядочным.

И еще я заметила теперь у Арцыбашева общий с Куприным и очень неприятный в чтении недостаток: перегружение прилагательных. Оба они (еще, кажется, у Бунина я заметила то же) сильно злоупотребляют ими, ставя возле каждого почти существительного не меньше двух, а то и три и четыре прилагательных. Это делает язык скучным, однообразным и как-то по особенному неприятным, а также говорит об общей расплывчатости и неопределенности образов, настроения и мысли автора[283].

21/I. Моя новогодняя деятельность началась с получения сразу трех предложений.

Первое исходило от Б. Л. Модзалевского, прошло через Нестора Александровича и дошло до меня в таком виде:

В субботу Борис Львович опять поднял вопрос о том, чтобы пригласить постоянное лицо к работе в Пушкинском Доме. Работа эта должна состоять в том, чтобы следить за текущей литературой, всеми книжными каталогами и объявлениями для пополнения библиотеки Пушкинского Дома; кроме того – вести его корреспонденцию и дальнейшее библиотечное дело. При этом Модзалевский вторично спросил меня, не возьмусь ли я за это, на что я, конечно, ответила полным согласием и выражением своего удовольствия.

– В таком случае, Нестор Александрович, вот вам готовый ваш личный секретарь, – прибавил Модзалевский с улыбкой и легким поклоном в мою сторону.

– Мой? – в том же тоне отозвался Нестор Александрович. – Да мы с Евлалией Павловной моментально поссоримся.

Я молчала, предоставляя им самим дальнейшее обсуждение и решение вопроса, и в конце концов остановились на том, что я буду секретарем и библиотекарем Пушкинского Дома.

Когда попозже пришел Рышков[284], Н. А. объявил ему:

– Владимир Александрович, мы повышаем Евлалию Павловну в чине, – и рассказал, в чем дело, спросив только, надо ли доводить это до сведения других членов, на что Рышков ответил отрицательно.

Таким образом, с 1 февраля я вступаю в новую должность.

А Рышков, со своей стороны, сделал мне 2‑е предложение: быть у него помощником казначея: «Это уж будет государственная служба, – сказал он, – и удобная тем, что кроме меня вы не будете иметь никакого другого начальства. Ну а я буду начальник добрый, работой вас особенно не затрудню…»

Предложение Рышкова повергло меня в величайшее уныние, выражаясь высоким штилем. Я знала, что должна буду согласиться, т. к. не могу вечно быть бездомным мотыльком или сидеть на 30-ти рублях до старости, и это сознание, эта неизбежность ярма угнетали меня. Конечно – это ярмо; не свободный труд под начальством Н. А., а служба, лямка, канцелярщина, казенщина; хочешь не хочешь – иди, пиши, быть может, стукай на машинке… И, значит, мечты о ………. прощай! Я не в состоянии буду совместить того и другого…

Пока я не дала Рышкову никакого ответа, но ни минуты не сомневалась в том, что ему отвечу; и от этого – хандра. Всю ночь не спала, готовила себя к грядущему и старалась сделать привлекательным в своих глазах предложение Рышкова, чтобы принять его не по необходимости, а по собственной доброй воле. Отчасти это удалось…

Зато вчера было нечто совсем приятное. Это – 3‑е. На выставке «Мир искусства»[285] я встретилась с Антиповым (Красным, Зарницыным по «Сатирикону»)[286], который пригласил меня сотрудничать в новом журнале, предпринимаемом их компанией[287]. Хватит ли только времени и сил!

22/I. Я уж совсем втянулась опять в петербургскую обстановку и с каждым днем все больше и больше радуюсь своему предстоящему секретарству в Пушкинском Доме. Даже предложение Рышкова огорчает меня меньше: ну, пробуду до лета, сдам экзамены (надо, надо, наконец, приниматься за них и оставить на время «свободное художество»), а там можно и распроститься, если увижу, что овчинка не стоит выделки, т. е. что лишние 40 р. в месяц расстраивают здоровье.

А секретарству очень рада!

29/I. Когда я пишу, я почти ничего не читаю. Сейчас я готовлюсь к экзамену, то есть читаю, следовательно – я не могу писать. А между тем было кой-что интересное.

Ну, хотя бы наш с Машей визит к «свободным христианам»[288]. Мы попали на квартиру к некоему Макарову, сторожу, что ли, геологического комитета на 4‑й линии[289]. То есть попали как кур во щи! Мы, или я, по крайней мере, думала, что это религиозное собрание, что там будет чтение и толкование писания, а вышло, что мы просто попали на нечто вроде журфикса, с чаепитием и домашними разговорами на разные темы в кругу близких знакомых супругов Макаровых, которых я первый раз в глаза видела.

Да, не без курьезов на свете!

А сегодня уехал бедный Тотося!

Еще нынче он был весел, а в воскресенье прямо душу выворачивал. Бедняга «Жак-меланхолик»[290]!

5/II. Скучный, но какой все-таки красивый «Декамерон»[291]! Точно голубое небо Италии и прозрачная лавровая роща.

Не так хороши сами новеллы, по-моему, как все интерлюдии автора между ними; та атмосфера изящества, грации и тонко благоухающей поэзии, которая их окрашивает. Она поистине прекрасна!

В общем, от «Декамерона» веет воздухом Италии, зеленью лавров и мирт и нежной кисеей женских платий.

17/II. Сегодня состоялся второй юбилей А. И. Введенского, устроенный теми же Платоновыми в том же Педагогическом институте[292], что и пять лет назад. Который правильный, а который для того, чтобы потешить большое дитя – не знаю.

А потешен он был действительно!

Как тогда, так и теперь меня поразило уменье Платоновых все сделать так хорошо, так кстати, с таким радушием и энергией. Все мы составили как бы одну семью, но вместе с тем семью – оркестр, управляемый твердой недремлющей десницей хозяина-дирижера. Каждому из гостей была назначена роль, от которой невозможно было уклониться, не сделав величайшего невежества и бестактности как по отношению к юбиляру, так и по отношению (и это даже еще больше) к милейшим, радушнейшим хозяевам. Последние – или муж, или жена – подходили то к тому, то к другому из гостей и говорили: «Ну, теперь ваша очередь», – или: «Теперь я вас попрошу сказать несколько слов», – или: «Будьте добры, скажите и вы что-нибудь от тех-то и тех-то», – и пр. в таком роде, причем никакие отговоры не помогали. Просьба была выражена в такой мягкой форме, но вместе таким твердым, не допускающим отказа тоном и сопровождаема была таким взглядом, за которым чувствовалось величайшее презрение в том случае, если просимый будет продолжать настаивать на своем нежелании, неумении, боязни и пр. и пр.

Так вот и меня заставили сказать несколько приветственных слов при входе А. И. в зал, и у меня не хватило гражданского мужества показать себя круглой дурой перед умным, насмешливым взглядом Сергея Федоровича.

Сейчас вот и находишь в них за глаза всякие недостатки, и осуждаешь за то-то и за то-то, а как увидишь их в такой домашней обстановке, так и скажешь, что умнейших и милейших людей нет на свете. И откуда только у них этот «хороший тон», который чувствуется в их доме, помимо всякого видимого с их стороны старания в этом! Ни малейшей натяжки, ни малейшего афиширования. А как все дружно и согласно идет у них, как умно и тактично.

Положительно, Платоновы умеют очаровывать, и это чувство останется во мне надолго, пока не заменится чем-нибудь другим при других обстоятельствах.

А милый «Учитель» мой?

Он был, по-видимому, очень доволен и, конечно, вполне заслужил все, что ему говорили и что для него сделали[293].

Иногда только, – но это в скобках, – общее положение принимало характер, несколько напоминающий сцену бала из «Жизни человека»[294]. Так и казалось, что сейчас раздастся откуда-нибудь: «Как хорошо! Как пышно! Как богато!»…

24/II. До сих пор я еще ни словом не обмолвилась о «Профессоре Сторицыне», на котором побывала уже тому недели две-три[295]; но это не от недостатка впечатления и не потому, чтобы вещь того не стоила. Наоборот, несмотря на скуку первых двух актов, несмотря на многие неудачные места в несомненно сильных 3‑м и 4‑м актах, вещь оставляет по себе большое впечатление, заслуживает всяческого внимания и талантлива в целом.

Большой шаг вперед для Александринского театра дойти до Л. Андреева!

Что же сказать о пьесе?

Прежде всего – вещь очень неровная, невыдержанная. Сильные места чередуются с невозможно слабыми; драматическое и изящное – с смешным и безвкусным; сценическое – с необыкновенно вялым и скучным. Все это относится к обычному недостатку андреевского творчества, к отсутствию в нем чувства меры.

Затем второе. Автор или мало знаком со сценой и не знает ее требований, или не думал вовсе об ней во время писания. Он не знает, где время опустить занавес, на чем остановиться. Поэтому за прекрасным, потрясающим моментом – следует жидкая водица или кисло-сладкий кисель, разбивающий и уничтожающий впечатление.

Но это тоже может быть отнесено к отсутствию художественного такта и чувства меры.

Много мест и положений нелепо-смешных, производящих, особенно со сцены, впечатление фальши и безвкусной вычурности. Роль княжны вся глупа, от начала до конца. Сторицын вышел, несмотря на все, человеком симпатичным, обладающим благородной душой, но в скольких местах он дурак дураком, и ничего больше! Жена его – кой-что имеет за себя, но в общем – в ней много надуманного (в ее изображении, конечно).

Лучшая роль и, безусловно, удачная от начала до конца – положим, и наиболее легкая – проф. Телемахова. И играл его Яковлев (Корн.)[296] превосходно.

Конечно, она куда грубее и шаблоннее роли Сторицына (в котором, к слову сказать, Аполлонский доходил иногда до истинного вдохновения, в 3‑м действии, например), но потому, вероятно, она удалась как автору, так и артисту (которому трудно вообще-то сделать что-нибудь из неудачной роли), с ролью же Сторицына Аполлонский не всегда мог справиться, несмотря на все свое искусство, что уже в значительной степени должно быть отнесено за счет Андреева.

Собственно, я думаю, что Андреев, может быть, и справился бы со Сторицыным, если бы побольше подумал и потрудился над этой ролью, а то, как говорил Нестор Александрович, – он, во-первых, не признает никогда никаких советов и не интересуется никакими мнениями, ибо убежден, что гениям мнения смертных не указ, а во-вторых, когда Н. А., вопреки всему, все-таки посоветовал ему кой-что изменить в пьесе и не торопиться с ее постановкой, не исправив сначала многих несценичностей (извиняюсь!), – Андреев и от того и от другого отказался.

Я была удивлена таким отзывом об Андрееве, т. к. считала его гораздо умнее, но Н. А. нашел это почти естественным в его положении.

– Если бы вы видели, как живет Андреев и ему подобные нынешние писатели покрупнее, кем они окружены и кто составляет их общество, – вы бы не удивлялись. Ведь кого, в самом деле, видит он вечно у себя перед глазами? Или четверторазрядных писателей, питающихся крохами с его стола (не духовного, но настоящего, с хлебом и водкой); или мелких репортеров-еврейчиков, не могущих сплести грамотно и двух слов и ездящих к нему, чтобы, во-первых, угоститься на его счет, а во-вторых, заработать копейку-другую на фельетоне «Как живет и работает Леонид Андреев» и пр.; или же дам, приезжающих только для того, чтобы получить возможность сказать где-нибудь при случае: «Когда я была у Андреева», – или: «Вчера я обедала с Андреевым» – и пр. и пр. Все это курит ему фимиамы, льстит грубейшим образом и низкопоклонничает, уравнивая чуть ли не с Господом Богом.

«Ну что такое Гоголь! Что такое Тургенев! Вот вы – Леонид Андреев – это талант, это – альфа и омега литературы».

Мало-помалу Андреев и проникся убеждением в том, что он – гений, а все бывшее до него – ничто.

Между прочим, Н. А. спросил Андреева, к кому должно относиться последнее восклицание Телемахова: «Убийца!» – на что тот ответил: «К Богу».

Пойми, кто может!..

26/II. Читаешь это какие-нибудь женские воспоминания, вроде как сейчас В. Т–вой о Стасюлевиче (В. Е. 1913, I)[297]; слушаешь подобные же рассказы, – например, Е. В. Балобановой о Веселовском[298]; вспоминаешь драгоценных учителей и их преданных учениц на Курсах, – и грустно и тошно становится на душе. Как это все серо, как скучно, как мизерно!

Сидит это какая-нибудь сорокалетняя корректорша рядом с кабинетом редактора, прислушивается к шороху его движений, звуку его голоса, скрипу его шагов, с жадностью ловит его слова, обращенные к ней, – и каждая, самая простая, обычная шутка, любезное замечание, привычная улыбка, – кажутся ей знаками особого внимания к ней, имеющими какое-то большое значение в его устах и в отношении к ней. Кажется, что только к ней и обращается он таким тоном, только с ней и говорит, так улыбаясь, только из особого доверия и дружбы (дальше чистой, возвышенной дружбы они обыкновенно не идут в своих предположениях и тайных притязаниях) к ней делает ей маленькие признания из области своих личных дел, и она потом с гордостью заносит их на страницы своих воспоминаний. Она старается показать читателям, что между ним и ею было особое родство душ, особая дружба, на этом родстве основанная, да в некоторых случаях – на недовольстве окружающим и раз сложившимися условиями жизни. Каждая из них втайне думает, что, если бы он узнал ее раньше, до того как… и т. д., – обстоятельства сложились бы, может быть, иначе, и кто знает!..

Бедные женщины! У них нет «этого» в жизни, а между тем душа так просит его!..

Светлое явление в маленькой, серенькой жизни бедной корректорши порядочный, гуманный, образованный редактор – кажется ей уже чем-то необыкновенным, светом для всего мира, величиной, видной отовсюду, и ее служебная близость к нему, человеческие отношения между подчиняющим и подчиненной кажутся дружеской интимностью, которой удостоена она одна. Преданная ему беззаветно, готовая всю себя принести в жертву чему-то великому, по ее мнению, – она возводит в бесконечную степень ценности и значительности каждый поступок своего светоносца и с гордостью показывает людям: «вот как относился ко мне такой-то», «вот что известно об нем только мне одной!..», думая, в наивности души, что то, что она сообщает об нем, так же важно для всех, как для нее самой.

Такова женская душа!

И воспоминания этих несчастных созданий все на один манер, и воспоминаемые наряжены все в добродетели одного цвета, и отношения между воспоминающими и воспоминаемыми оттенены одним чувством. Редко, и то только исключительная талантливость, вносит некоторое разнообразие в эту скучно-знакомую картину, оживляет ее молодым смехом или добродушно-насмешливой старческой улыбкой.

Бедные женщины, как вы скучны[*]!..

1/III. Нет, этот Луговой положительно задевает за живое. И чем? Ведь таланта большого у него нет, ума – тоже, т. к. во многих местах он наивен и смешон, чего не могло бы быть при большом уме. А трогает! Что-то женски-чуткое в нем есть; он умеет понимать душу людей, он их чувствует, как женщина. И современное он понимает, но переживает его и передает старомодно. Оттого он неизвестен и мало кем читается; по крайней мере, никто нигде не говорит об нем.

У него женская душа, и он отлично понимает женщин. В «Девичьем поле»[299] в характеристике Наташи и Лины отмечены такие мелочи, что я бы сказала, что повесть принадлежит перу женщины. Может быть, потому именно повесть так и задела меня, что я в ней все время чувствовала то женское, что мучит и занимает подчас и меня самое, и именно так, почти такими же словами и почти теми же чувствами, как у Лугового.

И со всем этим отданием должного чувствуешь, что все-таки настоящего таланта в авторе нет, чего-то не хватает.

В чем же тогда секрет этого чего-то? Типы верны, жизненны и живы; живое чувство, несомненно, согревает всю повесть от начала до конца; намеченная задача – выполнена, но художник он не большой. И если бы то, о чем Луговой пишет, не было так близко, – я не стала бы его читать; настоящий же художник увлекает всем, за что ни возьмется: старым, как и новым, модным, как и отжившим.

Итак – Луговой малый художник, хотя литературный талантик у него небольшой и есть.

4/III. Какое наслаждение рвать свои старые грехи! Прямо какое-то злостно-сладострастное наслаждение, которое, верно, испытывают те, которые топчут мерзкую козявку или бьют подлеца.

Между прочим, подверглось истреблению и мое патриотически-националистическое произведение «Русский человек», написанное «в картинах» во время русско-японской войны, и глубокомысленная педагогическая статья о воспитании, в которой было больше наболевшего чувства, чем сознательной мысли.

Первую драму: «Наконец, курсистка!» пока пожалела, хотя она никуда не годна: с ней связано много молодых, хороших воспоминаний, несмотря на то что писалась она в очень плохой обстановке и в одну из труднейших минут моей тогдашней жизни. Зато она же дала мне забвение от нее, ввела в рай творчества. Но, конечно, когда-нибудь и на нее наложу руку: нужно освобождать себя от таких глупых и мелочных привязанностей, как «засохшие цветы»; а мои рукописи мало чем отличаются от них[300]…

Позже. Рвать так рвать! Страсть уничтожения разгорелась во мне, и я изорвала еще один рассказ «Из жизни», написанный уже в Петербурге.

Боже, как легко я вздохну, когда разделаюсь со всем этим хламом, тяжким багажом прошлого! А пока он еще давит мне плечи…

9/III. Что должен чувствовать человек, услышавший голос с неба? Что испытывает существо, увидевшее голубой цветок немецких романтиков?

Я услышала этот голос, я увидела этот цветок… но ах! лучше бы я его никогда не слышала и не видела… Теперь покой мой отравлен…

Какой должна[301] мне казаться теперь жизнь, с ее земными шумами и яркими цветами!!

Ах, лучше бы я никогда не знала того, что узнала сегодня…

Позже. Отчего нет сейчас возле меня никого, кому я могла бы сказать: «Пожалей меня!» Мне так нужна ласка. Так нужен человек, с которым я могла бы помолчать.

Я уже начала было успокаиваться, забывать, заниматься – и вот одно слово опять поставило вверх дном мою душу. Я и хочу верить, и не могу; мне и сладко, и больно… Ведь ничего, ничего не изменится; по крайней мере – я не в силах изменить.

Был день, был миг – и не будет его… Завтра будет опять «завтра», тусклое, скучное, обыденное, а сегодня – как и не бывало. Завтра я даже и сама не буду верить тому, что было это сегодня, как уже не верю, как не верила и в тот самый миг.

Хоть бы Тотосик был возле меня! Он сказал бы мне только одно ласковое слово, и мне было бы легче. А может быть, и ничего не сказал бы, только посмотрел бы на меня и погладил бы молча мою руку. Он это так хорошо умеет делать.

18/III. «Господи, да не кошмар ли это!»[302] Хочется иной раз повторить старую фразу Щедрина. В наше время и такие вещи! История с новым уставом Медицинской академии[303]; Джунковский – товарищ министра[304]; слухи о патриаршестве[305]; история с Распутиным[306]; митрополит Владимир[307], миссионеры Скворцов, Айвазов, их религиозные преследования, такие глупые, нелепые, нахальные, возможные только разве во время разгрома раскольнических молелен, и пр. и пр. и пр., о чем говорили и рассказывали в последний четверг у Пругавина.

«Господи, да не кошмар ли это!..»

И эти молодые адвентисты, переселенцы в Канаду, приехавшие теперь в Россию как в чужую, почти варварскую страну, говорящие по-русски как иностранцы на чужом наречии! Только отцы их 25 лет тому назад выехали из России, сами еще тянутся к ней душой и в мечтах думают об ней, как о потерянном рае, а дети – уж американцы с головы до ног: «Америка» у них каждое третье слово. За что выгнали их? Зачем Россия лишила себя такой силы, какой стали они там, за морем? Почему все лучшее должно бежать от нас и отдавать свои силы чужой земле, чужим людям, чужому делу? Целые поселения адвентистов, целые поселения духоборов принуждены были оставить немилостивую к ним родину и искать счастия за неведомым океаном[308].

И понятно, что, кроме горького упрека отечеству, могут выставить бежавшие из него отцы на любопытствующие вопросы детей, если таковые возникают?

Впрочем, они очевидно добрее нас и говорят детям об нас лучше того, чем мы заслуживаем, так как в этих двух братьях адвентистах, которых я видела у Пругавина, теплится еще какое-то чувство к братьям русским под наружным покровом американщины. А уж их дети будут, конечно, чистокровнейшими янки.

Да, кошмар, кошмар!..

1/IV. Нет, действительно ведь прекурьезная история! Успенский (не Глеб, конечно) написал книгу («Tertium organum»), о которой несомненно умный Франк дал прекрасный отзыв в печати, а Суханов (психиатр) занес ее в свою коллекцию «отреченной» литературы, т. е. причислил автора ее к душевнобольным[309].

Хлыст Щетинин собирает вокруг себя и увлекает за собой толпы людей, а Суханов относит его «Ключ познания» и др. произведения тоже к числу «отреченных»[310]. (С этим, впрочем, я согласна.)

То же случилось и с книгой Безобразовой, читавшей когда-то доклад в Философском обществе[311], и с «животрупностью» бар. Каульбарс (согласна)[312], и с «Фаустом» Негина (по-моему, последний простая безвкусная бездарность, но не сумасшедший)[313], и со мн. др. …

А о Щетинине Данилов рассказал мне вчера много интересного. Какой силой должен обладать этот человек, чтобы позволять себе все то, что он выделывает над своими «пасомыми», и те не только терпеливо переносят весь его деспотизм и надругания, но с благодарностью вспоминают его и чуть не лобзают направляющую их десницу его!

13/IV. «Как вы хотите, чтобы я рассказывал вам: выясняя внутреннюю сущность учения Щетинина или картинами изобразить различные эпизоды из его жизни, поясняя их теми или иными сторонами его психологии и его мировоззрения?» – спросил Данилов. Я, разумеется, попросила о последнем, т. к. всякое «выяснение внутренней сущности» невозможно скучно у Данилова и вряд ли самому ему понятно, рассказывать же он мастер, особенно если в ударе: картины выходят живые, рельефные, красочные и способны увлечь до того, что я забываю всю его неаппетитную (иначе не могу выразиться) наружность, и легкая брезгливость, которой я никак не могу преодолеть в себе, глядя на его расстегнутый ворот, старую тряпку – а то и бумажку – вместо носового платка, маленькие подслеповатые глазки и жидкую бороденку, – почти исчезает; эти сощуренные глазки расширяются в минуту вдохновения, смотрят прямо и бодро, а на щеках появляется румянец; Данилов почти входит в экстаз творчества.

Таков был он и на этот раз, и если в моей передаче яркость его рассказа утратится – вина исключительно на мне.

«Сам я не особенно много раз виделся со Щетининым, – начал Данилов, – но последователей его знаю очень многих и со многими беседовал об нем. Они ведь в большинстве считали и продолжают еще считать Щетинина Христом, и на этом основывается вся его сила.

Представьте себе, например, такую вещь. Идет Щетинин в сопровождении нескольких мужчин в дом к кому-нибудь из хлыстов. Там молодая девушка, чистая, невинная. Он заставляет ее раздеться, обнажает при всех все ее тело, трогает ее руками, заставляет других трогать – и пр. В другой раз он заставляет какую-нибудь пару совокупляться в присутствии целого собрания; сам берет чужих жен и заставляет их подчиниться своей воле… Он лишает молодых девушек невинности, он соединяет брата с сестрой, свою жену с посторонним мужчиной, после чего идет и доносит на них в полицию, обвиняя в недозволенном разврате. Их арестовывают по его доносу. Через несколько времени он же просит за них в Синоде, где у него, несомненно, были связи и знакомства: одно время он чуть ли не в миссионеры записывался с целью иметь в своих руках эту власть. “Я вас низверг в ад, – говорит он пострадавшим от него, – но я же и спасу вас”. И они в него верят, они ему подчиняются, он для них воплотившийся бог.

Теперь другая картина. В одном из крупных городов Кавказа живет вдова. Средних лет. Содержит номера или гостиницу, что-то в этом роде. Я знал ее, бывал в ее доме. Является к ней Щетинин. Выражает желание сойтись с ней. Сначала вдова оказывает ему сопротивление, желание в чистоте сохранить свое вдовство, но мало-помалу уступает. Щетинин поселяется в ее доме. Он всячески унижает ее, оскорбляет. Та все терпит. В один прекрасный день она подходит к своему дому и застает на дворе подводы, на которые Щетинин с носильщиками складывает ее вещи: мебель, посуду, одежду. Вдова пробует протестовать – безуспешно. Все это свозится на рынок, продается, деньги пропиваются Щетининым в самых грязных кабаках и притонах, при бесстыднейшем разврате. Еще через время он берет ее серебро, золотые украшения и тоже пропивает. Она остается ни с чем; из зажиточной женщины превращается в нищую. И что ж вы думаете, она винит его за это? Проклинает? Ничуть не бывало! Она благодарит Щетинина за то, что он освободил ее. “Теперь я свободна, теперь мне ничего не надо; у меня нет более никаких земных желаний и привязанностей, и я счастлива” – вот были ее слова мне.

Теперь вы спросите: что же это за человек? Негодяй? Развратник? Преступник? Я вам скажу – нет. Он исходит из своего основного положения и действует в силу его. Положение же заключается в том, что каждый человек должен освободить свой дух, облечься в духовность. Мы ведь состоим из двух сущностей: из тела, томящегося, желающего, болеющего, страдающего; и из души, свободной, безболезненной, чуждой всякому страданию и счастию. На этой ступени душа превращается в дух, и вот когда она освободит себя от всякого воздействия тела, от всякой связи с ним. Жизнь духом и есть высшая форма жизни, но до тех пор, пока сильны требования тела, эта высшая форма жизни невозможна. Значит, освободимся от тела. Но как? Убить себя? Этим мы его не победим и не освободим духа. Значит, оставим тело жить, но убьем в нем всякие желания, всякие притязания. Ты любишь чистоту – будь грязен; ты любишь вкусно поесть – голодай; у тебя мягкая постель, покойное кресло – ложись на полу и сиди на голой скамье. Этим путем ты освободишься от власти тела.

Но за этим идет еще для человека более высокая ступень бытия: жизнь душой, первенство ее требований. В чем они? А вот. Я молоденькая девушка, не знающая греха. Я невинна и хочу сохранить невинность. Щетинин говорит: не дорожи ею; невинность – это гордость, чистота – это гордыня, самообман; стыд – это слабость. Не надо всего этого, преодолей себя, чтобы стать вполне свободным. Ты любишь свою жену, своих родных – перестань любить их сильнее других, перестань вообще быть рабом чувства любви.

И вот когда у человека нет уж ни стыда, ни невинности, ни любви, ни желаний и влечений тела, наступает высшая форма сознательной жизни – полное освобождение духа, при котором человек сливается с Богом, сам становится Божеством».

Я слушала с широко раскрытыми глазами, невольно содрогаясь от ужаса перед той свободой, до которой человек может не только додуматься, но и дойти. Проникаясь невольным уважением к людям, умеющим быть свободными, я в то же время чувствовала, что боюсь их, что при столкновении бежала бы от них, как от чего-то чудовищного, сверхъестественного.

В глубине души я чувствую, что правда с ними, но так принять на веру эту правду я не могу, а разум не находит для нее никаких рациональных ни опровержений, ни обоснований. Палка о двух концах: отбросишь один, ударишься о другой.

Для того чтобы решить подобные вопросы в каком-нибудь определенном смысле, надо решить, есть Бог или нет. Только это надо решить, принять a priori[314]. Но уж без всяких колебаний, как аксиому: целое больше своей части и пр. Из этого пойдет все остальное: и мораль по отношению к другим, и права и обязанности по отношению к себе. А этого-то я до сих пор и не решила. Не от морали к Богу, как говорит Кант, а от Бога к морали, к общему мировоззрению.

Главное чувство, владеющее всегда мной при рассказах, подобных этому, – ненависть и презрение к себе за свою слабость, за свое духовное ничтожество. Не могу сказать, чтобы я увлекалась этими щетининцами, но я их невольно уважала и при том все-таки жалела… Зато к самому Щетинину подымалась в душе глубокая ненависть, нечто даже вроде отвращения. Что за чудовище этот человек, у которого нет ни одного здорового чувства, нормального инстинкта.

«А что, если он прав?» – думала я вслед за тем и в таком разладе мыслей и чувств слушала продолжение рассказа Данилова, спросив его, чем же объясняет Щетинин свое собственное поведение и как можно назвать его иначе как не мерзавцем и негодяем.

«Вот и все так рассуждают, не вдумавшись и не вглядевшись в него поглубже. А между тем этот человек дальше всего от мерзавца. Я сейчас объясню вам его поведение, исходящее из его взглядов.

Правда, он разрешает себе всякие неистовства, всякий разврат и самодурство, держа своих последователей в строгости и лишая их всего, даже человеческого обращения. Несколько лет тому назад был за границей, в Германии, кажется, съезд по духовным и сектантским делам. Щетинин тоже отправился туда, однако на собрания не являлся. На одном из собраний особенно желали его видеть, ждали два часа, не начиная собрания, и где ж нашли его в конце концов? Пьяным, грязным, в самом последнем трактире, в объятиях самых последних женщин… Вы думаете, его за это осудили? Вот то-то же! И они прекрасно понимают, когда Щетинин, которого они считают Христом, говорит: “Я беру на себя все зло, всю грязь, всю нечисть и грехи мира, чтобы вы были чисты и могли непорочно слиться с божеством. Я ваш бог и мне все дозволено, потому что этим я спасу вас. Я иду за вас на Голгофу…”»

Сейчас, когда я пишу эти строки, я опять чувствую, как подымается во мне отвращение к этому человеку, так профанирующему слова Христа, так гнусно, по-свински понимающему их. И все-таки я чувствую его силу, может быть, силу безумия, но не хочу думать, что силу сознательного зла.

Хотя опять-таки, если нет личного Бога (в безличного-то я, пожалуй, верю, хотя это nonsense[315]), то все дозволено. А это так страшно, что из‑за этого одного хочется верить в Бога. Недаром умный немец[316] сказал: jeder arme Teufel muss seinen Gott haben[317]…

19/V. Что-то как будто и хотелось написать, да вижу, ничего не пойдет.

И о чем бишь?

Да, – окончила курсы[318]. Ну и что же! Ничего не изменилось: мир стоит по-прежнему, и я сама не стала ни на каплю гениальнее, чем была. Разве цена за вход на всякие выставки и увеселения прибавилась, как говорил когда-то Мих.[319] после моего окончания гимназии.

Скучно!..

3/VI. Давно уже, года четыре тому назад, занималась я в университете в семинарии Александра Ивановича [Введенского].

Много ходило тогда к нему всякого народу: и студентов, и курсисток, и умных, и глупых (последних больше), и знающих, и круглых невежд. Дело было вскоре после бойкота[320], так что на первых порах А. И. рад был всем; мы же, девицы, бывали отчасти для смягчения грубой студенческой картины в глазах дорогого учителя, отчасти для придания большей уверенности «самому», – т. к. в преданности наших сердец он не сомневался, – отчасти же для утоления нашей собственной духовной жажды и алкания философской пищи, равно как и потребности лицезреть несравненного и единственного А. И., внимать сладкому глаголу уст его.

Я очень люблю А. И. и вполне ему предана и по сей день, но несмотря на это не могу не сознаться, что много было тогда смешного как с его, так и с нашей стороны.

Так вот, среди всех этих семинаристов особенно выделялся один – юрист Добрин.

Был у А. И. студент Мачирет[321], увлекавший нас на первых порах фейерверком своей поверхностной диалектики и эрудиции; был маленький, аккуратный, гладко причесанный с проборчиком и чисто выбритый Штраух, ученик Лапшина и Лосского, приходивший изредка в V аудиторию посмотреть, как ведутся А. И. занятия, и сделать скромным, почтительным, но исполненным непоколебимой уверенности в истине всего им говоримого голосом два-три возражения, или, вернее, замечания, по всей вероятности – верю ему на слово – исполненных глубины и интереса; был юный, краснощекий, с несколько калмыцким типом лица Мяснянкин[322], секретарь нашего семинария, недолюбливавший, кажется, нас, девиц, хотя довольно, в общем, добродушный, носивший жестянку на груди своего пальто «для завтрака», как он объяснял вопрошавшим о назначении сего предмета; был неуклюжий Пациевский, очень любивший говорить и служивший чем-то вроде шута в аудитории, т. к. каждый раз вызывал своим выступлением неизменные фырканья, хихиканья, а то и просто безудержно вырвавшийся смех присутствующих, повергавший его сначала в полное смущение, выражавшееся в легком заикании и окончательной путанице мыслей, а впоследствии сделавшийся до того привычным для него, что он вполне вошел в свою роль и начинал свои речи не иначе как улыбкой, которая уже повергала всех в хохот еще до начала слов. Может быть, его замечания были даже не лишены своего рода остроумия, но мы не давали себе труда в них вслушиваться, а с места в карьер начинали хохотать над его глупостью. Впоследствии я стала думать, что он был, пожалуй, поумней нас всех и попросту дурачил нас, втайне смеясь над нами.

Среди всей этой разношерстной публики симпатичнее других был для меня среднего роста, худой, бедно, но чисто одетый еврей с черными, сильно близорукими и потому, может быть, особенно внимательно глядевшими глазами. Он держался всегда как-то в стороне от всей аудитории, ни с кем не заводил знакомства и не вступал в разговоры, но не от пренебрежения, а от застенчивости и какой-то постоянной самоуглубленности. Он один не смеялся над Пациевским и был всегда одинаково серьезен, какую бы чепуху ни несли с кафедры. С докладом он выступил всего раз, причем очень поразил нас тем, что произнес его от начала до конца, не имея при себе ни тетрадей, ни каких-либо записей, кроме бывших у всех нас в руках гектографированных тезисов, по требованию А. И. В нашем семинарии это был первый случай, причем видно было, что человек не выучил заранее записанное, а просто и свободно передавал наличный ход своих мыслей, давно разобранных и приведенных в порядок. Этим он вызвал в нас всех величайшее к себе уважение. Не раз принимал он участие и в прениях, причем, как мне тогда казалось, говорил всегда дельно, умно, скромно и просто, без всякого желания блеснуть; голос у него был тихий, спокойный, ему не приходилось повышать его, т. к. все слушали его с большим интересом.

Семинарий А. И. был для начинающих, поэтому большинство говорило с чужих слов, неся при этом невозможнейшую ахинею, вызывавшую в нас, испытанных ученицах А. И., презрительные улыбки и такие же переглядыванья и перешептыванья. Мы от души презирали «мальчишек», как называли мы студентов с легкой руки Рафаилович, и были искренно убеждены, что они только смелее и «нахальнее» (из того же источника) нас, а вовсе не умнее; и потому в то время, когда настоящие вольнослушательницы университета выступали наравне со студентами с рефератами и спорами, мы, бестужевки, соль семинария, можно сказать, замыкались в величественном молчании…

Однако в перерывах и мы снисходили до «мальчишек» и вступали с ними с высоты своего величия в посторонние разговоры.

Позднее, когда от всей этой бестужевской компании осталась я одна почти узаконенным зайцем университета и посещала лекции и практические занятия многих других профессоров, кроме Введенского (напр., Лосского, Овсянико-Куликовского, Петражицкого, Зелинского, Суханова и т. п.), – я изменила свое отношение к студентам, вполне ценя и уважая их деловитость и бо́льшую способность к научному творчеству, чем наша; у меня налаживались с ними хорошие товарищеские отношения, в какую аудиторию я ни входила.

Но это к делу не относится.

Итак, я прониклась уважением к Добрину; мне несколько раз хотелось заговорить с ним, но я все не решалась.

На следующую зиму семинарий А. И. был преобразован, сделавшись «закрытым», так что из студентов попало только человек 12–15 избранных, а нас по-прежнему человек 10. Занимались мы наверху, в зале Совета, запивая философские и иные рассуждения чаем, которым угощал нас А. И., но Добрина среди нас не было; он или окончил, или углубился в свою юриспруденцию.

Раза два после того я встретила его в трамвае, где он сидел в углу, съежившись и закрывшись, по обыкновению, газетой; я была уверена, что и он видал меня и узнавал, но никогда не кланялся. Одет он был в какое-нибудь старенькое тоненькое пальто, и хотя сама я хожу всегда очень легко одетая, почти никогда не мерзну, – глядя на него, я невольно испытывала холод, таким он выглядел иззябшим.

Последнее время я совсем потеряла его из виду, и вот вчера в трамвае смотрю и не верю глазам своим: через два человека от меня сидит элегантный молодой человек в сером костюме, серых перчатках; на ногах – желтые ботинки, на голове – английская соломенная шляпа. Два раза взглянули на меня из‑за большой газеты черные, как будто знакомые глаза и сейчас же опять погрузились в газету.

«Добрин или не Добрин? Конечно, Добрин. Конечно, нет!»

В конце концов я осталась в уверенности, что это он.

На углу 9‑й [линии] и Большого [проспекта] выхожу; Добрин тоже, и тут же, в трамвае, снимает шляпу и кланяется.

– Виноват, я, кажется, встречался с вами в университете…

– Встречались, – говорю, – на занятиях у профессора Введенского.

– Да, да; только извините, ни фамилии, ни имени-отчества вашего не помню. А я не узнал вас сначала, и – должен сказать вам комплимент – оттого, что вы очень помолодели.

Слушаю и ни глазам своим, ни ушам не верю: громкий голос, развязные манеры, раскатистый, немного нервный смех…

– Бывает, – ответила я с улыбкой. – Я тоже вас не узнала сначала… Что вы теперь делаете?

– Адвокатствую. Винавер мой патрон. Кроме того, состою секретарем нового юридического журнала по гражданскому праву, который редактируют Пергамент, Покровский и др.[323], – говорил Добрин так же громко и развязно.

На 7‑й линии перед новым домом с шикарным подъездом и швейцаром Добрин остановился, сказав: «Ну, я дома»[324], – затем мы простились; я позвала его к себе, на что Добрин отозвался очень охотно.

Мне он как-то сразу перестал нравиться в тот момент; но теперь, когда я вспоминаю его задним числом, я нахожу некоторые смягчающие вину обстоятельства: во-первых, за всей этой развязностью скрывалось все-таки, мне думается, некоторое смущение, вначале Добрин был даже немного красен; затем, когда он читал газету, лицо его было такое же славное, серьезное, как и прежде; и, наконец, – не была ли вся эта развязность следствием охватившей всего человека радости от сознания того, что вот я столько времени ходил холодным, бедно одетым студентом, а теперь я наряден, как и все, на мне новенькая пара (может быть, два-три дня еще только как купленная), я – секретарь научного журнала, адвокат, я сам себе проложил эту дорогу, сам достиг этого, своим умом и терпением, передо мной открылась будущность. Может быть, это сладкое упоение молодостью, жизнью, вдыхание в себя всех ее радостей, впервые ставшее доступным человеку после долгой серой борьбы с нуждой и угнетением! Может быть, впервые засветило солнце и для него, впервые ласково закивали ему деревья, он сам впервые почувствовал себя молодым, увидел красоту мира, красоту этого большого холодного города, так долго одевавшего его только в мрак и холод нищеты, ласковые лица публики, и неудержимо захотелось ему показать себя именно мне, видевшей его бедным и робким, в этом новом виде, когда и он как все уверенные, беспечные, хорошо одетые люди!

И смех ведь у него нервный, как я заметила, видно, недаром он ему дался!

17/VI. Кошелёво. Милый, симпатичный, талантливый Л. Бегун. И все-таки я опять думаю, что это «она», а не «он». Но на этот раз я говорю: что ж, тем лучше! Это «ее» «Бескрылое счастье», «ее» героиня-мечтательница, «ее» восторженность, женский вкус и манера, а не мужской[325].

31/VII. Кошелёво. Вот уж сколько времени я ничего не пишу и не имею желания писать. У меня были маленькие способности к писанию, но я чувствую, как они с каждым днем уплывают, и я остаюсь холодной, бесплодной и грустной, как осень при взгляде на отходящую красоту лета. Передо мной проходят люди, надо мной солнце совершает свое течение, сквозь уши проходят ликующие возгласы жизни, – а я стою безучастно, глухая и слепая ко всему[326].

Конец моей весне…

Молодежь стала относиться ко мне с некоторым почтительным вниманием, мужчины целуют руку, дамы приобщают к своему кругу. Только еще таких десятилетних шалунов, как прелестный Сережа Ландшевский[327], не останавливают мои полуседые виски и поблекшие ланиты, и они то и дело разлетаются ко мне с какой-нибудь шалостью, веселой проделкой или остроумной насмешкой. Что ж! И то слава Богу! В отношении остальных мне осталась последняя отрада (какая, между прочим, прелесть!) – наблюдать издалека, как формируется новая жизнь, как складывается чужое счастие, как разбиваются юные сердца; в этом последнем случае моя рука еще достаточно тверда и сердце достаточно отзывчиво, чтобы поддержать их и согреть умирающим огнем моей собственной любви…

5/VIII. Сейчас прочла в «Бюллетенях жизни и литературы»[328] заметку о Врубеле, и вспомнилась мне жена его, Забелла, недавно умершая[329].

Когда я прочла о ее смерти, я от души огорчилась, т. к. Забелла была из тех женщин, которые умеют внушать к себе любовь и вдохновлять поэтов и художников. Не то чтобы она была великой женщиной, как, может быть, Полина Виардо или др.; я не знаю ее на сцене, да и не думаю, чтобы она была так особенно хороша: как ее голос, так и наружность ее исполнены лиризма, но не драматизма, и при этом совсем особенного, какого-то загадочного, сказочного. Она – сказочная русская (как это ни странно![330]) царевна, сидящая за семью замками или томящаяся в темном подземелье, куда никому нет доступа, кроме богатыря Ивана-царевича; она сказка-загадка, и таковой именно видел и понимал ее Врубель, когда изображал ее на портретах; таковой и я увидела ее в последний раз, когда с ней встретилась.

Случилось это всего два раза. В первый она не произвела на меня никакого впечатления, т. к. показалась мне старой, а голос – дребезжащим, разбитым и только. Зато Римский-Корсаков, романсы которого она исполняла (дело было на лекции И. И. Лапшина о Римском-Корсакове в Педагогическом институте[331] года 3–4 назад[332]), очаровал меня совершенно.

Не то было второй раз, именно нынешней зимой на забавном 17-летнем юбилее того же Ивана Ивановича у нас на Курсах. Забелла тоже пела, и тоже Римского-Корсакова, но как по-разному я оценила ее оба эти раза! Во-первых, как наружность ее, так и сама она мне чрезвычайно понравились на этот раз и привлекли с первого взгляда. Она мне показалась гораздо моложе и очень интересной, но не в обычном, пошлом смысле слова. Желтое вроде палевого платье, довольно оригинально сшитое, шло к ней и придавало ее наружности особый отпечаток тонкого изящества и своеобразия. Нельзя было назвать ее красивой, но я не могла оторвать от нее глаз: что-то манило в ней, хотелось всматриваться в надежде прочесть нечто особенное, не похожее на обыденность. Сказка-загадка. И не могла я сказать, симпатична ли она, умна ли, добра ли. Казалось – «да» на все. А может быть, и нет. Да это было как-то безразлично! Одно было желание – чтобы она пела еще и еще; и когда она подымала свои как будто немного удивленные, как будто немного наивные, не то голубые, не то серые, не то зеленые глаза вверх, или когда они встречались с моими – мне было приятно и интересно. И Римский-Корсаков приобретал особую прелесть в ее исполнении: такой же незавершенный аккорд, неразрешенная загадка, вопрос без ответа, как сама она. Композитор и художник, ее поклонник и ее муж – подали в ней друг другу руки, слились воедино, и она сама была живым воплощением идей того и другого.

Мне хотелось подойти к ней, сказать ей что-нибудь приятное, заговорить с ней о Врубеле, которого, мне казалось, она должна была понимать полнее и лучше всех и дать ему настоящее, большое счастье, – но по обычной своей застенчивости ограничилась только тем, что, когда Lusignan, привезшая с собой по случаю вербного воскресенья два огромных пука чудесной вербы, предложила раздавать ее присутствующим для увеселения, я немедленно взяла несколько веток и предложила их Забелле, сказав при этом несколько слов о том, какое удовольствие доставило мне ее пение и что я благодарю ее за него. Она приветливо улыбнулась, посмотрев не то удивленным, не то заинтересованным чем-то во мне взглядом, и я была совершенно довольна (!)[333].

Потом я вспоминала эти свои ребяческие чувства и поступок, смахивающие на первые годы студенчества, с некоторым неудовольствием, думая о своем 27-летнем возрасте, требующем большей солидности поведения, но когда мне попалась заметка о смерти Забеллы и с полной яркостью вспомнился вслед за тем весь этот вечер, – прежний стыд и неудовольствие на себя исчезли, и я еще искреннее и теплее пожалела Забеллу.

Позже я слышала мельком, что Забелла не дала особого счастья Врубелю, но верно это или нет, – хорошо, что я не заговорила с ней об нем.

29/VIII. Петербург. Читаю Пушкарева[334], и точно читаю свои стихотворения! Точно заглядываю в свою душу лет шесть-семь назад! Знакомое настроение, родные ощущения, те же стремления, мечтания, восторги. Даже, можно сказать, образы, ритм и темы стиха те же, только получше моих, хотя тоже не из особенно блестящих. Читая его, я упиваюсь не стихами, а душой его, в которой вижу и узнаю себя. Это, пожалуй, первое такое полное узнавание части себя в другом. Странно и приятно.

Помню, когда я взяла эту книгу из нашей библиотеки (т. е. Пушкинского Дома) и по дороге домой раскрыла ее на улице, я сразу же так была поражена первым, в сущности, очень слабым стихотворением «В минуты раздумья», что стала читать его вслух, входя все в больший азарт, пока двое каких-то проезжих господина не охладили моего пыла довольно двусмысленными взглядами и улыбками по моему адресу, от которых меня сразу точно дождем облило.

Нападаешь на свои образы, на знакомый образ выражения мысли и настроения, на употреблявшуюся и мной в подобных случаях смену ритма.

Странно и обидно, как скоро у меня ушло все это…[335]

Вот еще когда я была поражена, и поражена неприятно, даже больно: когда прочла первую фразу повести Гейерстама «В тумане жизни». Он удачно и жестоко сформулировал то, что мне не раз приходилось переживать, но в чем я не давала себе отчета словами[336]. Например, когда я читала «Une vie» Мопассана, я все время испытывала какое-то тайное унижение от сознания, что когда-то и моя судьба имела в себе долю общего с судьбой героини, и старалась в то же время убедить себя, что нет, что мои страдания и положение были лучше, глубже, красивее, когда тайное чувство шептало обратное… С каким удовольствием я кончила этот проклятый роман, т. к. не могла бросить его недочитанным, хотя ненавидела его глубоко, ненавидела и самого автора (обыкновенно любимого) за то, что он позволил себе залезать в такие глубокие, такие интимные тайники души и выносить их напоказ всем; за понимание его всей некрасивости, всей жалкости подобных страданий; за его сострадание к героине; за молчаливый, соболезнующий взгляд, которым он провожает все ее движения, в котором нет ни доли уважения и преклонения, а только жалость, обидная жалость, как к собачке, которой пропороли брюхо, и она извивается, корчась и путаясь в собственных кишках, и которую хочется только пристрелить поскорее…

Страшный роман, жестокий, унизительный! Я ненавижу его всеми силами души.

5/IX. Любовь – это когда берешь чужое и делаешь его своим.

Моя любовь – как море, она вмещает в себе все…

6/IX. Давно отжившее время, зачем прошло оно так скоро, зачем вспоминается так редко и так тускло! Вот сейчас Барсуков воскресил его в моей памяти. Как знакомо мне все, что переживал Погодин во время своего студенчества: его умонастроение, его увлечения, его благоговение[337]! Я всегда находила связь и большую долю сходства между настроением небольшого кружка моих знакомых на Курсах и настроением студентов 20‑х и 30‑х годов. В нас была та же масса идеализма, масса незрелого, масса высоких порывов и самоотверженной любви к науке, к добру, к красоте. Наши Курсы были для нас храмом, в который входили для принесения жертв; наши профессора – жрецами. Благоговение наше к ним не имело ничего общего с пошлым обожанием институток или флиртом, тоже часто имеющими место на Курсах; профессора были для нас слишком священными особами. Я, право, не вижу разницы между нашим трепетом перед А. И. Введенским или другими (Петражицким, например) и трепетом Погодина с товарищами перед каким-нибудь Тимковским, Геймом, Мерзляковым[338] и т. п., и если кто-нибудь подсмеивался над нашими «слабыми женскими сердцами», меня это всегда глубоко оскорбляло, т. к. я чувствовала, что в данном случае дело было совсем не в этом; не было нашего счастия, что на нашем пути не встала тогда какая-нибудь знаменитая женщина, может быть, та же Ковалевская или Ж. Занд; я уверена, что к ней мы отнеслись бы так же. Профессора были до такой степени не мужчинами в наших глазах, а совершенно бесполыми богами, что помню крайне странное, почти неприятное чувство, когда на первом юбилее А. И. я танцевала с ним кадриль и должна была взять его под руку. Не могу передать сейчас тогдашнего ощущения, но помню, что мне до такой степени было не по себе, что за всю кадриль я не сказала с ним ни слова… Впрочем, в те времена у меня вообще прилипал язык к гортани в присутствии А. И., все из‑за того же чрезмерного благоговения. И не понимаю, почему это не то же, что со студентами погодинской эпохи!

Помню, на лекциях Овсянико-Куликовского в 1907–1908 году я живо переживала все, что он говорил о Герцене и его товарищах, и тогда же у меня явилась мысль, что я и мои приятельницы – тогда я, впрочем, ставила положение шире: современные мне курсистки – повторяем, только в более узких размерах, эволюцию, пережитую юным студенчеством 20–30‑х годов. Мы жили и пламенели только наукой; когда мы сходились у кого-нибудь из нас, не было никогда никаких разговоров о своих личных делах, а только о курсах, о науке, о философии, о математике; я сама жила в самых невозможных условиях, мирилась с тем, о чем сейчас и подумать страшно, уничтожала в себе всякие потребности; получая 20 р. в месяц и платя 10–11 р. за комнату (единственную роскошь, которую я себе позволяла – не жить вдвоем, опять-таки в интересах своих занятий), я умудрялась из остатка купить еще 2–3 книги в месяц (на стол я тратила не больше 3‑х рублей); я ни минуты не позволяла себе полежать и отдохнуть, погулять, поболтать и пр., и целые дни крюком просиживала за книгами. Так же делали и прочие.

Много было глупого, смешного, нелепого, – но не было пошлости; я была чиста и в своем увлечении Академическим союзом, и Союзом Русского Народа, и монархическими принципами, удивительно мирно уживавшимися с восторгом по поводу манифеста 17 октября и университетской автономии. Западничество, если можно так выразиться, жило во мне наряду со славянофильством, анархизм с монархизмом. Любой профессор был мне дороже любого из моих родных, я готова была положить душу свою за науку и родину.

Хорошее время, счастливое!..

7/IX. В четверг у Пругавина был Чайковский и Легкобытов. Первый сильно состарился, стал похожим на старца, красивого, почтенного; но и теперь еще в нем масса бодрости и быстроты.

Второй опять рассказывал о Щетинине, сидящем теперь в сумасшедшем доме на испытании. Оказывается, когда Легкобытов отказался «служить ему, то есть попросту быть его рабом», как он сам выражается, Щетинин оклеветал его, обвинив в воровстве, за что и попал сначала в тюрьму, а затем на испытание к Николаю Чудотворцу[339].

Свое 12-летнее добровольное рабство Легкобытов объясняет тем, что в то время он был очень религиозно настроен, отбивал по полторы тысячи поклонов в ночь и обвесил себя всего иконами и лампадами; увлекался православием, перечитал все писания, знакомился с разными сектантами и начетчиками, но нигде не находил себе равного; в это-то время пришел к нему Щетинин, что вся эта религиозность до тех пор ничто, пока человек не исполнит первой и главнейшей заповеди: Да будет воля Твоя», и «Оставь отца и матерь и иди за Мной». Легкобытов и пошел за Щетининым, исполняя на нем Заповедь Бога.

«И я был его рабом. Я подчинился ему беспрекословно. Я отдавал ему деньги, имущество, чувства, привязанности, честь, совесть, общественное положение – словом, все; через него погибли многие из моих родных и друзей, не могшие перенести моего позора, по их мнению, и отдаления из‑за него. Щетинин требовал, чтобы я напивался – я напивался; требовал, чтобы я развратничал – я развратничал; требовал, чтобы я превратился в скота – я был скотом. Я все выполнял беспрекословно. Вы думаете, я был ослеплен им? Считал его Богом? Ничуть! Я и вот они, – Легкобытов указал на своих последователей, – мы отлично знали его поведение и отделяли его от его слов. Мы сознавали его нравственное ничтожество. Ведь он ни разу не пришел к нам трезвым, никогда не сказал нам ни слова правды! Но слова его были действительно божественны. Как он объяснял Библию! Взять теперь всех пророков Нового Израиля, все десятки тысяч их последователей – вместе с Василием Семеновичем Лубковым – и положить их на одну чашку, а на другую Щетинина только – и он всех перевесит».

Но как мы ни добивались узнать, что же за особенные слова говорил им Щетинин, как он толковал Библию и пророков – мы не могли ничего добиться, т. к. попытки Легкобытова в этом направлении были до того туманны, что мы просто-напросто не могли добраться ни до какого смысла и понимания нашим неповрежденным разумом.

День своего освобождения от Щетинина Легкобытов считает новой эрой не только для своей личной жизни, но, кажется, и для жизни мира, чуть ли не всей вселенной, и ведет запись событий своей маленькой общины, которую сам называет семьей, начиная с нового летосчисления, т. е. 16 (кажется) апреля 1909 года, когда впервые сказал Щетинину: «Алексей Григорьевич, отныне я вам больше не слуга».

Удивительно, какая все-таки сила духа у этих людей! Они живут совершенно особенной жизнью, в мире, ими самими созданном. И ничто не пробуждает их к действительности, ничто не говорит, что их мистические толкования явлений действительной жизни и каббалистическое понимание писания – сплошной вымысел, фантазия. Легкобытов считает себя, вероятно, по меньшей мере пророком, дающим новое учение, новые скрижали, т. к. он постоянно говорит: «у нас записано», «об этом у нас говорится» и пр., подразумевая здесь свою общину. Когда он начинает нести свою галиматью, он кричит так громко, что ушам больно, если сидишь рядом с ним; очевидно, он теряет при этом сознание окружающего; это – почти экстаз, но у него он вовсе не красив, т. к., во-первых, сам Легкобытов довольно безобразен, а во-вторых, то, что он говорит, – очень уж большая чушь. А будь он покрасивее, он, вероятно, увлек бы за собой многих, особенно женщин, т. к., в сущности, на людей действует главным образом красота экстаза проповедников, ораторов и пр. и пр., которых они часто даже вовсе не понимают, а только подчиняются красоте и силе чувства другого.

Да, вот и мне на своем веку пришлось встретиться с Христами! Неужели и исторический Христос был таким же?.. Ведь Легкобытова ученики, кажется, боготворят и несомненно считают великим, равным Христу; если бы среди них нашелся человек с талантом, он создал бы из жизни Легкобытова «житие», а из его ахинеи – «писание».

Взглянешь этак иной раз вокруг, и прямо жуть возьмет: кто здоровый, кто сумасшедший, кто святой, кто негодяй, где рожа, где лицо…

Да, задал загадку создавший нас! Иногда я чувствую только хаос и ничего больше.

Страшно…

8/IX. Мы не любим быть несчастными. Мы так же стыдимся этого, как быть бедными.

Прав Гейерстам! За это одно я полюбила его.

11/IX. В воскресенье приехала Маша и привезла мне 2 тома Шекспира. Наконец-то он у меня!

Вчера была у нее. Читали «Мельницу на Флоссе». Талантлив автор. И вот уж не чувствуется женщина[340].

Совершила свой обычный поход на букинистов и набрела на масляный портрет Боткина[341]. Надо будет купить.

Чудак Нестор Александрович! Кипит, шумит против чего-нибудь и потом сам же первый осуществит это. Возмущался, когда я говорила, что мы должны стремиться к тому, чтобы коллекции Пушкинского Дома служили для научных целей, и что необходимо открыть библиотеку для посещения хотя бы и учащихся, имеющих рекомендацию от профессора, а на днях как-то приводит какого-то студента и просит дать ему для занятий нужные книги!

Так же было и с чтениями в пользу Пушкинского Дома. Сколько я в прошлом году толковала о том, что они необходимы по многим причинам: для привития интереса и симпатии широкой публики к нашему детищу; как способ изыскания хотя бы маленьких материальных средств; наконец, как выполнение известной доли просветительных задач этого учреждения. А в этом году, когда мы собрались для выработки устава библиотеки, он уже привел это как свою идею[342].

Во всем можно его убедить, все можно постепенно сделать по-своему, если только это имеет за собой разумное основание, и это я очень ценю в Котляревском.

И с Модзалевским у меня хорошие отношения. Вообще, я очень довольна своим положением, так что если бы не материальная нужда, не хотела бы лучшего. С грустью думаю об этнографическом музее[343] и втайне желаю, чтобы момент этот наступил не так скоро.

Хоть бы успеть до тех пор написать задуманное!..

Позже. Года три назад была в Академии художеств выставка «Старые годы» или что-то в этом роде[344]. Там было выставлено между прочим много неосуществленных архитектурных проектов и целые картины под заглавием «архитектурные фантазии». Фантазии большей частью на классические темы: грандиозные сооружения, прямые линии, благородные колоннады, могущественные пейзажи с фавнами, силенами, нимфами, сатирами, остатками древних храмов, капищ и жертвенников. Это было величественное нагромождение образов фантазии, богатой и благородной, но неосуществимой, как античные боги.

Таков Майков[345]. Его стихи очень напоминают мне эти архитектурные фантазии, строгие, определенные, лазурные, прозрачные и холодные, как утро при первых лучах солнца. Но хороши!

Вечером. Вчера Л. Андреев читал у директора Александринского театра[346] свою новую пьесу «Не убий». Нестор Александрович был тоже. Очень хвалил пьесу. «Два часа с половиной, – говорит, – слушал, и не устал и не скучал».

Для Н. А. это много!

«Давно еще, пять лет назад, когда вышли “Дни нашей жизни”, говорил я Андрееву бросить его мировые вопросы и приняться за быт, но тогда он на меня зело рассердился за это, а в конце концов вышло по-моему».

Н. А. еще сказал, что кто-то (забыла, кто именно) выразился об Андрееве эпохи «Жизни человека» и «Анатемы» (так!) так: «Курица, недовольная мирозданием».

Ядовито!

Пьеса, по словам Котляревского, пойдет в этом же сезоне[347].

12/IX. Купила сегодня у Семенникова груду старых журналов. Ездила к нему[348]. В каком он свинушнике, с позволения сказать, живет! И неужели он тут же и работает!

Получила от него его книжку в презент[349], несмотря на то что вместо просимых им 400 р. дала всего 300.

Как я все-таки счастлива, что я в Пушкинском Доме!

На будущей неделе еду к «Розаль Савельичу» Терпигоревой за портретом ее мужа.

13/IX. Забыла добавить: Андреев говорил, что сюжет пьесы взят им из жизни, что в газетах даже был описан подобный случай.

16/IX. Фасмер вспомнил меня. Приятно!

А музицировать уж нет. Скорее бы драму, или то —[350]

19/IX. Вчера Владимир Рышков приходил сказать мне, что меня хотят просить принять на себя обязанности делопроизводителя канцелярии литературной комиссии по выдаче пособий (при Академии). «Мой брат будет просить вас об этом»[351].

Посмотрим! Придется согласиться, но не могу сказать, чтобы мне это особенно улыбалось, чтобы для этого стоило кончать курсы и чтобы это было настоящим применением добытых сведений.

Да и сам Рышков сказал: «Не нужно никаких знаний, а только доброе сердце, в присутствии которого у вас мы не сомневаемся».

Приятно иметь доброе сердце, не спорю, но… приятно обнаруживать его не по обязанности.

Позже. Сейчас узнала, что Сережинька Малов здесь, и вся вострепетала. Это человек, которого я когда-то сильно обидела и который меня любил (а может быть, и сейчас любит: на что не способно сердце человеческое!).

21/IX. Боже, какое отвращение Виктор Рышков! Из-за того одного, чтобы не иметь с ним дела, я отказалась, но, кажется, возьму свои слова назад и в понедельник опять пойду обучаться.

Да будет проклята нужда! И еще говорят, что бедность не порок! Что она из меня сделала!!..

24/IX. Вчера вечером был у меня Сережинька. Он все такой же, не изменился ни капли. Все, что моя фантазия создала себе, оказалось мыльным пузырем: он по-прежнему подобен клубку из обрывков разноцветной шерсти, концы которых торчат во все стороны, но за который ни потянешь – не пойдет дальше того, чем торчит наружу. Все хорошее в нем – такие же лоскутки, заплетенные массой дурного и не идущие дальше того, чем видны с первого раза. В нем только два плюса: ум, способный к научному мышлению или, вернее, к научному спорту, т. к. работать и что-нибудь сделать он не может, а только говорит об отвлеченных предметах умно и интересно; и второе – доброе сердце, но, пожалуй, тоже только чисто импульсивное, т. к. в то же время он способен причинить человеку много боли, и высшее великодушие и благородство сердца ему недоступны.

Да, не он, конечно, способен заполнить пустоту моей души!..

Позже. Написала ему последнее письмо, ставящее окончательный крест на наших отношениях.

И как могла я думать, что он изменился! Уж одно его голубенькое письмецо с адресом «m-lle K…» должно было показать мне, что он тот же маленький миленький Sergius, который никогда не вырастет до серьезных чувств, до величавой простоты[352].

Тяжело и скучно!..

Еще позже. Этот Барсуков сделал из Погодина целую поэму!

25/IX. В 11 ч. вечера пришел Сережинька, и к 12-ти вышло довольно нелепое объяснение.

Боже, до чего все это глупо!

Или действительно есть добродетель на свете? Человек упрекает меня в том, что я стала женщиной. Неужели это отрицает добродетель?

А другие находят меня чересчур девственной. Вот и разберись тут.

Во всяком случае, жаль, что я не отправила своего письма еще третьего дня, как хотела; этим избавила бы себя от лишней нелепости в жизни.

26/IX. Нет, говоря словами Добролюбова, я «не замерла, не опустилась, источник жизни не иссяк во мне…»[353] Нет! Мой холод и сухость только наружные; ими я хочу скрыть и погасить горящую рану внутри, которой никто не видит, никто не подозревает…

Как тяжело! И ни души нет близкой возле меня.

Может быть, я и сама виновата в том, что никого не делаю себе близким, но что же мне делать, что делать!

А что, если я и правда опустилась? Пошлею!?..

От такой жизни чего не сделается с человеком…

27/IX. Маша вчера сказала мне: «Что мне кривляться перед вами: ведь, в сущности, я хорошо знаю, что моя книга не заурядная»[354].

Такая психология мне совершенно непонятна!

10/X. Какая красивая картина – наш курсовой зал, полный курсистками, стоящими в несколько ярусов по стенам и жадно смотрящими в одну сторону.

Эту всегда милую мне картину я опять увидела в понедельник на чествовании Булича. Вечером страшно хотела быть тоже, страшно, но не пошла из‑за того, чтобы не переживать «тогда» и «теперь»…[355]

11/X. Бетховен! Все, что слушаешь, – хорошо: и Шуман, и Чайковский, и Григ; а заиграли Бетховена – и он оказывается единственным; все остальные могут не существовать.

Насколько хороши «Illusions perdues» Бальзака, настолько уже слаба вторая часть: «Splendeurs et misères des courtesanes». Бальзак стал на ходули, выведя чудовищного злодея иезуита Herrera, он же всемогущий каторжник Jacques Collin, и этим испортил все. И потом, сколько натяжек из‑за этого, сколько невероятностей[356]!

А первая часть великолепна!

12/X. Стихи мои очень плохи, я это знаю, но они – история моей души. Они хранят на себе следы многих чувств и дум и связаны с многими моментами моей жизни. По поводу каждого из них мне вспоминается целая эпоха или отдельная картина, и, таким образом, они служат вехами в моих прогулках по морю прошлого…

22/X. [357].

25/X. Дура, дура и дура. Это по адресу последней записи.

А теперь – 42‑е представление «Прохожих» и театр полон. Как не возомнить себя Рышкову первым российским писателем[358]!

О идиотская публика, как она злит меня!..

Впрочем, по сравнению с «Кулисами» «Прохожих» все-таки приходится признать «пьесой». Желая быть справедливой, я не могу не сказать, что Рышков имеет некоторую долю драматического таланта, но весь он покрыт таким слоем пошлости, что не хочется разрывать ее, чтобы разглядеть для справедливости талант.

А Щепкина и не пошла, но благодаря недостатку таланта и творческого ума кажется пошлой. Это удел всех малых талантов[359].

29/X. Опять победа! Какое-нибудь издание Пушкинского Дома, о котором я столько мечтала в прошлом году, нынче решено окончательно. Первым выпуском пойдет описание добролюбовского архива, составленное Княжниным (= Ивойловым)[360].

А все-таки ужасно иногда все надоедает!..

31/X. Съездила вчера к Фидлеру осмотреть его коллекцию. Трудолюбивый немец! Собрал много.

Но и суконен по-немецки. На дверях его кабинетика висит цитата из Писемского, в которой говорится, что всякий посетитель отнимает задаром у хозяина время и потому должен помнить, что, если из любезности его и просят продлить визит, – это всего только любезность, на самом же деле хозяин проклинает гостя за каждую лишнюю минуту его визита. Смысл таков, и грубая сама по себе у по обыкновению грубого Писемского, на дверях у Фидлера она становится вдвойне грубой.

Хотя, впрочем, кто его знает! Может, это только для нас, русских, богатых временем, такое дорожение им кажется чем-то крайне неприличным.

Фидлер был, кажется, весьма удивлен тем, что я обладаю некоторыми сведениями из области литературы, что и не преминул мне высказать. А на прощанье не мог удержаться от угрозы: «Скажите великому князю, чтобы приехал осмотреть мое собрание», – и этим показал, что добрая доля его усердия относится на счет честолюбия и материального расчета[361].

Но и опять-таки приходится сказать: кто из нас не грешен тем же!

Познакомилась я с ним у нас, когда его и Баранцевича Нестор Александрович привез как-то осматривать Пушкинский Дом. В то время были только что распакованы ящики с книгами из Тригорского[362] и лежали на столах; Фидлер и занялся охотой: вытаскиванием из этих книг раздавленных мух, которых тщательно заворачивал в бумажечки и надписывал, из какого тома какая муха извлечена.

Наверное, будет хвалиться ими потом наряду с прочими раритетами своей коллекции.

Был у нас и Луговой. Вот не таким представляла его себе по его произведениям! Но и говорун же он.

А литератор, кажется, из числа усердно почитающих великих мира сего. Таким, по крайней мере, он мне показался на заседании в память Голенищева-Кутузова[363], когда он стремительно забегал вперед, чтобы пожать руку Кони, Ольденбургу, Шахматову и др.

1/XI. Из этих трех «литературных» посетителей симпатичнее всех показался мне Баранцевич. Он осматривал все с живым интересом; к книгам так прямо прилип. Фидлер, тот только пыхтел и таскал давленых мух, а Луговой говорил без передышки о том, какие у него самого есть замечательные вещи и как интересны те рукописи, которые он нам пожертвовал.

2/XI. Сегодня Луговой позвонил мне по телефону. Ура! Я пойду 4‑го к Фидлеру.

Тетрадь III

Душе ли, славу полюбившей,

Ничтожность в мире полюбить?

Душой ли, к счастью не остывшей,

Волненья мира не испить?

И в нем прекрасного не встретить?

Существованья не отметить!!..

Гоголь. (Ганс Кюхельгартен)[1]

Но —

…Жизнь твоя пройдет незрима

В краю безлюдном, безымянном,

На незамеченной земле, —

Как исчезает облак дыма

На небе тусклом и туманном,

В осенней беспредельной мгле…

Тютчев[2]

15/XI.1913. Новая тетрадь. Грустными эпиграфами началась она, каково-то кончится!

Нолем. Нет у меня ни к чему ни настоящего таланта, ни даже настоящего интереса.

Вот, например, с жаром принялась я на первых порах за «Историю Пушкинского Дома»[3] для нашего будущего выпуска, и что дальше? Теперь я с трудом заставляю себя садиться за работу и давлю, давлю всеми силами из себя, и ничего не выдавливаю. Так во всем.

Правда, можно сказать, я не вовремя взялась за него: у меня голова была, да и сейчас занята иным; правда и то, что не вовремя подвернулся «Счастливчик Пер»[4], в котором многое берет меня за живое; еще правда, что после периода хандры, бессонницы и отсутствия аппетита ко мне именно теперь вернулись все эти благодетельные спутники здорового человека и я хочу только есть, веселиться и спать, спать без конца; даже то правда, что чтение материалов для «Истории…» и сейчас воодушевляет меня в конце концов, – но à la fin des fins[5] я все же чувствую, что ничего доброго из меня не выходит и получается скучный, бессвязный протокол, спутанный даже в хронологии… Но я ничего не могу с этим поделать: увлечение прошло, и я стала бессильной.

Не то же ли было и с Пером, когда он несколько времени спустя пересматривал свой проект, в былые дни исполнявший его необычайной силой и смелостью! И подобно тому, как он с завистью, с больной тоской смотрел на свой бюст, узнавая в нем прежнего себя, свободного, смелого, сильного, так я смотрю на свои старые записки, даже на плохие стихи…

Но – не во мне дело: я хотела говорить о Пере, о том, что все-таки другой Якобы ему не сыскать, и никакая белобрысая, по-германски добродетельная Ингер не заменит ее, первой избранницы сердца, широкой, умной, способной понять и поддержать любимого человека в минуту его слабости – беззаветно любящей Якобы. Если у Понтоппидана и было намерение сделать Якобу чуждой Перу по духу, еврейкой, догматичкой, фанатичкой, – то это ему не удалось, т. к. всяким репликам Якобы такого рода, влагаемым автором насильно ей в уста, мы не верим, относя их на счет заблуждения или недостаточности таланта вообще очень талантливого автора. Я еще не дочитала до конца, но по всему, что было, Пер должен в будущем не раз и не два вспомнить свою Якобу и, пожалуй, даже разойтись с Ингер из‑за старого, воскресшего хотя бы на расстоянии чувства к ней; жизнь с мещанской Ингер не должна быть возможна для его мятежной, больной души.

А душа больная…

Автору прекрасно удалась фигура Пера, человека почти гениального, но с нездоровой кровью; он вышел не абстрактной схемой гениальности, как у большинства романистов, – часто даже по-своему красивой и увлекательной, – но существом во плоти и крови, с его человеческими чувствами и страстями, как красивыми, так и безобразными, всегда крупными, но никогда не ходульными. Весь его последовательный нравственный рост обрисован прекрасно; переход из заносчивого юноши в мужчину происходит на наших глазах вполне естественно и последовательно; подсознательные родственные чувства и связи, так дорого стоящие ему, замечены автором и переданы правильно (только Господь Бог немножко в глупом виде выведен на сцену, я бы сказала; Петер мог бы обойтись без этих посещений церкви. Да и пасторская дочка мне, признаться сказать, не особенно нравится, но я понимаю, что она была именно такой в намерении автора, и ничего не имею строго возразить против этого).

Зато семья Соломонов не удалась Понтоппидану так, как он ее, очевидно, задумал и хотел показать. Иван больше других похож на еврея, в остальных же членах семьи ничего специфически еврейского нет, что должно было бы, по словам самого же автора, делать Пера чужим в этом доме; я бы сказала даже как раз обратное – что автор наделил их всем самым симпатичным, чего только можно пожелать и нам всем, именно: широким, просвещенным взглядом, исключительной чуткостью и деликатностью чувств и отношений, обыкновенно совсем не свойственной евреям, особенно этого круга; так что если Пер не сумел достаточно оценить Соломонов и Якобу – вина автора, а не их, и сочувствие все время – у меня, по крайней мере, – на их стороне.

В общем, вещь талантливая, но очень много скучного, что при чтении надо пропускать.

Но как мне знакомо многое из того, что пережил Пер! Тоже – ни одного теплого чувства…

Нет, не стоит! Похороним то, что прошло, предадимся собственной потребности сердца к любви-жалости и постараемся избегнуть обычных спутников низменного сердца – упреков.

20/XI. Чего мне надо? Боже, если бы кто-нибудь мог сказать, чего мне надо, и дал бы мне это!.. Так жить нельзя. Я чувствую, что становлюсь глупее, мельче, пошлее, словом – с каждым днем хуже и хуже. Пока было достаточно энергии и желания поддерживать эту мишуру ума и чувств, которой до этого времени привлекала к себе людей, до тех пор и сама закрывала глаза на свой обман; но надо же когда-нибудь уметь взглянуть правде в глаза, быть правдивой, «честной с собой». Как это страшно! Какого ничтожного, мерзкого видишь человека! И эта подлая животная трусость, цепляющаяся за жизнь, как голодный за хлеб, тонущий за бревно.

Есть желание биться головой об стену, разбить этот пустой глиняный горшок, но я же не бьюсь, не бьюсь, отчего?..

Жаль! – Ха!.. Жаль! Драгоценность!..

О – о, как мерзко!..

23/XI. Судьба дает мне возможность быть богатой: я имею друзьями двух редких по уму и благородству людей – Машу и Котляревского, и не умею по-настоящему пользоваться своим богатством, т. к. первую я по-настоящему оценила только в этом году, а от второго никак не умею взять ту дружбу, свидетельств которой получила уже так много.

1/XII. Вчера я была на вечере под названием – «Гайдебурова», а на самом деле устраиваемом М. В. Ватсон в пользу Шлиссельбуржцев, и там познакомилась с Буниным и многими другими[6].

Бунин мне понравился и показался интересным, чего не могу сказать о других. Он держался несколько в стороне и замкнуто, если такое выражение говорит что-нибудь другим, как говорит оно мне; но просто. Встретили его появление на эстраде аплодисментами.

Когда читал Морозов, нас несколько человек (Бунин в том числе) сели на эстраде за роялем; Морозову хлопали и в начале, и по окончании сильнее, чем Бунину, и вот, когда Морозов кончил, Бунин поднялся со стула, стал у рояля и тоже аплодировал Морозову, держа руки довольно высоко; но на лице его я не могла прочесть его чувств.

Собственно, это – в сущности совсем не то, что я хотела сказать и что сегодня весь день камнем лежит на моей груди… И скажу ли когда-нибудь кому-нибудь? А так тяжело это молчание и улыбки, когда внутри слезы…

Вчера я познакомилась с ***. Какая она милая! Белая лилия. Вот с ней можно было бы наговориться о том, что гнетет душу. Мы поняли бы друг друга вполне и до конца, но что вышло бы из этого дальше? Кто из нас победил бы?.. Или никто?..

Это было бы уж легче.

А как она мила; я способна искренно полюбить ее, если она так же хороша по душе, как мила снаружи…

Да, я недаром написала когда-то в альбом Шляпкина в первое посещенье его Белоострова под впечатлением осмотра его музея и первой домашней встречи с человеком, много превышающим меня самое: «К истине – вот самое прекрасное стремление человека…» – или что-то в таком роде; чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что это стремление – основное свойство моей души; в области науки – оно называется стремлением к истине, в области этики – к справедливому, и последнее, в ущерб многим другим моим желаниям, всегда побеждает во мне.

Говорю это без тени хвастовства и кривлянья, т. к. эта душевная необходимость быть справедливой заставляет меня часто жестоко страдать, и там, где при других условиях я могла бы сказать – «мое», сплошь да рядом приходится говорить: «нет, не мое» или «ты менее достойна, поэтому откажись…»

4/XII. Нет хуже сентиментальности французской, и Бальзак не спасся от нее. Его Лир – Горио прямо противен в некоторых местах и противоположен всякой трогательности.

Француз Бальзак и по отсутствию чувства меры в наложении красок на свою литературную палитру.

18/XII. Какая прелесть «Воспоминания о былом» Сабанеевой[7]. Какие тогда были умные, милые и талантливые женщины; как, например, она сама. Право, лучше теперешних. А уж что изящнее – так и говорить нечего. И как хорошо жилось барам в те времена. Сколько было поэзии во всей обстановке их жизни.

Хотела ли бы я пожить хоть месяц таким образом?

Что ж, пожалуй, хотела бы. Только месяц, не больше. Дальше, пожалуй, соскучилась бы.

Описание семейства Трубецких у Барсукова передает тот же быт «грибоедовской Москвы»[8].

Хорошо!

19/XII. Что за подлый народ люди! Сегодня я делаю другому то самое, от чего так еще недавно страдала сама.

Дурной ли пример на меня повлиял, или я тоже стала думать, что так поступать при подобных обстоятельствах лучше?

Не знаю!.. Но во всяком случае оно спокойнее.

О подлость!

Через несколько времени. Впрочем, чего ж там ругаться! Разве я не довольна? Разве это не означает, что я поумнела? вошла в жизнь? поняла, что всякие излияния – глупость, что не следует спешить с раскрыванием своей души тому, кто покажется хорошим человеком, кого хочется полюбить? Разве я не научилась «молчать, скрываться и таить»[9] все лучшее, что есть в моей душе, давая «умным» людям только то, что они от меня требуют? Разве я не поняла разницы между «целесообразно» и «нецелесообразно», «расчетливо» и «нерасчетливо» в раздавании божественных даров своей души? Разве я не научилась снисходительно улыбаться наивным чувствам и молча пожимать плечами в ответ на наивные речи??

О, я поумнела! Я поняла жизнь! Я вошла в нее!

Я натянула на себя житейский вицмундир[10] и научилась говорить разными голосами с разными людьми и по-разному пожимать им руку. Госпожа Пошлость[11] – пожалуйте! Теперь Вы будете у меня среди почетных гостей; теперь Вы можете расположиться у меня как дома: мы начали понимать друг друга, ибо я вошла в жизнь…

Господи!!..

26/XII. Увлекательный Барсуков! Сегодня я целый день просидела над ним и не пошла никуда.

Вот написать бы мне такую «Историю Пушкина и его современников». Вряд ли только хватило бы выдержки. Уж очень я мечусь от одного к другому: от драмы к статье о Гоголе и Погодине (по поводу наших неопубликованных записочек)[12]; от курсовых воспоминаний – к стихам, и т. п.

Знаю, что не моя в этом вина и что, несмотря на все, эти интересы возвращаются после известного круга к своему началу и получается определенная последовательность увлечений, приводящая их в конечном итоге к завершению; а все же страшно. Надо подумать о том, что такой труд не должен прерываться посторонними вставками, а должен поглотить всего человека; тогда только он может дать благие результаты.

Может быть, если бы я была обеспечена материально, мне и удалось бы это, т. к. не боги же в самом деле горшки лепят.

Первая книга, или часть книги, могла бы заняться состоянием России – ее политического, литературного и идейного положения в момент рождения Пушкина и затем проследить год за годом всю жизнь поэта в связи со всем, что его окружало и оказывало на него свое влияние.

Интересно было бы!

27/XII. Я очень люблю состояние легкого жара. Оно дает особенное, светлое и радостное настроение. Мысль работает легко и быстро и мирится не иначе как с грандиозными планами, вроде вчерашнего. Сегодня жар не улегся, поэтому я поддерживаю настроение свое и сегодня. Если будет какая-нибудь возможность, я после статьи о Гоголе и Погодине примусь за книгу о состоянии литературы, общества и политики в момент рождения Пушкина, а там дальше – что Бог даст.

Интересно!

Если бы были средства, я бы зарылась с головой в это и на все остальное махнула бы рукой. Только так и можно сделать что-нибудь большое.

Вот и Гоголь уехал в Италию ради «Мертвых душ». Поступок вполне понятный и правильный. А тут – хоть бы и не в Италию, а в собственную квартиру, в которой можно было бы запереться от всех и от всего. Служба – отвлекает; театр – тоже; знакомые – и говорить нечего!

29/XII. Сижу одна. В голове – легкое кружение и шум, благодаря которым наружные звуки кажутся доносящимися откуда-то издалека, словно из другого мира. На столе тикают часы, за окном слышен по временам мгновенный скрип полозьев по снегу. Тихо, точно в деревне.

Не мысль о смерти, нет! мысль о покое блаженно охватила меня всю, и не хочется ни шевелиться, ни говорить, ни энергично думать.

Перед мысленным оком проносятся образы прошлого, запечатленного Барсуковым, и это царство теней еще больше располагает к созерцательному покою.

Это – праздник, и это – болезнь; то и другое владеют теперь моей душой.

А как жаль людей, не умеющих чувствовать праздника! И как хорошо болеть.

Думала было завести полемику, да не стоит нарушать праздника и душевного мира. И то и другое редкие гости у меня.

Наслаждение одиночеством!

30/XII. On revient toujours à ses premiers amours[13]. «Свадьба Кречинского»[14] собрала полный театр. Положим, я согласна: приятно видеть перед глазами воскрешение старого быта, но все же пьеса сама по себе не из коронных. Да и играли «не так, чтобы уж очень». В первом действии Варламов и Немирова-Ральф тянули неимоверно, как и «Кривое зеркало» не тянет «Ревизора» «по Станиславскому»[15]. Актеры они вообще неважные: Немирова одна и та же плакса во всех ролях, Варламов – то же дерево; не жалую я его!

Давыдов, несомненно, лучший из всех александринцев, исключая, впрочем, Савину, которая ему не уступит. Он был отличным Расплюевым; но и у него есть неприятный недостаток: заученные жесты и мимика. Конечно, темперамент и искра Божия искупают в нем многое.

7 ч. вечера. Боже, Боже! Надо мне смирить свое сердце, задавить свое сердце!

Не смей биться, не отдавайся в груди так больно, сердце! Зачем?? Ведь ты же знала это.

Но оно не слушает моего крика, не унимается, бьется все больнее; из глаз капают непрошеные слезы, и не могу их унять.

Будет, будет же!! Вот пойду сейчас на Курсы, на собрание окончивших, и буду весела!

А тело все дрожит, нервы так и танцуют от внутренних слез.

Не то же ли и со смертью? Мы знаем, что она придет неизбежно, ждем ее даже, но в тайнике души как будто не верим закону силлогизма и природы, надеемся, что авось для нас будет исключение, и пугаемся, когда его не бывает и закон начинает сбываться…

12 ч. ночи. Да, я была на Курсах. Немного возбуждена, говорила немного лишнее. Но что же из этого! Ведь мне самой было интересно, приятно, весело! Им (интересу, приятности и веселью) здесь честь и место!!

Кто был? Одни окончившие курсистки; из профессоров никого. Старшее поколение – О. К. Нечаева[16], А. Г. Емельянова, С. П. Лыжина, Е. Н. Щепкина, Каменская[17] и другие, кого не знаю. Из средних и младших – Милорадович, Островская, Великанова, Иернштедт[18], В. А. Небольсина, Щукарева, Т. Каменская и неизвестные мне. Всего человек за 30.

Было ли настроение? Да, на нашем конце, возле Емельяновой и Лыжиной, несомненно, было. Создало его то горячее участие, которое принимает Емельянова, а затем и подошедшая Нечаева к делам и интересам Курсов, та самоотверженная и искренняя любовь, которую они питают к родине своего духа, те дела их, которые будут вписаны в историю Курсов. Понятно, что разговор велся только о Курсах, о покойной Тарновской[19], о предполагаемом расширении и постройке нового здания[20], о желательности учреждения своего музея при Курсах, в котором могли бы помещаться портреты учредителей и главных деятелей (оказывается, висящий в малом зале портрет Лихачевой принадлежит кисти Ге[21]), также юбилейные адреса и все, что может относиться к истории Курсов. Говорили о состоянии столовой, о том, что, не улучшая качества обедов, она занимается скопидомством, т. е. собрала за 2 года 2000 р. барыша, которые не знает, куда пристроить, и хочет учредить стипендию имени Столовой комиссии (!!); о недопустимости принудительного отчуждения с обедающих свыше известной суммы в пользу левых организаций, и т. п. Рядом с А. Г. Емельяновой сидела одна из эсдечек, видимо, и горячо отстаивала то, против чего боролись люди более благоразумные и справедливые, я бы сказала, т. к. всякое подобное отчуждение есть большая несправедливость; она защищала их тем доводом, что всякие сборы на левые партии незаконны и нормальным путем не разрешаются, поэтому приходится прибегать к таким средствам (!). Так что на нашем конце предметом разговора были Курсы, и говорили об них тепло и с любовью. Но общего разговора не завязалось, и о чем говорила молодежь на другом конце – не знаю.

В конце концов я осталась довольна, и всякие личные делишки отошли на второй план, устыдив меня своей мелочностью и эгоизмом.

Классическая фраза Щепкиной. Когда я вошла, она сказала Островской и Великановой, сидевшим против нее: «Вот вошла она, обвеянная духом Пушкина», – на что Великанова заметила, передавая мне фразу старушки: «Как хорошо не быть знаменитостью», – а Маша добавила с обычной выразительностью: «И не быть объектом глупых фраз глупых людей». Умалчиваю о том, что и я в этот вечер заслужила подобное замечание одной фразой.

Между прочим, О. К. Нечаева рассказывала о своей воскресной школе[22] и предложила мне прочесть лекцию. И рада бы, да смогу ли. Погодин и его время подвигают меня на все доброе, дай Бог ему царствие небесное за это.

Нечаева пользуется, кажется, на Курсах большим уважением и любовью; по крайней мере, когда она вошла, Лыжина и Емельянова особенно поспешно бросились к ней навстречу, видя, очевидно, в ней не только «креатуру (как Ольга Константиновна сама себя назвала) Тарновской», но и ее преемницу, сказала бы я, последний оплот Курсов, одного из наиболее деятельных и преданных членов Комитета и Общества.

Любопытно замечание Емельяновой, что В. П. Тарновская была объединяющим центром в комитете не только в качестве председательницы его, но и как человек, от которого всеми выслушивалось все. «Савич, например, – добавила Александра Георгиевна, – ни от кого не стал бы слушать того, что говорила ему, да и всем, Варвара Павловна, и в этом никто ее не заменит, включая и О. К. Нечаеву»[23].

Должна сознаться, что никто из присутствующих женщин не показался мне ни особенно умным, ни особенно интересным, но слава Богу, что за их обыкновенной, средней наружностью я сумела сегодня разглядеть людей благородных, честных, по своей любви и самоотверженности к общественному делу значительно превышающих меня самое и внушивших к себе все мое уважение и симпатию. В этом сознании есть для меня что-то приятное, точно какое-то удовлетворение.

В конце концов – сегодняшний вечер воскресил с прежней силой мою бывшую любовь к Курсам, начавшую было глохнуть под влиянием разных отдаляющих от Курсов обстоятельств.

Да, для довершения картины добавлю, что чаепитие происходило в малом зале за длинным и узким столом, водруженным на середине и покрытым скатертью.

31/XII. Отчего судьба так безжалостна, что за каждое мало-мальски сносное мгновение заставляет нас расплачиваться сторицею. Эти дни я испытывала духовную бодрость, подъем, интерес и спокойную радость, почерпаемую в работе, но сегодня уже чувствую приближение тоски, которую ожидаю тем более для себя злой и мучительной, что я давно уже не имела ее у себя.

Бедный Гоголь! С ним было то же.

1914 год

1/I 1914. Господи! Помоги мне совершить намеченный труд мой! Я отказываюсь от всего, согласна питаться акридами и то только в таком количестве, чтобы сохранить и поддержать бодрость мысли и духа; готова лишить себя всяких удовольствий, вплоть до театра. Только дай мне возможность работать!

Слава Богу, сегодня я не чувствую ни хандры, ни глупых мечтаний и желаний, ни «сердечностей» своих; – я хочу только работать, я люблю науку и все прекрасное.

Господи! помоги мне.

Мои постоянные обращения к Господу Богу могут ввести в заблуждение относительно моих религиозных воззрений. Должно заметить, что обращения эти, с одной стороны, плод привычки, с другой – сознательное желание доставить себе удовольствие от произнесения красивых звуков, как, например, при чтении стихов. С тем же чувством, как «Господи, помоги мне!» – я говорю из Бальмонта: «Хочу быть смелым» или «Я буду счастлив, я буду молод» и пр. Я люблю прочесть стихотворение с тем чувством, которого оно требует; точно так же я произношу с известным чувством слова красивой молитвы и проникаюсь духом ее, вовсе не веря в того, или лучше – в такого, какому она верующим человеком написана.

Кроме всего этого замечу еще: когда Митя в «Торговом доме» Сургучева[24] произносил за матерью – а впоследствии один – слова заклинания – они на него действовали как род самогипноза. Так же действует на меня восклицание: «Господи!»

2/I. Вчера вечером отправилась к Маше с ночевкой. Читала на сон грядущий «Последние произведения» Толстого. Как он запутался! «Фальшивый купон» должен был показать, как из одного, часто ничтожного дурного поступка вырастает огромное зло, а показал как раз обратное: если бы не было отказа папаши Самоквасова дать сыну денег, последний с товарищем не подделали бы купона, а следовательно, дворник Василий всегда оставался бы простым, не лишенным любви к выгоде человеком, тогда как благодаря тому, что он попал в тюрьму и встретился в ней со Степаном, он вырос до возможности совершать благородные поступки; сам Степан не сделался бы образцом и учителем добродетели; не познали бы истины Махин и Самоквасов и пр. и пр. Следовательно – не бойтесь зла, получилось у Толстого, ибо из него выходит добро[25].

Вечером. Как странно. В дневник этот я заношу все самое худшее: всю свою бедность, свое нытье и жалобы, далеко не преобладающие на самом деле в моем душевном облике; лучшие же стороны: всевозможные планы, проекты (не личного характера, а общественного), бодрые мечты и стремления – остаются во мне самой, так же как и более удачные мысли, являющиеся в те минуты, когда мне весело, хорошо на душе и нет потребности в излияниях.

По дневнику я такая противная, что, если бы я была ею на самом деле, мне бы следовало только стрихнину в еду подсыпать.

4/I. Большой недостаток у огромного большинства нас, женщин, тот, что мы совсем не умеем говорить. Если бы я была преподавательницей, я ввела бы среди гимназисток часы словесных диспутов, в продолжение которых они учились бы произносить речи на заданные тут же или самими выбранные темы и выступать в качестве оппонентов.

Конечно, тут грозит опасность развить фразерство и пустословие; но я думаю, дело преподавателя направлять их ум не в сторону пустой фразы (поэтому уроки эти вовсе не должны быть уроками элоквенции), а плавного, точного и удобопонятного устного изложения мысли. Во всяком случае, первое зло было бы, мне кажется, меньше второго блага.

Я предложила сегодня у П[етрашкевичей?] сделать такой опыт, но разве с ними кашу сваришь!

Вообще, горе мое, что нет у меня ни друзей настоящих, ни даже товарищей.

5/I. Долго зревшее столкновение двух культур наконец произошло и, может быть, поведет к разрыву. Интеллигентское пролетарство, не желающее себя сдерживать и переходящее вследствие этого в самодурство, и стремление к культурной общественности – долго пытались ужиться, но, видно, оказались слишком разнородными. Разница между тем и другим та, что так называемые интеллигенты из социал-демократов для слияния с народом сами опускаются до народа в его грубости и топорности, а мы хотим поднять народ до себя, утоньшить и облагородить его вкус и душу.

6/I. Поначалу мне очень понравилась «Обетованная земля» Понтоппидана; больше «Счастливца Пера»; но потом сделалось скучно! Это опрощение, слияние с народом в совместном пахании и разгребании навоза такая сентиментальщина сама по себе, что противно читать; тем более что я считаю всегда, что интеллигент должен делать народ интеллигентным, подымать его до стремления к духовным интересам, а не сам превращаться в земляного червя, с его культом свинушника, парного молока и «печного горшка». Вздор, что народ умнее нас, что мы должны у него чему-то учиться! Он только сохранил здоровую душу и здоровые чувства, которым мы должны дать настоящее направление. Конечно, поэтому он и сильнее нас в потенции, но по-настоящему сделается сильным только тогда, когда возьмет от нас то, на что мы положили свои силы и здоровье.

Конец, т. е. III часть, опять хорош, и слава Богу, что автор не с навозниками.

7/I. Вот и опять я в темном архиве, с прозаичным Модзалевским, слегка прихрамывающим в новых скрипучих штиблетах; опять в столовой, среди утомленных, скучающих, одиноких лиц, мелких чиновничков, молча проглатывающих обычную порцию до смерти надоевшего однообразного обеда, с вечным картофелем, дешевыми макаронами, микроскопическим кусочком мяса и подозрительной бурдой вместо соуса; опять угрюмо пробираюсь в свою пустынную комнатку, не согретую ничьим дорогим присутствием; опять, усталая, отдаюсь во власть хандры и мрачных мыслей… Как будто и не бывало праздника с его счастливыми снами и сказками «радужных мечтаний»!

10/I. [26]

11/I. Решив принять всерьез приглашение О. К. Нечаевой, я отправилась к ней вчера и ничуть не жалею. Хотя бывшие у нее дамы из женского клуба неимоверно скучны, но зато сама О. К. нравится мне все больше. Она была очень мила со мной, приветлива и проста. Наверное, будет приятно сойтись с ней поближе.

Вот только неприятная черточка у женщин: делать из мухи слона во всем, особенно что касается женщин же, как в хорошем, так и в дурном, а женщину мало-мальски с именем принимать так, как не принимали бы и папу римского в частном доме. Когда вошла Кадьян, среди сидящих дам произошло такое движение и восторг, что, казалось, я услышу кругом: «Ах, Кадьян!!.. Ах, Кадьян!!!..»

Совсем как цесарка в «Шантеклере»[27].

12/I. Оказывается, О. К. моя землячка. Она урожденная Ракусо-Сущевская и родственница Сяноженских[28]. Муж ее был управляющим (или директором) «Саламандры», красавец, говорят, писаный, но негодяй и мошенник большой руки, и не только спустил довольно большое приданое жены, но и много намошенничал на службе, так что в конце концов раскрылись за ним огромные злоупотребления, за которые он был отдан под суд[29].

А О. К. на него Богу молилась!

Таково прошлое одной из наших комитетских дам.

Другая пара – Е. П. Леткова-Султанова. По происхождению еврейка (что тщательно скрывает), вдова известного архитектора, в свое время собирала вокруг себя большое число восторженных поклонников и обожателей, среди которых был и старик Михайловский, но, любя нежно мужа, никогда не изменяла ему, хотя под конец любовь ее разделилась между им и Михайловским (опять-таки платонически).

Муж ее, говорят, был черносотенец страшный, и любимое его общество составляли, кроме таких же черносотенных вельмож и генералов, – С. Ф. Платонов, Барсуков и др.[30] Михайловский никогда в его доме не бывал[31].

Про Барсукова рассказывают забавные вещи. Он, например, всегда целовал особ высокопоставленных «в плечико», когда те протягивали ему своих два пальца, а гр. Шереметева называл не иначе как благодетелем[32]. Однажды за обедом у Султанова он был в особенно восторженном настроении по случаю того, «что получил от благодетеля в подарок меховую шубу с его, графского, плечика»…

«Свежо предание, а верится с трудом!..»[33]

14/I. Кажется, освободилась совсем. По крайней мере, борьба с собой шла жестокая, решительная, и теперь я как будто успокоилась.

Только лучше ли будет?..

Во всяком случае, чувствую себя, наконец, опять свободной и гордой, как когда-то.

Впрочем, который уж раз говорю я все это!..

Но Модзалевский возмущает меня до глубины души!

Позже. Моя дама (хозяйка) только тогда и живет, когда может говорить о том, что делается у нее в матке и еще в каких-то трубах (фаллопиевых, что ли, если таковые существуют) или как у ее супруга выпала прямая кишка из заднего прохода, и бывает необыкновенно мила, когда я выдумываю ей какую-нибудь особенную болезнь у себя и она может высыпать весь запас своих медицинских сведений. Зато в остальное время пренесносное существо: глупа и капризна.

А супруг с упоением перечисляет гастрономические блюда, которые он съедает на званых обедах, бывающих у него чуть ли не ежедневно.

Типики[34]!

19/I. До чего судьба играет нами. Только что я начала успокаиваться, приходить в нормальное состояние, как сюрприз – Платон, как снег на голову.

Или я уж такой дурной человек, или – не знаю уж что, только тяготят меня всякие родственные узы и привязанности; привыкла я быть и считать себя одинокой…

Первые два дня я была очень рада ему, строила с ним планы совместной жизни, но теперь улыбаюсь этим разговорам как детской болтовне и больше всего хочу опять остаться одной.

Бедняга, он идет ко мне с открытой душой, хочет сделать все, чтобы облегчить мне жизнь, а мне для того, чтобы быть правдивой, надо сказать ему: «Будь от меня как можно дальше, и я опять полюблю тебя». Уж не говоря о том, что я прямо даже и думать не могу о совместной жизни с мамой.

Это прямо калечество какое-то!

26/I. Нет, это черт знает что! Сегодняшняя заметка Ивойлова (Княжнина) в «Дне» одно сплошное неприличие. И это после статьи в «Новом времени», после заявления, сделанного Ольденбургом – Котляревскому, что мы не имеем права выпускать «Временник» без разрешения Комиссии![35]

Бедный Нестор Александрович, ему предстоит много неприятностей со всей этой историей.

А все Модзалевский и его страсть к рекламированию! Он просит всех и каждого «написать что-нибудь о Пушкинском Доме» (иногда просто говорит: «напишите что-нибудь об нас»), вот и дождался.

Сплошное неприличие!

Сегодня я могу только ругаться и не скажу ни слова путного, ибо из одного неприличия попадаю в другое, еще худшее: вернулась с диспута Трубицына[36] и напала на статью Княжнина!

Фу!..

29/I. А с Трубицыным вышло довольно-таки гнусно. Хорошо, конечно, что пожалели его, но все же – повторяя слова Маши – университет не богадельня и «пусть бы лучше шел служить в акциз».

Все оппоненты начинали так: «Не скрою от вас, Николай Николаевич, что когда я в первый раз прочел вашу книгу, она произвела на меня весьма неблагоприятное впечатление, но мы надеемся, что во втором труде вашем… и т. д.» (Шляпкин); или: «Николай Николаевич! я буду очень долго бранить вашу книгу и очень кратко хвалить ее, но – и т. д.» (Д. К. Петров); или: «Собственно говоря, в вашей работе я не нашел того, что обыкновенно является необходимым условием труда, представляемого на ученую степень, – именно, научного исследования. Кроме того, в вашей книге замечается полное отсутствие плана, системы и метода; к тому же вы везде путаете понятия народности и простонародности, – но за такие-то, такие-то и такие-то страницы (счетом, пожалуй, до 50 из всех 600) я считаю возможным… и т. д.» (Шахматов).

Итак, все начали одним, а кончили другим, в результате чего Сиповский не без остроумия сказал, что вместо праздника науки тут вышли «похороны по первому разряду».

Я понимаю, что его можно было жалеть, потому что вид у него, тощего, зеленого, убогого, был очень жалкий, но нельзя же делать человека министром только оттого, что он беден и имеет сильное желание занять министерское кресло.

Нет, пусть бы уж его шел в акциз![37]

Самый для меня интересный отзыв был Шахматова, т. к. он не из тех людей, которые действуют против убеждения, но и тут меня взяло сомнение: не товарищеская ли этика тут замешана, или он действительно считает названные им страницы прочным обещанием будущих научных исследований?

7/II. Ну, слава Богу, выждала время и теперь уж конечно не напишу всех тех глупостей и ненужностей, которые просились с языка.

Дело покончено, так о чем же еще разговаривать!

12/II. Еще одно поколение «отцов» и едва ли не одно из самых трогательных и вместе возбуждающих во мне чувство неизмеримой грусти за них. Несомненно, они уступили дорогу «детям», и уступили добровольно, без борьбы, из глубокой любви к ним, но «детей» они не поняли и, отходя в сторону, не узнали, для кого очищают путь… Это едва ли не самая грустная из уступок. До сих пор они не могут скрыть недоуменного взгляда, направленного на молодое поколение, но в нем нет ни осуждения, ни злобы, ни зависти: только один грустный вопрос без ответа.

Когда Варвара Степановна[38] со своей подругой в гриме и костюмах репетировала перед ними танец ведьм и танго, – мать не вошла в комнату, и В. С. говорит, что старуха ни разу не была в театре с тех пор, как дочь поступила на сцену. Старик отец с таким же стариком, вероятно давнишним другом семьи, смотрели на танцующих, но в их взоре мне чувствовалось затаенное горе и, может быть, даже некоторая доля стыда за их милого ребенка Варю, выставляющую себя на позорище перед толпой «наглых» и «жадно глядящих на нее» мужчин. Старики не могут, конечно, верить тому, что во взглядах Вариных друзей и товарищей из молодежи нет и тени той «наглости» и «жадности», которую они подозревают, судя по мужчинам, им известным когда-то в молодости; что если бы даже и нашелся в толпе десяток таких мужчин, их взгляды нисколько не задели бы и не загрязнили бы девичьей чистоты самой исполнительницы, видящей в этом, вместе со своими друзьями, только искусство и служение красоте.

Когда мы сидели в столовой за чаем и вели разговор о разных разностях, старики, отпившие раньше нас, молча сидели тут же в сторонке и внимательно, сосредоточенно вслушивались в наши споры, не вставляя от себя ни слова; а когда споры кончились и молодежь опять пошла танцевать (перед чаем В. С. и ее подруга сняли грим и костюмы), я услышала, как старики попробовали воспроизвести и обсудить то, что мы говорили, и, конечно, не в состоянии были сделать ни того, ни другого, так как основа всего осталась им чуждой.

И не от недостатка интеллигентности или доброжелательства. Наоборот! И того и другого в них много, но…

Грустно!

А если бывает нужно, старик Врасский, имеющий здесь, по-видимому, большие связи (он, верно, занимал какое-нибудь крупное место в бюрократическом мире[*]), ездит и хлопочет за молодежь, за евреев, за того или другого из обиженных.

Познакомилась я с В. С. случайно, и сблизило нас сразу одно, одинаково, вероятно, дорогое нам обеим имя, которое мы как-то почувствовали в устах одна другой без лишних слов, без каких бы то ни было намеков. Это было еще 30 ноября 1913 г. С тех пор мы не виделись до первых чисел февраля, когда она приехала в Академию и просидела со мной 3 часа, помогая мне в работе. Третьего дня она позвала меня обедать; таким образом, это была наша третья встреча, а мы с ней точно старые знакомые, и в их семье я точно дома.

Да, счастье встретиться в Петербурге с такими людьми; я крайне неблагодарное существо, не ценящее того, что счастье балует меня ими. Я могу сказать, что все мои друзья и знакомые, особенно мною любимые, – люди, которых не на каждом шагу встретишь, и судьба благословляла меня ими до сих пор.

А В. С. – какое это милое существо, какой прелестный, ласковый, любящий ребенок! Она – вся порыв; нервна, как горная козочка, и быстра, как лань. В ней точно сидит бесенок какой; и, однако, за всей этой внешней шаловливостью виднеется неудовлетворенность, словно тоска и метанья какие-то. Сцена для нее – место забвения, с одной стороны; с другой – крест, т. к. нервы там напрягаются и расшатываются до крайности, и это еще больше усложняет состояние ее духа.

При особе В. С. состоят два постоянных, молчаливых «первоприсутствующих». Один – добрый малый, простой в своих чувствах, уродец лицом, двадцатидвухлетний предводитель дворянства Корсаков[39]; другой – приличной наружности инженер с автомобилем, упорный посетитель, но из тех, о которых В. С. с полным правом говорит: «Ах, какой несносный этот Василий Давидович[40]; стоит только прийти постороннему мужчине, как он уже надувается, как сыч, и слова не проронит. Терпеть не могу брать его с собой куда-нибудь!» И гоняет же она обоих!

Позже. Забыла сказать, что там был И. Я. Гинцбург и читал после обеда свою драму «У сына», посвященную евреям и их горестям[41]. Конечно, произведение крайне наивное и слабое («никудышное», как говорит И. И. Лапшин), но Гинцбург до такой степени сам переживал все, что читал, так действовали на него знакомые ему горестные картины родного быта, что видно было, как он болеет и за свой народ, и за его горькую судьбу, и мне было от души жаль, когда вся молодежь, которую он, по-видимому, искренно любит, высыпала из комнаты наряжаться и танцовать и уже через секунду слышен был ее веселый смех. Никто не сказал ему ни слова, которого он очевидно ждал именно от молодых, может быть, от В. С. особенно.

А она, придя к себе, воскликнула: «Надо же выбрать такое неудобное время для чтения. Мы собрались танцовать, а он тут с чтением драмы! Как-нибудь непременно съезжу к нему в мастерскую и там поговорю с ним об ней, а сейчас – ей-Богу, не могу!»

22/II. А ведь Нестор Александрович был прав! Кошечка уже показала свои коготки, а В. С. свои непривлекательные стороны.

Как жаль! Но хочу думать, что недостатки не так велики в ней, как другие качества.

Хотя неприятны все-таки неискренность и мелочная капризность избалованной женщины, которые в начале знакомства она старалась скрывать.

25/II. Сколько хлопот и волнений с нашей лекцией: вдруг не удастся, вдруг не распродадим билетов, вдруг еще что-нибудь! Н. А. уж говорил вчера: «Я, кажется, сниму лекцию», – но теперь дело, вероятно, примет благоприятный оборот, потому что объявления в газетах уже появляются и билеты начинают расходиться.

Как бы только от градоначальника не нагорело за столь явную продажу билетов. Не больно ли уж мы злоупотребили его обещанием смотреть на все сквозь пальцы. Чувствую, между прочим, что я несправедлива в отношении Модзалевского, как бы закрывая глаза на его некоторые весьма почтенные качества, но не могу, что ж с этим поделать! Не люблю таких людей, как он; в нем есть что-то молчалинское. Хотя отрицать не стану, что он человек очень вежливый и обходительный, работать с ним удобно, если только суметь сразу поставить себя в независимое к нему положение или же, наоборот, – показать полную покорность.

3/III. Неужели все книги становятся такими противными за время печатания, как мне этот «Временник»[42]. Прямо в руки брать тошно.

7/III. Я ни слова не сказала о нашей лекции, а между тем с внешней стороны она удалась на славу: не только все билеты были распроданы за два дня до лекции, но масса народу приходила проситься хоть постоять где-нибудь, и сейчас приходят спрашивать, когда следующая.

Зато с внутренней стороны Д. Н. Овсянико-Куликовский всех нас задавил скукой. И чем только я увлекалась когда-то! Интереснее всего, что эту лекцию («О ценности жизни») он читает уже в девятый раз. Способность!

Впрочем, аудитория осталась, кажется, в большинстве довольна, по крайней мере, аплодировали довольно горячо[43].

15/III. Наконец, наконец, наступает момент, которого мы так долго ждали: завтра Машин диспут. Каково-то все сойдет! Побаиваюсь за нее…

Потешная! Она вчера говорила у Эльманович: «За эти дни я так привыкла думать, что нужно доставать всем билеты, что порой, забывшись, начинаю думать, что и мне нужен билет». Речь шла о билетах на диспут.

Досадует она очень на то, что, верно, Венгеров на правах знакомого[44] будет считать своим долгом развлекать ее перед диспутом и этим помешает Маше наблюдать за Платоновым, а последнему вести с ней «разговор о погоде»[45].

Я советовала ей пригласить к себе на обед после диспута Платонова.

17/III. Маша покорила и очаровала вчера всех без исключения. Она держала себя так, что даже Lusignan, обыкновенно очень строгая ко всем этим вещам, сказала: «Мария Андреевна была безукоризненна», – а Браун говорил кому-то в коридоре: «Скромно, но с большим достоинством». Да, именно, в ней была масса достоинства и простоты, скромности и благородства: она дала удивительно красивый духовный облик на кафедре.

Когда она шла по коридору в сопровождении «сорока пар адъютантов», как мы ее дразнили накануне, все головы обратились к окнам[46], а когда она вошла в зал, все повскакивали со своих мест, чтобы лучше видеть. К сожалению, по просьбе Маши мы сидели довольно далеко, «чтобы ей не видны были наши физиономии», и потому видно было довольно плохо; все же главного я не упустила.

Маша взошла на кафедру очень бледная. Ее встретили аплодисментами. Краткую вступительную речь свою она произнесла хотя и волнуясь, но вполне владея собой.

25/III. На замечания Платонова, довольно, по-моему, убийственные для книги, она ничего почти не возражала; с Пресняковым тоже говорила мало; зато между Кауфманом и ею возник уже настоящий весьма оживленный научный диспут, который Маша выдержала с достоинством и большой для себя честью. Спор был принципиальный, и Маша заранее предвидела все его возражения; в нем она показала себя во всеоружии «вполне созревшего ученого», как назвал ее Платонов в конце концов, говорила умно, дельно, не торопясь и не перебивая оппонента[47].

Заметка Щеголева в «Дне», вместе со статьей в «Речи», довольно полно и верно передают дело, кроме того, тон статьи Щеголева очень симпатичен[48]. «Новое время» взяло по обыкновению все самое худшее, не приведя никаких «смягчающих вину обстоятельств»[49]. Конечно, думает, что вполне объективно и правдиво. Неправда! Если от книги осталось у меня и у других не совсем благоприятное впечатление, вследствие замечаний отрицательных оппонентов, то от самой Островской – как ученой – как раз обратное, так что она не только не убила надежд на ее будущее в тех, кто их питал, но, наоборот: расцветила и освежила их.

Необдуманный только и, пожалуй, чересчур смелый шаг делает она теперь, подавая свою книгу на Ахматовскую премию в Академию наук. Неприятно будет, если откажут (что мне кажется весьма возможным), а моих советов и отговоров она не слушает, говоря, что я ничего в этом не понимаю[50].

Кориолан[51], как я ее иногда называю! Горда, упряма и подчас излишне самоуверенна. Впрочем, без последнего качества ничего не сделаешь.

А у нас-то смехотворная история в Пушкинском Доме! Рышков приходил ко мне и Модзалевскому с выговорами и выражением своего неудовольствия по поводу того, что в газетных статьях о Пушкинском Доме не упоминают ни слова о нем, что он «вложил всю свою душу в Пушкинский Дом», что он «вынес все дело на своих плечах» (!!!), а теперь его оттирают; что тот, кто инспирировал (?!) эти статьи (например, в «Вечерней биржевке»), очевидно, умышленно не назвал его в качестве учредителя (!!!, тогда как я попала в их число! Это уж не я ли себя и рекламировала?) и что в таком случае он знает, как ему поступить!..

Досталось за все. И за то, что Н. А. передал ему в дело некоторые письма не лично, а через меня; и за то, что я пишу за него всевозможные бумаги и несу на себе половину его работы; и что моя статья во «Временнике» «написана вовсе не так, как бы следовало», и еще многое другое[52].

Хорошо, что Н. А. рассказал мне перед этим об его подобном же разговоре с Модзалевским, и поэтому я могла выслушать все его «порицания» с улыбкой, ничуть ими не трогаясь и не волнуясь.

Забавно!

31/III. Ах, ах, как позорно провалилась 28‑го наша лекция! Было продано всего около 50 билетов.

Впрочем, этого надо было ожидать: кому теперь пойдет в голову идти на лекцию, когда все только и мечтают о том, как бы уехать, и все разговоры учащихся только и вертятся на отъезде, на пасхальных каникулах[53], на родном доме. А ведь учащиеся наши главные слушатели.

Говорят, что неуспех произошел еще оттого, что Веселовский взял скучную тему: «Гоголь, Бальзак и Диккенс». Не знаю, как другим, а мне она была гораздо интереснее темы Дмитрия Николаевича.

Н. А. за наказание себе, должно быть, пробыл весь почти вечер в Академии, объясняясь с приходившей на лекцию публикой. Ну разве же это не джентльменство с его стороны[54]!

9/IV. Кошелёво. Какой «не Достоевского» рассказ «Слабое сердце»[55]. Я бы скорее приписала его Гоголю.

А мой-то как мне опротивел[56].

10/IV. «Уходит светлый май, мой небосклон темнеет…»[57]

Окончательно иссякло всякое вдохновение, я понемножку перехожу на обывательскую ногу и становлюсь поденщиком в жизни.

11/IV. Кошелёво [58].

Говорят, не народился еще в России тип настоящих горожан. Стоит только посмотреть на этих бедных, истощенных мужчин и женщин, ежегодно наводняющих собою тысячами столицу и отдающих ее бесчувственной мостовой все тепло своего сердца, всю краску своих щек!

Первый год они свежи, полны сил и мечтаний; на второй – сырые столичные кошмары нагоняют на них тягостную хандру и бессонницу; на третий – они проклинают уже все, что связано со словом «город», с нежностью выкапывают и несут к себе в каморку всякую сорную травинку, случайно пробившуюся, вопреки приказанию начальства, сквозь толщу песка между запыленными булыжниками; мечтают о деревце как о райской сени, свободнорожденную свинью почитают едва ли не венцом творения и уж во всяком случае мудрейшим образцом для следования.

Цивилизация давит их, прогресс разжижает их красные кровяные шарики, город для них – вольная или невольная тюрьма.

Отсюда такой порыв к природе, отсюда – стремление к опрощению, к хождению на четвереньках, прославление «естественного состояния человека». (Все это и последующее прекрасно отразилось во многих стихах Саши Черного.)

В первый год мечты: «Съездить бы сейчас на Острова, побегать в горелки, покататься в лодке, покричать на просторе, подышать свежим воздухом, да и опять за работу»; во второй год: «Поскорее бы в деревню, на настоящее солнце, в настоящий лес, к настоящей природе; а то здесь – все чахлое, дохлое, словно больное»; на третий: «Эх, завалиться бы хоть в грязь, да пожевать жвачку, да похрюкать на все умные речи в ответ»…

5/V. Петербург. Как меня измучил наш разговор третьего дня вечером у меня. То есть теперь уж впереди одна пустота и мрак.

7/V. Получила сегодня от [59] известие, что он уезжает, и точно гора с плеч свалилась. Повеселела даже!

Вот уж думала ли когда-нибудь, что буду радоваться его отъезду!

11/V. Итак, я все-таки лечу. Даже не верится. Страшно?.. Как сказать! Я ведь готовилась к этому всю неделю, всю неделю представляла себе, как мы будем разбиваться или как сердце мое не выдержит мертвой петли, так что я иду на самое худшее и, понятно, некоторое волнение испытываю, особенно сейчас, когда m. Pegoud[60] сказал, что берет меня.

Это будет большой школой для меня и проверкой самой себя: все ли у меня одни слова или иногда за ними следует и дело.

Хочу или приятно полетать, или разбиться вдребезги, но только не остаться калекой или получить паралич.

Ночью. Какая я, однако, глупая! Ну конечно, меня до Pegoud и не допустили. «Двести рублей, говорят, пожалуйте, тогда можно, а без этого monsieur Pegoud не берет».

– Но monsieur Pegoud обещал мне; он просил меня приехать сюда и сказал, что меня к нему пропустят.

– Monsieur Pegoud очень галантный кавалер, – был ответ какого-то отвратительного толстого немца с сигарой, – и наобещает даме все что угодно, но видеть его сейчас никак невозможно!

Ну конечно, эти импрессарио «сняли» Pegoud так же, как и аэродром, и показывают его только за деньги.

А как я мечтала о полете! И там на поле всякий признак страха исчез, осталось одно страстное желание лететь, лететь…[61]

15/V. Все время читала Лугового[62] с такой мыслью: «Читай Лугового для того, чтобы перестать писать», а вот кончила «Возврат» и примирилась с ним, как примирилась в Луге с человеком, казавшимся мне прежде скучно- и несносно-болтливым с его фонтаном слов, изрыгающим только себя и себя[63].

Насколько пошло (не от пошлости, как у Виктора Рышкова, а от недостатка свежего ума, таланта и настоящего образования) и антихудожественно (по тем же причинам) большинство всего, что он пишет, настолько просты и искренни небольшие кусочки в разных его произведениях, в которых проявляются лучшие стороны его души: любовь к России, к добру, к свету знания и искусства; их он выражает так непосредственно и безыскусственно, что они идут в душу и мирят с автором. А в «Тенетах» попалась даже совсем художественная полстраничка, где он говорит о картине (стр. 194), пленяющей издали глаз радужным переливом красок и отталкивающей содержанием при близком осмотре ее[64].

И сам Луговой в Луге примирил меня с собой. Для того чтобы правильно понять его, его непременно нужно видеть там, на месте, в уютном деревянном домике, наполненном всем, что может окружить его небогатым, но вполне достаточным комфортом. Там болтовня его является совсем непритязательной, хотя он говорит все время о себе и с каждого угла дома смотрят на него его же глаза на бесчисленных портретах его, снятых во всех видах и положениях. Там наполненность его собой так понятна, потому что все питает ее там, так наивна и по-детски проста; его добрый ласковый характер показывает такое, в сущности, благожелательство ко всем и детскую неприспособленность к жизни с ее жестокостями, – что не только, как я говорила, миришься с ним, но начинаешь любить его. Таких, как он, ставил Христос в пример, когда говорил: «будьте как дети».

Домик его в Луге – одна прелесть, и, конечно, расстаться с ним для Лугового то же, что расстаться с частицей своего сердца. Все там полно любовью, все дышит лаской, все напитано родными воспоминаниями и кровью сердца.

«В комнате Любовь Андреевны[65] сорок семь (кажется) предметов, – говорил он мне по дороге в Лугу, – а ни одного нет купленного: все дареное, от маленькой фарфоровой безделушки до письменного стола и кровати».

И я понимаю чувства дарящих: так, действительно, хочется побаловать чем-нибудь этих милых, добрых людей, страдающих от своей неприспособленности к жизни и от своего сверхмерного идеализма.

Когда Н. А. предложил мне съездить в Лугу осмотреть архив Алексея Алексеевича, я сказала, что с удовольствием, так как жизнь давно уже не представляет для меня никакого интереса и мне безразлично, умирать ли своей смертью или от словоизвержений Лугового, в особенности если этим я послужу на благо Пушкинского Дома.

На это Н. А. ответил:

– Этого не бойтесь: из всех болтунов Луговой удобен тем, что не требует ни особенного внимания, ни даже реплик; он будет довольствоваться вашим присутствием, а вы можете совсем его не слушать. Зато вы увидите, какой любовью и лаской окружит вас Любовь Андреевна!

Слова Н. А. не были преувеличены: любовью, которою она окружила мужа, дышат стены; ею пропитан весь воздух, и атмосфера эта непременно заражает каждого новоприбывшего.

Мы приехали в сырую, дождливую погоду 1 мая, к тому же я давно была сильно простужена и не могла дышать от насморка, так что первую ночь в их доме провела плохо: не спала, ворочалась, а под утро просто встала и села у окна, любуясь чудным восходом солнца и давно не виданной красотой утра. Картина из окна спальни Л. А. была великолепна! Внизу – овраг, по которому идет заросшая травой и зелеными соснами улица; за ним – сады с домами на горе; направо – улицы в садах, налево за рекой сосновый лес на возвышении, с золотыми главами собора среди зелени деревьев и яркими крышами домов. И сверху зелено-розоватое безоблачное небо.

Очень красива Луга!

Ну, встаю я наутро, и меня с тревогою встречают хозяева:

– Вы сегодня совсем не спали! Я слышал, что вы всю ночь сморкались, и у меня душа болела за вас, – было первым словом Алексей Алексеича.

– Прислуга говорит, что вы ворочались и вставали. Как вы теперь себя чувствуете? Зачем только повела я вас гулять вчера! – с таким же неподдельным участием отзывалась и Л. А.

После кофе мы принялись с А. А. за осмотр его архива. Конечно, то, что можно было показать и рассказать в два часа времени, заняло у А. А. целый день с лишним. И когда Л. А. предполагала, что я могу устать от нескончаемых разговоров А. А., она приходила к нам и говорила ласково:

– Милый, а ты все болтаешь! Помолчи немного, а то у Евлалии Павловны голова разболится от твоей болтовни, – на что А. А. покорно отзывался: «Хорошо, хорошо», – а через минуту опять продолжал прерванный или начинал новый рассказ.

Впрочем, иногда Луговой вспоминал о том, что он «болтушка», как называла его жена, и обращался ко мне: «Ну, вы и правда отдохните, а я пойду помолчу», – и уходил наверх, потому что молчать в чьем-нибудь присутствии было для него, вероятно, совершенно невозможно.

В конце концов я действительно немного устала, но надо сознаться, что здесь разговоры его гораздо меньше утомляли меня, чем в Петербурге, где через десять минут я уже чувствовала тупое сверление в висках и полное оцепенение всех умственных способностей, так как в Луге я относилась к ним так же добродушно и снисходительно, как Л. А., к тому же помнила совет Нестора Александровича не стараться особенно вслушиваться и поддерживать разговор самыми краткими репликами.

Л. А., верно, много наплакалась в своей жизни, и, конечно, за мужа. Это чувствуется по ее глазам. О себе она совсем не думает; для себя совсем не существует.

«Любовь Андреевна страдает христианским расширением сердца», – остроумно и метко сказал об ней Н. А., и это как нельзя более верно[66].

Немудрено, что в этой атмосфере у Лугового выращиваются все такие милые, добрые, ласковые, прекраснодушные дети, как его Кэт, Мария Дмитриевна, Маничка[67] и tutti quanti, так же как и самый его насыщенный добротой и любовью воздух его произведений, немножко порой пряный и всегда в общем скучный…

Но все-таки если я примирилась и даже немного полюбила Лугового как человека, если я даже признала кой-какие достоинства в нем как в писателе, – избави меня Бог писать так, как он. Лучше уж совсем не писать!

18/V. Теперь мне остается только поувлекаться нашей домашней политикой, т. е. Думой, и тогда внутренняя жизнь моя будет закончена: все будет испытано и все разбито…

К этому я и перешла.

Но, конечно, ненадолго. Как и все остальное!

19/V. Маленький, лысый, худой, весь нервно подергивающийся – Пурышкевич мне неизмеримо жалок, и если выбирать между симпатией и антипатией к нему, я остановлюсь скорее уж на первой. В нем подкупает несомненная искренность, стойкость и убежденность, с которыми он идет напролом, и если он часто говорит и делает гадости на наш взгляд – он их делает «не ведая, что творит». Я скорее прощу их ему, чем Маклакову и Родичеву, вооруженным полным сознанием и великолепно идущим на компромиссы со своей совестью и убеждениями, если это им почему-нибудь удобно и нужно; Пурышкевич же компромиссов не знает, и если бы его вздергивали на дыбу, он кричал бы все то же: дурачье, мерзавцы, преступники, губители Отечества.

Говорят – Пурышкевич храбр, потому что чувствует за собой силу правительства. Сейчас это фактически так, но изменись времена или разочаруйся Пурышкевич в этом правительстве, – и я уверена, что он с такой же смелостью и дерзостью обрушится на это самое правительство, как теперь на левых.

Не нахальство говорит в нем (хотя в других случаях его в нем отрицать нельзя), когда он «обличает» и в глаза называет того человека подлецом, которого таковым и считает; это – гражданское мужество, совершенно такое же, как у Керенского, хотя последний за свое, вероятно, поплатится, а Пурышкевич нет. Если бы его было побольше у людей, лучше бы жилось; меньше было бы подлецов, если бы их почаще клеймили этим именем.

Мне от души жаль, что мужество Пурышкевича направлено не туда, куда следует, что голову его в детстве мамка зашибла[68], но подлецом признать его за это – я отказываюсь.

21/V. Все, что осталось у поляков для удовлетворения высшей потребности духа, – это костел и ксендз. На них перенесли они свои гражданские чувства, свою национальную гордость, свои эстетические и интеллектуальные стремления, т. к. что бы они ни толковали о Царстве Польском, о польской науке, о польском искусстве, – в настоящее время все это – миф. Польская национальность живуча, но ей нечем питаться: своего государства нет, а с другими поляки не сливаются, да и правильно, потому что тогда они перестали бы быть поляками. Единственный приют, где распускается цветок польской души, – костел, и немудрено, что поляки перенесли в него весь жар своего сердца, всю потребность любить что-то вне себя, но свое. Я всегда чувствую это, когда вхожу в костел. Ни в одной церкви нет такого единения, такого общего настроения, такой любовной семейственности и интимности, я бы сказала, атмосферы, как в костеле. Каждый приходит в костел как к себе в дом, к своему любимому и почитаемому деду или родоначальнику, каждый несет ему свою печаль или радость, каждый хочет чем-либо порадовать его, украсить получше его дом. В костеле поляки не чувствуют (теперь) разницы сословий; все – одна семья: богатая барыня и костельный швейцар в ливрее, элегантный офицер – и кухарка, модный франт – и мастеровой. Это не наша холодная церковь, где молящиеся кашляют, сморкаются, переходят с места на место от скуки, глазеют по сторонам; это не добросовестное, но холодное исполнение религиозных обязанностей немцев в кирке[69]; это не страстные пререкания человека с богом за неисполненный договор, не ропот негодования за обманутые надежды, не вопль мольбы и отчаяния, часто слышимые в еврейском богослужении; это – сильная, самоотверженная, но нежная любовь человека к чему-то человеческому. Да, бог поляков – наиболее человечен из всех, поэтому религия поляков ближе всего к идолопоклонству. Костел – это не храм, а дом; мраморные или деревянные фигуры – живые обитатели его, с которыми существует самое близкое общение; статуя Христа или Богоматери – сами по себе, вот так, как они есть, – предметы любви и религиозного поклонения, а не какие-то отвлеченные образы, символами которых они являются. Также и ксендзы с папой во главе. Молящиеся женщины украшают алтарь каждая своей Девы Марии, к ней, как к телесной матери, обращают самые горячие порывы сердца. Оттого столько цветов у их алтарей, оттого костел всегда открыт и никогда не пустует, оттого слезает позолота с золотых распятий под обильными и горячими поцелуями жадных губ.

В православии идолопоклонство распространено только среди малоинтеллигентных классов, в католичестве – это явление всеобщее. Отсюда такое слияние и равенство в религии барина с мужиком.

Да, в сущности, только такой антропоморфизм в религии и согревает сердце!

24/V. Какая разница в тоне и характере двух напечатанных рядом воспоминаний: о Пушкине и о Гоголе! И не потому, что с Гоголем Погодин был «на ты», а с Пушкиным – «на Вы». Мужичьей натуре Погодина импонировало другое: «барство» Пушкина, который никогда не допустил бы себя до такой степени близости с ним, разночинцем, как это сделал простодушный в этом отношении Гоголь. И вот принявший с ним дружески-фамильярный тон Гоголь должен был нести на себе все последствия этой неосторожности. Погодин не умел держаться на настоящей черте, и чуть ему давали немножко свободы, – сейчас же переходил ее, впадая в «амикошонский», как говорят в провинции, тон. Его тон, презрительно-снисходительный, грубо-претенциозный, неуклюже стремящийся к юмору и исполненный пренебрежением к Гоголю, не за его какое-нибудь нравственное ничтожество, а только за его неумение устроиться в жизни, за его материальную необеспеченность и во многих случаях зависимость от него, Погодина.

Погодин согласен признать кой-какие таланты за Гоголем, например умение смешить и потешать публику, отличное чтение своих комедий, артистическое приготовление макарон по-итальянски, – и т. п.; но признать в нем литературного гения! Это было совершенно выше сил и разумения Погодина, помышлявшего даже во время чтения Пушкиным «Бориса Годунова» в Москве о своей жалкой «Марфе Посаднице»[70]!

26/V. Петербург. Продолжение мысли 11/IV[71]. Это большой трагизм русской учащейся молодежи! Выросшая в большинстве своем в простых здоровых условиях деревни, она не прививается или туго прививается к изощренной жизни и пониманию города, изнывает в хитроумных изобретениях городского ума и чувства, гаснет и вянет, не сделав ничего доброго.

Город, лишенный притока освежающих влияний природы, обречен на размельчение и изощрение того большого и хаотически сильного, что приносит ему деревня и провинция в лице своих лучших сынов. Гиганты деревни приходят, бросают свои дары и уходят, не затронутые разъедающим духом города, не нуждаясь в его понимании и подбадривании, благодаря достаточному запасу собственной энергии, и не вникая особенно в его анатомически-аналитическую работу.

Не то с провинциалами средней руки. Небольшой привезенный с собой багаж быстро расходуется, и он голодает. Пища города, слишком для него острая и пряная, разъедает его непривыкший желудок, не наполняя даже привыкших к большим порциям кишок, и он гибнет между двух берегов, в виду людей, не умеющих бросаться в воду для спасения погибающих и не имеющих соответствующих для этого снарядов.

31/V. Нет, не могу! Эти милые Аксаковы злят меня в тысячу раз больше Погодина[72]!

Ну, тот был груб, топорен, неуклюж; так это все и знали, все на него так и смотрели. А ведь эти милые, идеальные, благородные, прекраснодушные Аксаковы были уверены в том, что они прекраснейшие, лучшие люди, что Гоголя они любят и понимают лучше всех, что они самые подходящие для него друзья, что их дружба к Гоголю дает им на него все права, что они как бы получили монополию на Гоголя, и посмотрите только, какие проступки ставятся ему в вину!! За что упрекают его в неделикатности, в неискренности, в недружественности!!

«Мертвые души» он отправил с Белинским – как мог он это сделать! Белинский враг России, враг лучшего общества, враг Аксаковых. – Не захотел выйти к Княжевичу – как странно и неблаговидно! Аксаков пишет по этому случаю: «Всякое объяснение казалось мне так невыгодным для Гоголя, что я уж никогда не говорил с ним об этом». – Уехал из театра, когда публика требовала его на сцену (признаюсь, меня и сейчас возмущает и скорее не в пользу авторов настраивает то, что они выходят на аплодисменты), – и Аксаков считает, что публика вполне законно почла себя оскорбленной этим неприличным поступком. Гоголь написал по этому поводу письмо к Загоскину – Аксаков с Погодиным нашли его неприличным для отправки и не отправили. И так во всем.

Зато сколько трогательных слов, пожиманий рук, засматриваний в глаза, возвышенных слез, деликатных умалчиваний и намеков при ссужении Гоголя деньгами в Петербурге! Какая тонкость понимания и обилие всяческих объяснений!

А эти милые детки Константин и Вера[73], которые «приставали к нему (Гоголю) всячески» выйти к какой-то даме, вероятно, одной из тех, которые готовы проехать тысячи верст для того, чтобы иметь возможность сказать потом: «Я разговаривала с Гоголем», и пр. и пр. …

Ох уж эти мне Аксаковы! И все считают их идеальнейшими людьми, а Сергей Тимофеевича добрейшим, деликатнейшим существом.

Хорошие люди, слов нет; только – подальше от таких людей![74]

1/VI. Чем я занималась весь этот месяц! К чему себя готовила! За что себя истерзала всю! И вот – пять минут разговора по телефону, и упорной, тяжелой работы насилия над собой – как не бывало… Все перевернуто вверх дном, все по-прежнему опять!

2/VI. Нестор Александрович все говорит, что с осени притянет к Пушкинскому Дому Перетца себе в помощники. На мои расспросы о Перетце и замечания, что до меня доходили об нем не совсем хорошие отзывы, Н. А. ответил, что совсем его не знает.

– Перетц считается моим ставленником, а я его и в глаза не видал. Когда пришло время выборов, Шахматов стал издали заговаривать о Перетце, хвалил его и все добивался моего мнения. Я сначала отмалчивался, потому что нечего было сказать: не читал его ни строчки, потом вижу – человеку уж очень хочется Перетца, а какие-то личные соображения не позволяют самому выставить его кандидатуру (многие обиделись бы на Шахматова за то, что он их обошел), – я в один прекрасный день и говорю: «А что, Алексей Алексеевич, ведь кроме Перетца, пожалуй, некого и выбирать». – Шахматов так и просиял! «Да? – говорит, – и Вы так думаете?» – А что я думаю! ничего и не думаю. Не все ли мне равно, Перетц, или Сперанский[75], или еще кто! – «Да уж так, говорю, Алексей Алексеевич». – «Так знаете что, Вы и предложите его», – говорит. Я знал, что к этому пойдет. «Хорошо, говорю, предложу, только с одним условием: напишите сами отзыв». Так и было. Вы можете и сейчас найти в деле этот отзыв, написанный Шахматовым и только мной прочитанный в заседании[76].

4/VI. Вчера Модзалевский, Рышков и я собрались вечером в Академии для придания законной формы выработанному осенью вместе с Н. А., и им, главным образом, уставу нашей библиотеки, что и было свершено надлежащим образом, причем Рышков рассказал веселенький анекдот о том, как наши астрономы собрались устраивать Международный съезд без копейки денег, думая употребить, вероятно, вместо них жену Баклунда и других астрономических жен в качестве рестораторш, т. е. устроить для приезжих полутораста с лишним человек домашние завтраки и обеды по своей цене. Жены, конечно, отказались, и астрономы в отчаянии. Что делать! Приглашения разосланы, и гости начнут через неделю съезжаться.

Интересно, как они устроятся.

5/VI. А все-таки я победила, победила. То, что я когда-то называла «г-жой Мыслью», уж не властвует надо мной. Нет больше позорного порабощения, глупости, даже, кажется, нет и боли. Я свободна и горда этой свободой!

7/VI. Рогачев [77]. Приехала. Бегала по присутственным местам. Получила наряд на земских лошадей и бумагу на право жительства в школе. В 7½ часов на вокзал, встречать Гальковскую. Ее нет. А до Озеран 35 верст! Вот-то законопачусь, да еще если она не приедет. Исправника[78] все не добьюсь. Три раза бегала сама и два раза звонила. Фу! бегать по полиции – какая гадость! А без этой бумажонки еще, пожалуй, притянут из Озеран под конвоем обратно в Рогачев, как говорит Черепанов[79].

Устала, набегалась. Обедали с мамой в «клубе»[80]. Вкусно, после петербургской столовой, но грязно. Два длинных стола под клеенкой, вроде как в курсовой столовой, грязные салфетки и, кажется, скамейки; а впрочем, может быть, и стулья, не помню. Ход через биллиардную в довольно себе темную и неуютную комнату в одно окно.

Это, кажется, обычный тип уездных клубов; по крайней мере, в Чаусах[81] был такой же.

8/VI. Ну, бумажку получила. Хотела уж к Пушкину[82] идти жаловаться, да вовремя встретила помощника исправника.

– Если бы я знала, – говорю, – что так трудно получить от вас эту бумажку и меня так долго с ней задержат, я заехала бы в Могилев к губернатору[83] и вас бы вовсе не беспокоила. Если вас не удовлетворяет эта академическая бумага (а я действительно не догадалась взять оттуда ничего официального, кроме известительного письма II отделения о командировке), то можете справиться обо мне у такого-то и такого-то, – окончила я довольно высокомерно, имея в виду, что он просто боится, т. к. накануне он сам мне назначил вечерний час и не явился, ни он, ни исправник.

– Да нет, тут не в этом дело; просто неудача такая вышла, что вы никого не застали. Бумагу мы вам сейчас выдадим.

Пока писалась бумага, полицейский чин старался проявить в своих расспросах научный интерес и знакомство с высшими вопросами культуры, на что я отвечала вполне вежливо, чего раньше, вероятно, бы не сделала, т. к. терпеть не могу полицейских чиновников[84].

Да, как мы меняемся!

8/VI. Озераны. Вот и Озераны. Местность – лучше желать нечего. Друть подходит к самым огородам, и кругом леса[85].

Ямщик по ошибке вместо земской завез меня в церковно-приходскую школу. Это вышло на руку, т. к. в земской школе идет пристройка нового здания и штукатурка старого, остановиться негде, учителя нет дома; учитель же церковно-приходского училища повез меня к одной крестьянке в избу, у которой я пробуду недели полторы, пока оштукатурят хоть одну комнату в земской школе.

Приходский учитель, кажется, симпатичный человек и много мне может помочь своим знанием местности и озеранцев[86]. Жена его женщина болезненная, но в высшей степени добрая. Уговорила сегодняшнюю ночь пробыть у них.

Есть тут еще «паны» Кутаёвы, помещики особого рода, купившие усадебную землю, принадлежавшую бывшему здесь некогда костелу, и получающие ее при переделах от крестьян так же, как любой общинник. Десятин всего, кажется, 60. Сад их прорезан дорогой и примыкает одной частью к приходской школе. Земля – полосами в разных местах, как и крестьянская. Самого я еще не видала: он уехал недели на две на рыбную ловлю куда-то далеко вверх по Друти. На подводах отвез две лодки, шатер, съестные припасы и рыболовные снаряды всех видов, которых у него масса, т. к. он страстный рыболов, а назад вернется по Друти. Привезет, говорят, несколько пудов уже засоленной (на зиму) рыбы. Промысел из любви к искусству.

Жена его – немка из Риги, не старая, лет 35–40, очень, кажется, хороший человек, и ничего в ней противно-немецкого нет. Крестьяне ее любят, и она к ним очень хорошо относится. По просьбе учителя она взялась меня кормить.

9/VI. Прелестный сад у Кутаёвых. Старый, польский, немного запущенный, с грядами пионов, центофолий, «пунчошками» Божьей Матери (цветы), сердцем девы Марии (тоже), вросшим в землю низким темным домом, плетеным навесом на столбах, перевитым диким виноградом, вкопанными в землю каменными водоемами, заросшими крапивой, полуразваленной беседкой, печкой для варенья, коптильней, зарослями вишенок, слив, еще каких-то деревьев, подходящих к самому дому и образующих уголки один другого таинственнее и уютнее для детского воображения и воспоминаний детства, какие у меня моментально появились, потому что все это то же, что было в милом Юзинове. Нигде больше я не встречала именно этого настроения, этой поэзии, Каждая ветка здесь может рассказать о чем-нибудь, каждый куст помнит вереницу лет за собой, когда он насаждался любящей рукой самого хозяина, без плана, без обширных художественных замыслов, по одному только вдохновению и интуиции. Все в этом саду дышит старой, дедовской любовью[87].

Хорошо расти в таком саду! Много тайников детской души он развивает, много струн затрагивает!

10/VI. Хороший человек Ида Назаровна. Умный, добрый, гуманный. От крестьян об ней хорошие отзывы, и так оно и должно быть: кроме акцента в ней нет ничего немецкого.

Позже. Мое житье у Пахомовны напоминает мне любезное Бармино и Волгу. Такая же, как у барминской Марьи, низкая беленая комнатка с низкими темными окнами, заставленными вазонами цветов; такой же интерес крестьянских ребятишек и взрослых к моей особе. Разница только та, что Марья была одна и я ее никогда почти не видала, а у Пахомовны муж и целая семья в шесть человек детей. Все – очень тихие и деликатные люди. Муж – человек тихий и совсем незаметный. Уезжает или в поле с сыном, или во дворе что-то все мастерит и прилаживает. В общем разговоре его голоса никогда не слышно. Пахомовна – быстрая, проворная, вероятно, несколько хитроватая женщина. Она со средней дочерью Ксенкой, девочкой лет 12–13, целые дни в поле, окапывает картофель или полет огороды. Старшая Саша, лет 16, ходит в казенный лес «на посадку», где им плотят по 40 коп. в день; цена довольно большая; на поденщине у Кутаёвых девки получают 25–30 коп. в день, не больше. Дома за хозяйку и за старшую остается Маня, лет 10, и малая Анька, лет 5. Саша и Маша – как две капли воды отец; и вместе – одно лицо со скульптурой Коненкова какого-то славянского мифического бога («старенький старичок»); те же прямые длинные глаза, та же широкая и плоская переносица, тот же нос башмаком. Только нет той лукавой улыбки, под которой как бы скрывается какое-то ведовство у коненковского старичка[88]. Аня и Ксенка – уже совсем другой тип: шустрые и, верно, будут с хитрецой, как мать.

Маня стережет дом, не отходя от него целый день ни на шаг, и воспитывает Аню. Тихая девочка, вежливая. Первое время немного дичилась меня, тем не менее старалась во всякую удобную минуту войти ко мне в комнату, не говоря ни слова, остановиться у двери и молча следить за всеми моими движениями. Она почти не смеется. Когда я с ней заговариваю, вспыхивает до самых волос и первое время молчит, потом, найдя, вероятно, ответ, – отвечает серьезно, размеренно, словно читает. Теперь стала улыбаться и меньше краснеет. А сегодня даже ходила со мной в лес на ту сторону.

Ко мне вся семья относится очень радушно и внимательно.

11/VI. Владелец дома, в котором помещается земская школа, брат Пахомовны, принялся за дело быстро, и дня через два я уж, верно, перееду.

Это – человек аккуратный, маленького роста, деликатный, с некоторой долей юмора, но очень осторожный и себе на уме. Его маленькие желто-зеленоватые глазки весело и насмешливо смотрят на всех из-под широких желтых бровей, а нос башмаком и губы, прикрытые такими же желтыми усами, всегда немного раздвинуты от улыбки. Сначала я думала, что он относится ко мне с подозрением, и в словах его: «С’мяjитёсь вы кълă нас; нешта нужнă у Питярбурхи, як hъвăрать азиранцы, ес’ни ля с’меху», – мне чудилось недоверие к моей миссии, но теперь я вижу, что он просто балагурит и скорее смеется надо мной сам, чем меня в этом подозревает. А если он говорит при этом мужикам: «Расказувай, расказувай! А потом вот и потянут тебя за jето в Питер», – так это тоже только шутка, на которую нужно только ответить: «Что ж, если и потянут, так не даром: дадут прогоны, и столицу покажут», – и крестьянин при общем смехе с удвоенной охотой продолжает разговор или рассказ. Пахомыч при этом все время улыбается. Однако с той же полунасмешливой улыбочкой расспрашивает и сам, для чего это нужно, получаю ли я за это жалованье, и, видимо, интересуется моим делом, так как советует, к кому обратиться и кто из стариков может быть полезен. Остальная часть населения Озеран в большинстве случаев охотно отзывается на мои расспросы и также охотно вступает в разговор.

Позже. Нет, положительно прелестный уголок Озераны. Вот что значит сплавная река. Далеко Друти до Волги, а и в ней чувствуется какое-то приволье и простор. Как-никак, а за сотню верст проезжают по ней чужие люди, хоть и всего только плотовщики. И это обстоятельство, несомненно, наложило свой отпечаток на озеранцев: какое-то в них самих есть приволье и свобода, не исключающие деликатности и простодушия.

На Друти целый день шныряют челноки, или, по-здешнему, «душегубки» (маленькие узкие долбленые лодочки), на которых и взрослые, и дети без весел, с одной палочкой в руках, переезжают речку. Челны берутся чьи попало, если они не привязаны, и оставляются на другом берегу, с которого опять-таки любой прохожий пользуется ими по своей надобности. Есть две переправы вброд, где ребятишки переходят даже не раздеваясь, задравши только рубашонки выше дозволенных мест; в остальных же местах Друть довольно глубока.

На другом берегу – такая же роскошь, как на Волге. Цветущий луг с мелким кустарником (уютнейшие уголки!), прелестный лесок, – точь-в-точь такого характера, как на Острове возле Бармина, – с огромными дубами, вязами, ольхами, орешником, смородиной, высоченной крапивой, незабудками и разными дикими зверьками. Я перебралась туда по плотам, стоявшим поперек реки от одного берега до другого (плотовщики обедали в это время на берегу), и долго бродила, вспоминая милое Бармино. Назад меня перевез человек, вбивавший в дно реки колья для рыбной ловли.

– Только у меня с собой нет денег, – предупредила я его, – если встретимся на селе – отдам.

– Во! Так ти hэта-ж за ўсякую глупость ж¨е платить! Садитись, я вас и так пирѝвязу.

За околицей в стороне от дороги стоит одинокая бедная избенка, выходом на Друть. Я пошла туда. На пороге изможденная, словно больная женщина лет 30–32 вышивает крестом и гладью полотенце за икону. Возле нее сидит другая, пожилая; пришла поболтать к суседке.

– Почему вы не в деревне, а здесь живете? – спросила я, поздоровавшись.

– А-а, паненочка, – нараспев отозвалась женщина помоложе, – зьвинаватились, дык тут нам и життё.

– Чем вы «зьвиноватились»?

– А-а, так, пӑ дурасти собсьвиннӑй.

Оказалось, она с мужем уезжала в Сибирь; пробыли там два года и опять вернулись в деревню, где им уже отвели место под усадьбу не в деревне, а здесь.

– И то йщо спасиба, што тут дали, – прибавила баба.

Земли в Сибири у них было 75 десятин, в лесу. Они расчистили место, выстроили дом такой, «што яму и ў hоръде места и дужжӑ жалкӑ кида́ть было́», и засеяли хлеб, и вот – все бросили: холодно, все мерзло, не было урожая.

– Яно-б, можа, и было́, каб лет шест пирыждать; на сёмый jано-б, можа, и ўрадѝлӑ, а так – дык усё чѝстӑ мерзлӑ. Треба ж было́ и аб детках подумать.

На мой вопрос, не больна ли она, почему она такая худая и черная, оказалось, что она только что родила мертвого ребенка и, как водится, до последней минуты была в поле, за несколько часов до родов притащила на себе версты за три две четверти картофеля и этим стронула ребенка с места. Теперь она уж топит печь и убирается по дому, только все жалуется на боль в желудке. Перед моим уходом Пахомовна принесла ей какой-то желтой травы от живота, кажется, «зверобою».

Недалеко от этой избы, в полуверсте или больше, подковообразный курган с углублением внутри, на котором, по словам Пахомовны, «Катярина з во́инствӑм сваѝм абедала». Рассказу этому, однако, доверять нельзя, так как у них сплошь да рядом выходит, что Екатерина билась со шведами, и «hадо́ў с тысячу а моhа и боли назад»[89].

12/VI. Гостит у Кутаёвой одна учительница из Рогачева, Анастасия Васильевна[90]. Молодая еще, довольно некрасивая, небольшого роста, стриженая, ходит босиком. В первый вечер моего приезда, когда я ночевала у приходского учителя, она относилась ко мне несколько недоверчиво: дичилась, пряталась за лампу и вместе старалась нет-нет да и задеть меня чем-нибудь. На следующий день, когда я пришла к Кутаёвым обедать и ужинать, она смотрела уже благосклоннее; вечером проводила до дому, рассказав по дороге часть своей печальной истории; а теперь – Настенька не знает, что бы сделать мне самое приятное.

Тяжело и стыдно получать такие знаки расположения и преданности. Что могут сказать им в ответ наши оскопленные сердца!

Анастасия Васильевна учительствовала сначала в Подсёле[91], деревне, лежащей верстах в 10-ти от Озеран, но там при освящении нового здания школы, когда к ней собралось еще несколько учителей и учительниц и другой посторонний народ, – все оказались отравленными, а Настенька с одной учительницей сильнее других, так что едва выжили. Вскоре после того у нее сделался брюшной тиф, и теперь здоровье ее много подало назад.

Виновные в отравлении не были обнаружены, да и следствие, по рассказам, велось Бог знает как, не был даже произведен анализ пищи и испражнений, – но подозрение осталось у одной части на евреев, обозленных на соседнюю учительницу (из Хомичей) за то, что она способствовала обращению в христианство и браку с православным одной еврейки (говорят, в этот день евреи все время шныряли у них на кухне); другая же часть, и, кажется, Настенька в том числе, подозревает крестьян, которых она с тех пор ненавидит от всей души.

«Я принесла им свою душу, я отдала им свое сердце, я думала работать для них всю жизнь, и все, что было лучшего во мне, вложила в дело их просвещения, и теперь вижу, что это – собаки. Хуже собак! – звери дикие, в которых нет ничего человеческого, которых, если бы я была в силах, – я драла бы плетью, даже прямо палкой, по чем попало. Я теперь о крестьянах слышать не могу равнодушно: все лучшее они убили во мне. Я ходила к ним в избы уговаривать посылать детей в школу; я тратила на них последние деньги, лечила их, покупала лекарства, обмывала, обшивала их, хотела стать для них своим человеком – и вот что вышло. Никогда я не видала никакого уважения от них. Если мне нечего было есть – я просила их, как одолжения, продать десяток яиц мне, а не еврею, для которого яйца приготавливались, и нужно было видеть, с каким видом исполнялась моя просьба! В разлив, когда я сидела среди них в деревне как отрезанная от всего мира, без писем, без газет, без вестей откуда-нибудь, случалось, что кто-нибудь едет в волость и привозит оттуда почту; и что ж вы думаете, они хотели услужить мне? Отдавали? – Ничуть не бывало! “Даш полтинник, дык аддам, а ни даш, дык парву”, – говорил прехладнокровно какой-нибудь мужик, издали показывая газету или письмо, и если у меня не было полтинника или если я, как вначале, хотела убедить его, объяснить всю гадость такого поступка, – он на моих глазах рвал адресованную мне корреспонденцию. Ну так как же вы это назовете? Что могла я сохранить к ним, кроме ненависти? Меня воротит от одного вида подсельского мужика, если я с ним теперь случайно встречаюсь. А учительницу в Хомичах, которая обращалась с ними немного свысока, по-барски, – они почитали. Как же вы это назовете? Конечно, собаки, и ничего больше!»

Грустно мне было слушать ее, потому что в том, что Настенька говорила о своей деятельности среди крестьян, нет ни слова преувеличения. Это действительно такой человек, который способен душу положить за другого, если только встречает с его стороны ласковый привет. Я вижу это из ее отношения к Иде Назаровне, у которой в доме Настенька самый преданный и работящий член. Я убедилась в этом и на отношении ее ко мне. Что я для нее? Что могла я сделать или сказать ей особенно хорошего? Сегодня я перебиралась в школу на жительство, и Настенька не дала мне пальцем шевельнуть, перетаскала почти все на себе, оставляя на мою долю только самые легкие вещи. Это золотое сердце и хорошая, любящая душа. Озлобление ее против крестьян, может быть и не совсем приятное для многих, так понятно и так извинительно. Во-первых, ее действительно оскорбили в самых святых ее чувствах; во-вторых, как-никак жизнь ее исковеркали, т. к. Ида Назаровна говорит, что ни по здоровью, ни по жизнерадостности Настенька совсем не то, чем была до этого случая. В-третьих, она еще очень молода, и со временем озлобление, верно, уляжется в ней; но горечь, думаю, останется навсегда, и для нее самой она, пожалуй, будет потяжеле злости.

13/VI. Вечером крестьяне поздно не ложатся здесь. Сидят на бревнышках или на завалинках возле изб (скамейки явление редкое); девушки поют, иногда проходят парни с довольно скверным горловым пением какой-нибудь частушки, мужики и бабы ведут порознь беседы.

Излюбленная тема первых – суды. До мельчайших подробностей рассказывают они друг другу свои судебные перипетии и мытарства, и рассказам их такого рода нет конца. За пять-шесть десятин земли мужик судится десятки лет, переходя из волостного суда к земскому начальнику, оттуда к нотариусу, в окружной суд, в съезд, из последнего к частным крючкотворцам, обирающим его и придумывающим разные незаконные выходы, чтобы только оттянуть время и дать мужику – правдами и неправдами – раньше противника собрать засеянное на спорной земле. Таким образом случается, что дело находится в Киевской палате, а тем временем противник по научению крючкотворца опять подает в волостной суд, и тот, не ожидая решения палаты, ставит свои постановления, причем сплошь да рядом бывает, что в одном году судьи присудили одно, а на другой год тот же состав судей присуждает другое, и не непременно по подкупу или в зависимости от количества поставленной им водки; делается это большей частью под влиянием писарей, которые часто далеко не безразличны к вольным подаяниям и до сих пор.

В разговорах со мной крестьяне все больше жалуются на свое житье. Земли мало! Народ растет, а наделы все те же, и прикупить негде. Была прежде казенная паша[92], да как затеяли посадку леса, так пуще ока берегут прежние пастбища; и штрафы берут жестокие: по 4 р. за штуку!

«Иhде тут жыть мужуку! Сусим життя’ ни сталӑ», – а другие прибавляют: «Во, паня, паедитя у Питябурх, рӑскажы’тя, як мы жыво́м».

Возвращаюсь я сегодня вечером с купанья, окликает меня пильщик, пиливший доски для пола и потолка в школе.

– Вы ўсё сказки шукали, идѝтя, я Вам ръскажу!

Мужики кругом засмеялись.

– Во, во! Мноhӑ ты знаjиш!

– Ён Вам рыскажа!

– Ня слỳхайтя, амманыjить!

– Зачим так амманую! Я знаю.

Я села и записала. Сказка была малоинтересная для моих целей; во-первых, пильщик был грамотный, во-вторых, вычитал он ее из книги; все же она была народной и передал он ее по-своему. Отказываться было неудобно; к тому же я очень была рада, что у него самого явилось желание пойти навстречу моей задаче.

Пильщик этот еще молодой, симпатичный, грамотный, Федор Емельянов Журавлев из Тихинич, из тех, сочувствием которых я особенно дорожу; это не тип балагура, стремящегося угодить «барышне» и сорвать с нее что-нибудь на водку; он может скорее с недоверием отнестись ко мне, как к женщине, к моим записям и к моей работе. Потому меня особенно обрадовало его предложение, сделанное просто и серьезно.

К концу сказки подошел стражник, квартира которого помещается как раз напротив того места, где мы сидели. Он некоторое время стоял молча и слушал; потом, желая, должно быть, оказать мне то «содействие», о котором упоминалось в бумаге от исправника обо мне, пустился в разъяснения о том, где как говорят и к кому мне обратиться.

Хорошо, что он подошел во время сказки, а не тогда, когда мужики жаловались мне на свое житье.

14/VI. Вторую ночь провела в школе. Комната не особенно большая, но светлая; перегорожен надвое бывший класс. За тоненькой перегородкой без двери – учитель. Он какой-то больной, чахлый, все кашляет; должно быть, туберкулез; а сырые, только что отштукатуренные стены нашего жилья вызывают еще больший кашель. Отверстие для двери между нашими комнатами затянули коротенькой ситцевой занавеской, но этого оказалось слишком недостаточно, и пришлось пустить в ход свое одеяло. Теперь сама мерзну: стены мокрые и окна настежь день и ночь. Озеранские дамы, кажется, сильно смущены столь близким соседством моим с учителем и все убеждают нас заколотить досками отверстие, но мне это сделать неловко, а учитель слишком равнодушно относится к смущающей их дыре, так что она, верно, и впредь пребудет под моим одеялом. В сенях прорублено отверстие для двери в новую пристройку, долженствующую быть классом; она еще не доведена до потолка, за недостатком леса; сквозник гуляет свободно, и влезть к нам ничего не стоит.

Все же житьем своим я пока довольна.

А как мы забавно перебирались с Настенькой! Я вытащила у своей Пахомовны из сарая колеса (собственно, клюшни); вдвоем с Настенькой взгромоздила на них кровать, которой снабдила меня Ида Назаровна, широкую, железную, так что ее пришлось разбирать; на кровать – одну корзину, потом другую, постель и прочие мелочи, и сами на себе перевезли все в школу; расстояние здесь будет, должно быть, с четверть версты.

Глупый народ мужики! Глазели на нас, и никто не подошел помочь, хотя несомненно было видно, что нам тяжело. Не в догадку, что поделаешь! И это всегда так: будут три часа подряд стоять и смотреть, как человек выбивается из сил, и сами ни за что не догадаются помочь, пока им не сказать.

15/VI. Вчера под вечер вернулся Кутаёв с рыбной ловли. На этот раз привез мало: полпуда соленой и несколько свежей.

Это – добрый мужик, как я и ожидала встретить по портретам. Желает быть кавалером, и можно представить, каким он может быть! Прежде я ни за что не сказала бы с ним и двух слов, т. к. терпеть не могла этого типа людей: простоватых, грубоватых, не вылощенных, но, как говорится, добрых малых, теперь же я стала терпима и умею смотреть за внешность. Его все очень любят, и он, верно, хороший человек и есть.

Налаживали мы с ним весь вечер скрипки. У него одна недурная, старая итальянская, с клеймом Amati, но, конечно, не аматевская; другая – простая. Я взялась за хорошую, а ему подсунула плохую. Так оно и следовало, потому что со скрипкой он обращается как с топором: размахивает ею, дерется, рвет струны и хлопает кобылкой по деке так, что немудрено, что обе скрипки у него лопнули. И играет он так же! Как «музы’ка» на селе «лявониху» или «вясе́лля» в подпитии[93]. Хотела с ним дуэт поиграть, только вряд ли что из этого выйдет.

16/VI. Вернулась из Крушиновки. Ноги ломит, устала. Скучно так ходить: 7 верст сделала и назад. Идти так уж идти, все вперед, вперед, без конца, без краю…

Крушиновка – деревня в 104 двора, имеющая 146 наделов. Надел имеет 6 десятин, таким образом, на 1 десятину больше, чем в Озеранах. Крушиновка – из той же серии деревень, как Озераны, Подсёл, Хомичи, Ректа, Буда или Малая Крушиновка. Все они некогда принадлежали костелу, а в 1839 г., после уничтожения Унии (?), перешли в казну[94].

О времени принадлежности ксендзам, присылавшимся из Вильны на каждое трехлетие и являвшимся крепостными владыками крестьян, – крушиновцы, как и озеранцы, сохранили мрачное воспоминание как о времени тяжелом, жестоком. Зато года принадлежности казне вспоминаются как блаженное состояние, чуть ли не как время Владимира Святого по былинам, когда и «hарэ́лки было скольки хош, пилù яе як водỳ», и в казенный лес пускали бесплатно за всякой надобностью, и скот имел даровую пашу, и притеснений ни от кого не было.

Пришла я в Крушиновку вчера около 7 ч. вечера, с бывшей прислугой земского учителя, Дуней. Это высокая, худощавая, на вид здоровая женщина 52 лет, у которой под платком, к моему большому удивлению, голова оказалась совсем седой. Она была три раза замужем, последнего мужа, озеранца, бросила и теперь проживает в Крушиновке, где жил ее второй муж. По характеру Дуня очень спокойная, деликатная, с присутствием известной доли любви и нежности ко всему окружающему. Она из городских по происхождению; отец ее был купцом в Рогачеве, и в юности у нее был незаконный роман, из‑за которого отец выслал ее в деревню, и там Дуня вышла замуж за мужика. Этим определилась вся ее дальнейшая судьба; но эта же нежность и любвеобилие сердца дали повод к распространению об ней всевозможных сплетен по поводу ее службы у учителей, к которым – по крайней мере к озеранскому – она относилась с чисто материнской нежностью. Не знаю, с грехом она при этом или без греха, – но вид ее седой головы разрушил во мне все подозрения.

В Крушиновке Дуня повела меня сначала к старосте, за ключом от школы, в которой я предполагала переночевать.

Староста – мужик лет 40, молодцеватый на вид, бывалый, дельный, толковый. Выбирается на свою должность уже третье трехлетие; мужики его боятся и уважают; он, по словам Дуни, строг с ними и требователен; при нем народ стал много лучше, почти исчезло воровство и хулиганство. Он был кандидатом в Государственную Думу и уже прошел в Рогачеве на выборах, но по каким-то причинам не попал. Озеранский приходской учитель, П. И. Таберко, говорит, что у отца его было довольно значительное состояние, но сын протер ему глаза, так как много кутит в часы, свободные от трудов, и швыряет деньги. Это и видно по нем: есть в нем какая-то быстрота, ширь и благородное молодечество. Меня он очень стеснялся и первые минуты, когда я по его приглашению села и начала разговор с ним и его отцом, были, видимо, очень мучительны для него: с одной стороны, он как бы видел во мне не то просто барышню, не то какое-то начальство, и начал держаться навытяжку; с другой – я просила его сидеть, говорила с ним как гостья с хозяином, и он совсем не знал, что надо в таком необычайном положении делать. Выход он нашел в том, что взял попросту да и ушел, оставив меня с Дуней одну в горнице. Через несколько минут хозяйка, жена его, пригласила меня на другую половину пить чай, и там я разговорилась с отцом старосты, Петром Исаковым, стариком в высшей степени симпатичным. Сначала он был угрюм, отвечал неохотно и, видимо, был недоволен моим желанием втянуть его в разговор, но мало-помалу это прошло, и он не только охотно удовлетворял мое любопытство, но и с полным уже доверием рассказывал сам. Его говор сохранил еще некоторые намеки тех черт, на которые указывал Романов, поэтому из всех моих собеседников Петро Исаков был пока самым интересным.

На столе, закрытом скатертью, были нарезаны толстенные ломти хлеба, лежал сахар в синем пакете и стояла сковорода с жареной в сале рыбой, которой меня хотели угостить и от которой я под благовидным предлогом отказалась. Тогда хозяйка подала мне стакан чаю, но, Боже, что это был за чай и что это был за стакан! Скрепя сердце и делая bonne mine[95] я должна была выпить его. Бр!.. стакан, верно, отродясь не знал полотенца; на нем виднелись присохшие потоки молока и еще каких-то жирных жидкостей, в нем бывавших, к тому же на тусклых стенках – внутренней и наружной – красовались отпечатки всех десяти пальцев не блещущих чистотой ручек хозяйки.

Через несколько времени вернулся староста Петр Петрович, потом опять ушел, опять пришел и, хотя и пригласил меня прийти еще перед сном поужинать, выпить молока, – был, верно, очень рад и облегченно перекрестился, когда узнал, что я вышла из пределов Крушиновки.

А на улице за мной ходили толпы, как во времена оны за слоном. Перед окнами избы, в которую я зашла, происходила чуть ли не свалка. Один молодой парень лет 16 следовал за мной по пятам, при всяком удобном случае становился прямо передо мной и, не мигая, смотрел мне в глаза, не отрываясь. Его юное безусое лицо выражало в это время очень мало, но глупым назвать его тоже нельзя было; оно было доброе и ласковое. Когда я спрашивала что-нибудь у парня, он краснел и несколько минут молчал, как бы стараясь очнуться и довести до сознания вопрос и ответ, после чего уже отвечал.

Возле одной из певших групп девушек я остановилась, села на бревнышке и стала записывать. Сейчас же нас обступила толпа. Сзади сидели у меня чуть ли не на шее, впереди я попадала носом в грязные детские рубашонки, вокруг выросла стена лиц амфитеатром в несколько ярусов, и я только жалела, что не было с собой фотографического аппарата, так хороша и живописна по-своему была эта сцена. Зато уж воздух внутри! – крестьяне ведь не стесняются…

Рассказчиков на этот раз не оказалось. Может быть, когда я соберусь в Крушиновку еще, я найду больше материала; не буду уж такой диковинкой для них, как в первый раз.

И Крушиновка напомнила мне Волгу: нашу прогулку в одно село неподалеку от Бармина на другом берегу вверх по течению (кажется, Великовское, а впрочем, может быть, и совсем из другой оперы; забыла уж)[96], где за нами тоже ходили толпы и боялись впустить в избу. Только там была не одна молодежь, а и взрослые, бабы и мужики, и последние отрядили от себя одного более опытного, бывавшего в городе, для вопроса: кто мы, откуда, зачем пришли и чего нужно. Если бы с нами не было землемера в форме, пожалуй, нам пришлось бы похуже, потому что физиономии крестьян довольно мрачно и недоверчиво следили за нами, а когда мы хотели нанять лошадей, т. к. устали, – никто не дал…

17/VI. Дуня вела меня в Крушиновку сокращенной дорогой, через лес. В лесу есть озеро, называемое некоторыми крестьянами святым и имеющее, конечно, по этому случаю свою легенду о потоплении в нем села за нежелание поселян приютить на ночлег переодетого странником Христа; нашлась одна бедная старушка, и за это Христос вывел ее из села, приказав не оборачиваться ни на какие звуки, но она не выдержала и обернулась, когда сзади себя услыхала рев и стоны; сейчас же вода погналась за ней, покрыла ее по колени, а потом она исчезла неизвестно куда[97].

Озеро это большое, как говорят, верст 8 в окружности: верста ширины и две длины. Синее, синее, по берегам окруженное аером[98] и камышом. Почти кругом лес; только в одном конце, возле дороги, по которой мы шли, просвет в ржаное поле, которое частью, узкой косой, подходит и к озеру, протягиваясь между водой и лесом. С другой стороны – луг. Возле дороги – дегтярный завод, содержимый евреями.

Назад я шла из Крушиновки одна. Возле завода на озере меня перехватила толстая пожилая еврейка в капоте, принялась расспрашивать, кто я, откуда, и пригласила зайти к ним.

«У нас тоже есть барышня», – прибавила она, должно быть, в виде приманки. Я бы и зашла посмотреть завод, если бы не эта самая «барышня», как раз в это время вышедшая на зов моей собеседницы. Это оказалась евреечка лет 17, ее дочь, с заплывшими глазами, взлохмаченной головой и грязной распахнутой кофтой. Она сейчас же, как и мать, начала расспрашивать меня обо мне, а затем с большим презрением и не меньшим апломбом заявила, что в мужицких песнях вовсе нет ничего интересного, что она не может понять, для чего это «правительству» (уж не приняла ли она Императорскую Академию наук за учреждение правительственных агентов!) понадобилось знать мужицкий язык, и т. п. Я устрашилась предстоящей мне перспективы вести беседу с этой девицей и поспешила откланяться, пообещав зайти в другой раз.

Евреи очень любопытный народ; гораздо любопытнее наших крестьян. Толстая еврейка еще накануне издали заметила меня с Дуней и, я уверена, тогда же поставила себе задачей подкараулить меня на обратном пути, потому что едва показалась вдали из‑за кустов моя фигура, – она вышла на дорогу по направлению ко мне и произошло вышеописанное интервью. Среди евреев это вообще обычное явление: какими бы то ни было путями узнать все интересующее их о каком-нибудь лице; они часто узнают всю подноготную о данном лице еще задолго до его прибытия и при этом таинственными, им одним ведомыми путями, друг через друга за сотни и тысячи верст. Есть какая-то жадность в этом их любопытстве; оно не дает им покою, мучит их, пока не удовлетворено. Крестьяне, можно сказать, тоже любопытны, но их любопытство совсем другого рода: с одной стороны, любопытство собаки, осторожно приближающейся к незнакомому предмету с вытянутой мордой и нюхающими ноздрями; с другой – любопытство обезьяны и художника. Крестьяне способны толпами бежать молча за человеком по улице; они изучат малейшие подробности его туалета, движений, всей наружности и в совершенстве потом скопируют и передразнят его. Они не будут нигде узнавать историю данного человека, они просто сами придумают себе объяснение его появления среди них, разукрасив ее при этом самыми немыслимыми, но требуемыми их творческой способностью подробностями. Так озеранцы, вопреки тому, что я говорила им о себе и чему они просто напрасно не поверили, выдумали, что я – жена земского учителя; что сначала я убежала от него, а теперь опять вернулась, но он уж меня не хочет больше знать и уехал сам[*], оставив меня одну в школе. Это – художественное любопытство, у евреев же оно только хроникерское, и чем больше скандального в их сведениях, тем они интереснее.

18/VI. Однако Ида Назаровна берет с меня 30 р. за обед и ужин! Выходит, что интересов своих она не забывает. Вообще, теперь я начала замечать в ней больше настоящих черт характера, чем вначале, когда всем по глупому обыкновению своему восхищалась огульно. Она, несомненно, хороший, почтенный человек, но очень практична, упряма и эгоистична. Настенька живет у нее хоть и в гостях, но далеко не даром: исполняет дома самую черную работу и занимается с Кокой[99]. В некоторых случаях Ида Назаровна напоминает мне московскую немку с ее «nain, nain, nain…»[100] и упрямо остановившимся взглядом.

Как-то я выкручусь с деньгами!

19/VI. Как Настенька насмешила нас на этих днях! Прямо до колик в животе.

К Кутаям приезжали 17‑го его дети от первого брака. Это – день смерти его первой жены, когда устраиваются поминки со всеми родными, и вот вечером, когда все уже разъехались, племянница Таберок села что-то бренчать на рояле и, между прочим, арию из «Травиаты»: «Пропали все мои надежды…»[101] Настенька все время сидела довольно угрюмая и молчаливая, но тут она вдруг запела на этот мотив: «Чем я виновата, что люблю солдата, и в такую стужу…» Надо было видеть и слышать, как она это пела! Голоса у нее никакого, слух весьма средний, на лице – маска непроницаемости, недоступная ни смеху, ни улыбке. Так как на дворе сделалось довольно холодно и мы все ежились, Настенька сидела, закутавшись в платок, с посиневшим носом, и тянула свою «и в такую стужу»… Не знаю уж, был ли это экспромт по случаю холода или она знала слова раньше, только все мы так и покатились при первых звуках ее голоса, а Настенька продолжала с тем же серьезным, невозмутимым видом, уставившись в одну точку и как-то жалобно, по-волчьи, изнутри, и чем больше мы хохотали, тем жалобнее и тягучее становился ее голос, тем с большим чувством выговаривала она: «Чем я виновата, что люблю солдата, и в такую стужу…» Барышня уж давно не могла играть от смеха, а Настенька все пела.

20/VI. Я все время присматривалась к церковно-приходскому учителю Таберко. Крестьяне и мальчуганы говорили мне, что он дерется, сам Таберко с гордостью показывал похвальные листы свои, полученные из инспекции за прекрасное ведение школьного дела, и все это настраивало меня подозрительно. Но теперь я убедилась, что это, в сущности, добрейший и очень мягкий человек, пропитанный насквозь убеждением в святости звания учителя. Правда, оно переплетается в нем с другим убеждением – что детей надо держать в строгости, что они должны бояться учителя и только тогда из них можно сделать что-нибудь доброе, и он к этому стремится. Он считает, что учитель – это носитель света знания, добра и благочестия, и сам ведет себя действительно безукоризненно, являя добрый пример как детям в своих детях, так и взрослым в самом себе. Если он и дает детям подзатыльники – я не думаю, чтобы они были сильными и жестокими, так как человек этот по натуре не способен быть грубым, сказать грубое слово. Это нелепое убеждение в необходимости строгости и страха в деле воспитания – только результат темноты, недостатка знаний и, может быть, собственного воспитания в семинарии, не отличающейся, как известно, особой мягкостью нравов. Как учителя – я, конечно, предпочла бы для детей другого, но как друга взрослых крестьян – лучше Таберки желать нечего; он никогда никому не отказывает в своей помощи и совете, всегда очень вежлив и добр со всеми и, повторяю, по убеждению служит примером всего лучшего. Чудный человек его жена и прекрасные дети.

Вчера я ходила на Гуреевку разыскивать некоего Серафима Коновалова, по Романову, а по-местному – Серафиана Коновальчикова. Я его не застала дома, так же как и другого старика, интересного, как говорили, по говору. А сегодня со мной отправилось все семейство Таберок с племянницей. Серафиана мы застали, только не люблю я ходить по делу в компании, да еще когда члены ее берутся мне помогать. Так и тут ничего не вышло; каждый объяснял по-своему наш визит, но все объяснения, верно, кроме недоумения, ничего не оставили в душе Серафиана и других крестьян, подошедших к нам. Все же он обещал прийти ко мне в воскресенье, и тогда потолкуем.

Мужик он симпатичный; хоть и неграмотный, да, видно, бывалый; несколько раз плавал на плотах по Днепру до Херсони [так!] и охотно говорит и рассказывает обо всем, что спросишь. Небольшого роста, сухощавый, черный, с маленькими живыми глазками, он похож на цыгана. Жена его, говорят, еще интереснее и живее его.

Гуреевка – это самая молодая часть Озеран, отселившаяся после большого пожара и имеющая вид новой деревни. Широкая улица, застроенная только с одной стороны; мало деревьев; только середина улицы разъезжена, а по бокам травка; Друть отходит довольно далеко; в конце деревни – заросли кустарника с криницей, возле которого [так!] изломанное деревянное распятие прекрасной работы, со следами облезшей краски; вероятно, оно было когда-то в костеле.

Перпендикулярно Гуреевке идет основная часть Озеран, собственно, село, от которого, теперь уже в виде продолжения Гуреевки, т. к. я начала с нее, тянется улица с общественными учреждениями: монополией[102], банком, приходской школой и церковью. Все это заканчивается усадьбой Кутаёвых с большим по обе стороны дороги садом, огороженным забором, и внутри забора – вековыми липами. На улице возле сада возвышаются пирамидальные тополи, придающие особенно красивый вид Озеранам и церкви, рисующейся на фоне сада, когда к ним подъезжаешь издали.

Параллельно этой улице, но ближе к Друти и начиная от сада, тянется третья часть Озеран, так называемая «сялѝба», где стоит земская школа и живу я; так что кусочек от меня до Серафиана равен приблизительно 2½ верстам. Селиба – выселок озеранцев, которым стало тесно на селе, и по возрасту старше Гуреевки. В ней уже имеются настоящие огороды и садики.

Приходская школа в Озеранах основана еще при Екатерине II, в 1791 году, как гласит прибитая к ней доска. Таберко говорит, что основателем ее был римско-католический монастырь (или братство) «регулярных каноников»[103]. Старое здание не сохранилось. В 1837 году школа была отстроена ими заново, и в здании этом помещается и поныне школа, несмотря на то что оно уже сильно обветшало и грозит завалиться. Таберко полагает, что в 1839 г., т. е. в год уничтожения унии, школа была отобрана Синодом в свое ведение, но до 1861–63 года в ней преподавали еще учителя из поляков.

Не знаю, насколько верны эти исторические справки; за что их купила, за то и продаю.

Весь этот край был когда-то заселен поляками. На месте теперешней церкви стоял костел, тоже обращенный в 1839 г. в церковь. В примыкающей к церковной ограде части кутаёвского сада лежит высокая груда обломков кирпича от костела, начинавшегося когда-то строиться вместо прежнего деревянного, но не был доведен до конца. Крестьяне сохранили дурное воспоминание о времени этой постройки, когда беременных женщин и стариков заставляли таскать по сходням кирпичи под самую крышу или, выстроив их в виде живой лестницы, передавали через их руки страшные тяжести кверху; войт[104] стоял тут же с кнутом и подбодрял вялых и слабых… «Мноhӑ тады народу пирамёрлӑ», – говорят крестьяне.

Романов говорил Таберко, что в казенном лесу, примыкающем к Святому, или Крушиновскому, озеру, помещался когда-то, по указаниям, не знаю откуда им добытым, польский скит тех же регулярных каноников, но крестьян об этом я еще не расспрашивала. По другую сторону Друти есть два польских поселка: Румо́к и [105], населенные шляхтой.

От строившегося костела остались только мелкие обломки, почти песок, т. к. все, что было лучшего, крестьяне разобрали себе на печи.

Sic transit…[106]

21/VI. Славные ребята запольские плотники[107], вот уже неделю работающие в школе. Народ трезвый, деликатный, веселый и работящий. Они ночуют надо мной, на чердаке, и стряпают в кухне, т. к. учитель уехал на урок, и я одна в школе.

Сначала их было 10 человек, но потом состав разредел: часть отправилась на Румок на постройку, и осталось здесь сначала 6, а теперь всего 4.

За стряпуху у них молодой, недавно еще женившийся плотник Антон, существо добродушнейшее, с крупными чертами лица, карыми [так!] глазами и широкой фигурой. Он ходит в красной рубахе и зеленой фетровой шляпе с большими полями вниз, как у городских рабочих. Поет чувствительнейшим голосом чувствительнейшие романсы, вроде: «Выхожу один я на дорогу», «Среди долины ровныя», «Накинув плащ…» и т. п.[108] Тенорок у него неплохой, и слух очень правильный, но поет хотя с чувством, но без интонации. Его все, видно, любят и называют нежно Антошей.

Другой – тоже молодой парень, сухощавый блондин с острыми чертами лица и небольшими серо-зелеными серьезными и твердо глядящими глазами. Он больше молчит, но если вступает в разговор, то говорит важно, веско, без смеха, голосом спокойным и уверенным. Он, как и все прачѝ[109], отбывал воинскую повинность в Риге и рассказал со всеми подробностями, как участвовал в 1904 году в расстреле 35 возмутившихся латышей.

– И не жалко было? – спросила я.

– А аны нас жалели, къhда целый полк пӑдажhли и зhубили столькӑ народу? – вместо ответа спросил он в свою очередь. – Прысуждено им, значыть, была с’мерть, как пӑ закону. Пӑлаhаjицца, тък и надӑ было́ стрилять!

По тону ответа не видно было, жаль ему расстрелянных или он настолько убежден в справедливости совершаемого им возмездия, что не было места жалости, чувства бабского в подобном деле. Однако он заметил, что офицер при отдаче команды закрылся платком, чтобы скрыть слезы, а осужденные обратились к ним со словами: «Братцы, цельтесь получше; мы на вас злобы не имеем и прощаем вам нашу смерть».

Старший в их артели, Алексей, человек лет 32–35 с очень добрым ласковым лицом, с интересом расспрашивал меня, зачем я здесь живу, и обещал рассказать сказку, но сейчас он ушел на Румок, и я не знаю, когда смогу записать ее.

Остальные – мне менее известны. Все они одного типа: добродушные семейные крестьяне средних лет, без каких-либо интересных особенностей.

Когда я прихожу вечером от Кутаёвых, плотники сидят за ужином и хлебают в потемках из одного чугуна с таким аппетитом, что у меня всегда является желание подсесть и похлебать с ними тоже. При этом у них идет дружная беседа, и вообще живут они как одна дружная семья. Я всегда захожу к ним поговорить, и они принимают меня очень просто и охотно, с удовольствием отвечая на все мои расспросы.

Заработной платы, по их расчету, им приходится приблизительно рубля по полтора на человека, на своих харчах.

23/VI. Вчера приезжали ко мне земские начальники: Митюша и Иосиф Иванович[110]. Я была очень рада их приезду, но – надо сознаться – была бы им еще больше рада в другое время, так как сейчас ко мне только что пришел Серафиан рассказывать сказки.

Будь это гости другого рода, например мои петербургские друзья, – я записала бы и при них и точно так же угостила бы Серафиана чаем, но господ земских начальников это шокировало бы, они еще приняли бы, пожалуй, такой мой поступок за личное оскорбление (Митюша не оскорбился бы тем, что мужик сидел бы рядом с ним, но он просто обиделся бы на то, что я не отложила этой работы до другого раза). Так что бедного Серафиана пришлось отправить. А я ждала его с таким нетерпением! Он ведь самое интересное лицо для моей работы. И теперь не знаю, когда получу его опять.

25/VI. Ну вот, получила наконец вчера Серафиана!

Это – небольшого роста, худенький, черненький мужичок с проседью. Черты лица у Серафиана мелкие, но очень благообразные; глаза – темно-синие, кожа смуглая, как у цыгана. Он очень живой, охотно вступает в разговор и являет собой, по-видимому, источник неиссякаемого добродушия.

Серафиан много ходил с плотами не только по Друти, но и по Днепру. Был со своим товаром три раза в Херсони и оттуда возвращался домой пешком. В результате пребывания долгое время на плотах у него, вероятно, развился ревматизм, так как руки и ноги – как бревна, с искривленными пальцами и припухшими суставами. Сам Серафиан, кажется, не замечает этого.

Пришла я к Серафиану часа в два. Было воскресенье, и он спал в маленьком амбарчике на дворе. Дочь его, Матрунка, сейчас же его разбудила, и Серафиан, заспанный и взлохмаченный, вышел из амбара, протирая глаза и почесывая затылок.

– Что ж, Серафиан, будем сегодня записывать? – спросила я, поздоровавшись.

– А сейчас, барышня миласьливая, – ответил Серафиан, как-то особенно мягко произнося р и с, почти переходившее в его произношении в ш, – сийчас, тольки закуру и вас устрою.

Последние слова выходили у Серафима так: «и ва сустрою».

Говоря это, он достал из кармана кисет, насыпал на ладонь махорки, растер ее пальцами, завертел в папиросную бумажку, высек кресалом огонь из кремня и закурил; затем, все еще пошатываясь и поскребываясь, принес колодку к порогу амбарчика, приладил на ней доску, и таким образом получился для меня письменный стол. Себе Серафиан принес другую колодку и устроил тут же, после чего начал свою «казку».

Не успели мы начать, как стал собираться народ: сначала баба с ребенком, потом молодой парень, потом еще и еще бабы, ребята, мужики. Вокруг нас образовалась целая кучка людей. Ребятишки, поглазев немного на меня, занялись своей игрой, а взрослые слушали, изредка обменивались краткими замечаниями вполголоса.

Прописала я три часа. Серафиан рассказывает отлично: точно диктует по книге. Под конец рука моя одеревенела, ухо притупилось, я стала вместо одних звуков ставить другие и едва шевелила пальцами. Пришлось прекратить.

– А вот, барышня, – обратился ко мне Серафиан после того, как сказки были прерваны и мы условились отложить продолжение их до следующего праздника, – заhадаю я вам заhатку, ти ўhадаjитя вы? Вот, ехали два мужуки; на дароhе устринился jим бачонак hарэлки у дешить вёдир; а ў jих было́ два пустых бачонки, у шем и у тры вядры. Як жа jим раздялить тую hарэлку, кап па ро́уну было?

Голова моя утомилась, и я не решила задачи сразу[111], чем доставила, по-видимому, особенное удовольствие Серафиану и другим мужикам, верно подумавшим про себя: «зьвесная дела – баба!»

Пока мы записывали в Гуреевке, в селе за церковной оградой шел сход.

Здешний поп – сволочь ужаснейшая по всем отзывам; он не только берет взятки так, что это всем известно, но и растрачивает кружечные сборы окрестных деревень, передаваемые вместе с иконой, во имя которой делался сбор, в озеранскую церковь на хранение[112].

Сход был по поводу того, что священник этот без торгов, самовольно, отдал подряд на ремонт церкви еврею, давшему ему взятку. Сделка была настоящим сходом разрушена, и ремонт передан другому еврею, уже с торгов.

К сожалению, я не знала об этом раньше и потому пропустила его.

26/VI. Ну и лодки у озеранцев! Уж именно – душегубки. Только что я имела удовольствие искупаться вне расписания благодаря такой лодке. Хорошо еще, что вблизи берега, на мелком, а то, пожалуй, и перевозившей меня девочке, и мне не избежать бы карачуна, хоть Друть и не широка.

Но тетради своей с записями я не выпустила из рук.

28/VI. Сегодня часов в 6–7 утра, когда я еще преспокойно спала, слышу вдруг над собой голос:

– Паня, а паня, паня! – звучавший чем дальше, тем настойчивее.

В недоумении открываю глаза и вижу – через открытое окно наполовину свесилась ко мне в комнату чья-то фигура, и тот же голос твердит:

– Паня, дай канхвету; ты къзала, што дасѝ.

Что тут делать! Хоть и досадно, что прерван сон, а надо встать и удовлетворить просительницу, потому что вчера она очень усердно помогала мне втащить на берег и запереть лодку, за что я пообещала ей конфект.

Это – Ганна (Ʒанна[113])[114], маленькая пастушка свиней и овец. Сирота; бойкая, прехорошенькая девочка, но с каким-то беззлобным, даже жалким выражением в лице, несмотря на всю свою бойкость. Я часто вижу на лугу ее маленькую фигурку в лохмотьях, размахивающей длинной «пỳhъй» (пугой = кнутом) и посвистывающей песни. Часто с ней бывает ее помощник, такой же маленький карапуз, но тот всегда убегает от меня.

На Друти пасутся и стада гусей. Гуси ходят совершенно самостоятельно весь день, а к вечеру выходит кто-нибудь из хозяев загнать их домой, или среди дня забегают малыши посмотреть, где гуси, не забрались ли они на другой берег в сенокос.

Вчера, только успела я перебраться в лодке на другую сторону и раздеться для купанья, как слышу шумные всплески воды, шлепанье крыльев и дикое гоготанье гусей, бросившихся в реку; вслед за этим раздается громкий детский плач и сквозь плач исполненный огорчения и досады детский голос: «Каб вас ваўкѝ заjiели! А каб нӑ вас халера!..» и т. п. Оглядываюсь и вижу крошечную фигурку мальчика лет 5–6, в высокой барашковой шапке, вроде казачьей папахи, в красной рубашонке, без штанишек, шагающего по озеранскому берегу и вытирающего кулачонками обильные слезы. Он плачет во все горло и идет в направлении уплывающих гусей, бросая в них с досады комками песку и камешками.

– Идѝтя ныза́-ад, во́ўк вас зъдави-и-и… – разносится по реке его плач.

Пришлось отправиться мне на помощь! Как была в рубахе, села я в лодку и поплыла за гусями вдогонку. Увидя это и услыша мои успокаивающие слова, мальчуган перестал плакать и стал с большим интересом и любопытством следить за мной.

Едва вышли гуси из воды и с шумом полетели на свое законное пастбище, как мальчонок просиял лицом, пустил им вслед еще крепкое словцо и тонкий прутик и вприпрыжку побежал домой, веселый и довольный.

А ругаются озеранцы крепко и с самых малых лет; окрестные крестьяне сложили даже поговорку: «Ругается, как озеранец».

30/VI. Двенадцать часов. Чудный день. Небо голубое, ясное. Мы в Заозерьи[115].

Рассыпалось солнце лучами, как веселым смехом, залило величавое озеро, красавицу-рожь, лениво подремывающие кусты, деревья, запекло нам шеи и руки. Чуть колышутся камыши, взлетая, поплескивается рыбка, осторожный подает голос кряква. Весело! Хорошо! Неудержимое счастье охватывает душу, и хочется жить, жить без конца, всегда видеть над собой это жаркое солнце, это глубокое небо, эту наслаждающуюся своим бытием природу.

– Красивый день, паненка! – встречает меня такими словами добротинский крестьянин Апанас[116].

– Красивый день! – с восхищением повторяю я.

– У такий день и жыть ве́силӑ, и ўмирать ни ӑхво́та. Тольки б усё hлядзеў на Божжӑй мир ды слуха́ў Божжых птичек. Этӑ-ж музыка! – продолжает Апанас.

Пораженная таким совершенным эстетизмом в белорусе, внимательно вглядываюсь в незнакомого мне доселе Апанаса.

Это – мужик лет 45, худощавый, с умным продолговатым лицом, большими карыми глазами, хитрыми и весело-насмешливыми, с длинной каштановой бородой, в которой уже начали пробиваться серебряные нити. На нем – высокие сапоги, серый городской пиджак, под ним – ягдташ, а за плечами ружье.

Мы приехали на Святое озеро ознаменовать день Петра и Павла[117] первыми выстрелами по уткам.

Охоту затеял лесничий Яковлев и пригласил Апанаса, о котором давно уже говорил мне как о замечательно интересном человеке.

Апанас – страстный охотник. Он всю жизнь, кажется, пробродил с ружьем, и где только его не было! Пешком доходил до прусской границы, браконьерствовал в Беловежской пуще, и рассказывает о своих приключениях – так заслушаешься. Конечно, не без того, чтобы не приврать немного, но это делается настолько талантливо и с увлечением истого артиста – что кроме удовольствия в результате ничего не получается. Многие сцены он изображает в лицах. Как он прикидывался то нищим, то богомольцем, то бродячим «сказителем», когда нападал на сторожевой объезд, и т. п. Природу, как ботаническую, так и зоологическую, знает едва ли не лучше Брэма.

Кто-то прострелил ему на облаве грудь, и теперь Апанас не может работать. Это ему на руку, т. к. он человек богатый, имеет около ста десятин земли, и рана только развязала ему руки, дав возможность передать все хозяйство на руки жены и со спокойной совестью приняться за любимое ремесло – бродяжничество. Жена его, говорят, очень дельная баба, в лучшем виде справляется со всеми делами сама, а Апанас на целые недели и месяцы пропадает летом из дому, захватив с собой только «стрэльбу»[118], порох, да какой-нибудь рубль денег, не больше. Питается он сырыми яйцами и растопленным салом. Дочь его, девица некрасивая и уже на возрасте, часто составляет ему компанию и, кажется, в том, что касается любви к охоте, пошла, кажется, в отца. У Апанаса еще два сына, ученики Рогачевского реального училища, и к ним он пригласил на лето учителя Озеранского земского училища, молодого человека. На самом деле, говорят, Апанас хочет женить его на своей дочери и пригласил уже даже лесничего с женой на сговор.

С первых же слов мы с Апанасом подружились[119]. Решили идти вместе «на номер».

Номеров, собственно, не было, но нечто вроде облавы на уток устроили. Стрелки стали кругом по озеру в одном конце его, а лесники в лодках и гончие плавали по озеру, выгоняя из камышей уток прямо на стрелков. Дамы расположились в другом конце на траве, приготовляя чай и закуски.

– Станем, паненка, тỳта из вами, – предложил Апанас, когда мы приблизились к широкому окну на воду, образованному расступившимися кустами и деревьями, окружающими озеро[120]. Высокие камыши тоже дали в этом месте как бы просеку, и в этой просеке видно было, как мелькали через нее быстро скрывающиеся в чаще камышей утки, выгоняемые гончими и улюлюкающими лесниками.

– Тут буд’я усё видать, – сказал Апанас, пробираясь к кочке, возле которой высоко торчало бревно, на котором стала я. – Али ж и краčивый день! – с восхищением повторил он немного погодя. – За тым я и люблю ахвоту! Вы думаjитя, мне ва́жнӑ стрилять? Не! Хай сабе! Я и стрилять ня хо́чу. Мне ни нипраме́нна, каб забить. Я так во просто люблю стоять, курыть папироску, а ружжо́ – так, ли пъра́дку. А як зачнуть ла́зить hънчакѝ, да вутки пъ пӑ [так!] камышам – «порх–порх!», дык лепий и музыки нима!

Действительно, было упоительно хорошо. В воздухе именно стояла музыка, но в противоположность Апанасу меня она вводила в азарт, возбуждала к действию. Чем громче лаяли собаки, чем азартнее кричали и хлопали веслами по воде лесники, чем чаще раздавались выстрелы и всплески от падающей в воду дичи, тем возбужденнее становилась душа, и, кажется, если бы было в руках ружье – я стала бы стрелять сама. Я с давних пор считаю себя противницей охоты, особенно на беспомощных птиц и зайцев, осуждая эту забаву людей, стоящую жизни другим живым существам, но тут, видно, старая дворянская кровь заговорила и во мне; всколыхнулась, должно быть, страсть отца и отцов, и я то и дело понукала Апанаса, видя, как проскакивают через просеку камыша испуганные утки и чирята.

– Стреляйте же, Апанас, стреляйте. Вот опять пропустили!.. – почти с досадой говорила я, дергая его за рукав.

– Нихай, паненъчка, мы яще успеjим; на́шӑ ат нас ни убяжыть! – прехладнокровно отвечал Апанас.

Однако в конце концов мой азарт передался и ему; он прекратил свои охотничьи рассказы, до которых оказался большим и остроумным мастером, и полез в озеро. Его фигура, по колено в воде, с ружьем наперевес, в чутко насторожившейся позе, была удивительно[121] живописна, и я – не знаю уж, который раз в своей жизни – пожалела, что не умею рисовать.

– Гоните на нас! – закричала я лесникам, и через несколько минут собаки бросились в нашу сторону, по-особенному, с подвизгиванием, лая и гоня перед собой стаю перепуганных птиц. Апанас выстрелил раз, выстрелил два, три и, разыскав и подобрав убитую дичь, бросил ее мне на берег с не менее гордым и по-своему куртуазным видом, чем это сделал бы какой-нибудь средневековый рыцарь, бросающий трофеи своих побед на турнире к ногам какой-нибудь принцессы или надменной красавицы.

– На́тя, паненка, лавѝтя!..

Вдруг собаки опять залаяли и завизжали поблизости. Послышался писк, трепетанье крыльев, фырканье собак и грозный окрик Апанаса, бросившегося к собакам: «Тубо́, тубо́…»[122]

Через секунду Апанас вылез на берег и передал мне живого, к счастью, не пораненного молодого селезня.

Когда я взяла его в руки, когда его бьющееся сердчишко трепетно отдалось в моих ладонях, когда я увидела его круглые, перепуганные глаза и почувствовала его судорожные попытки вырваться, – мне сразу опротивела вся охота, сразу стало так стыдно и больно, что я готова была разрыдаться.

Я схватила селезня и убежала с ним подальше от крови и выстрелов…

Апанас и тут меня понял.

– Паненка, мы яhо по́с’ли выпустим; схъва́йтя яhо у хату, а то събаки зъдяруть. Иш, який мъладе́нький, и лётать яще ня уме́я!..!

После окончания охоты я его потихоньку выпустила, и как он вырвался от меня, как торопливо зашлепал по воде!

А завтра – убьет его, верно, кто-нибудь из крестьян, т. к. «паны» открыли охоту, и теперь потянутся к озеру каждый день стрелки со всех сторон…

15/VIII [123]. Кошмар! Вихрь! Водоворот!

Прелюдия – солнце, вода, цветы, белые лилии и водяные травы, обвивающие наши обнаженные тела во время плавных движений ритмической гимнастики; классическая музыка по вечерам и то страстные, то мечтательные разговоры на древнем кургане над рекой с поэтичной Марией Ивановной Андреевской, степной принцессой, русалочкой, о добре, справедливости, о благе народа, о допустимости или недопустимости убийства как средства к нему…

Вдруг – громкий удар барабана и могучий отзвук его по сердцам. Сначала – испуг, недоумение. Потом – радость близящейся бури, восторг от сознания величия переживаемой минуты, счастье в саморастворении, в слиянии с чем-то великим, единым, имя чему – народ; идиллические мечты о будущем разоружении, о грядущем братстве народов, освятивших свою дружбу на крови; жажда подвига, мечты о самопожертвовании, полнота ощущений и всех переживаний, и счастье, счастье безудержное, стихийное.

Дальше – проводы братьев, горячие речи к отъезжающим запасным, любовь ко всем, планы работы за ушедших и для оставшихся, стремление в Петербург для приведения в исполнение плана своей земской деятельности[*], и… —

Финал: – яма… дыра… мрак, вонь, осадок петербургской накипи получувств, полугоря, полусчастья…

Опять – ненавистные четыре стены в одно окно, онемевшие книжки, тетради, бумажки, скрипенье пером, бессилие выбиться на простор, на широкий путь, с которого только и делаются широкие дела. Опять будничные тревоги, заботы, неудовольствия, заслонившие то высокое, громадное, что прошло мимо, успев только краешком задеть душу…

18/VIII. В Академии устраивается лазарет[124]. Затеял его Нестор Александрович. Единственный, кажется, живой человек во всей Академии.

Говорят, первое время по объявлении войны он ходил мрачнее тучи и даже разболелся от волнения. А как взялся за лазарет – все прошло. Вот это я понимаю, человек!

А проклятые немцы все ходят да ругаются: Залеман и Радлов[125]. Хоть бы постыдились! Да где, разве у них есть какая-нибудь деликатность! Они и сейчас, выросши и раздобрев на всем нашем, не стесняясь, ругают русских, не верят в благоприятное для нас положение дел на театре и, вероятно, втайне желают нашего поражения.

Когда дело с лазаретом совсем наладилось, Правление утвердило все, что Н. А. сделал своей властью, переговорив только с одним великим князем[126], Н. А. опять повеселел, настроен очень оптимистически и витает в облаках розовой надежды на наши победы.

Счастливый! А что могу сделать я!..

21/VIII. Переименование Петербурга[127] дало обильную пищу любителям поострить. Теперь везде только и слышно, как перекрещивают в православные имена разные Ораниенбаумы, Гунгербурги да Кронштадты. Первый переводят в Апельсинодрев, второй – в Голодай или Гладоград, а за третьим не знают, что закрепить: Казноград или Казнокрад. Нашлись такие, которые утверждают, что Петербург только летом можно называть Петроградом, зимой же и осенью он должен именоваться – Петродождиком.

Правда, для чего это выдумали вычеркивать целую славную главу из нашей истории! Это даже неучтиво относительно памяти Петра Великого, славнейшего и народнейшего из наших царей.

22/VIII. Давно уже, с тех пор как началась война и я приехала в Петербург, мне хотелось повидать А. С. Пругавина, поговорить с ним о том, что происходит, узнать его настроение и отношение к настоящим событиям. Чем больше я его знаю, тем большей симпатией и уважением проникаюсь к этому действительно редкому по сердцу и по душевной чистоте человеку. Сколько в нем высокой духовности, сколько честности и простоты, сколько любви к России и человечеству!

Застала я его одного, как и ожидала: четверги еще не начались.

Прежде всего Александр Степанович начал расспрашивать меня о том, как была принята весть о мобилизации в той местности, где я была. К сожалению, я могла рассказать очень мало, т. к. с объявлением мобилизации выехала из Озеран на розыски брата. Могла только сказать, что все прошло спокойно; неудовольствия особенного не замечалось, наоборот, шли скорее охотно «бить немца», чем неохотно. Конечно, много помогло отсутствие водки[128].

Но мне А. С. рассказал нечто другое. Он слышал от депутата Керенского, что на Волге, где Керенский был в то время, шли тоже охотно «на немца», однако при этом добавляли, что теперь уж не положат ружья до тех пор, пока не добьются чего-нибудь и для себя, а именно – «земли и воли».

Конечно, в нашей местности не могло быть ничего подобного.

Насчет будущего А. С. заметил, что он уверен в победе наших над немцами, но, кроме того, он много ждет от этой войны и для внутреннего строя страны. По его мнению, германские социал-демократы подымут восстание и низложат Вильгельма, как виновника гибели своей страны, а по примеру их, если наша власть не образумится и не поймет, чего от нее ждут, – произойдет что-нибудь подобное и у нас. А что наша власть вряд ли намерена менять тактику – не подлежит, по мнению Пругавина, ни малейшему сомнению. За примером ходить недалеко: в первую голову от нее ожидалась амнистия и освобождение политических заключенных – этого нет; положение евреев не облегчено; один знакомый А. С., перешедший в католичество и принявший сан католического священника, арестован без всякого повода, когда он явился куда следует запросить, освобождает ли его новый сан от воинской повинности, и представил свои документы при этом. И все это – при самом патриотическом настроении общества и народа, – никаких уступок!

В общем, настроение у А. С. очень осторожное, я бы сказала; он ничему не радуется, ничего не приветствует.

Не того мне хотелось! Стало грустно. Куда ушли надежды на лучезарное будущее, куда исчезла вся радость, все восхищение настоящим моментом!..

Летом А. С. видел Илиодора[129]. Тот приезжал к нему с просьбой переправить его за границу, причем был так неосторожен, что перед своим приездом прислал А. С. телеграмму, в которой уведомлял его о прибытии гостей, а затем, когда А. С. отправил его на время в Финляндию к одним надежным людям, Илиодор отрекомендовался им сначала в качестве писателя Кундурушкина[130], но долго не выдержал псевдонима и открыл свое настоящее имя. Илиодор чисто выбрит, одет в штатское, и в таком виде, на мой взгляд, по карточкам, которые А. С. получил вчера при мне от его брата[131], – очень похож на чухонского или латышского крестьянского парня. В общем, А. С. вынес от Илиодора приятное впечатление.

О многом не удалось мне поговорить с Пругавиным. Я застала его за работой и, не желая надолго отрывать от нее, поспешила уйти.

Грустно видеть, как А. С. стареет и слабеет физически; но дух его бодр и светел по-прежнему.

25/VIII. Говорят, воззвание Верховного главнокомандующего к полякам поручено было написать П. Б. Струве[132].

26/VIII. С. Г. Петрашкевич получил назначение прапорщиком ополчения в село Медведев. Он оживлен и весел. Купил уже всю форму и в четверг едет.

Вот что значит: «отечество в опасности»! Антимилитарист, убежденный эсдек, – и едет охотно. Сам заявился к воинскому начальнику, хотя в свое время получил полную отставку за политическую неблагонадежность и теперь смело мог не являться. На службе его до сих пор не зачислили в штат по этим же причинам. Станислав Густавович все время говорит, что надо победить и разбить немцев[133].

Слава Богу, что я живу в такое время!

8/IX. По газетам – японцы везут к нам свою артиллерию[134].

По этому случаю рассказывают остроумный анекдот. Говорят, что, когда их поезд появился не то в Перми, не то в Вятке, местный полицеймейстер, перепуганный до полусмерти видом японцев, бросился с докладом об этом событии к губернатору. Тот, перепугавшись не меньше полицеймейстера, запрашивает министра срочной телеграммой: «Японцы в городе, что делать?» – и получает ответ: «Подать в отставку»…

20/IX. Уехал Платончик! Быстро, в три дня устроился в полк (царскосельских кирасиров), затем пробыл недели две в д. Трубичине (Новгородской губ.), куда я к нему ездила, теперь приехал ко мне совершенно неожиданно и так же неожиданно вызван экстренной телеграммой командира запасного эскадрона, который уже тронулся в поход. Помчался за ним вдогонку; в Гатчине, – опять-таки я поехала и туда, – эскадрона уже не застал и нагонит его, вероятно, за Псковом или в Двинске[135].

Теперь уж мы простились окончательно. Увидимся ли еще?..

Я как-то спокойна за него. Его приятель, Миша Кац, скульптор, – тоже.

Прекрасный человек этот Кац. Еврей по происхождению, по убеждениям и по наружности, он в то же время обладает всеми лучшими качествами славянства. Две культуры взрастили его и питают его талант, две народности питают его душу, и от обеих он взял все лучшее: русскую гуманность, широту понимания и интересов и величие души вместе с еврейской стойкостью и колоритностью Востока.

Россию как свою родину он любит страстно, русский народ тоже; но не отрекается от еврейства, болеет за своих братьев, мучительно переживает невзгоды их бесправного положения, особенно теперь, когда они гибнут за Россию тысячами.

– Конечно, теперь не время решать еврейский вопрос, – говорил мне Миша, когда мы с ним остались одни, – и не официальные законы, нас ограничивающие, обидны в эту минуту, а отношение, которое к нам ничуть не изменилось. Когда я был за границей[*], я совсем забыл о русской действительности, жил только одним – войной, и жаждал одного – чтобы евреи не сделали каких-нибудь демонстративных, неловких шагов, чтобы не было из нас ни одного уклонившегося от повинности, отказавшегося от жертвы. И поведение евреев все время удовлетворяло меня; я гордился ими, я рвался в Россию, переживающую опасное время, и вот… началось снова все старое, за границей забытое…

Слушая эти слова Каца, я вспоминала другого еврея, бывавшего в таком же положении и сходного, пожалуй, с Кацем по душевной организации, – И. Я. Гинцбурга. В его воспоминаниях тот же подавленный стон сердца.

Кац глубоко человечен и широк, как я уже говорила. В то время как художница Нина Фогт полуконфузливо, полугордо признавалась мне, что она больше жалеет гибнущие от войны памятники искусства, чем людей, Кац, сам жрец искусства, и не из последних, сказал великую вещь, характеризующую его не только как человека, но, по-моему, – и как крупный талант, не боящийся гибели искусства из‑за разрушения двух-трех соборов да десятка картин и статуй.

– Как подумаешь о том, – сказал Кац, – сколько гибнет сейчас людей, так даже как-то неловко становится, что кричат о разрушении какого-то Реймсского собора[136] или библиотеки. Да пусть их десятки гибнут, не до них сейчас! Не возмущаются тем, что убивают людей, находят это естественным, а о соборе кричат. Вы знаете, я говорю это не из равнодушия к искусству…

О, еще бы, в этом его никто не упрекнет! Миша кровью своей и костями, если можно так выразиться, проложил себе дорогу к искусству, и сейчас он один из самых талантливых, подающих большие надежды конкурсник по классу скульптуры. Но люди для него дороже всего. Он знает цену человеческой души, потому что сам ее имеет…

Насколько Миша широк, можно видеть еще из того, что, хотя в 1905 году он и был на баррикадах, это не помешало ему поддерживать хорошие отношения с Филиппом Могилевским, родным, но незаконным сыном Пихно и сотрудником «Киевлянина», издатель которого тоже его близкий родич[137]. Когда друзья Каца из евреев упрекали его за это, Кац отвечал: «Он хороший товарищ и симпатичный человек, а до остального мне нет дела». Только после выступления Могилевского в «Киевлянине» по поводу дела Бейлиса поколебалось к нему доверие и симпатия Каца; тогда он от него и отстранился, хотя ему это и было больно; пока же Могилевский ничем подобным себя не проявлял, Кац относился к нему очень дружески, вопреки всему[138].

26/IX. Нет сейчас, кажется, в России человека, который не восхищался бы Николаем Николаевичем. Может быть, это и сказано слишком сильно, но во всяком случае господствующее настроение – полное доверие к нему, к его честности, и симпатия[139].

Сегодня, например, я слышала об нем рассказ, который показывает лучше всего, насколько верят в этого человека и как охотно приписывают ему все лучшие качества и поступки. При начале войны в действующую армию наехало, как это всегда бывает, множество сестер милосердия. Николай Николаевич пригласил их всех к себе, принял очень любезно и затем спросил под конец, кто из них хочет ухаживать за солдатами, а кто за офицерами. Те, ничего не подозревая, разделились в разные стороны, причем первых оказалось значительное меньшинство. Тогда Николай Николаевич предложил первым остаться, а вторым – выдать немедленно обратные проездные свидетельства.

Это, правда, похоже немного на премудрый суд Соломона, но такой поступок, несомненно, в духе этого князя.

Или еще рассказ.

Когда Николай Николаевич отъезжал в действующую армию, он запросил министра путей сообщения, когда может выехать и во сколько времени может быть доставлен его поезд на место, не нарушая общего движения воинских поездов. Тот назначил довольно длинный срок и на вопрос князя, нельзя ли ускорить, ответил, что, не задерживая воинских поездов, нельзя. Николай Николаевич согласился мириться с обстоятельствами и ждать времени. Через день или два в министерстве сообразили, что поезд великого князя может выехать сутками раньше назначенного и в пути можно выкроить сокращение на сутки, без ущерба для передвижения войск. Об этом было послано доложить князю. Но адъютант князя, узнав, с чем явился чиновник, начал умолять его ничего не докладывать Николаю Николаевичу и не изменять раз сказанного, так как это могло бы привести к большой неприятности для всех: великий князь не оставил бы без расследования вопроса, почему своевременно не был сделан более правильный расчет и почему то, что было невозможно час назад, сделалось вдруг возможным.

«Его высочество не допускает двух ответов на один вопрос», – как сказал адъютант.

Так и осталось, и везли Николая Николаевича двумя сутками дольше.

Ну уж правда, нет ли – не знаю, передаю, что слышала.

28/IX. Необычайная для Петербурга картина: молодой щеголеватый офицер и бедно одетая курсистка с сомнительной прической просто и по-товарищески разговаривают на улице или в трамвае на серьезные темы: о литературе, о философии, о науке, о войне, наконец.

Никогда не приходилось видеть подобного сближения этих двух абсолютно не сближаемых в обыкновенное время сословий. Конечно, объясняется это тем, что офицер – верно, из студентов, или курсистка – из сестер милосердия, все же удовольствие мое от вида подобных пар ничуть не понижается.

И не раз попадались они мне в разных местах города.

30/IX. Как ни далека я от религиозной веры и чувств, как ни равнодушно отношусь к уверениям многих в разумном распорядке и управлении миром, – а нет-нет да и придет в голову – наряду с убеждениями в господстве случая во вселенной – мысль: у меня будет три брата на войне, не может же быть, чтобы погибли все трое… И только настроишь себя в такой вере, как сейчас же горькое напоминание со стороны Его Величества – Случая. На днях, например, рассказывали мне такой случай. Пришла в Главное управление Красного Креста пожилая дама за справками о своих сыновьях, от которых давно нет известий. Она пришла уж не в первый раз и все не могла добиться ответа на справку. На этот раз дама была сильно взволнована, раздражена и решила пожаловаться старшему генералу на непорядок. Тот, выслушав ее, обращается к дежурным офицерам с выговором. Тогда один из них отзывает генерала в сторону и говорит: «Ваше превосходительство, никто из нас не решается сказать этой даме правду. Дело в том, что у нее три сына на войне, и все трое убиты…»

А разве эта дама не надеялась, как и я, что хоть кто-нибудь из трех да вернется, что не может быть, чтобы погибли все трое!..

Или вот сегодняшнее известие о смерти Олега Константиновича[140]. Уж они ли не привыкли считать себя огражденными от всяких случайностей, постигающих простых смертных; уж для них ли не чудовищно и нелепо было предполагать, что сын может быть убит немецкой пулей, как любой простой солдат!..

Бедные родители, мне жаль их от души; для них этот удар вдвойне тяжел.

Эта смерть взволновала меня…

3/X. Любопытна книга Чичерина «Россия накануне XX века»[141] по той почти ненависти, которую проявил автор в отношении к нигилистам, между прочим, и к Добролюбову, Чернышевскому и Писареву, которых он тоже сопричислил к лику, и эта ненависть привела его к противоречию себе. Вначале он совершенно справедливо говорит, что нигилистическая крайность была естественным следствием николаевского мракобесия и наступившей после него относительной свободы в царствование Александра II, а дальше он на чем свет стоит бранит нигилистов за то, что они своим появлением на свет породили вторую реакцию при Александре III. Волнения студентов 80–90‑х гг., так же как и более раннее возмущение декабристов и движение 40‑х годов, а равно и свободные, протестующие голоса в литературе этих периодов он превозносит, чуть ли не называя их священными, а на нигилистов и литературных критиков 50–60‑х гг., которые являются плотью от плоти и кровью от крови предыдущих движений, Чичерин обрушивается чуть ли не с площадной бранью.

Прискорбно убийство Александра II, что и говорить, но в нем убийцы виноваты меньше, чем предшествующий режим, или, что то же, – история. И потом, разве часть декабристов не замышляла то же по отношению к Александру I? Случайность, что одним это не удалось, а у других – вышло, за что же такое неравенство в оценке тех и других.

29/X. Извольский, как говорят, сменен за аннексию Боснии и Герцеговины. По этому поводу рассказывают такой анекдот.

Пригласили его австрийцы на какую-то виллу ужинать или завтракать. Засыпали его любезностями, накормили тонкими и изысканными блюдами, напоили редчайшим вином, а после этого между прочим и говорят:

– Знаете что, Александр Петрович, мы думаем аннексировать Боснию и Герцеговину.

– Что ж, извольте! – любезно, как и подобает воспитанному министру, ответил Извольский, за что и стал именоваться Извольским[142].

25/XI. Как давно уж не брала я в руки этой тетради. И сколько интересного прошло передо мной за это время, как много следовало бы порассказать! Но уж именно, когда живешь – некогда думать и, значит, писать.

Сейчас, например, я вся полна предстоящими беседами с католическим профессором, ксендзом Бучисом[143], о доказательстве научным путем евангелического чуда. Как я ни протестую против бессмысленности самой попытки доказать чудо – в которое можно только верить, – меня не слушают; да оно и лучше: по крайней мере, я ознакомлюсь с тем багажом научной и философской премудрости, которым обладает латинский профессор, а кроме того, узнаю, чем убеждают себя и обманывают других эти ксендзы, в искренность чувств которых я не верю ни на грош (за редкими исключениями, конечно) и к которым тем не менее питаю такую склонность, которая, кажется, в натуре всех русских барынь, по крайней мере прошлого века.

31/XII. Ух, как я давно не писала! Все время лежала тетрадь на столе и пылилась, а я ни разу к ней не притронулась. Не думала о старом друге… А теперь надо, пожалуй, подвести итоги к новому году.

Оказывается – заглянула назад и вижу: последняя запись от 25 ноября, значит, не так и давно, а мне кажется, что уж Бог знает сколько времени прошло с тех пор, как я писала в последний раз!

Итак, для конца – начнем с доброго дела: воздадим должное Кесарю.

Еду я 27 декабря к своей новой знакомой Флиттнер[144]. Морозище здоровый, в трамвае холодно, ноги мерзнут, хоть и не так, как 24 и 25. Сижу и бью ногой об ногу.

Передо мной – слепой, не то нищий, не то Бог его знает кто. С ним – женщина, худенькая, маленькая, бледная, с круглыми голубыми глазами и веселой доброй улыбкой; одета почти в лохмотья. Ей, видимо, еще холоднее моего (хоть я и щеголяю в летнем пальто тоненького сукна), она не выдерживает сиденья на месте, встает и, как бы приплясывая стоя, глядит на всех с веселой улыбкой. Почему-то чаще всего поглядывает на меня.

«Вот приеду, затоплю все печи, раскрою дверки настежь и буду сидеть, греться… – говорит она, ни к кому не обращаясь в отдельности, но сгорая желанием заговорить с кем-нибудь. – Будет жарко, как в бане!»

На углу Кронверкского и Каменноостровского слепой выходит.

«Приедешь, так кланяйся всем», – кричит ему вслед женщина, провожая его к выходу, и, вернувшись, обращается уже прямо ко мне:

– Он слепой, совсем ничего не видит! Это мой муж. Ездим мы с ним в приют, к детям, а теперь я еду на службу. Очень у меня прекрасное место! Прислужкой в Михайловском театре, в дамской уборной; надо там быть в шесть часов. 25 рублей жалованья и казенная квартира, очень чу́дная! Это мне генерал Котляревский устроил, слыхали, может быть, про генерала Котляревского? Он там в театре начальник[145].

– Слыхала, – говорю.

– До этих пор прямо, можно сказать, нищенкой была, просить ходила! А теперь очень чудное место, дай Бог ему здоровья, генералу Котляревскому. Хорошо там представляют на сцене, вы видели, может быть?

– Видела, – говорю.

– Сегодня тоже чудное представление[146]! Не туда ли вы едете?

– Нет, не туда.

– И детей моих в приют устроил, им там страсть как хорошо. Мой муж служил прежде в Академии наук, а генерал Котляревский там тоже начальник, в Академии наук, значит; вот я к нему и пошла… Очень чудное место!.. С месяц, как служу…

Подъехали к Инженерной, и я сошла, узнав новую подробность из бесконечного числа добрых деяний этого удивительного человека.

1915 год

4/I. На днях, 2-го, был у меня вечером Нестор Александрович.

Я была в страшном «неударе».

Между прочим, когда зашел разговор, вздумала прочесть ему две главы своего «Портрета»[147] и тут только по-настоящему почувствовала, до чего он плох! Раскритиковал и Н. А. …

Н. А. рассказывал о своем деде, Семене Попове, простом крестьянине, отличавшемся страстью к коллекционерству; он скупал старые картины, до которых был большой любитель. В конце концов страсть эта разорила его, т. к. он больше думал о картинах, чем о торговле чаем, перешедшей вследствие этого всецело в руки его брата, Константина Попова. Вместе с чаем перешли к Константину Попову и малолетние дети обанкротившегося брата, воспитанием которых он должен был заняться. Между ними была также мать Н. А., Екатерина Семеновна[148].

Несмотря на то что женщина эта сейчас полуживая, вдобавок больная[149], Н. А., по-видимому, нежно любит ее; он постоянно ездит ее навещать, часами просиживает возле ее кровати, слушая один и тот же рассказ[150] о том, как «Победоносцев погубил всю их семью» и т. п. А прежде эта любовь была, верно, еще нежнее. По его словам, мать его была очень живой и интересной в молодости.

К сожалению, я была такая кислая и размокшая, что ничего почти не удержала в памяти из рассказанного Н. А., так что сейчас ничего не в силах воспроизвести.

Интересный также тип был этот старик!

Позже. А вчера собрались ко мне вечером свои люди, написали Тосику коллективное письмо, по случаю получения от него неприятельской винтовки, его первого военного трофея.

И забавлялись же мы!

Сейчас читала письма Погодина к Максимовичу. Последнее – длинное – по случаю юбилея Максимовича, произвело на меня особенное впечатление…[151] Придет время – если я доживу до него – когда и мы с Машей будем в таком же положении, останемся одни, вдвоем, и начнем вспоминать «свое время».

Грустно!

Вокруг нас будут юные галчата, для которых мы будем чем-то чуждым, неведомым, непонятным и, главное, – совершенно ненужным…

Свои семьи у нас вряд ли будут.

10/I. Как мне не понравилась «Школа народного искусства»! Какое мерзкое впечатление осталось от нее. Это – школа рабынь XX века, украшенная пышными и красивыми словами о народном духе, о красоте народного искусства, о национальной самобытности и т. п.

Всю ночь и сегодняшний день я под впечатлением этого чувства и буквально угнетена тем, что обстоятельства сложились так неблагоприятно для меня: мне невозможно отказаться, не став невежей относительно Нестора Александровича, который, услышав, что Е. В. Балобанова предложила мне взять лекции по литературе в этой школе по просьбе В. П. Шнейдер рекомендовать ей кого-нибудь, – не говоря мне ни слова, расхвалил меня г-же Шнейдер и советовал ей непременно пригласить меня, что та и выполнила сейчас же. Так что мне осталось прийти уже на готовое…[152]

Тем неприятнее теперь мое положение.

«Мы прежде всего хотим, чтобы наши сотрудницы полюбили нашу школу…» – так отвечала Варвара Петровна на мой вопрос, какие требования предъявляет она к преподавателю. Вещь, конечно, прекрасная и необходимая – любить свое дело, – но для этого надо, чтобы дело заставило себя полюбить.

А тут – «сомневаюсь штоб…» (любимое выражение Маши).

11/I. Какие имеем мы данные ожидать чего-то доброго от нового министра Игнатьева[153], а я жду! Нравится мне его наружность, а в особенности то, что он бывший студент Петербургского университета.

Странное дело! Каким министерством интересуются в России всего больше – Министерством просвещения. А все оттого, что студенты делают у нас политику, и то или другое настроение студенчества во многом зависит именно от этого министерства.

12/I. Хорошенькие письма Бертольди к фаворитке покойного Кассо – Денисовой – поместил сегодня «День». Немного, правда, поздно, ну да лучше поздно, чем никогда[154].

Нет, какова наглость у этих господ! И какой лакейский тон писем. Я бы сказала: только немец в России и может быть таким хамом, если бы не побоялась упрека в пристрастии к немцам из‑за теперешней войны. А дело вовсе не в ней. За последнее время мне много пришлось перечитать исторических документов всякого сорта, и самыми хамскими – по тону, если не по содержанию – были именно немецкие.

13/I. Игнатьев присутствовал в бюджетной комиссии Государственной Думы. Для начала – хорошо.

И университетским уставом заинтересовался. – Тоже не дурно.

Позже. Хорошенькое письмецо от братца Юрочки[155]!..

23/I. Все-таки из всех библиотек, которые я видела, наша курсовая – самая красивая. Темный дуб и темные с золотом переплеты придают ей вид серьезной солидности, а готический стиль окон и дверей делает ее похожей на храм. В солнечный день после трех часов, когда никого из курсисток уже не бывает, по ней протягиваются к окнам золотые лучи пыли. Тоже как в храме[156].

И не могу я ее себе представить без этой милой, так слившейся с ней в одно целое, такой типичной библиотекарши, старушки Балобановой, с ее огромными очками на крошечном носике, рысьими зелеными глазками и острым язычком. Если, входя в какой-нибудь день после 3‑х часов, я не заставала Екатерины Вячеславовны в покойном кресле на фоне дуба и книг, – мне казалось, что в библиотеке беспорядок, что чего-то недостает. Положительно не могу себе представить библиотеки без этой уютной, патриархальной бабушки ее!

Екатерина Вячеславовна – неисчерпаемый источник рассказов о прошлом Курсов, и были бы кому время да охота записывать, – много интересных подробностей сохранилось бы для будущей истории этого учреждения[157].

«Сначала было всего 280 с чем-то рублей (Екатерина Вячеславовна называла с точностью до копеек, но я забыла), на которые решили открыть курсы. Помещение получили бесплатное в гимназии принца Ольденбургского и сделали анонс. Сейчас же записалось: 800 человек на одно отделение, 800 – на другое. Занимались по вечерам.

Вот раз приходит принц Ольденбургский (Е. В. почему-то, очевидно с намерением, произносит: Ольдимбурскай, – а может быть, для сохранения couleur local[158] своего говора[159]). Но мы ему не понравились! Он вошел откуда-то сзади, а мы все смотрели только перед собой, на профессора; никто и не встал. Ну, он прошелся, повел носом, сделал гримасу: “on fume ici…”[160] и ушел. Больше мы его не видели. Не понравились…»[161]

К сожалению, я не умею передать самую манеру рассказа Е. В. Она у нее своеобразная: быстрый переход от одного предмета к другому и рассказ скорее игрою и блестками слов, чем последовательным развитием мысли, но из этой игры часто получается яркий и интересный, хотя не всегда, может быть, верный и правильно понятый образ.

Е. В. Курсы любит страшно; любит, вероятно, по-своему и теперешних курсисток, как пышный расцвет той идеи, одной из крестниц которой она была в первом фазисе ее зарождения; но она не может им простить того, что теперешняя женская молодежь относится к Курсам не так, как относилась сама она и ее сверстницы к своей восприемнице. Конечно, трудно требовать чего-нибудь подобного от шести тысяч с лишком самого разнородного элемента, но так же трудно и старушке Е. В. мириться с тем, как чужие люди проходят холодно, безучастно, а часто и с оттенком пренебрежения мимо той святыни, к которой она привыкла, несмотря на всякие слова, относиться с поэтическим пиететом. Отсюда – взаимное непонимание и пренебрежение: курсистки не замечают Е. В., она – их.

А вот как Балобанова произносила речь Михайловскому на его юбилее:

«Говорят мне: надо вам. Что ж, надо так надо, ничего не поделаешь! Что-нибудь придумаю, хоть ни одной его строчки и не читала. Думаю себе: либерал – значит, все очень просто: сторонник высшего женского образования, друг Курсов, ну я на эту тему и приготовилась говорить. Только часа за два до начала приходит подруга. – “Ты о чем будешь?” – спрашивает. Рассказываю. – “Это никуда не годится”. – “Почему?” – “Он женскому образованию вовсе не сочувствует”. – Что ж, за два часа не переделаешь всей речи! Все равно, думаю; он пускай о чем хочет, а я о своем…

Вот и говорю. Трогаюсь, благодарю, все как полагается. А он мне: “Благодарю вас, говорит, как вы меня поняли!” – Ну, поняла, так тем лучше.

Только потом уж, после окончания церемонии, мы с ним разговорились запросто. Я вспомнила, как хорошо танцовал он мазурку артиллерийским офицером; я тоже любила поплясать. Он мне и говорит: “Ведь мой идеал женщины – Вера (?)”. Это по роману “Что делать?”. А я ему: “Помилуйте, Николай Константинович, что ж это за идеал: есть сладкие пирожки, спать и изменять мужу?”»

Точность этого рассказа оставляю на совести и памяти Е. В.[162]

Негодует Балобанова на новое здание физического института Курсов. Называет его «памятником тщеславия».

«Ну как же, две с половиной физички на Курсах, а весь капитал в него ухлопали. Намедни приносит столяр рамы для окон, просит денег за них, а Комитет не может уплатить, нечем…»[163]

Я думаю, что тут говорит в Е. В. больше ревность за свой факультет, чем действительное негодование.

9/II. Нестор Александрович в общем ведь любит наше балованное детище – Пушкинский Дом, массу в него жертвует, отдает ему довольно много своего времени и внимания, но иногда на него находит охлаждение, или он увлечется чем-нибудь другим, как, например, все последнее время от начала войны – лазаретом, и тогда – говори ему десять раз одно и то же, – он в одно ухо впустит, в другое выпустит и непременно все перепутает и перезабудет.

Так было недавно и с «Временником». «Делайте с Модзалевским что хотите и как хотите», – бросал он мне на ходу и сам бежал в лазарет, не слушая никаких вопросов. «Временник» подходит к концу, нужна его вступительная статья[164].

Раза три-четыре напоминала я об ней, два раза давала материал, но он оба раза его терял.

Наконец, лазарет отошел немножко на второй план, благосклонность Н. А. опять склонилась в нашу сторону, и статья написана.

– Ну вот, написал, о чем вы просили; послушайте, так ли.

Мы с Модзалевским стали слушать. Конечно, отлично.

– Только, господа, нельзя ли уж и меня посвятить в то, что у нас делается, а то до меня, как до Франца Иосифа, истинное положение дел не доходит.

– Как, Нестор Александрович, помилуйте, да мы вам сколько раз… и т. д. и т. д., – в один голос начали мы с Модзалевским (редкий образчик единодушия!).

– Уверяю вас, нет, я ничего не знаю! Покажите мне хоть корректуры того, что печатается; только не в таком виде, в каком подают Иосифу газеты и журналы…

Модзалевскому очень понравилась шутка. «Теперь мы вас будем называть Франц Иосифович, а не Нестор Александрович», – сказал он, а мне больно. Когда я первый раз увидала Н. А. – «тому прошло лет 5, нет, больше: шесть с половиной лет»[165], – у меня было об нем представление как о черном-черном Котляревском; и кругом об нем говорили: «А, это такой черный», а теперь новые курсистки при упоминании о Н. А. говорят: «Знаем, знаем, это такой седой», и, кажется, даже прибавляют «старичок»…

2/III. Витте умер. Жаль его! Это, кажется, единственный человек там наверху, который видел вперед дальше своего носа и который мог в нужном случае дать умный и полезный совет.

Между прочим, любопытное обстоятельство: он с Маклаковым (этой бездарностью) сошелся на том, что оба ожидают после войны большую революцию в России. И, ожидая ее, Маклаков ничего не предпринимает для ее предотвращения, наоборот!

Уж не пропитался ли он взглядами Толстого из «Войны и мира»?!

12 ч. ночи. Выражаясь в стиле Погодина – «неприятный разговор с Модзалевским».

Часто хочется все бросить и уйти из Пушкинского Дома. Не доведешь ведь всех мелочей до Нестора Александровича, а они изводят. Да и противно как-то.

4/III. Опять держала «прю» с Модзалевским.

То есть до чертиков не терпим оба друг друга, но наружность сохраняем оба вполне приличную, академическую. Боюсь только, как бы не прорваться когда-нибудь[166] и не потерять сразу всю свою с таким трудом добытую академичность.

Недаром Нестор Александрович сказал как-то: «Вы ведь испанка по горячности, а испанка не может быть без кастаньет».

8/III. Говорят, Витте имел такой разговор с Левашовым (или Балашовым?)[167]. Последний утверждал, что разгром Германии вовсе не желателен, что победа русских войск должна гибельно отразиться на самодержавии, а Витте спросил его в ответ на это: «Значит, шпионаж в пользу Германии полезен и ему должно покровительствовать?» – Левашов будто бы ничего не нашел сказать больше.

Но такие люди живут в России, такие дела творятся у нас! Позор, позор!.. В этой мясоедовской истории ужасно не то, что нашлись подлецы, которые продали, – их всегда достаточно! – а то, что за их спиной целая партия, целое общественное мнение, тайно ему сочувствующее и, может быть, даже тайно его поощрявшее[168]!

9/III. Ура! Ура!! Перемышль взят. Наперекор всем злым гениям России. Ура! Теперь еще Краков – и дорога на Вену открыта[169]. Наши победят, наши должны победить и затем раздавить всех этих гадов, наводнивших светлую, славную, святую Россию, и этим открыть ей путь к лучшему будущему, которое она заслуживает!

Значит, должна быть революция?.. Я хочу ее?.. Нет! Или да, только не такую, какая была в 1905–06 годах, и не такую, какая была во Франции, с властью, попавшей в руки разнузданной, упивающейся кровью черни. Один человек, герой, умный, гуманный, честный, владеющий военной силой, должен совершить переворот, взять власть в свои руки, присягнуть конституции и тогда законным путем предать суду и воздать этим должную кару всем губителям и давителям русского народа и государства.

Сегодня, между прочим, я сказала Нестору Александровичу, что хорошо бы Академии переиздать письма Гоголя, т. к. издание Шенрока далеко не удовлетворительно во многих отношениях[170], к тому же оно могло бы быть пополнено новым материалом, появившимся за это время в журналах и пр. При этом я имела в виду себя в качестве редактора.

«Охота браться за такое дело! – ответил Н. А. – Что оно вам даст, какое удовлетворение? Я понимаю, уж если потрудиться, так чтобы в результате получить что-нибудь, а так!.. Отчего бы вам не взяться за книгу? Ведь сколько есть неразработанных тем; столько нетронутого, даже в этой эпохе, которой вы интересуетесь, – в 30–40‑х годах. Например, меня всегда привлекала тема, которую я даже когда-то думал разработать, но за которую теперь, конечно, больше не возьмусь: романтическая драма у нас в России: Кукольник, Полевой, Розен… Как они насаждали в российских умах этот итальянский или испанский романтизм, незнакомые и чуждые нам страсти, неопределенные стремления к чему-то, к южным небесам, и как русская сцена отвечала этим попыткам…»

Я слушала Н. А. с большим интересом, но что могла я сказать на это? Кроме того, что сказала?..

«Конечно, – ответил Н. А., – мне не на чем было судить о ваших данных для такой работы, но – попробуйте. Без пробы ничего не делается, а мне кажется, что этот труд был бы больше по вас, чем корпенье над сверкой рукописей. Тему свою я вам уступлю охотно, потому что сам за нее уж не возьмусь; а издание материалов предоставьте…» – «Верхнему этажу?..» – закончила я фразу, которой Н. А. не договорил, сделав уморительную, вполне мной понятую гримасу.

Разговор происходил в Академии и «верхний этаж» означал, конечно, академический архив[171]…

10/III. Вчера праздновали на Курсах получение Надеждой Гернет степени магистра. Очень рада была побывать опять в милых сердцу стенах. Огни, цветы, молодые, оживленные лица и сама сияющая триумфаторша – все было хорошо и приятно, но… у магистра не нашлось других слов и других речей в ответ на все ей сказанное, кроме: «Господа, я так счастлива, я так люблю вас всех, все вы такие милые, хорошие, добрые, спасибо, спасибо!..» И за весь вечер ничего, кроме «люблю» и «спасибо», мы от Надежды Николаевны не услышали…[172]

Очень милое письмо прислала ей Екатерина Вячеславовна Балобанова.

Между прочим, встретилась с первой приятельницей на Курсах, Кладо, что было для меня чрезвычайно приятно. Вспомнили старину, узнали настоящее положение друг друга и оказалось, что пути наши, разошедшиеся было на время, опять отчасти встретились[173], и мы решили возобновить знакомство.

А сегодня – службу побоку и на Невский, к собору, праздновать взятие Перемышля.

День после вчерашней метели выдался чудесный: ясно, солнечно; молодой, чистый снег ослеплял глаза; но мороз был здоровый, и я сильно промерзла, не получив, в сущности, никакой компенсации в разделении моих чувств радостной толпой. В собор нельзя было попасть, а на паперти полицейский генерал все время теснил толпу и поминутно обращался к стоящим с вопросами: «Ну скажите, пожалуйста, зачем вы все сюда собрались?» – или: «Хотел бы я знать, что случилось, почему вы все собрались сюда, что вам здесь нужно?»

Хотелось мне ему ответить многое, но он был так противен, и вообще, самая мысль вступить в какие бы то ни было препирательства с полицейским была так невыносима, оскорбляла какие-то чувства во мне, что я молча только смотрела на него, но взгляд мой, должно быть, был достаточно выразителен, потому что генерал невольно отворачивался.

Через несколько минут я ушла, значительно спав с настроения.

А некоторые дамы из толпы кокетливо заговаривали с полицейскими, пуская в ход все свои чары, чтобы те пропустили их в собор; были даже студенты, не брезгавшие подобными мерами. Особенно хороши были два, вероятно из числа союзников-белоподкладочников[174], с которыми какой-то полицейский капитан разговаривал благосклонно-покровительственно.

На Невском было не лучше: кучка гимназистов с портретом государя и национальными флагами горланила «ура» и гимн, кто в лес, кто по дрова; другая кучка – состоящая из малышей городского училища, а за ними – третья, представителями которой был всякий сброд в опорках и с фонарями под глазами, – устраивали патриотические манифестации.

Смешно и стыдно было смотреть на них. Богатый материал для карикатур и глумлений на наш счет.

Не было ли лучше вчера? Взрыв настоящих чувств произошел, верно, сейчас же после радостного известия, сегодня же все деловые люди были уже по-прежнему за работой.

И чего это позволяют мальчишкам-гимназистам мешаться в дела взрослых! Сейчас начальство покровительствует им, потому что играет на этом в глазах властей, а через два-три года в университете за такие же выступления их будут ссылать и вешать.

Но богатое сейчас время. Интересно жить! Всю хандру как рукой сняло.

16/III. Приезжал Тосик из действующей армии на 2 дня всего. Пополнел, вид имеет здоровый, был бодр, разговорчив, смеялся, но глаза… утомленные, равнодушные, скорбные. И за всем этим наружным – внутренняя вялость, апатия, которая даже и мне не сразу бросилась в глаза, так же как и выражение его глаз; потом уж я не могла равнодушно смотреть в них; в них какая-то потусторонняя отрешенность от здешнего мира. Что значит иметь смерть в близком соседстве…

Говорит, что нежелание возвращаться в полк, конечно, есть, но оно не превышает того, когда приходится из уютного домашнего отпуска возвращаться опять на службу, с ее мелкими неудовольствиями и лишениями бездомной и бессемейной жизни.

Его, собственно, послали в Вильну с поручением, а он оттуда потихоньку приехал на сутки ко мне, да и задержался здесь почти трое суток.

Как бы не нагорело. Впрочем, он встретился здесь с одним своим офицером, Лавриновским – обычно гомельским предводителем дворянства, – и тот его успокоил, что ничего не будет.

18/III. Вышел, наконец, «Временник», вместо 29 января[175], как предполагалось. Отчасти моя задержка, в более сильной степени – типографии[176].

Звонила Таня [Кладо]. Прибудет в пятницу со своими стихотворениями. Посмотрим!

Ах да. Были мы с Тосиком в мастерской Васеньки Шухаева. Он стал как будто лучше, симпатичнее и приличнее, а в живописи успехи сделал колоссальные. Как выправил рисунок, композицию. В «Карусели» – еще пока не оконченной – он явился уже настоящим мастером[177].

Сбылось мое предсказание, что если выйдет в крупные художники кто-нибудь из барминской компании, так именно Васенька. Он умеет не только работать, как Саша Яковлев, но и думать, чего у Саши нет.

Посмотрим, чем подарит нас еще Саша.

20/III. Сегодня я слушала стихи Т. Кладо.

Диапазон мал; она очень однообразна; почти не выходит из сферы собственного я, с одним господствующим настроением: неудовлетворенность, разочарование без очарования, уныния, осенней грусти без предшествующей ей весенней радости, луны без солнца… Несомненно, некоторые данные к поэзии, как она сама говорит, у нее есть; она не лишена вкуса, музыкальности стиха; в каждом стихотворении есть мысль и видна поэтическая вдумчивость, но большим поэтом она не будет никогда и особенно нового, пожалуй, ничего не создаст.

Больше всех, ею мне читанных, понравилось мне стихотворение «На лыжах»[178].

Попробую показать некоторые кусочки Нестору Александровичу; может быть, он и одобрит их для «Вестника Европы».

Была вчера у Э. А. Лунц[179]. Она поглощена устройством пасхальных обедов для раненых евреев в лазаретах.

Платон не прав, говоря, что я не умею относиться к евреям просто как к людям, не чувствуя в них прежде всего евреев. Это неправильно: я подхожу к ним просто, но они сами на каждом шагу выгораживают себя во что-то особенное, сами заставляют видеть в них именно евреев, а не просто людей. Один русский солдатик сказал на этих днях своему соседу по койке, еврею: «Что, товарищ, дрались мы с тобой на позициях рядом, как братья; вместе и ранены были, а теперь ты не хочешь есть со мной из одного котла»…

Это подметил солдат без злобы, без негодования, – как многие, которые сыграют на этих словах, – но грань подобного рода не может пройти совсем нечувствительно для их взаимоотношений. Подобное впечатление остается и в большой части русского общества, работающего для нужд войны. Все, что устраивается частными лицами и государством: заботы о раненых, увеселения для них, угощения и подарки, – устраивается для всех одинаково, без различия национальностей; для сестер милосердия, дежурящих дам, учащейся молодежи – нет ни эллина, ни иудея, за исключением уродливых явлений, неизбежных во всяком даже и добром деле. Евреи же, если устраивают что-нибудь подобное, – устраивают только для своих. Так, впрочем, поступают, говорят, и многие поляки в Западном крае…

Конечно, вина в нас, в нашем правительстве, не сумевшем внушить к нам лучших чувств и лучшего отношения в наших инородцах, но не могу не сознаться, что на меня эта черта евреев и поляков все же произвела неприятное впечатление; горькое чувство невозможности слияния даже в такой тяжелый момент общей истории не изменило, конечно, нисколько моего отношения к раненым инородцам – я ни на минуту не даю им заметить разницы в обращении, но если Платон думает, что в Лунцах я чувствую евреев, а не только людей, – не моя в том вина. Несколько неприятна еще во всей их компании малая степень воспитанности (в нашем смысле слова) и интеллигентной культурности, несмотря на все их стремление к европейской внешности, но Эмма Альбертовна сама по себе хороший, неглупый и талантливый человек.

Давно уж мечтаю я об устройстве литературно-веселящегося кружка «чертополохов», и все нет людей вокруг меня, которых можно было бы на это подвигнуть. Рассказала Тане [Кладо]; она отнеслась очень сочувственно, может, что и устроим сообща на будущий год.

29/III. Ходят очень упорные слухи о том, что Витте отравился, потому что был сильно скомпрометирован в истории Мясоедова, который на суде оправдывался, говорят, своими монархическими убеждениями и приверженностью к династии, которой, по его мнению, угрожает большая опасность в случае победы русских над Германией[180].

Позже. Встретила сегодня С. Е. Малова. Он все тот же, вечный студент, нечеловек…

И за него когда-то сватали меня люди, очень интересующиеся чужими делами! По крайней мере, в прошлом году Кудряшов сказал, что в библиотеке университета, где я когда-то много работала и в которой не была уж несколько лет, считали, что я вышла за него замуж и мы вместе уехали[181].

Не особенно лестно!

1/IV. Села с полным желанием написать что-нибудь, а выходит – нечего. Все проходит перед глазами как-то тускло, серо. Мы так втягиваемся в мелочи жизни, что самое ее перестаем замечать, если не встряхнет нас что-нибудь особенно яркое. Это ужасно: до чего и лучшая форма жизни способна застаиваться, превращаясь в болото. Только замечаешь жиденькую нить событий: вчера поссорилась с тем-то, сегодня купила туфли, завтра увижу того-то – и никакой окружающей ее атмосферы!

Конечно, сама я в этом виновата, собственная слабость, отсутствие какого бы то ни было высшего интереса вне себя.

Познакомилась праздниками[182] со своими соседями-студентами[183]. Славные мальчики, совсем еще юные. Один – химик, готовится в профессора, много и с увлечением занимается, но, кажется, без особых высших способностей и таланта; другой – корректор «Нового времени»; он поумнее своего товарища, с поэтической складкой в душе, но лентяй большой руки, хотя экзамены сдает и к службе относится добросовестно.

Вернулась я как-то праздниками после премьеры Лугового «Избалованный»[184] довольно поздно домой и вижу – идет ко мне навстречу корректор, а сам едва на ногах стоит, пьян.

Сначала я не заметила этого и пустила его к себе, так как он очень просился.

– Я к вам, Евлалия Павловна, – начал он, с трудом произнося слова, – скажите мне что-нибудь хорошее, что-нибудь очень-очень хорошее… Вы можете…

Тут я взглянула на него и поняла, в чем дело; глаза корректора были тусклые, губы никак не сводились вместе, туловище пошатывалось.

Я терпеть не могу пьяных, у меня просто физическое отвращение к ним; но этого мальчугана мне почему-то стало жалко; на днях я впервые разговаривала с обоими и отнеслась к ним очень тепло, так как они показались мне милыми и добрыми детьми, неопытными и одинокими; я преодолела брезгливое чувство и стала уговаривать его ложиться спать, говоря, что и сама устала и хочу отдохнуть.

– Вот и Бобочка (товарищ) мне говорит тоже, а я не хочу… я хочу идти на Троицкий мост… Пойдем со мной… на Троицкий мост…

– Что мы там будем делать ночью? – спрашиваю я.

– Смотреть на Неву…

– Невы еще нет; есть одни лужи.

– Вот… вы ничего, кроме луж, не увидите, а я увижу в лужах весну… Вы останетесь тут вот в комнате сидеть… у вас абажур с красненьким веночком… А я пойду на Троицкий мост, увижу лужи… и весну…

И так мне больно стало от этих слов, так больно!.. Во что я превращаюсь… «абажур с красненьким веночком», безвкусные, дешевые картинки на стенах, зеленое сукно, чернильница… а за окном – лужи, и в них – весна, а я ее уж не чувствую, не разделяю молодого порыва идти ночью высматривать в лужах весну…

Я опять заговорила, что поздно, пора спать, что лучше пойдем завтра, но сама в то же время отлично знала, что нет, именно сейчас хорошо идти, именно с этим пьяным пошатывающимся юношей, у которого столько поэзии в его пьяном желании идти ночью на Троицкий мост.

– Ведь вы понимаете, что завтра, и вчера, и сегодня, и каждый день я хожу через этот мост и днем и ночью и думаю: задержусь на секунду на луже – опоздаю в редакцию, а потому – скорей, скорей мимо. А если я пойду сейчас, я буду стоять час, два, сколько вздумается, буду смотреть на лужи, а не мимо них; на небо; будет светать, будет пахнуть весной…

Мне было слишком понятно его желание и настроение в эту минуту, но я была утомлена, разбита; усталая плоть требовала отдыха и сна; я уговаривала студента последовать моему примеру и лечь.

Впрочем, для маленького оправдания себя должна сказать, что, когда его товарищ «Бобочка» не дал ему ключа от входной двери и не хотел отпустить его, – я дала свой и проговорила: «Идите с Богом, любуйтесь на весну в лужах, пока вы еще способны ее видеть…»

Он и пошел. Отыскал в темноте чье-то пальто, надел его, но калоши сначала никак не отыскивались, потом, хотя и нашлись, не хотели лезть на ноги, так что я слышала через стенку, как после долгих усилий студент наконец плюнул, сбросил пальто, пробрался в свою комнату, где «Бобочка» уже храпел во всю ивановскую, лег не раздеваясь на постель и моментально последовал его примеру.

Сама я долго не могла уснуть в эту ночь, хотя, возвращаясь домой, только и думала о сне.

На следующий день корректор мой ничего не помнил, кроме одного Троицкого моста и своего желания идти на него.

Да!..

А через день в библиотеке М. И. П–ий, хороший и хорошо ко мне относящийся человек, уговаривал меня поскорее приняться за какую-нибудь специальность, скорее сесть за определенную работу.

«Чтобы завоевать в жизни и в науке положение, нужно, чтобы вы сами были нужны, чтобы кроме вас не к кому было обратиться в данной области. Для этого необходимо специализироваться на чем-нибудь одном», – то есть, добавляю я уже от себя, – из библиотеки к себе за письменный стол, оттуда опять в библиотеку, не замечая даже луж по дороге, т. к. голова и в это время должна быть занята обдумыванием по своей специальности…

И ведь что ужасно, что как первое, так и второе – правда! Обе – правды, и так не похожи друг на друга. Которую избрать: правду студента или правду П–го? Сердце говорит – первую; разум говорит – из первой сапог не сошьешь, выбирай вторую…

Я по обыкновенью останусь между двух: на первую не хватит цельности, на вторую – силы и мужества.

14/IV. Жуткая книга «Записки Анны»[185]. Страшно за то, что делает жизнь из человеческой души, как калечит ее, как распинает.

Автор – человек не без таланта, но больной. Наследственность ли, условия ли жизни – но как Анна, так и Надежда, если это ее настоящее имя, – типы наполовину психиатрические, и тем ужаснее протекает их борьба за жизнь, за право быть здоровыми, как все люди, не делаясь в то же время зверями. Какой крестный путь совершает в жизни такая больная душа, но кому нужны эти крестные муки! Какой Бог допустил их, для чего, чем вознаградит за них, чем в состоянии вознаградить!! Райской скукой, от которой так хорошо изнывает Ева в этих прекрасных страницах книги Санжарь?!..

К сожалению, не все одинаково хорошо в книге, например вся вторая половина ее, так же как и вторая часть райского сказания о Еве, после бури. А начало хорошо.

Но как глупы и пошлы заметки Лугового на полях[186]. Было большое желание стереть их.

15/IV. Сегодня я способна объективнее отнестись к запискам Н. Санжарь и вижу, что в них много слабого, надуманного. Однако те места, где она рассказывает о своих личных переживаниях – это чувствуется везде – просты и вполне литературны.

Хороши сцены у художника; тонко передано чувство стыда девушки-натурщицы. Вообще, первая половина до того места, когда Анна стала писательницей и разрезонерствовалась, – хороша и не лишена поэзии.

17/IV. Какой ужас: пороховой завод взорван! Что с нами будет!..

Эти немцы пользуются всякими случаями и способами, чтобы нас погубить. И неужели наших это не образумит и во главу всего у нас станут по-прежнему иностранцы, на этот раз, может быть, не немцы, так англичане, или японцы, которые съедят-таки нас в конце концов?!

В Германии ко всяким военным постройкам и заводам иностранцев на несколько верст не подпускают, а у нас все военные и политические тайны государства в руках немцев. Директор Порохового завода тоже был, говорят, немец[187]…

24/IV. Интересно, придет ли завтра И. А.[188] или, наконец, обидится. Довел он меня прошлую субботу до того, что я наговорила ему массу неприятных вещей, да еще при посторонних. И, пожалуй, нехорошо наговорила: с злой насмешкой и злым желанием уколоть, которых он, собственно, и не заслуживает даже по своей глупости. Но, во-первых, очень уж не выношу я попыток залезть ко мне в душу, а во-вторых, на днях я имела много неприятностей по семейным делам и была в глубине души сильно расстроена и раздражена.

1/V. Когда я пришла сегодня в Архив (там хранятся наши рукописи и там я их разбираю)[189], Модзалевский объявил мне, что он «переговорил с Нестором Александровичем относительно того, чтобы пригласить для работы над рукописями в помощь мне еще Княжнина (Ивойлова), что Княжнин уже согласился, что с 1 мая он будет считаться у нас на службе», и т. п.

Я по своей обычной ненаходчивости ему ничего на это не ответила в тот момент, но сейчас, спустя пять часов по возвращении из Академии и выходив не одну версту по Петербургу, твердо решила уйти из Пушкинского Дома, как это мне ни больно. Вдвоем с Модзалевским нам не ужиться в одном месте: он полезнее меня для Пушкинского Дома, следовательно, он должен остаться, а я ухожу. Конфликт назревал давно.

Одно только страшно противно, что Н. А. все эти дрязги да разлады не особенно приятны. Но, в конце концов, он или поймет меня, тогда поймет также, что иначе поступить я не могла, или не поймет, а тогда обвинит меня, и этим уже снимется часть тяжести с моей души.

Хоть бы хватило только силы довести решимость до конца.

11/V. Конечно, из моего разговора ничего не вышло, как и надо было ожидать. Пушкинского Дома я не оставлю, и все обстоит почти по-прежнему. Говорю «почти», потому что после нашей откровенной беседы отношения с Модзалевским как будто улучшились; он все же человек, с которым можно иметь дело, а кто без недостатков! И если он мне много портил крови, – немало делала ему того же и я.

В общем, беда та, что я все слишком болезненно принимаю к сердцу и, вероятно, особенно потому, что в нужную минуту никогда не умею дать отпора спокойно и с достоинством, как делают все умные люди; а потом – проглоченная таким образом несправедливость или обида мучит меня, и я даю выход своим чувствам часто самым нелепым образом, если не съедаю себя до полного презрения к себе и, следовательно, безгласия.

Все это оттого, что я всегда распускаюсь, всегда благодушествую с людьми и запрятываю оружие так, что в нужный момент – как русский солдат шапку – никак не могу найти…

На этот раз я говорила с Модзалевским спокойно и не сказала ничего лишнего.

12/V. Любопытно: одно из русских революционных изданий 1862 года, обращенное к русскому народу, с заглавием «Русская Правда», кончается возгласом: «Смерть немцам! Да здравствует свобода!»[190] Любопытно, что уж тогда революционные партии питали такую ненависть к немцам, которая дала им возможность и сейчас примкнуть к общему потоку народной ненависти, направленной против врага. Тогда главным образом питал ее Бисмарк своими железными мерами против свободы и разорением Франции (впрочем, последнее случилось позже)[191]. Во все же времена, начиная, вероятно, от Бирона, русский народ видел в немце врага, так как немец заполонял Россию хуже татар, проникая в высшие сферы бюрократии и издеваясь над Россией и русскими, чем и как только мог. Начиная от Бирона, когда впервые пышно зацвела эта вражда, она давала все новые и новые побеги с каждым новым бюрократом в России[192].

Однако, как ни много верного и справедливого во всех этих революционных призывах, – они идут против всего моего существа. Не могу я принять этого натравливания одной части общества на другую. Именно натравливания, ибо всеми этими воспламеняющими летучими листками иная цель и не преследуется, да и не может быть достигнута. В них нет стремления довести народ до сознательности, до светлого познания истины и справедливости; здесь – только желание вызвать известный акт возмущения в массах и с помощью его добиться известных результатов, а там – пусть себе опять коснеют эти массы в прежней темноте и невежестве, если только они воспримут одно внушенное им слово: долой таких-то и таких-то, да здравствуют наши.

Получить, вернее – взять сейчас, во что бы то ни стало, какими бы то ни было путями и жертвами то, что хотя бы по справедливости и должно мне быть дано, что мне нужно, – вот их девиз, но нет, он никогда не был и, вероятно, не будет моим. Я считаю это возмутительным пользованием чужой человеческой личностью, хотя бы и для высоких в моем сознании целей. Это – против всякой свободы, это непростительно!!

Позже. Попала наконец на Пушкинский спектакль в Художественный театр[193]. В противоположность Модзалевскому, осталась совсем недовольна им. Совсем. Или пьесы, прекрасные в чтении, не годятся для постановки на сцену, или художники ничего не сумели из них сделать. Но не хватало чего-то очень многого: было холодно, скучно, безжизненно.

Я думаю, справедливы оба «или». Пьесы слишком сжаты по содержанию, слишком компактны по стилю, слишком жизненны по чувству, но просты, человечески просты, без театральных сгустков и эффектов; чтобы их сделать сценичнее, их необходимо было разбавить многими и многими деталями в самой постановке, а постановка, как и декорации, как и весь стиль театра, на этот раз оказались слишком упрощенными и производили впечатление бедности. Конечно, художники думали на этом фоне тем рельефнее выделить самый текст, но и это им не удалось. Такая упрощенная постановка годна для сильно-драматического текста, в котором язык страстей кричит сам за себя, выражаясь в усиленных гиперболах, эпитетах, словесных эффектах; например, в некоторых драмах Шекспира, наконец, в «Братьях Карамазовых», где масса чрезвычайного драматизма в самых положениях, но для Пушкина нужно было что-то не то. Страсти в пьесах Пушкина слишком глубоки, слишком благородно выражены во внешности (хотя бы и далеко не благородные сами по себе, как Сальери, Скупой рыцарь), чтобы передаваться наружу криком, шипением и прочими театральными приемами, к которым, к слову сказать, довольно неудачно прибегал Станиславский; передаваемые таким образом, они теряют всю свою гениальную художественность, а для возвышенной простоты, какая одна и могла бы удовлетворить, – в артистах Художественного театра недостало гения. Сцена требует или искусных трюков, или гениальной простоты; здесь не было ни того, ни другого. В чтении мы не шокируемся поцелуями Анны и Жуана; мы можем представить их себе как угодно: самыми горячими, самыми страстными, – без ущерба для художественности впечатления, так же как Сальери может шипеть и декламировать сколько угодно в нашем воображении, но чуть мы видим эти детали воплощенными, и воплощенными недостаточно, по нашему мнению, благородно и изящно – как становится неприятно, и удовольствие пропадает: приговор артисту готов, и довольно беспощадный. Художники его не избегли: две лучшие роли, не говоря о всем прочем, не удались: Дон Жуан – Качалов был пошловат и по наружности, и по приемам игры, а Сальери – Станиславский умудрился совершенно убить всю музыку пушкинского стиха, не поняв, что в этой трудной роли она одна могла бы много спасти его; в декламации же Станиславского ничего, кроме «ниже́» и «музы΄ка», произносимых с особым ударением, не было слышно; очевидно в них артист усмотрел всю соль музыкальной гармонии Пушкина.

Лучше других был, по-моему, Моцарт – Рустейкис[194] (кажется, молодой артист, нами видимый впервые), своими попытками взять настоящий тон; конечно, он прорывался временами в некоторую наивность, вместо простоты и непосредственности гения, иногда смешок его звучал несколько глупо, но тем не менее он был ближе других к созданному Пушкиным типу и загримирован был безукоризненно: точно живой Моцарт сошел с портрета.

Хорошо было придумано художниками передать моцартовский реквием на настоящих (этого последнего уж у них не отнять) клавесинах, но с дополнением добавочных конгармонических звуков за сценой, создающих иллюзию тех аккордов, которые слышал Сальери и переживал в своей душе Моцарт. Если бы они передали его просто, одну только записанную Моцартом мелодию, она не произвела бы на нас никакого впечатления и потрясение Сальери извлеченными Моцартом из своей души звуками было бы нам непонятно, т. к. для теперешнего, изощренного сложностью современной музыкальной композиции музыкального уха реквием Моцарта в обстановке этой сцены и в сопровождении этого текста показался бы бедным и жалким, как полевой цветок в букете пышных оранжерейных аристократов; и таким образом, было бы впечатление художественной неправды. Впрочем, это выдумка не художников: Л. С. Черняк слышала уже где-то этот самый реквием исполненным именно так.

Декорации Бенуа сами по себе очень хороши: просты, изящны, благородны, как сам Пушкин.

15/V. От времени до времени мы подымаем-таки разговор о здании для Пушкинского Дома, как ни мало верим сами в близость его осуществления, потому что, конечно, война отдалила этот момент на добрый десяток лет, если не больше. А ведь в этом году должны уже были начаться переговоры о правительственной ассигновке средств для этой цели!

Нестор Александрович скептичнее нас с Модзалевским смотрит на дело, но все же от времени до времени поддается заражению нашими мечтаниями.

Теперь вопрос в том, о чем хлопотать: о передаче ли дома военного ведомства (угол нашей набережной и Филологического переулка) с манежем в наше ведение, с тем чтобы мы выстроили соответствующее ему здание в другом месте, или о предоставлении нам последних остатков старого Гостиного двора (рядом с Оттовским институтом) для слома и постройки Дома по собственному плану.

Оба плана придуманы Н. А. Лучше первого, по-моему, мало что может быть: место такое, какого нигде больше не найдешь: выступ на Неву, великолепное положение для памятника, и потом – Пушкин против Петра Великого! Да грандиознее этого по идее ничего и не придумаешь. Правда, в нем есть один смущающий пункт: куда поворачивать Пушкина лицом – к собственному Дому или к Петру. К Петру – как будто не совсем почтительно; а к Дому – места мало, негде обойти памятник для осмотра. Но Н. А. нашел выход из затруднения: поставить символический памятник вместо фигур. Это и оригинально, и красиво, и богато. Да найти только подходящего художника, и что можно тут придумать, какую архитектуру развести! Мне уж так и рисуются какие-нибудь остатки колоннады разрушенного храма, а посреди них на одном уцелевшем столбе – ярко пылающий среди обломков факел. Простор для фантазии художника огромный.

А Модзалевскому нравится больше угол в закоулке возле родовспомогательного заведения Отто; он отстаивал его[195]!

Как-то решим. В среду назначили маленькое совещание.

22/V. Перемышль отдан[196]…

28/V. Скверные слухи ходят по городу: будто Львов будет эвакуирован, Варшава и Рига – сданы[197]. У нас нет снарядов, нет орудий, нечем защищаться.

О недостатке снарядов я постоянно слышу от солдат в лазарете: «Мы бы не отступили, – говорят они то и дело, – да снарядов не хватило», – или: «Мы уж все патроны расстреляли – известное дело, дают как в аптеке! – а немец жарит да жарит» и т. п.

Неужели действительно из нас, русских, так-таки никогда никакого проку не выйдет и никаких великих задач, о которых мечтали деды наши, да и сами мы не прочь помечтать, мы не осуществим? Отцветем, не расцветая? Не пронесем сквозь строй международной жизни того Бога, которого, несомненно, носим в душе?

Такова участь многих из наших единиц, такова, быть может, участь и всего народа: не пройдет он совсем незамеченным среди современников, но прочного наследства потомству, верно, не оставит!

29/V. Скверные слухи о положении наших дел подтверждаются.

Какой-то словно колпак налег на голову и не дает ни о чем думать…

Идут сборы в пользу пострадавших окраин, повсюду в окнах выставлены портреты княжны Татианы[198]… Чему все это поможет!

3/VI. Сегодня узнала в Академии, что великий князь Константин Константинович умер.

Жаль его! За двадцать пять лет он так сросся с Академией, что теперь в ней как будто чего-то недостает без него. Не одним добрым словом помянут его, верно, академики.

Еще за 2 часа до смерти написал он С. Ф. Ольденбургу длинное письмо на 3‑х листах, все наполненное предстоящими делами по Академии. Умер на своем посту, как и подобает истинному вельможе, потомку царей[199].

Кого-то назначат на его место! Вряд ли Николая Михайловича. Его, говорят, государь недолюбливает за либерализм и вольнодумство, а академиков и тем более (за нововременские статьи[200], которые ему подсунули-таки) и вряд ли захочет соединять два столь ненадежных элемента воедино.

В 8 ч. вечера назначена панихида.

8/VI. На днях спросила у Нестора Александровича, кого они ждут себе в президенты.

– Не знаю, – ответил он, – я предложил просить царя назначить Ольгу Николаевну[201]. И красиво было бы, и нам бы она не особенно мешала.

– Не можете вы без дам! – не удержалась я, чтобы не сказать Н. А., потому что он действительно один из тех людей, который непременно насует нас, для картины, конечно, а потом и ворчит, что ему все дамские дела разбирать приходится.

– Что ж, разве так плохо иметь красивую фигуру на президентском кресле. Была же Дашкова, почему не может быть Ольга или Татиана?

Уж не знаю, что ответили на такой аргумент академики.

12/VI. Похоронили великого князя. Я видела всю церемонию очень близко. Шествие красивое, но какое-то скучное и холодное.

Государь шел один, за самым гробом; потом великие князья и сыновья покойного, потом свитские генералы и придворные, после них траурные кареты; в первой – Мария Федоровна с Елизаветой Маврикиевной, во второй – Александра Федоровна не то с Марией Павловной, не то с королевой эллинов[202], в третьей княжны Ольга и Татиана, не знаю с кем. Перед гробом шла масса войска, придворных лакеев в красных атласных кафтанах с золотом и таких же коротеньких брючках, масса учащихся различных военных учебных заведений, всевозможные депутации от учреждений и обществ, к которым покойный был причастен (тут же и наши академики в одних мундирах; а холод был жестокий, и все они выглядели такими несчастными, съежившимися, посиневшими!). Перед гробом вели красивую вороную лошадь князя, оседланную.

Среди блеска придворной свиты и военных в блестящих галунами мундирах я едва не прозевала самого гроба и Государя, так были оба они просты. Я ожидала увидеть пышный катафалк с целой горой цветов, венков и прочих прикрас смерти, а потому, когда показалась длинная вереница лошадиных пар в траурных попонах, я была совершенно уверена, что это еще только крышка от гроба, катафалк же с гробом еще где-то далеко, и потому все свое внимание сосредоточила на прелестной лошадке, прыгавшей под черной попоной и вздымавшейся на дыбы при каждом пушечном выстреле с крепостной стены. Если бы не знакомый рядом, подтолкнувший меня со словами: «Смотрите, вот Государь», – я бы прозевала и его, так увлекла меня лошадь. Оказалось, что лошадь танцевала в первой паре от самого гроба, очень простого, дубового, под скромным парчовым покровом, без навеса, без единого венка или цветка. Отсутствие цветов и венков было, говорят, желание самого покойного, но об этом я узнала уж позже.

И на этот раз, как и в первый раз, когда я его видела, лицо Государя мне не понравилось: какое-то недовольное, нервное, раздраженное, как бы злобное даже. Он смотрел прямо перед собой и далеко в стороны, но по бокам не оглядывался, потому ему никто не кланялся. Говорят, Государь завистлив, и теперь лавры Николая Николаевича не дают ему спать. Этому я не верю; но что он человек вовсе не такой добрый, каким его обыкновенно считают и каким до этих пор считала его я сама, это мне сказало его лицо яснее всяких слов и поступков. Государь прошел шагах в 5–6 от меня, так что я могла отлично разглядеть его.

Не понравилась мне также Государыня, хотя на портретах она казалась красивой и мне нравилась: она какая-то рыхлая, белая, расплывшаяся, кислая; выглядывала из своей кареты, словно из засады какой-нибудь. Зато княжны прелестны: веселые, хорошенькие личики в черных шляпках и платьях приветливо улыбались из кареты и кланялись, не ожидая даже ответных поклонов из толпы, которая в том месте, где стояла я, была очень невелика. Они с большим любопытством и интересом разглядывали всех стоящих и были так милы, что невольно вызывали к себе сочувственные улыбки и дружеские поклоны всех. Царицы тоже кланялись, но более серьезно и церемонно, и тоже смотрели в толпу, придвинувшись довольно близко к окнам карет со спущенными стеклами.

14/VI. Вот все так и всегда: считала покойного князя одним из немногих порядочных отпрысков наших великокняжеских родов, а теперь услышала и об нем много нелестного.

За достоверность не ручаюсь, но мне сказали, что никому не новость, что Константин Константинович был в близких отношениях с известной авантюристкой и мошенницей Ольгой Штейн, которая прикрывала его именем множество из своих темных подвигов… Оттого и дело ее слушалось при закрытых дверях[203].

А я-то считала его идеальным семьянином, верным мужем, примерным отцом. Он производил впечатление такой дружной, счастливой пары со своей милой и симпатичной Елизаветой Маврикиевной.

И верь тут людям после этого!

15/VI [204]. Говорят, Сухомлинов смещен, между прочим, за то, что умышленно задерживал транспорты оружия и снарядов, шедшие к нам из Японии и Америки, а теперь, с назначением Поливанова[205], весь путь сибирский завален боевыми транспортами.

Какой подлец! Давно уж говорили, что он взяточник, что каждая перемена формы у военных, практиковавшаяся очень часто года 3–4 тому назад, была результатом взятки, полученной Сухомлиновым от поставщиков, и т. п.

Пожалуй, справедливы и уличные слухи о том, что на одном из патронных заводов ночной смене рабочих было приказано насыпа́ть неполную порцию пороху в патроны и под угрозой военного положения и смертной казни приказано было молчать об этом. Это рассказывала со слезами на глазах мать одной из работниц этого завода прислуге моих друзей П[етрашкевичей?], а та в сильном волнении передала нам.

Смещения Сухомлинова и Маклакова[206] потребовали будто бы наши союзницы Англия и Франция.

Из одного стыда в другой!..

16/VI. Как изменился вид петербургских улиц с отменой продажи водки! Народ стал совсем не тот. Теперь если попадется редкий пьяный, на него смотрят как на что-то невиданное, точно на пришельца с другой планеты: непременно соберется вокруг кучка, и одни брезгливо, другие насмешливо, третьи с соболезнованием оглядывают провинившегося, награждая его соответствующего рода шутками и остротами или строгими укоризнами. Народ не нарадуется на прекращение водки; ото всех слышишь, что жить не в пример лучше без нее.

18/VI. Лесной [207]. Со вчерашнего дня в Лесном. Хочется поработать на свободе для себя, а главное – нет сейчас сил закапываться в деревню; столько интересного и великого совершается вокруг, в Кошелёве же все это можно проспать или прохандрить.

23/VI. Не пришлось мне в свое время читать ни Плутарха, ни Тацита, никого из героев древности, вдохновителей твердости и мужества в деле достижения благородных целей и гражданской доблести. Теперь мне их заменяют дневники и мемуары разных видных общественных деятелей, писателей, художников и пр. Замена не совсем действительная, тем не менее чтение это производится всегда с захватывающим наслаждением и интересом, большей частью сопровождаемыми подъемом во мне настроения и жизнедеятельности, укреплением воли и интереса ко многим, ныне уж все больше и больше отживающим стремлениям…

Таково сейчас действие дневника Никитенка[208]. Никогда не думала, что он так литературен и полон психологического интереса. Сколько в нем разбросано умных, тонких замечаний, сколько благородных чувств и стремлений. Большой пример для человека среднего!

Куда девались в молодом поколении эти почтенные черты стариков? Где это благородство стремлений, возвышенность чувств!

Впрочем, я верю, что все это вернется ему сторицей и что настоящая война немало очистит дух юношества, подымет его и пробудит героическую любовь к отечеству; это одна из хороших сторон ее, дающих ей частичное нравственное оправдание.

Права была старушка Ватаци[209], говорившая мне это в первые дни войны! Но тогда я не соглашалась с ней, считая войну беспросветным злом. События милитаризовали, кажется, всех теперь.

Как странно, что до 1827 года Никитенко ни разу не упомянул имени Пушкина, да и на этот раз только в связи с А. П. Керн! Неужели же он не читал Пушкина раньше, или тот не произвел на него никакого впечатления? Положим, ум Никитенка являл собою полную противоположность пушкинскому гению и не был склонен быстро воспринимать новшества в чем бы то ни было, но неужели такое крупное явление в литературе того времени нисколько не затронуло этого любителя литературы, умного ценителя всякого ума и дарования!

Жаль также, что уничтожен дневник за 1825 г. Помимо интереса к самому историческому моменту и отношения к нему автора с ним утрачено много интересного в обрисовке психологической фигуры Никитенка, его духовного роста и созревания. В самом деле, между записками и собственно дневником – большой прорыв. В первых мы видим еще провинциала, малоросса, разночинца, крепостного; во втором – как из-под земли вырастает перед нами чуть ли не коренной петербуржец, человек науки, общественный деятель; словно он уж родился в вицмундире и вскормлен петербургскими туманами; ни слова о прошлом; читателю даже не известно, жива ли еще его мать, несомненно им нежно любимая. Утраченная часть, вероятно, и заключала материалы для наблюдения за этим интересным переходом одного человека в другого.

Хорош тон дневника и записок: спокойный и объективный.

И еще раз, как многие другие разы, грустно мне стало, что моя молодость, мое студенчество прошли без одного из лучших украшений этой части жизни – без дружбы и товарищества. Нет и не было у меня такого кружка, с которым хотелось бы соединиться через несколько лет, пообедать в ресторане, за стаканом вина вспомнить прошлое и устроить ему дружескую поминку! Все мои приятельницы – если и имеют кой-какие воспоминания каждая в отдельности со мной, – между собой не имеют уж ничего общего, и это очень грустно. Да и с ними… разве это такая дружба, какая связывала студенческие кружки былых годов! Соню Петрашкевич я очень люблю как хорошего, редкого по душе человека, у которого в тяжелые минуты жизни своей я всегда находила теплое слово, душевный привет и ласку, много облегчавшие мое положение одинокого человека, к которому я всегда могла прийти как в свой дом и пообедать, и переночевать, и занять денег; в этом отношении я ей много обязана, бесконечно благодарна ей и люблю ее как родную, так же как и ее мужа, который, кроме того, как умный, развитой и в высшей степени честный человек, много давал мне чисто интеллектуального и нравственного удовлетворения своими беседами; в их доме я окунулась несколько и в среду молодого, беспечного, веселящегося, доброго и отзывчивого студенчества, с которым до них не сталкивалась и которого сторонилась, предпочитая им угрюмых, но серьезных таких же «одынцов» (как прозвал меня Платон), как я.

С Машей [Островской] меня связывала и связывает общность наших некоторых взглядов и убеждений, а также любовь к науке и ко всем духовным проявлениям жизни человечества вообще, но дружбы между нами настоящей нет и не было.

Остается Lusignan. С ней, правда, у нас были когда-то общие мечтания, возвышенные идеалы и планы, но сейчас нас связывает очень немногое, так как характеры у нас слишком разные, понимание и отношение к жизни, равно как и некоторые убеждения, – тоже.

А вообще – нет у нас, женщин, этой способности к дружбе, к чистому товариществу, которыми так красивы юноши. Не способны мы ничего сорганизовать, нет в нас надлежащей широты и творческого ума, не способны мы даже устроить простой пирушки без участия мужчин, которая объединила бы всех и дала бы удовлетворение уму и сердцу. Потому и нет у нас обычая устраивать такие товарищеские обеды, поминки, годовщины и т. п. Жалкие мы, в общем, пока что подобия чего-то!

Тяжело…

26/VI. Сегодня завершился круг моих наблюдений над человеком, три момента жизни которого я наблюдала, так как новая встреча, если она и произойдет, вряд ли даст что-нибудь новое.

Итак, на протяжении каких-нибудь 5–6 лет завершилась целая человеческая жизнь!

Я говорю о бывшем студенте еврее юристе Добрине.

В первый момент нашей встречи это был очень бедный, скромный, неглупый и серьезный студент, как бы робко тянущийся по стенке жизни, прячущийся в тени, дабы скрыть свое истрепанное платье, и отворачивающийся от встречи с человеческим взором, как бы боясь прочесть в нем насмешку или презрение к себе.

Второй раз я встретила на несколько минут в трамвае элегантно одетого молодого человека, несколько преувеличенно развязного и громкого, очевидно, нашедшего какую-то спасительную нить в тревожных волнах житейского моря и отдыхающего, взявшись за нее крепко, от только что пережитой трепки равнодушной и бесстрастной стихии, но все еще видящего перед глазами образы недавнего прошлого и как бы ожидающего со страхом, что вдруг нить не выдержит, порвется и он снова вернется к только что покинутой было роли ничтожной игрушки чьей-то злобы и пария.

Сегодня я увидела человека, плотно осевшего на якоре в тихой, уютной гавани, далекой от всяких бурь и волнений непогоды, знакомого с ней только разве понаслышке.

Д. не сделался несимпатичным, как бывает с большинством людей в таком положении, но чего-то исчезнувшего в нем мне стало жаль. Это – молодости; не наружной, – он еще достаточно молод, вряд ли больше чем на 2–3 года старше меня, – но внутренней. Да и по наружности Д. изменился. Прежде он был худым и бледным; теперь – сильно пополнел, округлился, загорел, отпустил бороду. Молодой Д. был нервным, быстрым, несколько порывистым; Д. солидный – не подберу ему другого эпитета – стал спокойным, тихим, с добродушным смехом, плавными манерами и благоразумной речью. Он, конечно, женился (не спрашивала, на ком, но думаю, что на дочери своего патрона, так бывает обыкновенно!), имеет, надо полагать, вполне обеспеченный и надежный кусок хлеба, хорошее положение и производит впечатление, точно человек этот никогда и не знал другой жизни, не имел другого прошлого, других чувств!

Новых ярких точек в его жизни, верно, уж больше не представится. Он будет продолжать писать толковые, полезные статьи в своем юридическом журнале, будет иметь приличную практику и квартиру, будет хорошим товарищем и, вероятно, добрым человеком, но яркого интереса к своей личности он уж, вероятно, не возбудит; во мне, по крайней мере.

И это жизнь человека – 5–6 лет!

Нет, как ни тяжело порой, как ни невыносимо, но – мне моя «бурная тревога», моя неизвестность на каждый следующий день милее его покоя…

28/VI. Я начинаю мало-помалу втягиваться в свои записки. Сколько уж лет веду их не бросая, чего прежде не могла себе и представить.

Одинока я очень. Нет близких, друзей, не с кем поговорить и выговориться.

А сколько и тут остается невыговоренного, которое, верно, никогда и не скажется…

Есть планы двух-трех работ и «писаний», но они, верно, никогда не осуществятся.

1/VII. Что за несчастное государство Россия и что за несчастный народ мы, русские. Как государство – мы на каждом шагу роем себе яму как во внешних, так и во внутренних делах своей недальновидностью, своей недеятельностью, отсутствием здоровой гордости, любви к своей национальности и т. п.; как народ мы до того мягкотелы и легко уступчивы, что никому не стоит прийти к нам, оплевать нас, выругать, отнять все наше добро и доказать нам, что мы никуда не годны, что лучшего не заслуживаем, как быть ветошками, и мы со всем покорно согласимся, и только в редкие минуты прорвутся полубессознательные слезы обиды за себя, да и то мы сейчас же сметем их каким-нибудь гаерством или новой сугубой покорностью и самооплеванием.

С самыми лучшими, благороднейшими и высокими стремлениями своими мы не умеем в глазах чужих вызвать ничего, кроме оскорбительного и жалкого сожаления в лучшем случае, в худшем же – ничем не замаскированного презрения и негодования. Уж народ ли русский, лучшие умы его не готовы пронести мимо своего рта лучший кусок культуры – права и свободу – и положить его в рот евреев, а что слышим мы от них за это, шевелится ли в их душе хоть малейшее чувство любви к нам и благодарности за это! Не обрушиваются ли они и на нас, так же как и на наше правительство, с пеной у рта и со своей ненавистью! Из-за того, что русский народ не устраивает сейчас революции в пользу евреев, они на каждом шагу распинают нас словесно.

И правительство наше не понимает, что дарование известных прав евреям нужно столь же для нас, как для них; да куда там! для нас гораздо больше, чтобы не давать им уже другого, никем не могущего быть отнятым права – презирать нас как своих притеснителей, ненавидеть как палку! Повсеместное право жительства евреям, отмена процентной нормы, свободное обращение капитала их во всяких промышленных и торговых предприятиях, право голоса при обсуждении вопросов, связанных с интересами их дел и жительства, – это мера столько же государственная, сколько и нравственная, обязательная для всякого уважающего себя государства; а то одних мы сажаем себе на шею, других третируем хуже собак.

1/VII [210]. Во вчерашней газете приятное известие о том, что нынче женщины сдавали государственные экзамены в университете гораздо лучше студентов; число женских дипломов 1‑й степени гораздо больше числа мужских.

Скорее бы только дали им права!

2/VII. Опять продолжительный разговор с Э. А. Лунц о евреях, разволновавший нас обеих. Конечно, их чувство своего достоинства должно очень страдать в России, и правду говорит она, что трудно у нас воспитать честного еврея со здоровой и цельной душой.

3/VII. По дневнику Никитенка оказывается, что матушка-Россия, в частности батюшка-Петербург, никогда почти не вылезали из холеры, что она для последнего такое же органическое явление, как дожди, ветры и холод в то время, когда на всем порядочном свете солнце и благорастворение воздухов.

Веселенькая жизнь!

4/VII. Сегодня привезли в академию геологический музей из Варшавы. Очевидно, она скоро будет отдана[211]…

6/VII. Смещен и Щегловитов[212]. Россия окончательно помолодела. Надолго ли?..

Позже. В Коммерческом училище в Лесном[213] собрались шить противогазные маски, пригласили и меня. Каково-то я себя почувствую с ножницами и за иголкой.

Вечером предложила Э. А. [Лунц], встретившись с ней на улице, принять участие в работе; она отказалась, но при этом таким тоном, что ясно показала мне всю пропасть, разделяющую нас.

Да, немногие из евреев смогут нам стать своими, как ни старайся мы об этом! Тем скорее надо им дать права, не столько даже для них, сколько для нас самих, чтобы мы, не опасаясь упреков в неблагородстве, в пользовании своим правом сильного, могли со спокойной совестью чуждаться их и показывать всю разность между нами, несмотря на равенство прав.

7/VII. Познакомилась сегодня с одной палестинской учительницей, впоследствии начальницей школы, прожившей в Палестине 22 года! Она была послана туда нашим Палестинским обществом для преподавания русского языка и истории арапчатам. Долго жила в Назарете; последнее время в Кафе заведовала домом для русских паломников[214].

Странный она имеет вид: безропотный, кроткий; так и чувствуется на ней 22 года, проведенные близ ладана и лампадок.

Говорит, что со стороны турок в Палестине было всегда самое лучшее отношение к русским, и если бы не враждебное нам немецкое влияние при начале войны, имущество русских осталось бы целым, да и русские подданные могли бы оставаться там в безопасности.

Хуже всех всегда относились, по ее словам, греки (вероятно, как соперники по влиянию на арабов); что же касается арабов, то они смотрят с большим уважением и расположением на русских вообще и учительниц в частности.

8/VII. Говорят, заготовленные у нас снаряды опять оказались негодными по калибру, и в этом опять видят измену.

Вообще, измене готовы приписывать даже случайные неудачи, так велико в обществе недоверие к лицам, стоящим у власти; недостает снарядов – измена; не пошли вовремя воинские поезда – измена, не говоря уж об отступлении или другой какой стратегической неудаче.

Главное, чем страдает в настоящее время наша армия, – это недостатком и плохим качеством изготовляемых снарядов. По слухам, хорошо работают студенты и курсистки в Технологическом институте, но, конечно, количество вырабатываемых ими гранат и шрапнелей крайне ничтожно[215].

Ах, когда кончится этот кошмар! Сплошь да рядом, ложась спать, ловишь себя на ребяческой мысли: а вдруг завтра не будет уже войны…

Позже. Повсеместные молебствия и крестные ходы. Дурной признак! Иконы проиграли Японскую кампанию.

9/VII. Каждое утро часов в 7 я просыпаюсь от возгласов: «Куды, ниhадяйская морда!.. Кыш, халера дохлая!..» – и прочее в этаком роде. Это – хозяйская прислуга Феня выпускает цыплят.

Все качества типичной белорусской прислуги: груба, ленива, лжива и воровата.

15/VII. Неизменные атрибуты моих прогулок за городом опять появились незаметно для меня самой и на смущение публики Лесного: книжка в левой руке, цветы за поясом и палка в правой. Палка обыкновенная, лесная, суковатая, высокая; обыкновенно найденная тут же в лесу или на дороге. И каждый раз – новая, потому что из дому я выхожу без палки. Цветы по большей части полевые, тоже найденные во время прогулки. Книжка – не потому, чтобы я была таким уж синим чулком, что и на небо смотрю через печатную страницу; большей частью она вовсе не раскрывается в продолжение всей прогулки, продолжающейся иной раз не час и не два; но когда я иду с этими друзьями моих одиноких и долгих шаганий, мне кажется, что я не одна, что при мне есть какие-то близкие, хотя молчаливые, но живые и тем более приятные, что они мне не мешают, спутники. Без них мне всегда чего-то недостает; и сколько мне ни доставалось от мамы за то, что я заваливаю свою комнату палками, я не перестаю таскать их, где бы это ни было.

16/VII. На днях отвезла Ольденбургу свою заметку о Светлом озере в Белоруссии. Он отправил ее Шахматову. Когда-то придет ответ и каков он будет[216]!

Сегодня в 5 часов дня распространился слух, что в 3 часа дня Варшава взята немцами…

Конечно, этого надо было ожидать, но как будто удар плети, который ожидался, менее болезнен!

Появилось в газете известие, что германское правительство разрешило трем уполномоченным датского Красного Креста с тремя русскими сестрами милосердия осмотреть лагери наших военнопленных в Германии. Буду пытаться попасть в число этих трех; пожалуй, это скорее удастся, чем мой первоначальный проект, которого, однако, тоже не оставлю в будущем[217].

Боюсь ли этой поездки? Боюсь ли того, что со мной там может случиться?.. Конечно, боюсь, но неужели все звонкие слова, писанные мною за эти дни, не больше как звонкие слова? Неужели я действительно не в состоянии пострадать за родину, дрожу за свою шкуру и все, что говорила, – лгала?..

Нет, нет и нет. Я готова на жертву, я исполню свой долг, и если меня пошлют, поеду, а там – будь что будет! Во всяком случае, я все время буду думать о чести и достоинстве России.

Много передумала я и перестрадала за последние две недели; на этот раз не за себя, т. к. о себе в эти дни я думала меньше всего и, кажется, с собой уж покончила. Мне кажется, что многое во мне очистилось, успокоилось, улеглось, что небольшие вспышки прежней безудержной веселости и шаловливости были уже последними вспышками.

Да и пора! Полжизни прожито, если не больше: в 30 лет можно стать солидной и человеком, а не каким-то неопределенным существом; надо, наконец, научиться к жизни и делу относиться как к вещам серьезным, а не игрушкам каким-то, что было до сих пор.

Вот теперь я хочу добиваться этой поездки в Германию. А если она не удастся – возьмусь за другое. И ведь там – это мне уж не Пушкинский Дом будет, где я занималась развешиванием картинок, перебиранием книжек да маленькими стычками с Модзалевским; там никто не посмотрит, в духе ли я сегодня, не устала ли, хорошо ли себя чувствую; там – что бы со мной ни случилось, хотя бы даже сама смерть, никто этого не заметит, потому что там единиц не существует; и самой мне придется забыть о том, что я единица, что я имею какие-то чувства и мысли, что я некто, а не нечто.

Ну что ж, в чем же тогда и жертва отечеству, если не в том, чтобы «душу свою положить за други своя»[218]…

Пока передумала много путей, как добиться командировки от Красного Креста, с чего начать, как приступить к делу; все, что придумала, – забраковала; есть, пожалуй, один приличный и деловой путь, по нему и пойду, если поездка в Германию не удастся, а пока – все силы и все внимание на это.

Другом моим и вдохновителем в эти дни был Никитенко. Много помог он мне своим личным примером, и то, что я сумела воспринять его в виде примера себе, сумела оценить его честную, исполненную гражданского достоинства жизнь, служит уже достаточным признаком моей зрелости…

Позже. Была у Ильина в указанные в адрес-календаре часы, но оказалось, что они изменены, и Ильин меня не принял, хотя и был в Управлении[219].

17/VII. Сегодня уже была в настоящие часы, но прием не состоялся, т. к. Ильин не приехал.

Следующий приемный день – понедельник, праздник (20 июля, Илья); дальше – среда, табельный день[220]; еще дальше – пятница, значит, пройдет неделя от сегодняшнего дня, и за это время может быть двадцать совещаний и назначений депутаток для поездки в Германию. Что за невезение!

19/VII. Так! Решила послать Ильину письмо. Что-то будет!..

20/VII. С большим удовлетворением читала сегодня отчет о думском заседании[221]. Вот оно, то слово, громкое, свободное, искреннее, глубокое, слово-дело русского патриота, которого просила душа, которое я искала безуспешно то в литературе, то в газете. И с этим словом как не укрепиться верой в победу, как не воспрянуть новой бодростью, как не окрылиться свежими силами.

Надо, надо до конца идти мне в раз принятом направлении и добиться подходящего для себя дела по нуждам военного времени.

Правда, чувствую себя очень плохо: слабость, головокружение, головные боли, но… дело вылечит меня, иначе – на что же я годна!

Позже. В какой хороший момент мы живем! Как счастливы должны мы быть тем, что его переживаем, и как будут завидовать нам наши потомки, которые, собственно, одни только и пожнут настоящие плоды от наших теперешних жертв и трудов и долго будут питаться тем духовным богатством, тем историческим содержанием, которое оставит им эта великая, ни с чем не сравнимая война. Весь XX век будет освещен светом наших дней, и сейчас невозможно себе даже представить, какой будет Европа через такой небольшой промежуток времени, как 20–30 лет после этой войны, куда шагнем мы в своем историческом развитии.

22/VII. В наше время реформ и строительства довольно приятен и знаменателен факт учреждения статута нового ордена св. Ольги для женщин в ознаменование их гражданских заслуг и трудов[222].

Конечно, было бы гораздо лучше, если бы он не был исключительно женским и если бы женщины награждались обычными орденами, если уж этот институт наград существует; также было бы лучше, если бы положение об ордене было хоть доведено до конца и чтобы награжденные им женщины получили все права; но, конечно, трудно ожидать из тех сфер, из которых вышел статут, чего-нибудь подобного, да еще сразу и по доброй воле. Достаточно знаменательно и утешительно то, что за женщиной признаны известные заслуги перед обществом и государством, т. к. орден дается именно за них. Остальное – дело будущего, и нам следует только продолжать идти по пути, на который мы встали, и не уставая стучаться во все встречающиеся по дороге запертые двери, но при этом не забывать очень строго следить за собой, за воспитанием в себе необходимых для большого общественного труда качеств, за развитием своего ума, воли и выдержки. Тут мы должны проделать огромную организационную, если можно так выразиться, работу над собой самими, и только те, кто ее поймут и проделают, будут вправе фактически получить права, которые должны быть даны в принципе всем. Нечего законодателям бояться того, что, получив права, женщины засорят собою различные учреждения, понизив в них качество труда; жизнь не допустит недостойных; но те, которые уже готовы, не должны гибнуть из‑за своего бесправия, а должны получить возможность выявить себя на том поприще, для которого будут в себе чувствовать склонность и данные.

26/VII. До сих пор не могла увидеть Ильина: в приемные дни он не являлся, в другие дни к нему не допускали, а сегодня прочла в газетах, что в Германию уже назначены три дамы: жена ген. Самсонова, Н. И. Оржевская и Казам-Бек[223]. Таким образом, слова Лели Субботиной[224] оправдались самым блестящим образом. «Из этого ничего не выйдет, – говорила она мне, когда я рассказала ей о своем намерении, – поедут дамы с очень большой протекцией, наверное, жены каких-нибудь генералов, попавших в плен. Для них и вся история затеяна: они обратились к Марии Федоровне, а та устроила все через Данию. Поверьте, что искать для поездки в Германию сестер никаких не будут, со стороны никого не возьмут, а имена трех, которые должны поехать, давно уже намечены, и их будут беречь в Германии как зеницу ока…»

Итак – «жар души» опять «растрачен в пустыне…»[225] И сколько таких жгучих, страстных, но бесплодных мечтаний!

Некуда пристроить мне себя! Условия нашей – а моей в частности – жизни не дают мне возможности использовать настоящим образом своих сил, которых когда-то было очень много, да и теперь еще не мало для дела на благо моей горячо любимой России.

Но если так сильно мое желание работать и если я чувствую себя способной для дела, почему же я не могу пробить себе дорогу к тому большому делу, которого так жаждет душа? А вот почему. Есть люди, которым достаточно самой маленькой дырки, через которую можно было бы прорыть себе дорогу в открытое море жизни; они совершенно укладываются по этой дырке; с увеличением прохода увеличиваются и сами в росте и, попав на простор, вытягиваются во всю свою ширину, длину и глубину. Есть же такие люди, которые только тогда и способны что-нибудь сделать, если благодетельная к ним судьба сразу помещает их в большое пространство стихии, и там они, свободные и сильные, переливают всеми блестящими цветами своей многогранной души. К мелкой борьбе за право жить и трудиться они не способны; прокладывание пути к жизни по узким коридорам жизненного подземелья обламывает крылья, способные поднять их к солнцу для того, чтобы послать оттуда людям благодетельные лучи его как залог любви и света, а многоцветные грани души их, слишком нежные и мягкие, стираются о грубые стены подземелий…

Отчего так несправедлива жизнь? Те, которые душу готовы отдать за добро, за свет, за любовь, обречены на безделье и прозябание, а низкие, продажные души строят жизнь и торгуют судьбой и жизнью миллиардов человеческих существ для своих личных, мелких благ!!..

Вчера я провела часа полтора в приемной Главного управления Красного Креста и насмотрелась много. Были там едва дышащие генералы, стоящие во главе больших деловых организаций; были их многочисленные просители, каждый из которых старался урвать себе что-нибудь от этих потерявших уже память и соображение деятелей благ, причем в ход пускались ссылки на всесильных князя N., графа R., барона Z. и т. д. Был между прочим и немец. Он явился к Мейендорфу[226]. Почему-то на нем была военная форма, хотя он назвал себя помещиком одной из губерний, ныне занятой германцами. Костюм его был весьма подозрительного вида: неряшливо потрепанный и какой-то затрапезный, но вовсе не похожий на те, в которых возвращаются наши воины из дела, а скорее того типа, который бывает на разных темных личностях из низов, занимающихся переодеваниями, или на отставных забулдыгах: порыжелые брюки с выцветшими широченными желтыми лампасами, стоптанные штиблеты, покрытые пылью, рыжий свисающий с талии пояс; густая рыжая борода и усы, заостренный тонкий нос с красным кончиком, небольшие голубые глаза со взглядом имбецилов или эпилептиков, низкий лоб с поперечными морщинами и бобриком волоса на голове без затылка – дополняли неприятное впечатление, производимое его костюмом.

Сначала я видела только коротко выстриженную шею и угодливо изогнутую спину сквозь дверь коридора, в котором он стоял, да слышала мягкий тенорок, особенно тщательно и чересчур часто выговаривавший: «Ваше высокопревосходительство», которому отвечал низкий бас пожилого человека. Тенорок убедительно упрашивал, говоря:

– Ваше высокопревосходительство! Я трудился добровольно и безвозмездно, не получая никакой награды от начальства, а теперь у меня нет ничего… У меня были свои моторы, свое имение, и теперь его занял неприятель. Я едва спасся сам; я все время отправлял раненых, я помогал в санитарных поездах, давал свои моторы, сам всюду ездил на них, и все как доброволец, без всякой награды…

– Отчего же вы не вывезли своих моторов? – спросил бас.

– Так как же, ваше высокопревосходительство, мой мотор (он уже переехал на один мотор) забрал неприятель! Я же сам едва только спасся, и теперь я приехал к вам просить какого-нибудь места, какой-нибудь должности в Красном Кресте. Я ознакомился с санитарным делом, я умею ездить на моторах, я могу поехать в действующую армию от Красного Креста. Мне (не поняла кто) сказал, что, если попросить генерала … (тоже не разобрала), он устроит все, надо только иметь маленькую протекцию; а генерал … знает меня, знает всю мою семью с малых лет и посоветовал обратиться к вам, ваше высокопревосходительство! Сделайте милость, у меня теперь ничего нет, все взял неприятель; а я же трудился для нашей армии добровольно и безвозмездно…

Мне было до тошноты противно его слушать. Все мое существо негодовало и возмущалось; я чувствовала, что в конце концов этот «Берг» пробьется-таки в действующую армию, что не один, так другой немец вытянет его, а потом он в лучшем виде продаст нас при первом случае.

Через несколько минут проситель вошел в приемную записать свой адрес для генерала. Он вырвал из бывшей при нем синей тетрадки смятую четвертушку, достал из кармана карандаш и записал: «Северин фон Блюмен. Петроградская сторона, Большой проспект, 22, кв. – номер забыла – г. Обера». Как «фон Блюмен», так и «Обер» были подчеркнуты.

Так уверенно, так спокойно и так, несмотря на все, нагло заявляют немцы и сейчас о своем «фонстве», твердо сознавая, что оно должно раскрыть перед ними все двери, ведущие в теплые местечки, столь гостеприимные только для них!.. Как не вознегодовать, как не возмутиться, как не воскликнуть вместе с крайними левыми: России необходима революция, чтобы очистить ее от всей покрывшей ее сверху скверны!

Та же Леля Субботина, Леля, дочь рыцарски-честного Рожественского, бывшего одной из надежнейших твердынь, на которых зиждилось самодержавие, верного при жизни своей слуги русского императора, убежденного и преданного сторонника престола. Леля, сама ярая монархистка, вместе со своей старухой матерью, говорила не дальше как два дня назад: «Пусть будет революция, пусть будут виселицы! Авось они спасут нас от подлецов, подобных Сухомлинову, очистят авгиевы конюшни наших верхов и спасут Россию от всех губящих ее изменников, предателей, взяточников…»

Да, так только и могла сказать дочь честного русского адмирала, жизнь свою отдавшего за родину, хотя этот факт недостаточно еще понят и оценен в наше время.

Из бывших в приемной Главного управления просителей обращал на себя внимание еще полковник N., комендант Митавы. Он тоже явился просить если не места, в котором не нуждается, то денежной помощи, так как, по его словам, эвакуировав из Митавы все казенное имущество до последнего гвоздя, оставил целиком собственную движимость на сумму свыше 10 тысяч на произвол немцев, не получив возможности вывезти с собой даже приличный мундир для представления по начальству, и должен был заново экипироваться уже здесь, в гвардейском обществе[227].

Может быть, он и не лгал, Бог его знает! Может быть, он и хорошо выполнил свою обязанность при сдаче города, может быть, ему и действительно туго приходится с семьей, – все же как-то неприятно было видеть, что человек, занимающий как-никак известную казенную должность, получающий жалованье[228], курящий хорошие сигаретки и носящий многочисленные перстни на пальцах, пришел просить, и в такую минуту, когда нужда государства и многих более его обездоленных – непомерна…

Держал себя полковник вполне непринужденно, по-домашнему: шутил с генералами, заговаривал с публикой (особенно с дамами), рассылал курьеров с докладами о себе разным лицам.

27/VII. Какой чудный сон мне приснился! Какую очаровательную сказку я прочла!

Мне пригрезился сад, необозримый, волшебный. Роскошные пруды с нависшими над ними серебристыми ивами; белая-белая, точно из мрамора купальня восточного стиля с золотым куполом и полумесяцем над ним; таинственные островки с манящими кущами и точно очарованными стенами не то замков, не то крепостей, не то обелисков; строгие, но такие простые, такие изящные аллеи из старых добрых лип с бархатными стволами, с тихой уютной листвой, на каждой ветке которой сидит по бабушке с большими очками на кончике носа и бездной сказок в устах про добрые старые времена, видевшие настоящих принцев, принцесс, маркизов, королей…

Мне казалось, что я маленькая, маленькая девочка, заблудилась и попала нечаянно во владения доброй волшебницы – царицы. Робко иду я по аллее, опасливо озираясь и прячась в тень деревьев. Таинственные дорожки манят то в одну сторону, то в другую: там я вижу грот, в другом месте – боскет, здесь – ажурный мостик, дальше – домик, похожий на пряничный гриб. Вдруг ветер качнул верхушки деревьев, и между ними мелькнуло какое-то здание: четырехугольные крыши в несколько рядов друг над другом, с поднятыми кверху острыми краями и остроконечным шпицем в середине. Мне вдруг почудилось, что я услышала тонкий мелодичный звон фарфоровых колокольчиков, что в одном из окон замелькали тени, и из здания вытянулось длинное шествие каких-то странных существ в пестрых халатах и юбках, с длинными жиденькими косами на спине, в остроконечных колпаках. Они несли на палках небольшой домик, в котором сидела, поджав ноги, непонятная фигура, голова которой ритмически болталась, и она бормотала про себя в такт ходьбы: «го–ло–ва–мо–я–ка–ча–е–тся, —ка–ча–е–тся, —ка–ча–е–тся…» На руке одного из идущих впереди сидела маленькая серенькая птичка с тонкой золотой цепочкой, болтающейся вокруг ее ножки…

Потом все исчезло. Передо мной вырос павильон. Высокие белые колонны поддерживали его крышу, широкие ступени вели на террасу; перед ней была разбита довольно большая квадратная площадка, по сторонам которой стояли железные угловатые скамейки с узорами, такие прочные и такие удобные; давнишняя бронза на них облезла, и виднелись не то остатки темно-зеленой краски, не то проросли седого мху.

Я присела на одну из скамеек. Стало темнеть. Деревья окружились мраком, в небе зажглись звездочки. Было необычайно тихо и благоухало.

Вдруг вдали замелькали огоньки, звезды потухли, небо почернело, забегали на площадке дрожащие тени деревьев, и к павильону стала приближаться сначала темная и непонятная, потом все более нарядная и яркая толпа.

Я поспешила спрятаться в кусты. Огоньки шли прямо на меня, а среди толпы я стала различать массу важных дам с белыми пуклями и крошечными тоненькими ножками, видневшимися из-под тяжелого платья, которое несли сзади стройные пажи в кудрявых локонах и изящных курточках; изящные мужчины в бархатных и шитых золотом камзолах с кружевами на груди и бриллиантами вместо пуговиц вели дам под руку, некоторые почтительно следовали за ними. Толпа слуг в шелковых чулках и туфлях несла пестрые фонарики, которые тут же и развесила вокруг площадки и павильона, а темные арапчата по два в ряд выстроились с пылающими факелами вдоль аллей и по углам площадки.

Впереди всех под руку с высоким смуглым красавцем шла дама, при взгляде на которую у меня замерло сердце, так была она величественна, так ослепительно хороша собой; на лице ее было разлито столько доброты и благожелательности, что я сразу почувствовала всю себя в ее власти. Мне казалось, что, заметь она меня в ту минуту и прикажи сгореть на одном из этих страшных факелов, – я не задумаюсь повиноваться, счастливая одним тем, что выбор ее пал на меня. Я не сомневалась в том, что это – сама волшебница и есть, и приковалась к ней взором.

Между тем откуда-то, точно с верхушек деревьев, раздалась музыка, на площадке закружились танцующие пары, появились разных цветов ароматичные напитки в граненых кувшинах с длинными горлышками, различные лакомства и сласти в хрустальных вазах.

Потом я очутилась во дворце.

Как попала я туда – не припомню, но твердо знаю, что я ступала по мягким коврам, что сотни зеркал отражали мою растерянную, заблудившуюся среди всего великолепия фигурку, что мириады люстр и свечей вместе с бронзой и позолотой стен, мебели и игрушечных безделушек ослепляли мои пораженные глаза, и я перестала сознавать, во сне я или наяву, так сказочно, так необычайно было все, что я видела.

В конце концов я поняла, что это был только сон, от которого пробудил меня несносный и назойливый шум петербургских улиц.

Ах, зачем я проснулась, кому нужно было это пробуждение! В жизни так мало хорошего, что и сны, подобные моему, снятся лишь редким счастливцам!..

Все, что я здесь написала, конечно, ерунда и сотой доли не стоит того, что я видела в действительности, но все же эта действительность была так похожа на сон, на сказку!..

Этот сон, или эта сказка – Царскосельский парк, большой Екатерининский дворец, роскошные аллеи, словом – Царское Село, эта игрушка царственной прихоти Екатерины, самой прихотливой, самой сказочной и самой счастливой из всех живших на земле женщин, за исключением разве Елены Прекрасной.

Теперь можно понять, откуда в Пушкине это благородство духа, аристократическое изящество мысли и слова: нельзя думать и писать иначе тому, кто вырос обок стен этого дворца, кто учился искусству в аллеях и озерах этого единственного в мире парка. Этот уголок – святыня, в которой могут родиться только цари.

Велик Петр, хотя бы за один Петербург, и велика Екатерина за этот парк, которому не может быть соперников.

А если разобрать, из чего он состоит, то окажется, что элементы самые обыкновенные! Липа, клен, дуб, ива. Но планировка его, эта величественная простота, этот царственный простор вместе с отсутствием излишества в чем бы то ни было, это – верх искусства и красоты. Притом ни малейшей строгости, сухости, чопорности, наоборот, в нем все время чувствуется какое-то чисто русское благородное радушие и благожелательность.

Чудный сон! Я буквально потрясена изумительной красотой этого создания человеческого гения и теперь только вполне поняла чувства художника Бенуа[229].

Да, только Екатерина могла создать нечто подобное, и только Пушкин мог воспеть его.

А вообще, счастье для женщины – это ее творческая сила; оно – ее крылья, ее гений, и чего не сделает счастливая женщина, если только в ней есть хоть крошка общественности.

29/VII. 4 часа 10 мин. дня. В поезде. Выехала, наконец, к маме дней на 10.

Вчера определилась до некоторой степени моя судьба: у начальника канцелярии Главного управления Красного Креста[230] узнала, что без свидетельства сестры милосердия никакие даже высочайшие имена не помогут, и Красный Крест ни в каком случае назначения не даст. Значит – прежде всего добиваюсь по возвращении свидетельства, а там – начальник обещал похлопотать за меня. Положим, словам его о хлопотах я не особенно верю, но по возвращении в Петербург на курсы поступлю, а там – увидим, что будет[231].

7 ч. вечера. Какая-то неизвестная станция. Стоит воинский поезд; 3 или 4 платформы заняты пушками. Спрашиваю у солдата, какие это пушки (я думала – трофеи). Говорит – наши; едут из Севастополя в Ревель[232].

Итак, никакие объявления и воззвания начальства не помогают: солдаты сообщают первым встречным вещи, о которых должны молчать. Конечно, и я виновата, что задала подобный вопрос, но, во-первых, он был мною предложен в дозволенной форме[*], а во-вторых, он мог быть сделан и в виде проверочного испытания, которого солдат не выдержал.

Едет со мной из Петрограда прекомичная особа: жена военного доктора из неокончивших студентов. Она – похожа на поповну, простоволосая, пухлая, в какой-то шляпке с пером; глупа – невозможно. Сидит эта пара рядышком, обнявшись, и оба тянут носами, она – сквозь слезы, а он – вот-вот готовясь заплакать. У него – препротивная немецкая физиономия, с длинным носом колбасой, с бесцветными белюсыми [так!] глазами и светлыми усиками; говорит с сильным акцентом. Все время, пока мы ехали вместе, он смотрел на свою молодую жену (они 2 недели как повенчались) кисло-сентиментальными глазами, вздыхал, сжимал ей руку и пищал, обращаясь ко мне: «Сегодня я еду на войну; провожу жену до Павловска и поеду сам в действующую армию…»

Противен он мне был до невероятности, и дурные мысли на его счет бродили невольно: «Ох, продаст при первом случае!»

Супруга его – типичная пухлая поповна или купеческая дочка, глупая и болтливая; всю дорогу надоедала мне рассказами о своем Августе, как он ее любит и как ревнует. Оказалось из ее слов, что Август латыш, а не немец. «И так мне за него досталось от матери, а если б немец был, мать совсем бы не позволила венчаться…» Как будто стало легче на душе.

А вот это уж совсем плохо. Она рассказывала, что вчера, т.е накануне отъезда отряда, с которым отправляется и ее Август, врачи и офицеры, в его состав входящие, перепились до мертвой, стреляли всю ночь из ружей и револьверов и подстрелили солдата, лежащего сейчас в околодке. Итак – нравы военных все те же, что были 10–12 лет назад: как было в Могилеве, так и под Петроградом…

Мы все еще стоим, и конца-края нашему стоянью не видно.

30/VII. ст. Жлобин [233]. Вместо 3–4 часов поезд пришел сюда в 7 без четверти; и это еще благо! Я помню, как в прошлом году приходилось ездить в это время!..

Сейчас 10 часов; когда выедем дальше – неизвестно; до дому осталось не больше 1½ часа езды, а тут, может быть, придется просидеть сутки. Бывало!

Народу – масса. Шум, теснота. Лакеи целый день только подают и убирают со стола. Как только их хватает на это, все ведь одни и те же.

В семь часов утра в Витебске ко мне в купе село два семейства евреев с бесконечным количеством детей. Одно было очень приличное, дети чистые, славные; но второе – вероятно, с билетами 3‑го класса – буквально извело меня. Во-первых, папаша и дети были прегрязные и препротивные. Папаша каждую минуту врывался в купе (я была в дамском), то переставить вещи, то снять едва-едва держащуюся на веревках корзину, то вытащить вонючий мешок с провизией, то поправить своей «мамэ» подушку, то задвинуть окно. При этом он без всякой церемонии становился ко мне на одеяло, толкался, распоряжался по-своему моим багажом и т. п. А меньшой сын 2–3 лет до того орал все время, что я совсем обалдела и жар мой усилился чуть ли не вдвое; это обстоятельство отчасти спасло почтенное семейство от того, что я не выставила их из купе, потому что благодаря повышенной температуре я была в каком-то отупелом состоянии апатии и безразличия.

Но в конце концов они извели меня; я не выдержала и заметила, что не мешало бы им подумать о покое и удобствах других пассажиров, что они не у себя дома и что не всем голосок их прелестного сына звучит райской мелодией, после чего они немного угомонили мальчишку.

Но до чего бесцеремонный народ! Я готова была, кажется, собственными руками отдуть этого несносного крикуна (и добро была бы причина, а то просто так, из капризов!), а папашу вышвырнуть за окно.

Старая еврейка, «мамэ», была маленькая, худенькая, чистенькая и деликатная старушка с кроткими глазами и доброй, ласковой улыбкой; с ней я разговорилась очень дружелюбно, но уже на станции, на которой они наконец высадились.

Говорят, поезд придет к 11 часам; выедем отсюда около 12-ти. Это будет еще очень счастливо.

31/VII. Кошелёво. В три часа ночи приехала на свою станцию. Лошадей не было, и я залегла в дамской комнате до утра.

Под утро, часов в 5, носильщик разбудил меня, говоря, что крестьянин из Рогини[234] предлагает подвезти меня до Кошелёва.

Села. Мужичок оказался славный, разговорчивый. Расспрашивал про войну, рассказывал про житье своей деревни. Урожай хороший, с уборкой справляются. Я спросила, спокойно ли по деревням, не слыхать ли, чтобы где крестьяне бунтовались (все проверяю слух, дошедший в армию, а оттуда через Платона и до меня).

«Не-е, барыничка, – протянул мужичок, – у дяре́ўни тяпер зьмѝрнӑ, ску́шнӑ (в смысле грустно, конечно)! hарэлки нима́, а ўсе́ бизабразия ӑт яе́».

Крестьянин рассказывал, что у них собирают теперь по деревне мешки для армии, и спрашивал, на что они нужны. А до мешков старшина приказывал им холст жертвовать; бабы нанесли охотно, у кого что было. Потом велели уж не просто холст, а шитые из домашнего холста рубахи и портки давать для армии; «jе́та ужо за жа́лӑвання, кӑза́ли; али патом старшына запрасѝу, каб хто мо́жа, и е́та каб жэрствӑваў дӑрма́; и ўсе́ пажэрствӑвали, усе́ саhласѝлися». По тону крестьянина видно было, что жертвы неслись охотно, без принуждения, с добрым чувством самих жертвователей.

Из его деревни ушло 150 человек; 15 из них убито; у самого возницы два сына и зять на войне, а теперь и третий сын, второразрядный[235], должен идти «ако́пы капа́ть; ỳсѝм палуче́нцам (= ополченцам) ка́зана на ако́пы; штоб дома тольки два работника заставались, а у каhо бо́льши – забирають. Вот мы тяпер з чатьвёртым сыном – хлопчык яще ни вялѝкий – и зустане́мся».

Тяжелым нарядом была для крестьян перевозка беженцев. В самую страдную пору. Но справились и с этим безропотно и терпеливо, никого не браня и не проклиная.

Терпелив и вынослив наш народ, но горе чувствует. И в голосе моего возницы чувствовалось это горе, большое, смутное, не его личное, но горе земли, горе народа, перед которым меркнет и растворяется свое личное, горе, которое он получил на свои плечи и несет с истинным величием возвышенного духа. Мужичок мой ни на что не жаловался, ничего и никого не осуждал. И смешон, и нелеп был всякий вопрос о бунте: ведь таковы теперь все оставшиеся по деревням!

Эта великая простота отношения к моменту тронула меня до глубины души.

О войне, в общем, знают мало. Спрашивал меня, правду ли говорят, что «Арша́ву узяли». Про то, что созвана, наконец, Дума, и не слыхал ничего. С армией переписка самая деятельная: пишут сами часто, так же часто получают и оттуда письма с самыми, по-видимому, подробными описаниями боев и своеобразным пониманием дела. Письма эти читаются всей деревней с большим интересом и являются главным источником сведений о войне; крестьянам они говорят, несомненно, больше всякой газеты, еще совсем мало распространенной и мало требуемой в наших краях; живое слово своего же односельчанина, автора письма, затемненное даже часто весьма замысловатыми выражениями, или изустная передача положения дел хорошим учителем или священником им гораздо интереснее, ближе и понятнее чуждой газеты.

А дома – все та же маленькая суета сует и всяческая суета, в которой трудно пробыть и один день, сохранив бодрое настроение и интерес к жизни…

2.VIII. Да, только дневник Никитенка да еще «Речь» (лучшая и патриотичнейшая, вместе с «Русскими ведомостями»[236], из всех газет в настоящее время) подвигли меня на эти хлопоты о поездке в армию. Спасибо им за это, особенно Никитенке, который о многом меня заставил подумать и многое почувствовать.

3.VIII. Хотя несколько и поздно, но мне хотелось бы припомнить кой-что из того, о чем говорилось у Дрибинцевых на маленьком five o’clock’е[237] накануне моего отъезда в Кошелёво. Там были: артиллерийский подполковник (?) Черепанов и член Государственного совета князь Н. Н. Друцкой с женой[238].

Мы уже сидели за чаем, когда приехал Василий Саввич, прямо из Думы. Много интересного рассказывал он о печальной деятельности артиллерийского ведомства и Сухомлинова. Например, обнаружен такой случай, запомнившийся мне среди многих других, им рассказанных. Представители двух крупных русских металлургических заводов (один – Рузского, другой – фамилии не запомнила, двойная, иностранная, из Киева) приехали в Петроград с предложением своих услуг для изготовления снарядов на армию, поставив при этом минимальные цены, за которые можно производить подобный заказ без убытка для себя. Дело было еще в самом начале войны. На это им было отвечено в ведомстве, что, во-первых, цены, ими названные, слишком высоки, а во-вторых, что недостатка в снарядах нет. Представителям заводов ничего не оставалось, как раскланяться и удалиться к себе. Через несколько времени является к собственникам заводов какой-то еврейчик и предлагает устроить им за известное вознаграждение этот заказ, ручаясь при этом за успех своего предложения. Оба завода отказываются идти на подобную сделку. А спустя два-три месяца узнают, что заказ отдан какому-то неизвестному ничтожному заводу в Бердичеве по цене, значительно превышающей ту, которую назначили заводы Рузского и Киевский, причем Бердичевскому заводу выдан аванс чуть ли не в 1½ миллиона на оборудование его для военных нужд… Об этом было доложено в Думе с документами в руках[239]!

Других случаев коснулся Милюков в своей речи в комиссии. По словам Василия Саввича, он вовсе не нападал на Сухомлинова, ни в чем его открыто не обвинял, как другие депутаты, он только спрашивал все время – и кто знает характер таких вопросов в устах Милюкова, тому понятно все беспощадное, полное иронии и язвительности значение их, – называя при этом полностью фамилии и обстоятельства дела. «Я далек от мысли, – говорил П. Н. [Милюков], – подозревать генерала Сухомлинова в каких-нибудь неблаговидных намерениях или незакономерных поступках; я хотел бы только услышать от ген. Сухомлинова разъяснение того, в каких отношениях был он с заводом такого-то, какие частные дела были у него с таким-то заводом, исполняющим государственные заказы, какие сношения имел он с тем-то и тем-то из поставщиков», и т. п., назвав шесть или семь фамилий, при наличности подтверждающих дело документов.

Все эти и еще многие другие, Василием Саввичем не рассказанные обнаружения привели Думу вместе с министром Поливановым к сознанию необходимости назначить следственную комиссию, состав которой, под председательством генерала Петрова, был намечен тут же. В нее, как известно, вошли члены обеих палат[240].

Интересно мне было услышать, что смене министерства много поспособствовал Родзянко, который после московских беспорядков[241] поехал в Царское Село и там сказал Государю, что, если не изменить курса внутренней политики, то есть, иными словами, не убрать Маклакова и Ко, – он не ручается за то, что московская история не вспыхнет по всей России и не повторится затем 1905 год со всеми его гибельными для войны последствиями.

Может быть, доля заслуги в этом деле и падает на Родзянку, но к ней, я думаю, он вряд ли пришел сам, так как, мне кажется, он не настолько умен и не настолько тверд, чтобы вести с Государем разговор такой степени настойчивости. Поговаривают о том, что он может попасть в проектируемые товарищи военного министра по делу снабжения армии, потому что Гучков, которого до сих пор усиленно прочили на этот пост, сильно скомпрометировал себя в глазах Государя на последнем военно-промышленном съезде[242], на котором вынесена была довольно-таки революционная резолюция, а вдобавок послана была телеграмма не Государю, а лишь Верховному главнокомандующему и армии. Ему еще до сих пор не простили дуэли с Мясоедовым, когда он обнаружил его как шпиона, а тут – этот съезд! В общем – жаль, так как Гучков, пожалуй, единственный желательный на этот пост человек: он достаточно умен, достаточно энергичен, талантлив, тверд и честен, качества, которые редко встречаются в такой совокупности, у Родзянко же, за исключением последнего, отсутствуют.

5.VIII. Мозги мои совсем заснули… Попробовала написать Маше письмо и вышло что-то преглупое… пришлось порвать и отложить попечения.

7.VIII. Разнесся слух, что Главный штаб и ставка Верховного главнокомандующего приехали в Могилев[243].

9.VIII. Кошелёвцы забили тревогу; собираются бежать; требуют из кредитных товариществ деньги; а «интеллигенция» с земским начальником и попом во главе первая подает пример малодушия и позорного отсутствия всякой гражданственности. Только и разговоров о том, что с собой забрать да куда ехать. Стыд и позор!

10.VIII. Дела принимают дурной оборот: требования вкладов со стороны крестьян участились; помещики, в том числе и В. С. Дрибинцев, отдают приказы не засевать озимей; народ в полном переполохе.

11.VIII. Еду в Петроград. Что-то ждет меня там; устроюсь ли?..

В дороге. На ст. Жлобин сел со мной в вагон офицер. Препротивная немецкая физиономия – только одеть германскую каску, и выйдет вылитый Вильгельм в молодости – легкий, почти незаметный акцент, общеармейская форма. Едет в М.[244] Зачем?.. Всевозможные подозрения на его счет. Решаюсь следить за ним. В буфете подсаживаюсь поближе, чтобы слышать его русскую речь; в вагоне завязываю с ним разговор. В буфете он спросил себе «стаканчик чайку и хлеба с маслом», в вагоне – жаловался на то, что мало раздают им наград.

«Вы из действующей армии?» – спросила я, глядя на его солдатского сукна и не совсем новую, но очень чистую и вовсе не похожую на побывавшую под огнем и дождями шинель. – «Да, еду на три недели в отпуск в М.». – «Вот бы не подумала, что вы из-под огня! Вы совсем не похожи на тех офицеров, которые побывали в сражениях. Даже не загорели нисколько…» – с самым наивным видом продолжала я. – «Разве? – несколько тревожно, как мне показалось, спросил немец. Потом, доставая из кармана что-то и протягивая мне, криво и как-то жалко улыбнулся: – Вот доказательство…» – Я едва не прыснула ему в лицо: «Это крошки-то от сухарей? Я вам их сколько угодно достану!..» – «Верно, не такие, это самые настоящие». – «К кому вы едете в М.? Я там многих знаю», – неловко проболталась я, каюсь… – «О, к моим родным; они только недели три как прибыли в город; из Ковно. Беженцы[245]. И я сам оттуда, служил в Ковенском гарнизоне, а теперь – переведен. Потерял там много вещей: обстановку, пианино… И ничего казна не возместила! Мало об нас заботятся». – «Не знавали ли вы в Ковно Эльмановича», – назвала я фамилию офицера, брата одной из моих приятельниц, много лет служившего в Ковенской крепости[246]. – «Эльмановича? нет, что-то не слыхал». – В таком роде продолжался наш разговор еще несколько времени, пока я не поняла его полную бесполезность и не прекратила его. Лицо немца становилось все более жалобным, когда он говорил о своих имущественных потерях и о том, что русское начальство мало награждает офицеров; улыбка его становилась все более заискивающей и приторно-любезной; он стремился быть галантным и услужать мне в разных дорожных мелочах, – но все это сделало его окончательно противным и вместе гадливо жалким в моих глазах. Я уже, пожалуй, перестала считать его шпионом, но когда перед Могилевом он подошел проститься, я не удержалась от злобного удовольствия сказать ему по какому-то случаю, что немцы подлецы и что если бы я увидела сейчас перед собой немца не пленного и не нашего подданного – не задумываясь и с наслаждением пустила бы ему пулю в лоб. Немец улыбнулся еще кривее прежнего и крепко несколько раз пожал мою руку. Брр!..

Конечно, если это был офицер нашей службы, мои последние слова были немного невеликодушны, потому что положение его и так, верно, не из сладких. А если шпион?..

И ведь не было ни в Жлобине, ни здесь в поезде никого из офицеров постарше, с кем можно было бы поделиться своими подозрениями; все одна безусая молодежь прапорщики.

14.VIII. Эге! Говорят, и Петербург пережил тревогу и волновался дня два в ожидании возможного прихода немцев. Но об нем заботится «попечительное правительство», а бедная деревня совсем брошена на произвол судьбы!…

17.VIII. Сегодня в городе неспокойно: нет мелкой монеты и лавочники не выдают сдачу. Настроение повсюду приподнятое, в трамваях то и дело происходят стычки между пассажирами и кондукторами, которые грозят перейти в настоящие скандалы.

Говорят, дело объясняется тем, что мелкая монета припрятана в большом количестве разными злоумышленниками, имеющими целью понизить курс бумажного рубля[247].

19.VIII. И Марков II привел сегодня переданную мною по слухам причину недостатка разменной монеты; значит, она не верна! Гораздо проще объясняется дело легкостью распространения разных слухов в это тревожное время, в результате которых – паника, со своим естественным для обывательщины следствием – эгоистическим стремлением как можно больше запастись и припрятать того, чему грозит иссякание… Не надо и особенной злонамеренности для этого, достаточно быть просто толпой!

В субботу, 22-го, в Академии предположено совещание о возможности эвакуации. До чего смешны эти господа! Порицая правительство за его тактику умолчания, укрывательства и недоверия, сами они делают, в сущности, то же самое. Сегодня Вольтер[248] сказал мне, что подсчет книг в его отделе и заготовка ящиков делаются для переезда в новое здание, хотя всем хорошо известно, что переезд этот состоится не так скоро, т. к. здание предназначено на время войны для военных нужд. С улыбкой, которую трудно мне было скрыть, я заявила об этом Вольтеру, и он, как человек отменно простодушный, сначала замешался, а потом со свойственной ему откровенностью выложил, что Ольденбург и Шахматов (последний, по его словам, совсем упал духом; вот уж не ожидала от Шахматова!) запретили открывать настоящую причину подсчета книг и говорить об эвакуации. Во-первых – секрет полишинеля; а во-вторых – тактика, для либеральных академиков отнюдь, в отношении своих служащих, не приличная. Тем более что в случае чего ведь мне же придется придумывать способ упаковки и производить подсчет нашего имущества.

Я высказала все это Вольтеру; он со мной вполне согласился. Да и как же иначе! Всякий благоразумный и честный человек скажет, что служащим необходимо – не только полезно – разъяснить возможность эвакуации, дать им время привыкнуть к возможности этого несчастья и – пока есть время – спокойно обдумать положение и устроить свои дела; что это вовсе не было бы «распространением ложной тревоги» среди населения, чем прикрываются власти, а в настоящем случае и гг. академики с ними заодно. Наконец, уж если на то пошло, со служащих могли взять обещание не выносить этого дела из стен учреждения, как всякую служебную тайну, и осторожно, исподволь готовить меры к устроению своих дел и семей. И если бы в каждом месте каждое учреждение заботилось о своих служащих и городские и сельские власти – о своих сельчанах и горожанах, – не было бы подобных позорных паник, которая была недавно в Кошелёве и которые происходят и здесь на каждом шагу по всякому поводу, единственно из‑за того, что население не чувствует никаких забот о себе со стороны власти и старших.

Доживем ли мы когда-нибудь до иного состояния общежития!..

23.VIII. Как плохи наши дела в действующей армии! Вдобавок опять тревожащие слухи о внутреннем положении… Я хозяйства не веду, потому не могу проверить, насколько правильно, но хозяйки говорят, что на рынке заметна спешная закупка муки в большом количестве, как это было перед возмущением и забастовкой 1905 года. Боюсь, что если слухи о закупках справедливы, то не вышло бы чего похуже, чем было с мелкой монетой, так как если в один прекрасный день не станет на рынке муки, а в пекарнях хлеба, – их так скоро не достанешь.

Тоже не утешительно, что Государь поехал в действующую армию принять на себя командование войсками, а Николаю Николаевичу предстоит наместничество на Кавказе[249]. Какой может выйти из всего этого прок? Николай Николаевич, каков бы он там ни был, сумел сделаться популярным, чего как раз нельзя сказать о Государе, принимая во внимание настоящий состав армии…

24.VIII. Дела наши идут все хуже.

Сегодня на улице туман, слякоть, а потому вместе со всем остальным на душе очень скверно…

26.VIII. Указ о назначении Николая Николаевича наместником на Кавказе и о том, что Государь принял командование над армиями.

По случаю последнего радостного события трезвон во все колокола и молебствия.

Этому человеку натолковали-таки, что одно имя его внесет всесильное одушевление в войска и приведет их к победе!

27.VIII. Сегодня при чтении донесений Штаба поймала себя на том, что в душу закрадывается сомнение относительно правдивости сообщаемых известий. Так привыкли мы к тому, что нас считают ни во что и обманывают! И не во мне одной пробуждается такое чувство.

Заходила на ¼ часа к А. С. Пругавину. Как он дряхлеет временами, а потом опять как будто ничего, воспаряет. Живуч он, здоровая натура!

Говорят, Распутин хвалился в одном доме, что сделал «угодное Богу дело – отправил помазанника» в армию. То-то пошли молебны!..

А в Совете Министров, говорят, был такой случай. Горемыкин заявил Государю, что просится в отставку[250]; на это Государь промолчал, а потом заявил, что думает предложить Родзянке этот пост. На это, в свою очередь, последовало гробовое молчание со всех сторон; Государь смешался, поспешил сказать, что это одно только предположение, что дело вовсе не решенное, что об этом надо еще подумать и т. п. …

29.VIII. И чего это поехал Горемыкин в Ставку! Конечно, жаловаться, чего ж еще доброго можно ожидать от него. Уж он сумеет представить дело царю известным образом. Боюсь, как бы он не настоял на роспуске Думы. А тогда… Неужели приходится согласиться, что – чем хуже, тем лучше?..

1.IX. Состояние моей души за эти дни дало бы обильный материал для любого мартиролога.

Кто может сказать, для чего дана нам жизнь и кто виновник ее!..

2.IX. Напряжение в воздухе сильное, чем разрядится все, если Думу распустят – хотя бы на короткое время – и если депутаты блока выйдут из состава различных комиссий, членами которых они состоят. А не выйти они не могут, не потеряв к себе уважение собственное, если они его имеют, и всей страны[251].

Пока что у нас решено заказывать ящики и понемногу укладываться… Рукописи Публичной библиотеки уже упаковываются, академические – готовятся к тому же; Пушкинский Дом двинется вместе с архивом.

Позже. Я наивна по-прежнему! Я думала, что сестры милосердия, которые решаются ехать в Германию к военнопленным, совершают подвиг, что им там может угрожать и смерть, и всевозможные оскорбления, а оказывается, что их принимает у себя германская императрица. Еще, чего доброго, они ей и руку целуют, если это полагается по этикету, как нашей, говорят, при аудиенции.

Хороша я была со своей мечтой о подвиге!..

3.IX. На Путиловском и других заводах забастовка. Не в связи ли она с роспуском Думы? Говорят, были расстрелы[252]

4.IX. Забастовка, по слухам, разрастается, охватывает уже большое число заводов.

10.IX. Ольденбург очень тревожно настроен относительно возможности сепаратного мира.

«Если этот мир будет заключен, нам всем останется одно – идти на улицу, потому что ни один порядочный русский не может вынести владычества Германии, оставаясь русским и порядочным. Я провел детство на франко-прусской границе и живо помню то впечатление ненависти к немцам – не к германской культуре, конечно, Боже упаси, – а к самим немцам, которое всеми нами тогда владело. Нет, жить под немцами невозможно; лучше совсем не жить. Россия покроет себя несмываемым позором, если пойдет на этот мир теперь!»[253]

Сергей Федорович говорил очень горячо, даже страстно. Лицо его, и всегда-то довольно нервное, в этот миг подергивалось от волнения, и слова вырывались сами. Я глубоко уважаю в нем эту черту страстной убежденности, с которой он говорит обыкновенно о вещах, его трогающих. Это человек в высшей степени живой, увлекающийся, энергичный и честный; он всегда как на пружинах, всегда занят, всегда куда-нибудь стремится; бегает, а не ходит.

Я припоминаю еще одного человека, которого видела лишь мельком и который тоже поразил меня своей стремительностью: он тоже бегал, а не ходил; это был Н. Гучков.

Много еще говорил Ольденбург с болью и горечью о наших делах:

«А Распутин – эта постыднейшая страница в истории нашего Двора! Это русская императрица устраивает в своем дворце какие-то хлыстовские радения с продажным мужиком, проходимцем. И Государь его слушает!..»

Ольденбург говорил, что и роспуск Думы был провокацией, так же как и позднейшие забастовки на заводах, которых, в сущности, не должно было быть и не было, но их раздули арестами. Слава Богу, левые партии поняли, в чем дело, и не пошли на удочку.

А хороши министры, решившие поддерживать блок, не допускать роспуска Думы и преспокойно оставшиеся на местах, когда Горемыкин так нагло обошелся не только с Думой и Советом, но и с самими этими гг. министрами!

Да, много политики теперь и у нас, как, впрочем, везде; за моим столом часто бывают эти разговоры, он стоит словно на перекрестке.

И кажется, больше всего я схожусь во взглядах с Модзалевским; с Нестором Александровичем же исходные точки у нас совсем разные: ему чужды все демократические идеалы, и не уму, а душе, что гораздо больше разделяет. Ему чужд народ, эта серая масса с ее стремлениями и требованием прав, с ее мнениями, вкусами и желаниями. Сам чересчур индивидуальный, он и из толпы выбирает отдельных индивидуумов, которым готов предоставить все. Тут для него нет ни аристократа, ни плебея: всякий ум, всякий характер, всякая яркая личность пользуются всеми его симпатиями, и им он готов предоставить все; но соборности, коллектива Котляревский не понимает, так же как не выносит ничего безличного и бесцветного. При всем этом добрее, гуманнее и отзывчивее человека трудно встретить, и, в принципе, он, конечно, всем все права предоставляет.

11.IX. Что за удивительные люди Шахматовы! Belle soeur Наталии Александровны привезла с собой на днях из Виленской губернии – откуда выехала по случаю приближения театра войны к их имению – целый вагон своих крестьян-беженцев, и теперь все они ютятся у Шахматовых. Я каждый день вижу эти белые белорусские свитки в лаптях и с грудными младенцами на руках, сидящими по всей академической лестнице. Тут и крестьяне, тут и железнодорожные служащие… Наталия Александровна говорит, что ее невестка ничего не взяла из своих вещей, а вагон, предоставленный в ее распоряжение губернатором, отдала крестьянам, сама же с семьей ехала на открытой платформе в карете почти шесть суток и под дождем, и в холод[254].

Да какой же это Бог создал таких людей! Ну-ка вы, петербургские господа, сделайте что-нибудь подобное! Нет, только русский барин (помещик) да русский мужик способны на это; переведутся баре и мужики, выродятся в третье сословие, и конец подобным подвигам.

Впрочем, я увлеклась; вместо них непременно должны появиться подвиги другого рода, но тоже подвиги; без этой веры не стоит жить. А пока – это Матушка-земля имеет такое чудное действие на натуру человека.

О, скорей бы мне вырваться из этого проклятого города!..

14.IX. Вчерашний вечер был, вероятно, последним, проведенным мною с[255].

Бог знает, что будет с нами через год: когда я вернусь, какой я вернусь и что я застану здесь…

Об этом не было сказано ни слова, но эти мысли, несомненно, присутствовали при всех наших разговорах и придавали им совершенно особый осенний оттенок тихой грусти. Мы хоронили наше прошлое, ту частицу нашей жизни, которая по воле судеб протекла вместе, в которой были и свои шипы, и свои розы…

И опять, как по уговору, мы не касались этой области, но все, о чем мы говорили, все, о чем думали, как бы сопровождалось раздумчивым звоном погребального колокола. Худо ли, хорошо – мы дали друг другу все что могли, и я думаю, что в конце концов это было не так уж мало, даже и с моей стороны, хотя до нынешнего года, до этого последнего месяца, когда я, наконец, стала вровень с … в наших отношениях, я брела только позади него…

Жизнь прожита у него, да и мне, я думаю, она не даст больше уж ничего нового! С войны, я чувствую, я вернусь совсем другой, в которой прошлого, может быть, не останется и следа. Так пусть же это прошлое будет похоронено с благодарностью, пусть на могильном холме наших воспоминаний расцветут грустные астры, те самые, которые распустились вчера за нашим чайным столом вместо прежних роз и нежных ландышей…

16.IX. Скверное создалось у нас финансовое положение. До сих пор мы расходовали больше, чем было ассигновано Комиссией, и деньги на эти сверхсметные расходы Котляревский брал из издательских сумм «Академической библиотеки», где он также председательствует[256]. Теперь к январю требуется переиздание Лермонтова и Кольцова, на что должен быть потрачен весь издательский капитал «Академической библиотеки», по подсчету же Котляревского с Кубасовым[257] оказалось, что Пушкинский Дом задолжал ей около 5 000 [р.] Откуда их взять? Из каких источников пополнить? «Временник» в этом году не расходится, а затрачено на него было 1 000 р. с лишним; Ап. Григорьев – и подавно посадил нас свыше чем на 1 500 [р.][258]. Да разные покупки: шкапов, архивов, отдельных коллекций рукописей, книг, портретов и т. п.

На днях должно быть частное совещание академиков по поводу президента. Говорят, что гр. Игнатьев спросил Никитина[259], кого хотели бы академики иметь у себя президентом; совещание собирается по этому именно поводу.

27.IX. Слова Пругавина относительно того, что Распутин сместил-таки Джунковского, а теперь подкапывается под Самарина – сегодня получили свое официальное подтверждение: Самарин уволен по прошению[260]. Вся его деятельность и, что, пожалуй, важнее, – вся его воля были направлены к тому, чтобы освободить церковь от влияния Распутина, и в этом его поддерживало все общественное мнение Москвы, как дворянство, так и представители разных религиозных направлений из купечества. На общеземском съезде в Москве в начале месяца было высказано даже несколько прозрачных намеков насчет Распутина и, между прочим, в речи Гурко, из которой, по иронии судьбы, цензура выбросила все, кроме слов, заключающих непонятую ею игру слов: пусть будет сильная власть, пусть с исключительными полномочиями, пусть даже с хлыстом, но только не под хлыстом…[261]

Достаточно выразительно, но… «хлыст» продолжает побеждать. И, очевидно, он укоренился так надежно во дворце, так неразрывно слился с династией, что пасть может только вместе с ней, и если прав Илиодор, якобы доказавший в своем нелегальном сочинении о Распутине, что он является отцом наследника (не хочу этому верить!), – то что ж мудреного: кому и быть тогда у власти, если не ему!

29.IX. Никогда не ожидала, чтобы у толпы большого города, да еще в такое время, было столько терпения и даже добродушия! Длинные очереди тянутся по улицам положительно уже, кажется, перед каждым магазином, во всякую погоду, во всякое время дня, под дождем, в мороз, – и ни малейшего ропота, ни звука неудовольствия. Мерзнут, жмутся, прыгают на месте, чтобы согреться – и все время шутят и подтрунивают друг над другом.

Удивительный все-таки наш народ! И неужели можно сказать, что это происходит от недостаточной культурности его, от большой доли варварства с его привычками рабов, еще до сих пор не вытесненными светом сознания!

2.X. Новый министр Хвостов уже заслужил прозвище Ивана Александровича Хлестакова. И уже пошел в ход каламбур: «Будет Россия помнить историю про Хво́стовых» (прохвост)[262].

5.X. Иван Александрович Хлестаков продолжает принимать депутации. Интересно знать, не несут ли они с собой и подношения?..

12.X. Сегодня А. А. Шахматов объявил мне, что белорусскую программу взялся корректировать сам Карский; значит, эта работа ушла от меня.

В разговоре я спросила Алексея Александровича, верит ли он в успех и видит ли смысл в стремлениях белорусской молодежи к созданию собственной литературы на своем наречии (я с Вольтером неоднократно спорила на эту тему; он сторонник этих стремлений и верит в их осуществимость), и Алексей Александрович ответил, что, конечно, если не последует репрессий со стороны правительства, – стремления эти ничего серьезного не произведут, но репрессии легко могут повлечь за собой серьезные попытки к сепаратизму и обострить те настроения белорусов, которые сейчас единичны и малозаметны.

«А все-таки любопытно, – заметил в конце Шахматов, – что Купала[263], например, может писать стихи только на своем наречии; попытки писать стихи по-русски у него очень неудачны, и эти его произведения вовсе лишены поэтических достоинств».

14.X. Как-то во время одной из наших бесед на лестнице, когда к нам присоединился и Ольденбург, зашла речь о Самарине и его внезапной отставке. Котляревский заметил, что он радуется тому, что Самарин ушел, потому что это был единственный человек после Победоносцева, который мог внести струю известной порядочности в Святейший синод и поставить его на должную высоту, что было бы вовсе не желательно, так как про это учреждение можно сказать, что в нем – чем хуже, тем лучше.

Сергей Федорович горячо протестовал, доказывая, что нашу церковь необходимо поднять, спасти от хозяйничанья в ней Распутиных, что церковь – это та сила, которая спасает народ от погибели (пьянства, разврата, грабежа, разбоя), что очень печально, что наша интеллигенция такая безрелигиозная, и т. п.

Меня крайне удивила эта горячая защита церкви, и ничего не оставалось, как порешить, что С. Ф. сам человек не только просто верующий, но, очевидно, и православно-верующий, и, может быть, даже религиозный[264].

Сегодня, когда он проходил мимо и задержался на минуту поговорить, я опять подняла этот вопрос. На этот раз мы были одни, и С. Ф. высказался более свободно. Правда, разговор шел довольно неровно, скачками, перебрасываясь от одной мысли к другой, но в результате для меня выяснилась следующая точка зрения Ольденбурга. Без религии не может быть разумного прогресса, потому что человек только тогда стремится работать, когда он знает, для чего он работает, без определения же смысла своей жизни у человека не может быть желания ни жить, ни работать. Только если человек знает, что жизнь вечна, что плоды его трудов не пропадут с его смертью, он может и будет трудиться.

Доводы С. Ф. совсем не убедили меня и не доказали необходимости религии в будущей жизни человечества (такой, как ее понимает Ольденбург), а тем более церкви. Про себя же лично Ольденбург сказал, что, «к сожалению», сам он человек не верующий, что история религий, которую он изучал всю свою жизнь, «убила в нем непосредственную веру», а без нее не может быть и религии. «Во всей истории религий я видел всегда, как люди усилиями своей творческой воли, сами создавали себе бога, и это, конечно, не могло способствовать возникновению веры в него…»

Обычная история: если хочешь перестать верить, поступай в семинарию…

24.X. С роспуском Думы жизнь совсем замерла. Все интересы и все духовные силы петербуржцев обратились, кажется, на то, чтобы сколь возможно охранить себя от все растущей дороговизны жизни, обеспечить свой угол от возможной голодовки, об армии же и об общем главном деле как-то совсем перестали думать. По крайней мере, сборов на армию куда как поубавилось! Да и, в сущности, невозможно и брать, не с кого брать. Достаточно взглянуть на эти иззябшие, истомленные, голодные «хвосты», чтобы понять, что им давать уже нечего, что едва хватает себе, чтобы не умереть с голоду. А более достаточная часть старается за это время успокоиться, отдохнуть, забыть о неприятном, благо некому особенно напоминать, некому тревожить этот несвоевременный покой. Какая-то словно апатия ко всему. Между прочим, и к явно нарастающей реакции в правительственных кругах.

А тем временем случилось, по слухам, то, к чему призывал Брянчанинов на славянской трапезе[265] две недели назад (меня завела Lusignan): он предлагал нашей дипломатии «заплатить за допущенные ею ошибки – за всякие ошибки полагается платить – уступкою Румынии одного или двух уездов Бессарабии, чтобы хоть ее получить в союзницы, если уж упустили Болгарию, а ту же Румынию упустили, когда она стоила очень дешево, именно – в бытность наших войск на Карпатах…» Предложение это вызвало большое негодование в сотрапезниках, и Брянчанинов замолчал, уступая общему несогласию с ним тогда, но сегодня я услыхала, что войска наши спешно и большими отрядами переправляются из Финляндии через Румынию в помощь Сербии и что за это два уезда уступлены Румынии[266].

Больно за этот отрезанный от своего тела кусок мяса, но… «Мы должны иметь мужество платить за свои ошибки»… так как, раз мы терпим это правительство, мы разделяем и его вину…

О, скоро ли кончится все это!

27.X. Последняя нить, которая могла кой-как соединять нашу бюрократию с общественностью, перерезана – Кривошеин уволен; теперь остается удалить Игнатьева, этого единственного писателя-джентльмена и человека, искренно желающего процветания своему делу, – и тогда наступит полное царство мрака и погибели всего доброго[267].

А так ли давно цвели надежды!..

Позже. Решилась… Как ни втянулась я опять в дела науки и своего милого Пушкинского Дома, как ни тяжело бросать все это родное и близкое и пускаться в море неизвестности – решилась. Надо преодолеть эгоизм и оправдать делом свои слова о любви к родине, а то ведь я рискую дойти до такого состояния, когда буду говорить: «Ах, какое мне дело до войны!..» Помоги мне в моем намерении, Всевышний, если ты существуешь и способен меня понять.

Сейчас вернулась из Управления Красного Креста, где не была с самого июля. Колебалась все последнее время. Теперь мне обещано и, вероятно, скоро состоится назначение меня заведующим питательным пунктом для беженцев, и буду я в распоряжении гр. Бенигсена[268]. Что-то за птица этот граф, каково будет с ним ладить!

Сегодня был в Красном Кресте прокурор Митавского окружного суда. Тоже, верно, с какой-нибудь просьбой. Положительно, тени Митавы не дают кой-кому покою.

29.X. Ужасно неудачно написана мною бумага в Красный Крест! Боюсь, что она провалит все дело.

1.XI. Очень тревожусь за исход дела. Весьма возможно, что бумажка моя произведет такое дурное впечатление, что нач. канцелярии не захочет хлопотать за меня, хотя в ней и не сказано ничего больше того, о чем было говорено с ним лично и на что он соглашался. Но выражено здесь все это неловко ужасно.

Ах, никогда не умею я писать наспех! Мне непременно надо, чтобы написанное вылежалось, хоть два-три дня.

10.XI. Как тяжело мне живется, как я изнемогла в этой повседневной борьбе! И никто не видит этого, никто не замечает, никому нет до меня дела! Единственная Ольга Спиридоновна, которая знает эту сторону моей жизни и мне сочувствует, но она и сама, бедняжка, в таком же положении, и кроме словесного участия ничем мне не может помочь. Но и за это большое ей спасибо!

11.XI. Завтра последняя ставка: еду к гр. Бенигсену, который на два дня здесь. Если он меня не устроит, значит, ничего из всей этой истории не выйдет, и я останусь здесь окончательно обрастать мохом и слизью…

14.XI. Конечно, ничего не вышло! По-прежнему в Петербурге киснуть и плесневеть…

Сказала Котляревскому, что мое положение таково, что я или ограблю кассу Пушкинского Дома и скроюсь, или пущу себе пулю в лоб.

Он предложил мне одну комбинацию, лучше которой я ничего, конечно, и желать не могу: редактировать следующий том «Материалов по литературе XIX века»[269]. Это меня окрыляет во всех смыслах.

16.XI. Узнала о стачке П-а с С-м: последний обещал первому уступить все свои лекции во всех учебных заведениях, если тот проведет его в академики. Недурно![270]

17.XI. Своими глазами читала копию с завещания великого князя, по которому все его рукописи и коллекции поступают в Пушкинский Дом[271]. Это не фунт изюма!

18.XI. Сегодня Нестор Александрович привез в Академию свою новую книгу. Хочет послать 50 экз. в Московский университет в качестве своей докторской диссертации и просить диспута. Очень смутило меня это обстоятельство. При первом удобном случае попробую сказать об этом. А пока спросила, для чего ему это нужно или почему захотелось. «Просто так, говорит, хочу поспорить». Понимаю, как он себе представляет этот спор (он ведь фантазер, при всей своей трезвости), но, конечно, того и так никогда не будет; получится одна проза, как и все в жизни[272].

20.XI. Познакомилась наконец с Жуковской[273]. Вчера мы встретились у А. С. Пругавина, сегодня она была у меня.

Интересный, редкий и ценный тип. Сила жизни и сила ощущения – страшная; человек, который вопреки всему жадно пьет красоту бытия и украшает себя цветами жизни; в том и другом знает толк и умеет высасывать мед из цветов. Это – сильная индивидуальность, ярко очерченная, во всем проявляющаяся и ничему не уступающая; при этом – своеобразна до мелочей, во всем не похожа ни на кого, во всем – единственная; ни под какой тип ее не подведешь, она – единица. Острый ум, смелость и отвага во всем; с огнем способна играть (да и играет) шутя, при других обстоятельствах – клетка со львами и тиграми была бы ее стихией.

21.XI. Жуковская не идет у меня из головы: она прямо ошеломила меня неожиданностью своей личности; я таких не встречала, и по тому, что об ней слышала, не ожидала ее встретить такой. Она задела все живые струны во мне; точно интересная, бодрящая книга. Все мои слова и выражения не передают ее настоящую, об ней надо и говорить по-особенному, чтобы дать верное представление.

Наружность ее на первый раз ничем не обращает на себя внимание, за исключением разве твердого, скорее резкого или даже грубоватого голоса и очень определенной и уверенной в себе интонации; манера произносить некоторые слова у нее тоже своя, и хотя слова иной раз произносятся неправильно, ударения ставятся не на месте – эта своеобразность (потому что она проявляется в словах, в которых никогда и ни от кого не слыхала такого произношения; у других же коверканья бывают большей части известные и обычные для определенной категории лиц) нравится, с нею охотно миришься в ней, потому что это имеет какой-то свой смысл в ее устах. И голос ее не коробит: он как-то заставляет себя слушать.

Фигурка худенькая, небольшого роста, личико детское, небольшие карые [так!] глазки, живые или неподвижные – но только на миг, – или смотрящие как-то внутренно, точно в другие сферы вселенной (этого впечатления не выразишь); крепкий, выдавшийся вперед подбородок. Когда Жуковская оживляется, когда глаза ее загораются или она начинает смеяться, закинув назад свою полудетскую головку и вытянув какую-то тоже особенную, длинную, со своим собственным выражением, шею – она вся преображается: в ней чувствуется такая внутренняя сила, такой огонь, что, кажется, какой-то вихрь захватит тебя сейчас с нею вместе и понесет куда-то.

Я за целый вечер у Пругавина не сказала ни слова, сосредоточив все свое внимание на Жуковской, наблюдая за ней и стараясь ее понять, вернее, может быть, – почувствовать. Она же ни на кого особенно не обращала внимание, смотрела куда-то все мимо всех, когда говорила, и только под конец, когда часть народу ушла и я попросила ее зайти ко мне, она раза два быстро взглянула в мою сторону и встретилась со мной глазами.

На следующее утро, едва Жуковская пришла и мы не проговорили и пяти минут, она говорит:

– Я сразу обратила на вас внимание вчера, как только вы вошли, так не похожи вы были на все, что бывает у Александра Степановича. Мне бросилось в глаза одно очень интересное противоречие в вашей наружности: с одной стороны, вполне уравновешенная, спокойная, какая-то очень гармоничная вся в целом внешность, и с другой стороны, живая струя какой-то (как бы беспокойной) жизни где-то в глубине, своя собственная отдельная от всех. И еще – что меня особенно поразило, может быть, именно потому, что во мне самой его совсем нет, – это выражение удивительного целомудрия во всей вашей наружности…

– Да когда же успели вы все это разглядеть, Вера Александровна, вы почти и не взглянули на меня, – прервала я ее со смехом, но тем не менее искренне удивленная тем впечатлением, которое она от меня вынесла.

– Для этого вовсе не надо много времени, это раз, а второе – никто никогда не знает, как и когда я за ним наблюдаю.

Такое вступление сразу наставило наш разговор на интимную почву, и мы говорили как давнишние знакомые.

Я думаю, что это был наш первый и последний разговор; на этом, вероятно, кончится наше знакомство, и вряд ли мы еще когда встретимся, хотя она и собиралась мне писать. Но я не буду жалеть об этом. Эта короткая и внезапная встреча очень хороша сама по себе и останется в виде хорошего воспоминания в будущем.

5.XII. Нестор Александрович начал свою литературную деятельность переводом статьи Lavelay[274], напечатанной в «Филологических записках» в 1880 г.; первая его оригинальная статья – «Поэзия скорби и гнева», затем – «Лермонтов», по совету и почти настоянию Пыпина. Для журнала «Детский отдых» написал рассказ, подписанный Сергеем Калитиным. Сейчас сотрудничает в «Биржевке»! В Сборнике памяти С. Боброва (?) поместил длинное стихотворение, разговор кого-то с кем-то; оно мне, положим, не понравилось, но не могу не согласиться, что человек за все брался и все удавалось ничуть не хуже, чем тысяче других[275].

29.XII. На последнем общем собрании Общества русских писателей решили организовать отправку книг в действующую армию – иными словами, продолжить работу закрытого Вольного экономического общества – и избрали для этой цели комиссию, в которую попала и я. Остальные – Батюшков, Ватсон, Мижуев, Султанова, Нагродская и некий Воронко. Завтра едем с Батюшковым на курсы Лесгафта осматривать помещение[276], которое нам, кажется, там дают[277].

1916 [год]

2.I. Так хорошо начала вчера свой день, работала, думала, писала, – и вечер все испортил! Пришла Б-на (чуть ли не в 6 часов!) и измочалила всю душу. Несчастная психопатка!

3.I. С тех пор как я прекратила хлопоты о поездке в действующую армию, я как-то словно одеревянила [так!]: жизнь замкнулась вокруг меня маленьким-маленьким колечком, и сама я сократилась в крошечное ядрышко, которому в этом колечке совершенно просторно… Все словно ушло куда-то, и я одна со своим маленьким колечком – Пушкинским Домом и Писаревым.

Видно, все мои попытки выйти из своего мирка в широкую жизнь были противны моей природе, потому что как только явилась возможность замкнуться – я замкнулась, и это вышло совершенно естественно, без насилия над собой. За своим письменным столом, за книгой, в размышлениях – я сливаюсь со всем миром в его прошлом, настоящем и будущем, но только за письменным столом; едва появится что-нибудь живое из живой жизни за моим кольцом, – что-то внутри меня начинает работать и проникнувший было внутрь посторонний элемент выталкивается, как постороннее тельце, попавшее на реснички мерцательного эпителия в дыхательном горле. Не то чтобы я переставала думать об этом; но думаю-то я так, как о постороннем, не касающемся меня предмете, как об объекте, находящемся под микроскопом моей рефлексии; и так же и действую, если тут нужно действие.

Это, несомненно, инстинкт самосохранения; но какая подлая вещь этот инстинкт!

6.III. Lusignan находит, что со мной за последние 4–5 месяцев произошла большая перемена, что я стала походить на человека, нашедшего кусочек твердой почвы под ногами, и потому стала как бы спокойнее, определеннее и увереннее.

Еще бы! Все это сделала моя работа. Она явилась для меня тем, чем является чечевица для рассеянных лучей света; она объединила в одном центре все разрозненные и рассеянные лучи моих мыслей, чувств, настроений, порывов. Но самая возможность взяться за такую работу и получить ее обусловилась временем, несколько более ранним, а именно – теми неделями, когда я, разойдясь по причинам отчасти принципиального характера с Э. А. Л[унц], осталась в Лесном совсем одна с грустными размышлениями о настоящих событиях и отысканием для себя места в потоке их течения. Я читала дневник Никитенка, думские отчеты, ездила в лазарет и в результате твердо решила добиваться поездки в армию.

Это время заставило меня, пожалуй, впервые по-настоящему серьезно посмотреть на себя и на окружающее, потому что до этих пор я ко всему, в общем, относилась в тоне тру-ля-ля и, в сущности, не понимала, что значит принятая на себя обязанность и вытекающая из нее ответственность. Все мои маленькие недоразумения и неудовольствия по службе происходили в сильной степени из этой причины, потому что, не будучи недобросовестной (в этом я не могла бы упрекнуть себя), любя искренно Пушкинский Дом, я недостаточно сознательно относилась к своим обязанностям. И вот за эти недели совершился некоторый перелом в моем общем настроении, и я впервые в своем сознании стала отчасти на ноги, почувствовав себя гражданкой страдающего отечества, которое я всегда горячо любила, хотя и лишь платонически, то есть без всякой пользы для чего бы то ни было. Этим чувством и поведением окрасилось мое дальнейшее поведение до настоящего момента, хотя в армию я и не поехала и деятельного участия в событиях, по-видимому, не приняла. Теперь я каждую минуту чувствую себя ответственной частью целого, и под этим углом зрения протекает моя работа, характера самого отвлеченного от жизни. Теперь я знаю, что в каждый данный момент я сделаю именно так, как будет нужно, хотя сейчас я и зарылась в книги и рукописи больше, чем когда бы то ни было.

Но тяжела школа жизни!

7.IV. Вчера я спустилась уже во двор Академии и собралась идти домой, как приехала подвода с вещами покойного Ковалевского[278]. Тут были портреты, бюсты и др. мелочи. Я решила вернуться.

Поднявшись наверх, я развернула две фигурки, которые кучер сунул мне в руки. Это оказались – умирающий лев Торвальдсена, резанный по дереву, и прекрасный мраморный бюст Вольтера на подставке из синей яшмы[279].

Странное чувство овладело мною. Вспомнилось все, что я слышала за последние дни о Максиме Максимовиче, и больно и грустно стало. Этот умирающий лев, это большое, царственное создание природы, раненное неизвестной рукой, умирающее от обломка слепого острия застрявшего в теле его копья, – не гениальный ли это, по замыслу художника, символ бессмысленности произрастания, расцвета, страдания и смерти всего истинно великого, прекрасного, царственного как по уму, так и по власти! Не представилась ли и мне в эту минуту с непонятной самой мне болью большая, умирающая фигура недавнего владельца этой деревянной игрушки – символа, быть может, так же страдавшего, если не еще больше, так как страдания заставили его потерять ту царственность своего умственного облика, которой не потерял лев, быть может, только потому, что у него не было этого ума, источника горделивого величия и трагического ничтожества царя природы – человека.

А этот мраморный старик с беспощадно убивающей белой улыбкой и змеиным жалом белых глаз… Каким бессмысленным, каким ненужным и ненастоящим показался он мне во всем обиходе жизни своего младшего брата, думавшего жить и мыслить по образу и подобию его. Как убил и обесцветил человек одним словом то, что создавал всю свою жизнь, – свой духовный облик, и как лишил нужности и смысла все те мелочи и атрибуты, которые служили когда-то необходимым дополнением к его жизни и образу мысли. Точно – повторяя где-то вычитанное сравнение – сброшенное театральным королем платье, надетое им на час и ничуть к нему не приставшее.

Я почти не знала М. М. при жизни, но и то мне показался странным и не идущим к нему его последний акт; а как же должны были быть огорчены им его единомышленники, которым дорог был его умственный склад позитивиста и вольтерьянца, не щадящего для острого словца не только господа Бога, но и родного отца.

Впрочем, знавший его хорошо Батюшков отозвался об нем так: «Характерны моя первая и последняя встреча с Максимом Максимовичем. Помню, первый раз мы свиделись и познакомились много лет назад в Париже, в ресторане (не помню каком); последний раз мы сошлись с ним тоже в ресторане, незадолго до его болезни. Это был человек, не имевший настоящих убеждений; он мог состоять в любой политической партии (но, конечно, присоединился бы не ко всякой) и при всяком удобном случае шутить и потешаться не только над деятельностью ее, но и над программой и самими принципами; и таким он был во всем – бонвиваном, острословом, человеком без определенных и твердых принципов и чувств». Надо оговориться, что Федор Дмитриевич, по своей обычной деликатной осторожности и скромности, выразился не категорически, а условно, что М. М. «производил на него такое впечатление».

Характерна для таких людей, как М. М., и та семейная обстановка, в которой он умер, его гражданская супруга – полуфранцуженка, полуитальянка Жоржетта или Джиджетта[280]. Не питая, по-видимому, ни к кому никаких особенно глубоких чувств, он не требовал их и по отношению к себе и вполне довольствовался тем получеловеческим, полудетским существом, какова была его сожительница. Говорят, за несколько часов до его смерти Джиджетта, сидя возле его кровати и утешая его, сказала: «Ah, ne me quitte pas, mon gros! Il n’y a qu’une semaine, que j’ai perdu mon petit Bibi (собачонка), et maintenant c’est toi, qui va me quitter!..»[281]

Е. В. Балобанова, услышав об этом, сказала: «И поделом! Пора образованным людям подбирать себе более подходящих подруг жизни!» Не хочу подозревать старушку в оскорбленных чувствах непризнанности, руководивших ее язычком, но согласиться с ней не могу: М. М. принадлежал к тем умным, образованным, широким – но не глубоким – русским натурам, которые не нуждаются в постоянном присутствии возле себя женского ума и глубокого чувства (и то и другое их бы только стесняло и утомляло), а требуют легкого, веселого стиля чувств и физической, а не духовной ласки.

8.IV. Слух, что Вильно занято нашими войсками… Неужели правда?..

Боюсь радоваться[282].

11.IV. N. здесь. Попробую развлечься. Так ведь скучно жить! Он – ксендз; это что-то новое и интересное.

12.IV. Легкомысленное и несколько вольное письмо мое не осталось без ответа: сейчас звонила из лечебницы сиделка (сам N. в кровати), прося от его имени приехать. Завтра съезжу.

13.IV. К N. заглянула на минуту; нарочно. Встреча была очень радостная и – я бы сказала даже, если бы не боялась быть несколько самоуверенной – смахивала кой на что вовсе не монашеское…

Интересно, хитер он или искренен? Физиономия – иезуитская, из тех, какие я люблю; но часто бывает в нем как будто что-то детски чистое и искренное.

14.IV. Послала открытку еще более «вольную»; даже без обращения. Между прочим, предлагала привезти книг. Через сиделку ответил сейчас же, что книг не надо, а просит меня самое приехать. Завтра буду.

15.IV. От N. Сегодня оба мы были много сдержаннее, как бы осторожнее, но тон был дружеский, почти интимный. О религии – ни слова. Хитрит он или нет?.. Во всяком случае, он очень умен, и игра стоит свеч. Кто кого перехитрит!

Попробую несколько дней не ездить и не подавать о себе никаких признаков жизни. Или еще рано?..

17.IV. Вчера этот глупый И. А.[283] довел меня до белого каления; я сказала ему страшную грубость – за которую сама от себя в полном возмущении, но тем не менее от души желаю, чтобы он на нее обиделся. Да нет, где ж ему! Он для этого слишком добр и блажен до святости.

28.IV. Флирт прервался очень неожиданно: была у N. еще раз, и после этого он на другой же день уехал. Я узнала об этом только через неделю, ибо всю неделю не была у него; уехал, совсем еще не оправившись от операции. Это говорит за то, что он был искренен… И если он так же искренен и в религии – то надо признать, что все случилось к лучшему…

3 мая. В воскресенье общее собрание Общества русских писателей весьма похвалило работу нашей комиссии. По справедливости надо сказать, что душою дела был Батюшков, и ему принадлежит вся честь. Он сам ездил по издательствам просить и покупать книги, принимал и разбирал их, записывал в книгу, упаковывал библиотечки, сам относил их в случае нужды на почту, рассылал письма, делал подсчет отправок, заходил почти каждый день в Комитет «заглянуть на 10 минут» и часто засиживался на 2 часа и больше, – словом, был живым нервом дела и вдохновителем своих товарищей по работе. Глядя на одушевленные хлопоты этого мешковатого, неповоротливого старика, все начинали поворачиваться живее и веселее, и самой мне часто становилось стыдно за свое равнодушие и нерадение. Правда, тот же Федор Дмитриевич вместе с оживлением вносил весьма часто массу сумбура и беспорядка в работу, перепутывая все наши расчеты и записи, в одних случаях придумывая лишнюю мелочную возню, в других – отклоняя необходимую или, во всяком случае, полезную, но все это сопровождалось таким бесконечным добродушием и самоотверженным увлечением, что, понятно, никому и в голову не приходило сердиться или обижаться.

Общую симпатию и одобрение заслужила Нагродская. Сначала наши литературные генеральши – Султанова и Ватсон – а за ними, как галантный кавалер, и милейший Ф. Д. [Батюшков] посмотрели очень косо на ее избрание в комиссию, но потом Ватсон, как человек прямой и честный, скоро увидела, что Нагродская не так страшна и не так плоха, как казалось по наружности, и вполне примирилась с нею, Султанова же вовсе в работах комиссии не участвовала и являлась только на общие собрания ее, приложить свою руку к протоколу.

На днях как-то зашла Эльманович и между прочим сказала, что рядом с нашей квартирой живет 5 американцев, которые ищут себе учительницу русского языка. Мы с ней условились пойти предложить себя, сначала она, а потом я. Нам повезло: Эльманович получила платный урок с самым старшим, ментором американской колонии, я же, не желая стеснять себя деньгами, условилась с одним юным джентльменом заниматься в обмен на английский. Сегодня у нас был уже третий урок; мой ученик начинает понемногу заинтересовываться Россией не только из одних практических соображений.

Но как это может понравиться! Он был убежден, что в России до сих пор существует рабство и что для того, чтобы выехать из Петрограда в Москву, нужно получить особое разрешение. Его удивлению не было границ, когда я рассказала, что освобождение крестьян в России произошло в один год с освобождением негров в Америке и что поездка по всей России и даже за границу не требует никакого особого разрешения.

4.V. Сегодня в Академии очень тревожный день. Мы сидим с Нестором Александровичем, по обыкновению, на лестнице и мирно разговариваем; вдруг вбегает Руднев со словами, что Никитин очень плох, был удар, и он не приходит в сознание. Только началось заседание I‑го Отделения в конференц-зале, как приходит на лестницу тот же Руднев: «Князь Голицын скончался… сейчас передали по телефону из Петергофа…»[284] Несколько минут мы не могли сказать ни слова, так ошеломило нас это известие; Н. А. только растерянно-вопросительно смотрел по очереди то на меня, то на Руднева. – «Господи, да что ж это!.. Нет, скажите, что ж это?!..» – мог он только проговорить; оправившись через несколько секунд, он добавил со свойственной ему в таком случае манерой напускной грубости: «Черт знает, Волково кладбище какое-то…»

Жаль Голицына. Это наша слава на Западе. И как еще недавно говорила я с ним.

5.V. А сегодня и Никитина не стало… Большой удар по Академии. Четыре выбыло из строя за эту зиму[285].

6.V. Мой американец премилый. Он очень деликатен, воспитан и с хорошими душевными задатками. Никогда до сих пор не налаживались у меня дружеские отношения с иностранцами; я их не любила за то, что подозревала в них недостаточное уважение к России и как-то презирала их за пошлость и дурные на наш взгляд манеры; с американцем же, по-видимому, мы подружимся: по внешности он ничем не шокирует меня, внутренние же качества его пока обнаружились с симпатичной стороны; кроме того, он проявляет большой интерес к нашей стране и, по-видимому, чувствует симпатию к нашей нации.

16.V. Татьяна Глаголева ушла с Курсов; с ее уходом освободилось несколько часов для словесников. Комиссия из Котляревского, Венгерова, Сиповского и Пиксанова постановила пригласить Перетца, Сакулина и Кадлубовского. В следующем заседании факультета комиссия объявляет о своем постановлении. Факультет заартачился: всех, кроме Перетца. Уж не знаю, что там говорили в подробностях, только Нестор Александрович встает и объявляет: «В ответ на это считаю нужным заметить и прошу занести мои слова в протокол, что, высказываясь против приглашения академика Перетца в число преподавателей Курсов, факультет руководствуется не интересами науки и преподавания, а какими-то иными соображениями». Сказал и сел, ожидая, что прочие члены комиссии, т. е. Венгеров и Ко, поддержат его, но те – словно воды в рот набрали: ни звука. А факультет взбудоражился и возмутился: мол, небывалое в летописях факультета оскорбление! Кареев говорил потом, что не знает, подавать ли ему после этого Котляревскому руку, Гревс – еще что-то добавил, Браун и Гримм[286] – тоже, и даже – друг и приятель [Котляревского] Ростовцев! Потребовали, чтобы Н. А. извинился. Он сказал: «Хорошо, извольте», – и, по его словам, – «приготовил на следующее заседание такое извинение, от которого им не поздоровится»… Тем временем положение изменилось. Браун поехал к Перетцу, чтобы убедить его снять свою кандидатуру, пугая тем шумом, который возникнет вокруг его имени, и как будто даже намекая, что, если он не послушается, его забаллотируют и на Раевских курсах[287]. Перетц струсил и ретировался. Картина получилась такая: с одной стороны, рассерженный и оскорбленный факультет, к большинству членов которого Н. А. относится с полной симпатией и уважением, с другой – один он, с предавшими его товарищами по комиссии, за которых он, однако, поднялся, считая их оскорбленными отказом факультета утвердить их выбор, и с третьей – струсивший виновник события – неблагородно ретировавшийся Перетц… Ну, тут Н. А. и сдался: послал вместе с первым, соленым («извинительным») письмом – второе, написанное в мягком и примирительном духе. «С какой стати буду разыгрывать я роль Дон-Кихота, защищая Венгерова и Перетца перед людьми, которых я искренно люблю и уважаю», – ответил он на мои недовольные замечания.

Жаль, начал хорошо и не выдержал. Интересно, как поведет себя в дальнейшем Сакулин. Пока, узнав о нежелании факультета принять Перетца, он просил снять и свою кандидатуру.

10.IX. Целый месяц провела у Тосика в Трубичине в среде нынешних гвардейцев. В общем, отрадного мало вынесла я от их общества; современной формации кирасиры все же лучше старых, кадровых[288].

15.IX. Несчастным учащимся некуда деваться: нет комнат, а если изредка и попадаются, цены на них безумно высоки. Нестор Александрович предложил отвести для студентов нашу пушкинскую комнатку, в которой помещалась прежде сестра милосердия. Туда внесены уже 3 кровати из лазарета и на днях ожидаем уже постояльцев. Во всех случаях жизни Н. А. придумает что-нибудь полезное и непременно устроит. Это человек не только слова, но и дела, чего не подозревают люди, знающие его лишь с внешней стороны.

21.IX. Как завидно хорошо умер Семевский! В библиотеке Академии наук за книгами[289]. Нестор Александрович сказал: «Вот и я этак когда-нибудь помру в Пушкинском Доме. Лучшего не желаю».

Еще бы!

23/IX. Народу на похоронах было мало; собственно молодежи почти не было. Вчера Батюшков рассказал мне, как он ездил в III отделение выручать Анненского, который был арестован за речь на могиле Михайловского, произнесенную Семевским. И Василий Иванович отправился туда же, с целью заявить, что речь произнес он, Семевский, а не Анненский. По словам Федора Дмитриевича, Семевский из чистого рыцарства подвергал себя излишнему риску, т. к. в жандармском отделении удовольствовались бы показанием Батюшкова и спустя нужное время освободили бы Анненского, которого, по убеждению Федора Дмитриевича, нужно было во что бы то ни стало упрятать на время, т. к. боялись, что в качестве преемника Михайловского он подымет вокруг его могилы какое-то знамя бунта!

Упомянул ли Батюшков в своем печатном рассказе об этом случае еще о том, что он тогда же вызывал Таганцева на дуэль за то, что тот поверил пущенному кем-то слуху, будто бы в решительную минуту он, Батюшков, изменил своему первоначальному намерению защитить перед жандармами Анненского[290].

Милый он человек, этот Батюшков! И тоже рыцарь чести, да еще какой!

24/IX. Как ненавижу я каждый раз Петербург, когда осенью возвращаюсь в него и затыкаюсь в эти стены бездушного камня, которые сушат и давят меня везде, везде, куда ни сунусь, на улице и у себя дома. Жизнь во мне замирает, чувства гаснут, мысли и страсти мельчают. Я задыхаюсь, я изнемогаю в этих цепях, я теряю последние силы и чувствую, что угасают последние проблески моей свободной и самостоятельной личности. Я серею, я обесцвечиваюсь и обезличиваюсь, я превращаюсь в камень, по которому ступают и которого не замечают, потому что он потерял способность кричать о себе…

Проклятие, проклятие судьбе!..[291]

27/X. Давно не была у Пругавина, давно не вилала этой милой, маленькой, скромной комнаты с ее милыми, скромными посетителями, столь полными своей верой, силой своих чувств, святостью своей любви и возвышенностью своего духа и своей жизни, отрешенной от действительности с ее мелкими и пошлыми страстями и страстишками и посвященной своеобразному служению различным своеобразным идеям и идеалам. Тут был снова выплывший из каких-то низин Трегубов, толстовец Рахманинов[292], два-три рабочих, несколько незнакомых мне человек и, наконец, – божий человек, блаженненький, на вид тихий и кроткий Сережа Попов, которому посвящена глава в книге Пругавина «Толстой и толстовцы»[293].

Наконец, я увидела его. Да, таким именно и должен он быть. Маленький, румяный, молодой, молчаливый мужичок, с круглой русой бородкой, с синими немного раскосыми добрыми глазами, с тихим, кротким, убежденным голосом, которым он говорит о любви, о жизни в любви, об освобождении себя изнутри посредством вечной, а не временной, истинной, а не призрачной любви к Богу и братьям в боге… Вот оно, воплощение слов Тютчева: «в рабском виде Царь Небесный»[294]… Вот они, эти цари небесные, исходящие землю с рабским видом снаружи и свободной любовью и благословением – внутри.

Но Боже мой, неужели же бог русского народа именно таков, с этим неизменно «рабским видом», подставляющим, благословляя, левую щеку, когда бьют по правой? Неужели нельзя сохранить и согласовать эту внутреннюю божественность и свободу со свободной, божественной же наружностью? Для русского, очевидно, нельзя, а может быть, и шире – для православного христианина, ибо для него – вся сила в духе, а не в материи, в сущности, а не в форме, в бытии, а не в бывании. «Я – царь, я – раб, я – червь, я – Бог»[295], но без этого горделивого пафоса, без этого центрального «я».

Сережа Попов – воплощение русского народного божественного духа, ушедшего от порчи европейской цивилизации. О, как превознесли бы его славянофилы, какой клад увидели бы они в нем для своих построений философской теории национальностей. Но вечен ли этот тип для русской национальности (поскольку, конечно, вечна сама национальность)? Не был ли он типом воплощения русского бога только для крепостной Руси, когда «рабский вид» был неизбежен и свободу духа можно было взращивать лишь в рабской оболочке? С новыми формами жизни не изменится ли и облик русского бога, если он не исчезнет вовсе из жизни народов, что, мне кажется, возможно? Пока же – не знаю, как другим, а мне мил, близок и дорог облик Сережи Попова, дороже всех свободных кумиров Запада, дороже, потому что я понимаю, что он – последнее слово всякой истинной свободы духа, потому что в нем – истина. Человек, который может быть счастливым в тюрьме, в огне, под кнутом, коченея от метели, и при этом – благословляющим своих палачей! Да что ж тогда так называемый сверхчеловек, что ж такое тогда воплощенный бог, и не таким разве и был Христос на Голгофе!! И так понятно это слово: «христосик наш», – которое могли бы применить, а может быть, и применяли к Сереже какие-нибудь кликуши и святые странницы Матушки-Руси. «Иисусе сладчайший» – глядя на Сережу, эти слова стали мне понятны.

Но все это – говорится умом и еще, пожалуй, особого рода чувственной восприимчивостью; сердцем же я по-прежнему холодна и предана этой самой западной цивилизации, гибельной и суетной, пустившей во мне уже достаточно глубокие корни.

23/XI. Во всех воспоминаниях и статьях о шестидесятых годах можно встретиться с замечанием, что самыми популярными, самыми почетными и любимыми людьми в то время были русские литераторы. Сказать: у меня на вечере будет такой-то (писатель) – значило обеспечить полный успех вечеру и привлечь к себе таких лиц, которые иначе, может быть, и не поехали бы, занятые какими-нибудь делами; о всевозможных благотворительных вечерах и говорить нечего. В наше время, особенно теперь, в дни этой несчастной войны, былую популярность писателей приняли на себя народные представители, т. е. члены Государственной Думы. Вечер с Милюковым или Шингаревым дает полный сбор и тьмы народа; овации, им устраиваемые, вряд ли уступят тем, которые когда-то потрясали эстраду при выходах Тургенева и Достоевского. В частном доме самый захудалый депутат в гостях – гвоздь вечера, и на него сходятся смотреть.

Доказательство того, насколько общество подвинулось в развитии своих гражданских чувств и политических инстинктов.

А впрочем – и то надо сказать: толпа ведь всегда ищет, кому поклониться и чему рукоплескать.

25/XI. Вчера в Философском обществе академик Павлов читал доклад о рефлексах слюнной железы у собак, который закончил вызовом к так называемым зоопсихологам доказать их путем, т. е. путем психологических понятий, те данные, те математические выводы, к которым привел его путь чистой физиологии, совершенно отрицающей или, вернее, игнорирующей всякую психологию, не допускающей вторжения ее в свою область.

Спор вышел гораздо менее оживленным, чем я ожидала. Лосский сказал, что он приемлет все данные, приводимые Павловым, и его путь как практический, рабочий метод, но что его данные не дают полноты картины, что для достижения ее требуется введение психологического акта, что точка зрения психологов вовсе не отрицает, не стоит в противоречии с данными, добытыми физиологией, что она только делает к ним свою подстройку и т. п. Ал. Ив. [Введенский] сказал, что он уже 26 лет назад пришел к методологическим выводам, сообщаемым Павловым, с той только разницей, что он считает, что если одушевленность собаки недоказуема, то недоказуемо и обратное, т. е. что собака никаких психологических процессов наряду и в связи с физиологическими не переживает, а потому исследовать так, как исследует Павлов, т. е. игнорируя душевные переживания животного, выражающиеся терминами: хочет, не хочет, привыкла, отвыкла и т. п. – необходимо, но утверждать при этом, что в физиологических процессах и заключается вся жизнь животного (точно так же и человеческого) организма – никак нельзя[296].

Самый интересный момент был во время выступления Бехтерева. Со мной рядом сидел какой-то не то врач, не то просто физиолог, работающий в лаборатории Павлова, который рассказал мне, что Бехтерев, заимствовав теорию Павлова и все его методы, стал применять их при изучении двигательных рефлексов животных и главным образом людей, а выводы из этого, по существу тоже заимствованные у Павлова, стал выдавать за свои, нигде не упоминая о своем первоисточнике. Бехтерев и тут начал говорить о своих опытах, притащил огромные и великолепно раскрашенные чертежи и стал ими подтверждать теорию Павлова, но ни слова не говоря об нем, выставляя только себя, свои якобы выводы, на основании таких же своих опытов. Пусть рассудят их знатоки, но судя по тому, что и как говорил Бехтерев, как держал себя он и Павлов, я склонна думать, что слова моего соседа были справедливы (об этом я сужу, понятно, только по впечатлению), и я вполне поняла его негодование против «нахальства» Бехтерева, который, по словам моего соседа, никогда не позволил бы да и не позволял себе подобных выступлений в обществе врачей или вообще специалистов, не без основания ожидая серьезного отпора и неприятных для себя разоблачений; здесь же, пользуясь неосведомленностью аудитории во всех тонкостях вопроса, пропарадировал перед ней с треском и громом оракула науки. Сосед мой волновался и горячился и пускал довольно громко едкие замечания по адресу Бехтерева. Павлов же не ответил Бехтереву ни слова, но видно было, что его коробило от бесцеремонности Бехтерева, а раза два он не выдержал и про себя рассмеялся в тех местах речи Бехтерева, о которых мне тут же шепнул сосед: «Это почти буквальные слова из работ Павлова»; Бехтерев же выдавал их за свое приобретение. Впрочем, надо сказать, что Бехтерев смял их, произнеся скороговоркой, как бы торопясь, из опасения, чтобы его не перебили, не указали их настоящей цены. Это психологическое наблюдение укрепило мое доверие к рассказу соседа.

Однако если все это правда, тут уж не простое нахальство, а настоящая подлость. Хорош же гусь Бехтерев!

Павлов держал себя превосходно, с достоинством и благородством ученого, не унижающегося до мелочных личных разоблачений, сознающий, что истина с ним и что время воздаст по всей справедливости должное им обоим.

16 декабря. От Пантелеева[297]. У него встретила молодого поляка (фамилии не помню), который, спасаясь от военной службы, устроился в комитет Союза городов (кажется, так) для оказания помощи военнопленным[298]. Вещи, которые он рассказывал, и факты, которые приводил в подтверждение своих слов, – грустнее грустного. Они более или менее всем известны, и об них я говорить не буду. Но вот обстоятельство, которое меня глубоко взволновало. В условиях мира, предложенных нам Центральными державами[299], есть, между прочим, пункт относительно Польши, который властями старательно скрывается. На расспросы Лонгина Федоровича о положении польского дела гость его рассказал, между прочим, следующее. Человек он, по-видимому, осведомленный, и слова его показались мне заслуживающими доверия. Недавно в Стокгольм приезжали члены центрального польского комитета из Варшавы для свидания и переговоров с русскими поляками. Тут Серафима Васильевна отвлекла меня, и я прослушала, были ли они в Петербурге или свидание ограничилось одним Стокгольмом, но только, – и это я уж слышала хорошо, – варшавские поляки по вопросу о Познани отозвались так: поляки должны действовать с расчетом на наибольшую экономию сил и наибольший успех; немцы доказали всем сейчас, насколько тяжела борьба с ними; для поляков она прямо немыслима, и всякий разумный поляк понимает, что расчет на польские земли, принадлежащие немцам, бессмысленен; немцы и дают это понять полякам и при этом предлагают компенсировать их за счет России. Когда же я спросила, до каких пределов простираются притязания поляков и обещания немцев на восток – поляк определенно не ответил, но в этом умолчании чувствовалось, что мысль о захвате Белоруссии и Малороссии вовсе не кажется им такой чудовищной и неосуществимой, как нам.

Но ведь что же это, в самом деле, неужели так-таки и погибать России? И эти продажные души, эти негодяи и изменники живы, здравствуют и благоденствуют? И Дума молчит? Велят ей разъехаться, она и разъезжается? И общество молчит?! А немцы вырабатывают условия мира и, конечно, сумеют заставить наше презренное, наше низкое и недостойное правительство принять их? Немцы, по словам этого поляка, умеют каждое обстоятельство обратить себе на пользу, а мы – только на гибель? Толкуем о Константинополе и проливах, а под полой отдаем Белоруссию и Малороссию? Где же выход, каков он? Воевать до победы мы уже не в состоянии, это показали все события; но в таком случае немцы, естественно, диктуют условия, и в компенсировании поляков на наш счет – их прямая выгода. Во-первых, мы будем сокращены территориально, а во-вторых, вот когда начнется у нас настоящая вражда с поляками, уж не правительства, а самого общества, народа; немцам же это будет только на руку. Не говорю уж о том, что они пожнут лавры славы создателей и благодетелей Польши. А мы все терпим, мы опять все перетерпим и вытерпим, несчастный мы и презренный народ, не менее презренный, чем правительство, которое мы терпим, и за то, что его терпим!

Думу распускают. Где гарантия, что без нее в это время не начнут исподтишка, скрывая от всех нас, тайные переговоры с немцами, результаты которых преподнесут нам в готовом виде в качестве новогоднего подарка, только, может быть, через год!

17.XII. Маша принесла сенсационную новость: Распутин убит, и, по слухам, – в. к. Михаилом Александровичем. Наконец[300]!

18.XII. Поля пришла сегодня с рынка и спрашивает: кто это Распутин? Отчего это все люди в лавках рады и веселы оттого, что его убили? Вот и объясни ей тут, кто такой Распутин! А Пругавин в наивности души уверен, что вся Россия знает Распутина и возмущается им.

19/XII. Царица рвет и мечет: то собирается сама топиться, то грозит перетопить всех причастных к заговору. По слухам, во главе дела стоял Пурышкевич; ближайшее участие принимали: кн. Юсупов, князь Гавриил Константинович, в. к. Дмитрий Павлович и многие офицеры конной гвардии. Если все правда, то Пурышкевич или Герострат, или настоящий патриот; во всяком случае, подвиг его – во спасение России; а что последует за ним дальше – ждать не далеко.

Но какой богатый и благодарный материал для исторических хроник! Неужели он не родит нам Шекспира.

Образумятся или не образумятся там наверху? Пожалуй, опять не поймут предостережения. Вот как венценосцы сами себя ведут к плахе. Все последнее время впечатление от наших было таково, что люди ослепили себя аффектом злого упрямства и бешено-безрассудного вызова доброй половине человечества.

21/XII. Нечего сказать, вернулись к добрым старым временам эзопова языка и русской цензуры 2‑й четверти прошлого века. Кто бы мог угадать, как сообщат русские газеты XX века своим читателям о деле Распутина? Например, о том, кто его убил? А вот как. Во вчерашнем № «Русской воли» помещен фельетон Азова[301]; заглавие – «В женской гимназии». «Преподаватель: Итак, милостивые государыни, каждая из вас должна приготовить мне к следующему уроку разбор какого-нибудь стихотворения Пушкина. Выбор предоставляю вам самим. Хор девичьих голосов: «Послание к князю Юсупову» можно? Преподаватель: Тсс… Что вы!.. Что вы!.. Что вы!..» И вслед за этим ни с того ни с сего справка из родословной князей Юсуповых – Сумароковых-Эльстон. Недурно?..

Да, радуемся мы все сильно тому, что свершилось, и вместе с тем прав Ольденбург, который говорит: меня глубоко огорчает это событие; оно показывает, насколько мы, люди XX века, бессильны духовно, если боремся такими средствами.

28.XII. До чего должно быть последовательно и строго логично учение Маркса (если судить по современным мне социал-демократам). Мне уж не раз приходилось наблюдать, как последователи его, люди с разных концов России, друг друга никогда не знавшие и не видевшие, следовательно, не имевшие возможности сговориться и повлиять друг на друга, притом часто люди, отнюдь не следующие в своих рассуждениях по чужой указке и привыкшие и умеющие мыслить самостоятельно, – высказывают одно и то же отношение, одни и те же суждения по поводу известных явлений и событий нашей жизни. Так предначертана одинаковость этого пути мысли духом учения Маркса![302]

1917 [год]

26 февраля, воскресенье. То, что удалось предупредить в день открытия Государственной Думы[303], разразилось теперь, при первом представившемся случае. С хлебом давно уже обстоит неблагополучно; наконец, в четверг на этой неделе во многих местах не оказалось его совсем; а в других давали по 1½ – 2 фунта. Поднялось недовольство, перешедшее в пятницу в забастовку заводских рабочих. С утра 24‑го по улицам ходили толпы народа. На Петроградской стороне на Большом [проспекте] хулиганы остановили два или три трамвая и опрокинули их; на Зелениной та же публика разбила окна в нескольких магазинах, и к половине дня движение трамваев остановилось, кажется, повсеместно. К часу дня я еще попала в Архив[304] на траме, но домой возвращалась уже пешком. Возле Казанского собора собралась огромная толпа рабочих; говорили речи. Казаки с пиками и нагайками были тут же, но никого не трогали. Толпа пыталась пройти к Таврическому дворцу – туда ее не пускали.

В субботу – та же история. Около 3‑х ч. огромная толпа с красным флагом и пением «Марсельезы» прошла мимо Публичной библиотеки к Знаменской площади[305], где состоялось нечто вроде митинга. Казаки и войска были тут же, но кровопролития опять не было; было дано только несколько холостых залпов по толпе. Казачий офицер с лошади мирно убеждал в чем-то толпу и, между прочим, говорил: «Ну, я понимаю еще, когда вы говорите – долой самодержавие; но зачем же – долой войну? Ведь мы кровь проливали». К прислуге Островской приходил брат, рабочий с Трубочного завода на Васильевском острове, и рассказывал, что, когда они с утра в пятницу не вышли на работу, к ним пришел отряд солдат с офицером, и офицер отдал приказ стрелять по рабочим. Солдаты приложили ружья, нацелились, но стрелять не выстрелили. Тогда офицер выхватил револьвер и сам выстрелил по рабочим. Один слесарь оказался убитым; рассказчик, по его словам, видел труп.

Вчера же, в субботу, Поля (наша прислуга) была в отделении Гвардейского общества на Каменноостровском и видела возле него на снегу много кровавых следов. По рассказам толпы, это околодочный убил какую-то женщину, которая громко выражала свое возмущение и требовала хлеба. Вероятно, она и ругнула околодочного при этом, если вообще все это происшествие справедливо и происходило так, как передавала Поля.

Конечно, как всегда, так было и на этот раз: хулиганье громило магазины и безобразничало, пользуясь моментом, но его полиция, конечно, не тронула, предоставив полную свободу его разгулу, а справедливое и при этом – безоружное возмущение голодного народа, не шедшее пока дальше слов, усмиряла шашками и выстрелами.

Сегодня через мосты в город никого без особой надобности не пропускают. Невский, говорят, запружен рабочими, и уж конечно долго длиться эта мирная демонстрация не может, взрыв должен последовать, так как, если находились отряды солдат и казаков, которые отказывались стрелять в своего брата, – найдутся и такие, которые приказ начальства исполнят не задумываясь, а тогда, конечно, кровь польется, и немало…

27 [февраля], понедельник. События развертываются. С утра сделалось известно, что Дума распущена[306]; дальше – что депутаты совещаются; где – я не могла узнать. Государственный совет собрался; Ольденбург заготовил горячую речь и с ней поехал в Мариинский дворец[307].

На Литейном возле дома Мурузи[308], на Кирочной, на Фурштатской – стрельба. Звонила к знакомым на Фурштатскую и узнала, что дома – одна несчастная девочка 14–15 лет. Мать с другими детьми ушла с утра к мужу на Моховую и не может оттуда попасть домой.

Достоверно, что четыре полка: л.-гв. Литовский, Волынский, Московский и чуть ли не Павловский – присоединились к народу; против них выставлен Семеновский и др., которые расстреливают… В Литейном районе – груды трупов.

Возвращаясь из Академии, видела с Биржевого моста огромное зарево в стороне Литейного моста. Думала, что горит Арсенал; говорят одни – что Суд, другие – что Кресты[309].

Подходя к Большому [проспекту] Петербургской стороны, видела скопление народа здесь и конных солдат вдали, довольно большой отряд. Сейчас – 9 ч. вечера – стреляют; мне слышны залпы.

Казаки, говорят, тоже с народом.

Газеты второй день не выходят.

10 ч. вечера. Марфинька принесла известие, что образовалось временное правительство из Родзянки, Коновалова и др.; что рабочие выпускают из тюрьмы арестованных, что все военные Петербурга перешли на сторону восставших.

Первый час ночи. Собралась спать, подхожу к окошку раздвинуть штору и… – огромное зарево перед нашим домом… Людмила выскочила узнать, в чем дело. Оказалось, как я и предположила, что горит участок на Зелениной[310]. Минут через 15 началась стрельба. Возле наших окон остановился автомобиль, едва ли не блиндированный. Я страшно боялась, чтобы не начали стрелять по нашей улице… Это ужасно, видеть, как на твоих глазах расстреливают, и ты не в силах ничего предпринять против этого.

Слава Богу, проехал мимо. Да и стрельба на Зелениной скоро успокоилась.

28 [февраля], вторник. В 8 ч. утра вышла на Зеленину. Ходили толпы народа. Масса солдат, большей частью – с ружьями. Офицеров мало, и те – без оружия. Одному из них солдат из толпы отдал честь. Какая-то женщина с криком накинулась на него: «Еще и тут им честь отдавать! Они нас расстреливают», и т. д. Я попробовала заметить, что не все расстреливают – досталось и мне…

Мимо проехал автомобиль с солдатами и освобожденными политическими. Им кричали «ура»! В толпе говорили, что политическим и солдатам надо приносить еду, кто что может.

На углу Зелениной и Барочной прибито извещение Временного правительства, или Комитета, как он назван. Все вчерашние слухи подтвердились. Войска все на стороне народа; политические тюрьмы открыты, арсенал сдался, крепость – тоже[311], и в ней устроен революционный штаб. Кроме Родзянки и Коновалова в Комитет вошли: Ржевский, Шульгин, Львов, Милюков, Чхеидзе и Керенский.

Поля наша пропадает целые дни на улице и все твердит, сияя: «Как антиресно, как антиресно!..» И сейчас ее не было. Когда она вернулась и дала нам чаю, я отправилась с ней вместе; я – в Академию, она – просто на улицу. На Геслеровском [проспекте][312] перед нами провели пойманного; как говорят – переодетого городового, но кто его знает, кто это был; может, и невинный попался. За весь день это было самое скверное впечатление.

На Малом [проспекте] проехал автомобиль, раздававший печатные известия и воззвания Временного комитета и революционных партий. Впереди сидел студент N. По Большому [проспекту] проезжает много автомобилей, то с Красным Крестом, то без него. В них – солдаты, студенты, иногда – офицеры и сестры милосердия. Но на каждом – непременно несколько солдат с ружьями наперевес и голыми шашками. Им кричат «ура».

Зашла к Пругавину и не застала его. Встретила его уже на Кронверкском возле Зверинской. Он нес несколько дел охранного отделения, спасенные им из огня, и был сильно возбужден[313].

Подойдя к охранному, я увидела груды горящих дел и бумаг, выбрасываемых студентами из разбитых окон второго этажа. Костры огромные, и погублено множество.

В библиотеке Академии, куда я зашла по дороге, застала всех почти в сборе, за чаем. Только кончили пить, как подъехала подвода с библиотекой охранного отделения. Нашлись люди, которые догадались сделать это, и, кажется, инициатором был Бенешевич. Выгрузивши книги, подвода поехала обратно, а с ней – Срезневский[314] с Бемом и Поповым спасать дела. Федор Иванович[315] и я тоже захотели поехать с ними. Только подали нам подводу и мы на нее взобрались, как с противоположного берега началась пальба по нашему, не то из Адмиралтейства, не то из Зимнего дворца.

Я забежала вперед и не сказала, что перед тем, когда мы еще снимали книги с подводы, – с правой стороны от нас, то есть со стороны университета, показались толпы солдат с винтовками за плечами. В первом ряду несли красную ленту с надписью: «Да здравствует вторая русская революция». Толпа направлялась через Дворцовый мост к Зимнему дворцу и затем – к Государственной Думе. И вот, когда первые ряды кончали мост, а мимо нас все еще шли и шли огромные толпы, – именно толпы, а не построенные шеренги, без команды, без единого офицера, – по ним-то и открыли ружейный огонь. Наша лошадь взвилась на дыбы, мы едва успели соскочить, и она умчалась. Пальба длилась минут 10–15, очень частая, с залпами. Кто и отчего стрелял – осталось пока невыясненным. То говорили, что стреляли свои, то – что в Зимнем была засада. Мимо меня летали пули, но я старалась не бежа пройти от библиотеки во двор Академии. Вообще, надо сознаться, что в этом шествии не чувствовалось руководящей руки. Автомобили ездили как будто без цели, солдаты не знали, что делать и как себя чувствовать и вести в новом положении. Когда началась стрельба, они набились, как женщины, к нам в ворота, другие – легли под выступы набережной, словом – спраздновали труса…

Тем временем пришла вторая подвода с книгами, и с нею – Бем.

И ее разгрузили и втроем отправились пешком на Мытнинскую набережную[316], т. к. подвода отправилась в другое место.

Возле охранного мы столкнулись с двояким настроением. Одни недовольно и энергично протестовали против нашего намерения спасти дела, другие, поняв приведенные им соображения и согласившись с ними, принялись нам помогать. Были такие, которые только что враждебно смотрели на нас и называли чуть ли не сыщиками, – но через минуту сами вытаскивали из огня уцелевшие бумаги и передавали нам.

Порешили на том, чтобы пока складывать дела во дворе охранного под присмотром распорядителей аутодафе, Срезневский же тем временем поедет в Таврический за разрешением перевезти их в Академию. Пока же – Всеволод Измайлович хлопотал о том, чтобы к ним приставить караул и сохранить их, что и было исполнено, и когда часа через два Федор Иванович и я опять пришли туда – из Таврического дворца прибыл офицер, взявшийся охранять их.

Из охранного я опять пошла в Академию – не хотелось домой, и тут по нашему берегу второй раз открыли огонь, уже из пулеметов. Я едва добежала до ворот. Опять стреляли минут 10–15.

Наконец, когда я вернулась в библиотеку и туда пришел Шахматов, – в третий раз началась пальба ружейная и пулеметная. Пули попадали в крышу и оттуда скатывались вниз.

Настроение, в общем, было тревожное: царила полная неизвестность. Ходили слухи, что из Финляндии идет карательная дивизия, которой велено, в случае сопротивления, не оставлять камня на камне. Вместе с тем брал страх за дезорганизованных этими днями солдат…

1 марта, среда. К вечеру горизонт прояснился. Дело революции идет прочно, пока – без новых жертв, не считая полиции, продолжающей оказывать отчаянное сопротивление. Возле нашего дома на углу Геслеровского и Ораниенбаумской с одной стороны и Гатчинской – с другой засели полицейские с пулеметами и палили здорово. Пули летали по нашей улице. Когда я хотела идти в Академию – это оказалось невозможным.

Часов около трех пальба прекратилась; я вышла почитать известия. На дворе был страшный холод: мороз градусов 15, ветер и что-то вроде метели. Мы сидим уже второй день в нетопленной квартире, т. к. не привезли дров, и мерзнем. Как я ни закоченела дома и на дворе, – однако пришлось прочесть на углу всю газету вслух, т. к. иначе за толпой меня бы не пропустили к забору.

Все новости – самые утешительные: Протопопов в 11 ч. ночи 28‑го явился в Думу и предложил арестовать себя[317]. Сказал, что он тоже желает блага родине и потому пришел сам… Жалок он и, в общем, – безвреден. Дальше – Конвой Его Величества с частью офицеров, войска Ораниенбаума, Павловска, Кронштадта и Царского Села заявили о своем присоединении и просили прислать им депутатов для сорганизования их. В Царскосельский дворец введены солдаты, иными словами – царица арестована, а может быть, и «добровольно сдалась», как принято теперь выражаться. Последнее можно думать по тому, что она присылала коменданта Александровского дворца с каким-то поручением к Родзянке. Кирилл Владимирович привел в Таврический дворец весь флотский экипаж и заявил о своей готовности служить новому правительству[318]. Накануне начались забастовки и митинги в Москве, которая, конечно, тоже присоединилась… Царь едет в Петроград, то – по слухам – один, лишь с несколькими лицами из свиты, то – по другой версии – с целым войском для усмирения…

К вечеру Поля принесла такое известие. Ехал по Малому проспекту автомобиль с несколькими морскими офицерами и генералом, который возле каждой кучки народа останавливался, а генерал объявлял, что царь арестован. Поля говорит, что она сама это видела и слышала и вместе с остальными кричала «ура». Если это так, то… да здравствует республика!

Все сегодняшние распоряжения Временного правительства показывают его удивительную мудрость, выдержанность и организованность. То же показал до сих пор и наш народ. Порядок везде – полный; ни одного эксцесса, ни одного бесчинства. Если пойдет и дальше так же – наша революция будет названа истинно великой, классической и послужит образцом для всех времен и народов. Вот вам, господа западные, и Россия; вот и пасынок ее – Петербург: великое дело свое он совершил так величественно, как нигде еще в мире. Недаром говорил Тютчев: «Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить…»[319]

Временный комитет ведет себя блестяще: момент не упущен, власть схвачена им вовремя и твердой рукой, и пока – ни одного ложного шага. Давал бы бог, чтобы так было и дальше.

Да, горизонт проясняется.

Но сколько случайностей помогло делу! Если бы царь не уехал отсюда; если бы он не прислал указа о роспуске Думы – он был бы спасен, и все осталось бы в большей своей части по-старому; теперь же – он сам себя погубил; зато Россия – спасена. Слава тебе, Господи, если ты существуешь!

Слух об аресте царя[320], молнией облетевший весь город, создал такой момент в сознании всех нас, вернее – такой перелом, после которого, по-видимому, возврат к старому невозможен, что бы ни случилось дальше. Царя нет – и все спокойно, все на своем месте; значит – возможно существовать и без царя, значит – и не нужно его; слишком уж много мерзостей монархического режима вскрыли эти дни, в мелочах, в пустяках, которые, однако, своей реальностью действовали на народ сильнее более крупных, но более отвлеченных явлений. Например, хотя бы то, что в каждом участке, в каждом полицейском пункте десятками и даже сотнями пудов находят сахар, муку и прочие припасы, в то время как рабочий народ голодает. А эта зверская жестокость в организации противореволюционных мер! Эти сотни пулеметов, расставленных по всему городу еще до начала восстания! Эта подлая провокация на каждом шагу! Нет, поздно возвращаться к старому режиму. Да и сам он оказался настолько уж подгнившим, что не сумел постоять за себя, пал почти без сопротивления…

Великое дело свершилось в эти дни, и им мы всецело обязаны народу.

2 марта, четверг. Насколько я ликовала вчера вечером, настолько я подавлена впечатлениями сегодняшнего дня… На улицах начинается новое явление, которое, если Комитет не сумеет устранить его вовремя, – грозит гибелью всему делу. Я говорю о демагогической агитации, исходящей не то от социал-демократов, не то это остатки старой провокации. Везде кучи народа, очень взбудораженные, везде – ораторы, разжигающие это настроение самыми демагогическими приемами: идет агитация против Родзянки и всего Временного комитета. «Миллионщик, помещик, буржуй! Чем теперешнее правительство лучше старого! Ишь как они окружили уже себя штыками!» и т. д. и т. п. В других местах солдаты кричат: «Какая это свобода! Два дня погуляли, да и опять в казармы! под ружье!» Агитировали против офицеров, против всех и всего. Власть разделилась: с одной стороны, Временный комитет Думы, с другой – Совет рабочих депутатов. Оба выпускают свои приказы и призывают к повиновению себе. Так, например, Совет рабочих выпустил такой приказ солдатам: не отдавать офицерам чести, не повиноваться им вне строя, ни в каком случае не отдавать им оружия, если бы они его требовали, исполнять только те указы Временного правительства, которые не будут противоречить приказаниям Совета рабочих депутатов, и т. п. Социал-демократы, со своей стороны, во множестве разбрасывают свои прокламации. За кем пойдет большинство? За кем бы ни пошло – не избежать новой резни, и притом – скверной, потому что теперь вооружено всякое хулиганье, да и уголовные выпущены вместе с политическими, если, повторяю, Дума не предотвратит этого и не споется как-нибудь с рабочими.

Была я возле Думы. Там – то же явление. Я говорила с рабочими, пробовала узнать, чего они хотят теперь, и те, с которыми я разговаривала, меня отчасти успокоили: в них много здорового чувства, и если представители их таковые же, – дело не пропало. Они мне сказали так: они ждут программы деятельности от будущего правительства, и если программа будет такова, что удовлетворит рабочих, – они немедленно приступят к работе и будут ждать момента, когда явится возможность программу осуществить. Удовлетворить их может 8-часовой рабочий день, отчуждение монастырских, удельных и крупнопомещичьих земель (как будто социалистов-революционеров программа). Все рабочие стоят за войну; настоящая забастовка их не повредит делу войны, потому что им известно, что запасы снарядов и боевых припасов за 1916 г. еще далеко не израсходованы. Двое рабочих были с заводов, работающих на оборону, и, по-видимому, знали, что говорили. Разговор этот произвел на меня самое хорошее впечатление, уж хотя бы потому, что они давали говорить и слушали спокойно. Они сказали даже такую фразу, которая обнаружила их политическую зрелость: нам все равно, кто будет сейчас во главе: Родзянко или Керенский, лишь бы исполнялась та политическая программа, которую мы желаем провести. Если почему-нибудь удобнее Родзянко – пусть будет он.

Значит, очевидно, что уличная агитация демагогического характера идет не от организованной части рабочих; а это уже очень много. Итак – все дело в том, насколько Временный комитет окажется политически мудрым; спасение дела теперь в его руках.

А все же – революции, видно, еще не было: был только переворот, и теперь начнется она, если…

Тревожно и скверно…

3 [марта], пятница. Дело спасено: Дума пришла к соглашению с рабочими. Агитации на улицах – как не бывало. Народу много, но кучек с ораторами не видать нигде. Слава тебе, Господи, слава тебе! Речь Керенского к рабочим – прекрасна; Милюкова к военным и штатским гражданам – тоже. К трем часам дня 2 марта установлен состав нового правительства после переговоров исполнительного комитета Думы с исполнительным комитетом рабочих. Новый кабинет таков, причем в извещении об нем Милюков привел мотивы, побудившие остановиться именно на этих лицах, и права этих лиц быть у власти именно в этот исторический момент: премьером и министром внутренних дел избран кн. Г. Е. Львов, «имя которого означает организованную русскую общественность», по словам Милюкова. Министром юстиции согласился быть Керенский, представитель «нецензовой общественности», который воздаст на своем новом посту «справедливое возмездие прислужникам старого режима» (ох, лучше бы без этих слов, но, видно, они нужны…). Милюков – министр иностранных дел. Военный и морской министр – А. И. Гучков (это, кажется, первый пример штатского на таком посту), который еще в Третьей Думе приступил к переустройству русской армии, дезорганизованной манчжурской войной, и в настоящее время, как человек дела, а не слов, всю вчерашнюю ночь расставлял на вокзалах войска в ожидании прихода враждебных перевороту войск. (Значит, пожалуй, правы слухи о том, что царь ехал сюда с войсками!) А. И. Коновалов, помогший петроградской группе рабочих в Военно-промышленном комитете[321] сорганизоваться, назначен министром торговли и промышленности; М. И. Терещенко, сделавший то же в южном районе, – министром финансов. Министр земледелия – А. И. Шингарев; путей сообщения – Н. В. Некрасов; просвещения – А. А. Мануйлов, бывший ректор Московского университета; В. Н. Львов – обер-прокурор Синода; И. В. Годнев – Государственный контролер; Ф. И. Родичев – по делам Финляндии. Вот каков наш исторический кабинет. Теперь дело свободы прочно.

Большое счастье, что Керенский вошел в состав кабинета: он главный объединитель Думы и Совета рабочих депутатов; левые ему верят, Дума же воспитала в нем государственный ум, а безукоризненной честностью и самоотверженностью его наградила природа. Жаль только, что она дала ему мало здоровья; его надо беречь, а трепка этих дней как бы не отозвалась жестоко на его здоровье и силах[322]!

В три часа вести еще лучше: Николай за себя и за Алексея отказался от престола в пользу Михаила, а Михаил отказался в пользу народа. Теперь и овцы целы, и волки сыты: династия отказалась сама, значит, приверженцам ее нечего делать. Не многие найдутся, которые пожелают выискивать новую; кроме того, они должны быть удовлетворены законностью, с которой все произошло, а главное – изумительным порядком и спокойствием, располагающими в пользу нового режима и самых непримиримых. Бескровный путь к республике расчищен; за промежуток времени от наших дней до учредительного собрания – земская Россия успеет привыкнуть к правлению без царя, и учредительное собрание, надо думать, постановит республику.

Да, Россиюшка великая, родная, многому научишь ты народы и в политической жизни. А если наш народ в качестве победителя отнесется к царственным преступникам с обычным беззлобием своим и великодушием, – он будет поистине богоносцем. Не будет больше крови, не будет смертных казней.

Сегодня народ забавлялся на Невском тем, что снимал со зданий и магазинов царские гербы и короны и сжигал их; это делалось, однако, без всякого озлобления. На Пантелеймоновском мосту[323] – фигурные фонари с императорскими орлами на четырех углах; при мне солдат полез на фонарь, чтобы снять орла; другие стояли вокруг и поощряли его. Я подошла к ним и попробовала сказать, чтобы они лучше не делали этого сами, что орлы будут сняты в свое время правительством, они же неумелыми руками только испортят украшение; конечно, меня не послушали, но к словам моим отнеслись спокойно, сказав, что не попортят; и действительно, возвращаясь назад, я увидела все четыре фонаря уже без императорских корон; орлы же с обеими головами остались неповрежденными. При мне также сняли штандарт с Зимнего дворца, заменив его красным флагом.

Не скажу, чтобы в глубине души я так равнодушно относилась к этому, но что же делать! Пусть лучше это, чем кровь; пусть лучше в этом невинном хулиганстве выразится первое ощущение свободы, чем в насилии и грабежах…

Обидно только, что погибло очень много исторического материала. Котляревский взялся за архив Департамента полиции и получил от Керенского разрешение вывезти его в Академию, но и этот архив, кажется, уже в большей части своей разгромлен и истреблен; разве архив старых дел остался да какие-нибудь особо секретные дела, хранившиеся в особо конспиративных местах[324].

По вчерашним известиям в Берлине тоже революция, и кровопролитная; сегодня есть слух, что Вильгельм убит.

Г.[325] слышала на улицах разговоры солдат о том, что они составляют теперь списки тех офицеров, которых желают оставить себе офицерами, остальных же предоставляют в распоряжение Временного комитета, думая при этом, что отвергнутых ими начальников правительство разжалует в солдаты. Если решение солдат действительно таково, – оно правильно и разумно, потому что устранит возможность всяких конфликтов между солдатами и офицерами.

Вот до чего мы дожили. А что было неделю назад!..

Велик и мудр наш народ, а все говорили, что он неподготовлен. Какой же еще подготовки надо!

Сейчас Котляревская рассказывала мне, как обстреливали их дом (на чердаке оказались полицейские пулеметы), и в гостиной у нее разорвались две пули[326]. Кроме того, она сказала, – этому можно верить, потому что Котляревские хороши с Гучковыми[327] и постоянно видятся и сейчас, – что Протопопов передал Керенскому составленный им план охраны города. Оказывается, что это к 14 февраля было им все заготовлено: он сам разметил пункты, где должны были быть установлены пулеметы, он вооружил полицию и обещал по 40 р. в день каждому, кто будет поддерживать огонь… И действительно, это было, вероятно, так, потому что после того, как Протопопов явился с повинной, – стрельба прекратилась и городовые начали сдаваться. Уже ни вчера, ни сегодня не раздалось ни одного выстрела, и со вчерашнего дня началась добровольная сдача полиции.

Сегодня на Садовой слыхала, как кучка пажей из взвода, строившегося на улице в ожидании офицера[328], уверяли одного рабочего, что им, пажам, важно и нужно только одно: чтобы был порядок и продолжалась бы война! Вероятно, вроде тех офицеров-николаевцев, которые во время обстрела Николаевского училища[329] все до одного попрятались на глазах юнкеров под парты. Это рассказывал Петя М.[330], а он не врет. Между прочим – пажи были в простых красных погонах без вензелей (я называю их пажами не потому, чтобы хорошо знала формы военных, а потому, что они сами назвались мне пажами). Насчет войны и забастовки я их успокоила словами вчерашнего рабочего. Оказывается, они вчера еще были в Думе с выражением своих чувств. Подленький, верно, в большинстве народец.

Как мало, однако, было у нашего царя верных слуг! Единственным, надо думать, окажется тот матрос, который пестовал Алексея[331].

2 ч. ночи. Теперь кадетской партии придется переменить программу, ибо прежняя – потеряла всякий смысл: какой, в самом деле, резон гнаться за конституционной монархией, когда конституция, да еще республиканская, уже в руках, а монархия сама рухнула так великолепно. К чему напяливать на себя опять это ярмо!

4 [марта], суббота. Академия завалена кипами дел из Собственной Его Величества канцелярии. В каких великолепных картонах они там содержались!

Но боже мой, на Ольденбурге[332] совсем лица не было, когда я его увидела сегодня: он едва шел, похудел, осунулся, лицо совсем безжизненное, все в каких-то пятнах и нервных подергиваниях. Неужели же он так перепугался! Или события сами по себе потрясли его, или их дурацкая телеграмма[333]. Во всяком случае – так упасть духом! Зато Котляревский держит себя молодцом: под шумок получил целый архивище, и хотя академики напустились на него за это, из опасения, что революционеры (? не провокаторы ли, или сами же сыщики?), сжигавшие дела охранки и не раз покушавшиеся на Департамент полиции, сожгут Академию, – но дело сделано. Впрочем, Шахматов, по научению Срезневского, говорит уже о том, что дела эти должны быть переданы в рукописное отделение, т. к. в разрешении Керенского значилось – вывезти дела в Академию, а не в Пушкинский Дом.

5 [марта], воскресенье. С утра отправилась в Государственную Думу. По дороге встретила похороны рабочего, убитого во время восстания. Его везли на открытых дрогах, в красном гробу, и следом шла, не особенно, впрочем, большая, толпа рабочих с красным флагом.

Было 10 ч. утра. Возле Думы солдаты и патрули не впускают во двор без пропуска, которого у меня нет. Однако я убедила одного из них, что мне нужно, и он меня пропустил. В подъезде – та же история. Так я прошла через три или четыре патруля солдат и юнкеров, всем говорила, что пропуска у меня нет, но что мне нужно, и меня пропускали. Так дошла я до комнаты депутатов, где, мне сказали, кн. Львов, к которому у меня было дело. Там его не оказалось, и адреса его никто не знал, т. к. у него не было постоянного места жительства в Петербурге. Дума представляла из себя настоящий военный лагерь: кроме солдат в серых шинелях с ружьями, да девиц, шныряющих то с ломтями хлеба, то с кофейниками, да еще, пожалуй, еврейчиков-журналистов – никого не было. Воздух стоял, как можно себе представить, ужасный, и грязь невообразимая.

Из Думы направилась в Министерство внутренних дел; Львов был там, но принимал доклад не то секретаря какого-то, не то другого чиновника; кроме того, начали съезжаться остальные министры; очевидно, собирался Совет и, конечно, неудобно было идти в эту минуту со своим делом. И я пошла назад, по Невскому, в Академию. Зашла в костел[334]. Народу – полным-полно; большинство (как и вообще на улицах) – с красными ленточками; на амвоне ксендз говорит проповедь. Из костела – в Казанский собор. И там Орнатский с проповедью. И ловкие же они паяцы эти наши священники!

В Академии – юноши возят дела III отделения.

Сегодня вышла, наконец, «Речь» и № 1 «Вестника Временного правительства», бывшего «Правительственного вестника». Как интересны все его сообщения, какой захватывающий интерес представляют из себя все распоряжения и указы нового правительства, как явственно чувствуется это созидание какого-то нового здания жизни.

7 [марта], вторник. В архиве мы ничего не делали, только все время говорили. Настроение у всех – ликующее, а Николаев[335] – первый революционер.

Оказывается, Николай, узнав о беспорядках, заготовил манифест об ответственном министерстве (которое, конечно, думал преспокойно разогнать через некоторое время), но Рузский[336] сказал ему, что уже поздно и что спасти положение может только отречение его от престола. Подумав немного, Николай заготовил второй манифест, в котором передавал престол Алексею. Но когда приехали с требованием отречения Гучков и Шульгин, – Николай написал третий акт (в двух экземплярах), врученный депутатам. Все это происходило в Пскове.

8 [марта], среда. Тревожит Керенский: в Москве во время речи с ним сделался обморок. В прошлом году он чуть ли не ползимы провел в санатории в Финляндии.

9 [марта], четверг. Слава Аллаху: похороны на Дворцовой площади, кажется, отменены[337]. Но какая нелепость самое намерение. В центре города устраивать кладбище – это раз, а второе – портить такую чудесную площадь!

И еще одну нелепость сделал Совет рабочих депутатов, но уже похуже: запретил издавать черносотенные газеты и на «Новое время» наложил временный запрет за то, что оно вышло без его разрешения[338]. Прекрасная статья в «Речи» по этому поводу[339].

12 ч. ночи. Сейчас от Пругавина, у которого был Лопатин. Старики чуть не поссорились окончательно. Еще у меня на Рождестве между ними произошла жестокая пикировка из‑за «Русской воли», во время которой оба наговорили друг другу много неприятностей, а тут – по неосторожности – я заметила что-то о гнусном тоне «Русской воли» – и оба опять вскипели: Лопатин – за, Пругавин – против газеты; в довершение всего Лопатин назвал Короленку чистоплюем, Александр Степанович сказал, что в своем доме не позволит так отзываться об идеально чистом человеке, Лопатин ответил, что не позволит учить себя русскому языку и способу выражения, вскочил от стола и побежал в переднюю одеваться. Был у А. С., на счастье, некто Доброхотов, вегетарианец, добрейший человек, но ума недалекого, который стал уговаривать обоих не расходиться таким образом; тут и Пругавин что-то сказал Лопатину, и тот вернулся. Он, оказывается, провел три дня без сна и не раздеваясь, идя в понедельник, 27-го, вместе с народным шествием в Думу. По его словам, в эти дни там кишел ад; во всех углах и закоулках – митинги и речи (а сейчас то же идет по всему городу); в одном кричат – смерть Романовым, в другом кричат – смерть Родзянку, в третьем – смерть Керенскому; выходит же кто-нибудь из членов Исполнительного комитета – ему бурная овация, в особенности Керенскому и тому же Родзянку. Во время одной из речей Керенского с ним – по словам и на глазах Лопатина – произошло мгновенное как бы затемнение сознания (от переутомления и длительного нервного напряжения, конечно), когда он вдруг замолчал, глаза у него на секунду остановились, и он закричал диким голосом: «Дайте мне винтовку, винтовку, они меня не пускают!..» Его успокоили, дали ему воды, и все прошло. Страшно за него!

12 [марта], воскресенье. Правительство все время бьет тревогу из‑за движения немцев на Петербург. Положение действительно опасное; дезорганизация успела, по-видимому, сильно коснуться армии в эти дни: солдаты просто разбегаются с фронта. Кроме того, по словам одного знакомого Петрашкевичей, приехавшего с Минского фронта, там царствует форменный голод, вместо хлеба солдатам дают чечевицу и кроме нее – ничего; а лошади получают по 3 фунта сена в день и буквально дохнут. То же, можно думать, на всем протяжении Северного фронта. И поневоле приходится задумываться, есть ли возможность продолжать войну? Не лучше ли прекратить ее сейчас, не доводя себя до явного поражения, если при таком положении вещей оно неизбежно? Не правы ли левые, требующие мира? Правда, они руководствуются при этом другими соображениями: слишком идеалистически настроенные, они верят в то, что немецкие социалисты, узнав о русском перевороте, заставят свое правительство положить оружие (прежде они думали еще проще: что вслед за нами сейчас же и немцы низложат у себя Вильгельма; но сейчас даже социалисты их хотят не этого!); во-вторых – это еще очевиднее – им просто надоела война, она мешает им сейчас же перейти к делам внутренней политики, а к этому рвется сейчас вся их душа. Большую все же дезорганизацию вносят они!

1 ч. ночи. Сейчас Деревицкий рассказывал у Истриных[340], что сегодня в Казанском соборе служил епископ Андрей (Ухтомский) и произнес такую проповедь, что многие плакали. Он смело и сильно пробрал солдат. Завтра будто бы по просьбе правительства он уезжает на фронт; думают, что он сумеет воодушевить войско. От митрополии по назначению правительства, хотя бы и теперешнего, Андрей отказался, т. к. полагает, что митрополит должен быть выбранным. Кем?

«Новое время», несмотря на veto Совета рабочих, продолжает выходить. Я только удивилась его храбрости, но тот же Деревицкий открыл тайну: он говорит, что сэр Бьюкенен обратился в Совет с просьбой не останавливать газеты, т. к. в Англии якобы только «Новое время» и читают. Ну, «коли не врет, так правда»…

Возрождается Вольно-экономическое общество; возрождается Всероссийское литературное общество, и что только не возрождается теперь! Только бы как-нибудь благоприятно устроилось с войной. О, это такая непомерная тяжесть для настоящей минуты, и в таком хаосе оставила все старая власть! А Николая все еще не высылают. Зачем держат его здесь? Или все еще больны дети? Как бы не испортило чего его дальнейшее пребывание в России. Но какая слава Керенскому за отмену смертной казни, это самый великий юридический акт за все время существования правосудия в России. Сколько истинного добра и благородства исходит от этого человека. Дай Бог ему долгие дни![341]

13 марта. Сегодня ужасные вести: что весь план кронштадтских укреплений и подводной защиты продан немцам, а у нас не осталось даже дубликата, так что наши суда не могут выйти на защиту крепости в открытое море, не рискуя напороться на собственные мины, тогда как немцам расположение их хорошо известно, и они могут безопасно пролавировать до Кронштадта… Теперь я припоминаю рассказ сторожа Ковалева, к которому сначала относилась с недоверием. Вскоре после революции к нему приехал из Кронштадта свояк, морской солдат, который рассказал, как и за что убили они адмирала Вирена[342]. По его словам, недели за две до революции Вирен отдает вдруг приказ снять с фортов все пушки, говоря, что их надо переправить в действующую армию, т. к. там в них недостаток. Морякам тогда же пришла в голову мысль об измене, но приказ они должны были исполнить; потому, когда началось восстание, они и взялись первым делом за Вирена. Стали его пытать; он не признавался до тех пор, пока ему не отрезали носа, после чего Вирен показал якобы места, где хранились деньги, вырученные им за измену. Его разорвали на куски. Последнее – факт общеизвестный.

Неужели все это правда?!

А сейчас еще слух, что Двинск взят[343].

14 марта. Декларация прав солдата! Милые люди, чистые, благородные умы. Боюсь только, не представляют ли они себе Аркадию и солдата – аркадским пастушком[344].

Но – все равно. Все к лучшему. Чем чище и самоотверженнее эти стремления возвысить низшего, тем скорее он возвысится. Если в настоящую минуту солдат, как коллективная единица всей Руси, еще и не дорос до понимания и разумного использования возвещенных ему декларацией прав (в чем все же склоняюсь скорее усумниться), – в следующую минуту, благодаря этой же декларации, он до него дорастет. Все возвышенные слова и заветы нашей революции закладывают верное и доброе семя в нетронутую душу русского человека. Все явится, все образуется, а пока – слава всему свершившемуся, слава великим деятелям нашей минуты, всем, всем без изъятия. Будут еще трения с воспитанниками старого режима, но новое пустило уже здоровые ростки и вскорости заглушит и засушит отжившее и отживающее.

Умен и благороден Николай Николаевич[345]. Самое умное, самое честное и исполненное чувства истинного благородства и собственного достоинства было его слово, его присяга новому правительству; все остальное – сюсюкание аристократишек, как сказал бы Лопатин про эти попытки великих князей сказать что-то соответствующее их званию и былому величию.

Жаль, что Николай Николаевич устранен; он много и честно потрудился, и больно ему, верно, переживать сейчас не падение династии, конечно, но свое отстранение от дела, которому он отдал столько сил и энергии. Жаль его.

Но да будет все ко благу. Верую и исповедую, что устроится в нашем государстве нечто такое великое и прекрасное, чего нет еще нигде в мире. Придут и поклонятся нам народы и поучатся у нас мудрой и справедливой жизни, ибо мудр русский человек, справедлив и добр. Недаром назван он Богоносцем.

14.VI. Следя за ходом настоящих событий, приходится воочию убедиться в истине, проводившейся Толстым в «Войне и мире» и вызывавшей всегда столько споров и опровержений: насколько жалка и ничтожна роль отдельного человека, так называемого героя, в историческом ходе событий. Какой герой, каким бы титаном он ни был, мог бы подвигнуть нашу армию к наступлению тогда, когда призыв к миру и братанию с немцами отравил ее боевой организм, парализовал ее боевую волю; если сейчас такой герой найдется – будь то Керенский или кто другой – это будет означать только то, что пароксизм болезни армии прошел и явилась необходимость в таком радикально восстанавливающем средстве, как вдохновляющий к наступлению вождь.

Не герой и Ленин с его лозунгами большевизма; он – ничто, вернее – он только случайное воплощение исторически необходимого для данного момента явления. Тем же будет и какой-нибудь диктатор, если он у нас в конце концов явится; не его заслугам будем мы этим обязаны, так как сам он будет лишь игрой случая; 3 месяца назад самый гениальный Наполеон оказался бы бессильным поворотить ход событий, а теперь время для него назрело, но авось мы еще выкарабкаемся и без него.

19.VI. Все общественные идеи, которыми питалась до сих пор русская мысль, пришли к нам с Запада; своей мы не выработали еще ни одной. Если мы и имели какие-нибудь заслуги в прошлом по части движения общественной мысли, так состояли они в том, что мы охотнее всех других народов воспринимали эти идеи и сейчас же предпринимали реальные шаги, насколько удачные – другой вопрос, – для немедленного проведения их в жизнь. Запад давал нам идеи, мы давали Западу пример движения по направлению к ним, сообразно с условиями нашей жизни, незнаемыми Западом. Наши попытки пока не увенчивались ничем, и Западу, собственно, нечему было поучиться у нас. Но настал, кажется, час, когда мы дадим Западу одну из самых великих идей человечества, воплощенную в нашей жизни, – идею всеобщего мира, идею братства народов. Если мы достигнем успеха – можно будет многое простить нашей демократии и нашей революции, в частности, – что было в ней особенно больно для меня, – отсутствие патриотизма и ее антинационализм, я бы сказала.

Тетрадь IV

Если сердце заныло

Перед злобой людской,

Иль насилье схватило

Тебя цепью стальной;

Если скорби земные

Жалом в душу впились, —

С верой доброй и смелой

Ты за подвиг берись.

Хомяков[1]

Контрреволюция.

28 августа 1917 г. 8 ч. вечера.

Сожитель мой по квартире, студент, принес известие, что сражение между войсками ген. Корнилова и войсками Временного правительства уже началось под Лугой и завтра, вероятно, Петербург услышит звуки пальбы. Слышал студент это от одного журналиста, члена Комитета журналистов[2], который якобы слышал от самого Некрасова[3], считающего дело Временного правительства проигранным и дни республики сочтенными… На стороне Корнилова лучшие, наиболее организованные и стойкие части.

Подводя итог тому, что сделано революцией и, в частности, Временным правительством за эти 6 месяцев, приходится сказать, что и очень много, и очень мало. Многое заключается в том, что как внешней, так и внутренней политике дан новый толчок, указан небывалый еще путь, который нельзя не признать и более честным, и более справедливым по сравнению со старым монархическим в России и поныне существующим в Западной Европе. Идеи и идеалы, брошенные в массы народа революцией, высоки и прекрасны; отношение власти к подвластным – мягко и гуманно; усилия ее героически направлялись к тому, чтобы избегнуть всего влекущего за собой потоки крови и разгул страстей. Но… и в этом заключается то малое, что сделано революцией, вернее, революционной демократией и Временным правительством, – оба они оказались совершенно бессильными провести в жизнь настоящего свои высокие идеалы и оставили их висеть в воздухе так же, как они висели прежде, изложенные в книгах и различных сочинениях; наиболее революционная часть правительства, т. е. социалисты, пока более другой части его влиятельные в массах, пробовали всеми способами приблизить эти идеалы к жизни, и конечно, если бы жизнь не была жизнью, если бы на пути социалистов не вставало на каждом шагу тысячи препятствий и противодействий со стороны носителей других идей, другими словами, если бы жизнь была произвольным физическим опытом или сказкой, а они – практикующими лаборантами или добрыми волшебниками, если бы время не шло (безвозвратно!) и внешние для их идей события не назревали с потрясающей быстротой – им удалось бы через десяток-другой лет создать тот социалистический если не рай, то столь вожделенный для них строй на земле, о котором они чисто и честно мечтают (само собой разумеется, что я беру лучших представителей социализма). Но жизнь в целом оказывается нечувствительной к той волшебной палочке социализма, с которой они к ней подходили, и на каждом шагу оказывает сопротивление их неумелым, а подчас вовсе и неумным попыткам направить ее по желательному для них руслу. Они не сумели подчинить себе ни людей, ни события, и теперь пришел момент полного поражения их идей и, боюсь, самих их, лучше сказать – наиболее благородных из них, т. к. все являющиеся главными виновниками крушения нового строя сумеют улизнуть от ответственности, подставив за себя головы других под удар.

Итак, первая причина малого делания Временного правительства – его неумение в государственном деле и мягкость в тех случаях, где ей было не место.

Вторая причина та, что, не препятствуя внедрению в темные массы идей большевизма и интернационализма, Временное правительство способствовало разрушению в них инстинкта национального самосохранения, будучи не в состоянии в столь же короткое время и при обстоятельствах чудовищной войны заменить его знанием исторической конъюнктуры и перспективы, которое одно только могло бы побудить людей усталых и измученных самоотверженно идти на новую усталость и мученье, т. е. сохранить свою боеспособность и военную мощь для надлежащего отпора врагу на фронте. Благодаря этому мы, по всей вероятности, окончательно проиграли войну с немцами. Опять-таки если бы время и события ждали, Временному правительству удалось бы в течение более или менее длинного ряда месяцев наладить дело обороны, не расставаясь с высказанными им принципами внешней политики.

Третья причина – недоверие демократии, основанное на мелкой боязни, недостойной возвышенных душ (в этом я упрекаю социалистов больше всего остального), к широким кругам так называемой буржуазии, нежелание идти с ней рука об руку, подчиниться ее государственному уму, опытности, знаниям и способности быть безусловно демократической (но не в узком пролетарском смысле), но вместе с тем твердой и умелой властью, способной и перестроить, и пустить в ход государственную машину. Сделай она это, образуй она честную коалицию с буржуазией, о которой говорили кадеты, прояви министры-социалисты твердость, мужество и независимость власти от частных влияний, поставь они во главу своей деятельности несколько общенациональных задач, насущно необходимых для данного момента, – была бы сохранена и родина, и честь демократии, и все добытые революцией свободы, и многие стоящие у власти благородные личности, а теперь кто может сказать, что нас ожидает?.. Приходится думать, что, если Корнилов уж предпринял такой шаг, лучше для России, чтобы он ему удался, раз миролюбиво дела не удалось сделать, ибо если Корнилов потерпит поражение, в войске начнется такая деморализация, какой мы еще не видели, и вся Россия испытает на себе участь Калуша[4], если не захватят ее живьем немцы.

Но вот вопрос: на какие общественные слои или политические партии обопрется Корнилов, если дело его удастся? Пойдут ли на работу с ним кадеты, или он привлечет более правые элементы? В первом случае сохранят ли кадеты республиканский принцип или вернутся к основной своей конституционной программе?

Много можно высказать соображений по поводу обеих возможностей, и, быть может, не так уж не правы поляки, когда в большинстве своем хотят для Польши, по крайней мере на первых порах ее существования, когда она является слабой, разрозненной, бедной и неустроенной, – конституционного короля. Только единоличная воля – если выбор короля окажется удачным – сможет создать сейчас из Польши прочное и сильное государство, способное не разложиться под влиянием всяких политических мнений и партий с их попытками проводить свои программы; когда основные принципы государственности будут внедрены в сознание деятелей всех партий строгим конституционно-правовым порядком, – тогда можно будет передать судьбы ее всецело в руки и на волю самого народа, ибо опыты прошлого не так действуют на психику людей – в чем можно убедиться и сейчас на примере второй части нашей революции, – как прочно привитой им государственно-правовой инстинкт, один только способный предохранить от яда анархии и произвола, откуда бы они ни исходили. Быть может, и нам было бы небесполезно, как я теперь думаю, вручить на время судьбу родины в руки разумного, просвещенного, сильного волей и властью диктатора, но Корнилов вряд ли для этой роли пригоден.

12 ч. 30 м. ночи. На улицах мертвая тишина и слышен лишь очень отдаленный гул орудийной стрельбы. Неужели там действительно льется смешанная кровь братьев?.. Какой ужас…

29 августа. 6 ч. вторник. Победу – и, что важнее всего, кажется, бескровную, – одерживает, по-видимому, Временное правительство.

Жаль мне этого смелого, честного, мужественного и искренне жаждавшего спасения России человека, сделавшегося игрушкой в руках какой-то легкомысленной партии, не подсчитавшей надлежащим образом своих сил и не взвесившей достаточно положения[5].

Вот учреждение, которое я с удовольствием взяла бы в суровые рукавицы, бездарное, безвольное и творчески бессильное в целом, оно наделало нам много зла.

30 августа, среда. Ну конечно, начинается: газеты «Новое время», «Слово», «На страже», а по некоторым известиям и «Русское слово» – закрыты «навсегда»[6]; в «Речи» вчера были первый раз за все революционное время цензурные пропуски; сегодня – вся передовица и еще два места – белые; газетам запрещено сообщать об истинном положении дел с Корниловым, и потому слухи – самые тревожные и волнующие. По газетам – правительство одерживает победу, бескровную; по слухам – сражение под Лугой идет, к Корнилову движутся подкрепления, и исход дела далеко не ясен. Вчера на съезд сестер милосердия явились юнкера Константиновского училища и вызвали для какой-то надобности 30 сестер, которые тут же и поехали с ними куда-то. Значит, я не ошиблась, когда слышала в ночь с 28 на 29 артиллерийскую стрельбу. Значит, убивают друг друга…

Сегодня в «Деле народа» статья, натравливающая на ка-де[7], а за ними и на всю буржуазию. Большевики явно и сильно подняли голову, выступая в качестве защитников революции; начинается открытое вооружение рабочих.

А тут, как всегда в жизни, – фарс рядом с трагедией: воззвание Чернова к товарищам-крестьянам; этот Иванушка-слабоумный был бы прелестен в своей глупости, если бы он не был у нас так долго министром и не был бы подловат. Он себя, кажется, совершенно искренно считает избранником крестьян, которые его якобы знают и ему верят, ему, их «мужицкому, селянскому министру земледелия»[8]… А Керенский сегодня уже в роли Верховного главнокомандующего!.. Скоро, кажется, он для спасения России возложит на себя и тяжкие «бармы Мономаха»… Недаром кто-то сострил на московском совещании: променяли кукушку на ястреба – Александру Федоровну на Александра Федоровича.

3 сентября, суббота. Весь город говорит о том, что Керенский вызвал Корнилова с войсками для усмирения большевиков, выступление которых ожидалось на 27 августа, а потом испугался огласки, испугался этих самых большевиков и свалил все на Корнилова, сделав его мятежником и козлом отпущения в глазах народа и войска. Потому и Львов был так скоро выпущен и объявлен сумасшедшим, потому и Савинков, как человек честный, подал в отставку, потому и замалчивают все дело и не арестовывают Корнилова, боясь его разоблачений на суде, тогда как теперь, объявив его контрреволюционером и поэтому как бы вне закона, – предоставляют его на произвол судьбы и самосуд толпы, солдатскую зверскую расправу, опять имевшую место в Выборге и Гельсингфорсе…

Но неужели же есть в этих слухах хоть доля истины? Ведь тогда нет имени тому, что произошло, и Керенский – подлец и предатель. Не могу и не хочу верить. Керенский был до этих пор слабым, безвольным, малогосударственным человеком, но благородство его души пока ничем не было подвергнуто сомнению; ничем нравственно некрасивым он не запятнал себя и, наоборот, давал образцы высокого благородства. Нельзя допускать себя до подобного сомнения в этой личности. Где же тогда предел и точка?![9]

28 октября [10]. И тем не менее русская революция испила и эту чашу – развенчания своего героя: Керенский действительно оказался трусом и предателем.

Однако сейчас на сцене новые события и новые герои в старых мантиях вершителей судеб России; но сейчас сцена являет собой совсем неожиданное – для меня, по крайней мере – зрелище. Вот уж никогда не думала, что буду испытывать те чувства и переживать те настроения, которые испытываю сейчас, на третий день господства большевиков в столице. Когда началось восстание большевиков, я отнеслась к нему тупо-равнодушно, так устали мы все от однообразия их приемов и попыток, от этой отвратительной демагогии на улицах; так надоела вся эта колеблющаяся неопределенность и тягучая нерешительность жизни; в голове с отвращением бродила нудная мысль: ну, будет опять бессмысленная стрельба, бессмысленные, никому и ничему не нужные жертвы; ну, усмирят большевиков на несколько недель, отправят два-три «раскаявшихся» полка на фронт, там они начнут сначала брататься, затем открыто сдаваться немцам и наконец вернутся сюда обратно и снова начнется скучная, давно надоевшая и опротивевшая сказка про белого бычка. Когда пришли первые вести об аресте Временного правительства, они на меня тоже не произвели никакого впечатления, потому что факт этот рано или поздно должен был случиться – так гласит история и собственная тактика правительства, – так что мысль была уже к нему подготовлена. Наиболее сильным из всех чувств было ироническое любопытство: посмотрим, мол, как вы будете проводить свою программу, исполнять свои обещания, на каждом шагу садиться в лужу и отовсюду получать щелчки по носу. Но уже первые слова декрета о мире в «Известиях» на следующее утро поразили чем-то непривычно хорошим, простым, прямым и честным, бесконечно далеко стоящим от горделиво-выспренного и надуто-трескучего манифеста демократии первого состава Советов «К народам мира. Всем. Всем. Всем»[11]. После этого я уже с большим интересом и удовольствием вышла на улицу, и тут душе и глазам моим представилось еще более отрадное явление: полное отсутствие злобы и ненависти со стороны большевистского народа, в большом числе ходившего по улицам; не видно было ни злобно мчавшихся автомобилей, переполненных солдатами и матросами с винтовками наперевес и искаженными страхом и ненавистью лицами; ни возбужденных речей на каждом углу и перекрестке, ни возгласов о кишках, которые надо выпустить из буржуев, не было ненависти к шляпкам и воротничкам; ходили вооруженные солдаты, ходили красногвардейцы, но они не только не были страшны, как 3–5 июля да и в первые дни революции, но, наоборот, внушали к себе полное доверие, так чувствовалось в них желание не уронить своего звания и красной чести, сохранить порядок, находившийся в их руках, дать спокойствие всем мирным обывателям, достаточно уже напуганным предыдущими событиями. Такое было в них сознание святости своих обязанностей, как властелинов положения, что тут я впервые увидела истинное лицо демократии и всем существом почувствовала истинность слов: народ – как дети, он добр, честен и великодушен. Да, они были детьми, эти рабочие, солдаты и матросы, и тут я поняла, как много в них действительно чистого идеализма и святой веры в те высокие лозунги, о которых так недостойно сплошь и рядом говорят им их вожаки. Но и большевистские вожаки показались мне более симпатичными, чем все эти мещански-трусливые, лицемерные, нечестные (за исключением, конечно, отдельных личностей), малодушные, самомнящие, бездарные и абсолютно политически не творческие эсдеки, эсеры и прочие партийные интеллигенты. И у вожаков большевизма явилось какое-то новое лицо, что-то похожее на величие души, когда они очутились в роли победителей, и мне будет искренне жаль, если прекрасная сказка, приснившаяся в эти дни рабочим, будет разбита пулями Временного правительства, идущего с войсками на Петербург. Я искренно хочу, чтобы им дали время мирно испробовать свои творческие силы, и я верю, что их у большевиков окажется больше, чем у их социалистических предшественников, хотя и большевики социализма, конечно, не создадут. К сожалению, казаки приближаются, и войны, по-видимому, не избежать; но что будет в тысячу раз отвратительнее междоусобной войны – это дикая, бессердечная и жестокая расправа победителей с восставшими…

1918 [год]

22 января. Десять дней моего пребывания в Москве окончились, и сегодня я снова дома. После каждого посещения древней столицы в уме совершенно непроизвольно встает сравнение ее с Петроградом, и гоголевско-герценовские параллели понимаются не как желание блеснуть пером, но как совершенно естественное переживание двух комплексов ощущений, неотделимых в известные моменты друг от друга. Петроградцу, приезжающему в Москву, и москвичу, приезжающему в Петроград, непременно приходит в голову сравнение, как образцовому сельскому хозяину, попавшему к своему соседу, столь же образцовому помещику, и ни в каком другом городе России москвичу не придет на ум так быстро и так непосредственно его любезная старушка, как в Петербурге, а обитателю последнего – его северный щеголь – в Москве. Эти два города – две центральные точки, два рефлектора мозговых полушарий, образующих Россию, и нельзя понять России, не поняв их обоих.

В настоящее время Москва, как, кажется, и каждый город на Руси, живет своей отдельной жизнью, в которой нет места никаким иным интересам, кроме своих, московских. В ней свой Совет рабочих и солдатских депутатов, свои большевики, свои красногвардейцы, свои газеты, свои законы, не признающие петроградских. Внешнего беспорядку и грязи – не в пример больше нашего. Петроградские большевики и красногвардейцы, чувствуя себя всероссийской властью, а также представителями демократической (вернее – социалистической) России за границей, как-никак, а заботятся, иной раз очень наивно, иной раз очень трогательно, о своем престиже, о своем достоинстве, и заботы эти выражаются, между прочим, и в стремлении сохранить внешнюю благообразность и культурную наружность; поэтому петроградские властители стараются проявить себя не только как власть, карающая и милующая, но и как власть, разумно управляющая, справедливая и культурная. Московские хулиганы стремятся показать только силу своего кулака и ничего больше; считая себя самостоятельными и ни в чем не зависимыми от Петрограда, они тем не менее повторяют многие действия последнего, но, к сожалению, не из той области, которая касается попыток государственного строительства, а лишь из той, которая касается всяких захватов и репрессий по адресу «буржуя» и мнимого капиталиста.

Что прежде всего бросилось мне в глаза на московских улицах – это масса народу (гораздо больше, чем в Петербурге) во всякое время дня и во всех районах, грязь и какая-то беспорядочность в движении. Второе, что особенно участливо восприняли очи изголодавшегося петроградца, – это обилие съестного в магазинах и на улицах; на каждом шагу действуют (а не только красуются на вывесках, как у нас) столовые, рестораны и кофейные с довольно доступными ценами и не бутафорскими порциями мясных блюд, с весьма сладким кофе и чаем, печеньями, пирожными и даже – сладким пирогом, не на патоке и не песком с сахарином замешанным, а из самой настоящей белой муки с настоящим сахаром. К области менее приятных впечатлений относится полная невозможность найти себе пристанище тому, у кого нет в Москве ни родных, ни знакомых: гостиницы, меблированные комнаты, заезжие дома – перегружены; билетов на комнаты в квартирах – совсем не видать; кроме того – недоступность трамвайного способа передвижения: их так мало, ходят они так редко и вследствие этого настолько переполняются сильной мускулатурой частью человечества, что более слабым в мускульном отношении буржуям и особенно буржуйкам приходится ускоренным темпом протаптывать дыры на подошвах сапог. Эти обстоятельства сделали то, что я, во-1), должна была бить челом знакомым о пристанище, и 2) – все время странствовать пешком, что, с одной стороны, значительно улучшило мой цвет лица, а с другой – увеличило до волчьих размеров мой и без того немалый аппетит, особенно после вовсе не благочестивого петербургского поста. В результате – быстрое уплывание жизненных ресурсов и стремительное возвращение в Петербург.

В Москву я приехала 11-го, в четверг, в начале 3‑го часу дня. Трамвая прождала до 4‑х часов, и только к 5 ч. попала на Садовую к М. Н. Островской[12], у которой надеялась узнать о каком-нибудь пристанище, но она только подтвердила то, что я уже слыхала в поезде, а именно – что в Москве яблоку упасть негде. Пришлось принять ее предложение – переночевать одну ночь у нее, пока что-нибудь подыщу. Во время этих поисков я набрела на благодетельную общественную столовую имени Литературно-художественного кружка[13] на Тверской возле Садовой, где за восемь гривен я имела тарелку довольно скверных щей и за 1 р. 40 к., а через два дня уже за 1 р. 50 к. – довольно приличную по величине и качеству порцию тушеного мяса и за 10 к. пару прекрасных соленых огурцов. Более изысканных блюд, жареной рыбы и курицы, я не брала, зато порцию тушеного мяса часто удваивала, в результате чего за время пребывания в Москве немало, вероятно, прибавила в весе.

М. Н. Островская, одна из младших сестер Александра Николаевича, еще очень бодрая старуха с прекрасным, как и у всех известных мне Островских, цветом лица и ярким румянцем во всю щеку (странно необычайным у старухи), с прекрасными вьющимися (тоже особенность Островских) седыми волосами и серо-голубыми глазами. Маша уверяет, что в наружности М. Н. сильно выразился шведский тип одной из ее бабушек, шведки[14]. Бог ее знает, так ли это и таков ли шведский тип, но с Машиным отцом и с самой Машей сходства много, особенно что касается мощности голосового органа. М. Н. очень проста, спокойна, приветлива без признаков слащавости, по всей вероятности, не глупа и внушает к себе полное уважение.

На следующий день, в пятницу, я разыскала Ю. А. Белевскую, жену Белорусова[15] (псевд.), и перебралась к ней.

Несмотря на то что она занимает всего две комнаты с дочерью, она настояла на том, чтобы я осталась у нее, хотя я и не говорила ей о своем жилищном затруднении.

Юлия Александровна – редко хороший человек и богатая, полная всяких сил натура. Быстрый, страстный, огненный темперамент, который сквозит во всех чертах ее матово-бледного худого красивого лица и в огромных черных прекрасных глазах, делает ее и сейчас обаятельной, несмотря на ее шестьдесят с лишком лет, и можно вообразить, как прелестна была она в молодости. Главный недостаток ее в том, что она мало образованна, и это, по всей вероятности, вместе с резкостью и несдержанностью характера и языка, и было, вероятно, главным поводом к расхождению ее с мужем, которого она и сейчас продолжает, по-видимому, боготворить, хотя природная гордость заставляет ее скрывать эти чувства. Но по тому, с каким интересом она следит за каждой строчкой, выходящей из-под его пера на страницах «Русских ведомостей» и других органов печати, за каждой подробностью его отдельной от нее жизни, посредниками в которой являются ее дети, я могу думать, что не ошибаюсь. Алексей Степанович женился на ней в Сибири, куда был сослан в молодости за политические дела. Вскоре после свадьбы Ю. А., тогда шестнадцатилетняя женщина, ожидающая первого ребенка, отправилась в Петербург хлопотать об его помиловании и добилась желаемого. Рассказ об этом я слышала от своей матери, бывшей очень дружной с Ю. А., когда она с мужем переехала в Могилевскую губернию, уроженцем которой был Алексей Степанович.

В тот же день я побывала у Мясниковой, давнишней знакомой Писаревых[16], от которой получила кое-какие справки, но многого сообщить мне она не могла, т. к. стара и слаба памятью. Остальное надеюсь узнать у Янчука из бумаг и переписки, которые переслала к нему Р. А. Гарднер.

1919 [год]

2 августа. Вот я и опять в Пушкинском Доме, среди обстановки, давно знакомой и любимой[17]. Больно и обидно многое, но – Бог с ними!.. Счастлива, что любовь в конце концов победила все остальное[18].

5 августа. Племянник Феоктистова предлагает портрет Н. Н. Пушкиной работы якобы Неффа, за 15 000 р.

6 августа. Гребенщиков. Цельный и интересный человек, поэт и фанатик библиотечного дела.

7 августа. Портрет Пушкиной приобретен за 10 000 р.[19]

8 августа. Опять Гребенщиков. Сколько в нем поэзии и какая образность речи. Это истинный пророк и проповедник библиотечного дела. Нестор Александрович назвал его протопопом Аввакумом. И правда, в нем есть что-то раскольничье, фанатическое, даже в самой наружности: большая борода, сужающаяся книзу и растущая из-под самых глаз, больших, голубых, детски-чистых, небольшой приподнятый кверху нос, очки, высокий белый лоб, заканчивающийся длинными волосами, бледный цвет лица, узкая, как будто впалая грудь и вся фигура тощая, изобличающая отсутствие плотских страстей и интересов. Когда Гребенщиков улыбается, на щеках его образуются ямочки и лицо становится совсем детским, в обычное же время глаза смотрят важно-строго и вместе по-детски чисто и невинно…

Вся наружность его внушает мне мысль о его недолговечности. Жаль бедняги.

Рассказывал, как Ульянинский[20] покончил с собой: бросился под поезд, когда большевики потребовали от него в 3 дня очистить казенную квартиру, что для него значило погубить свою библиотеку. Библиотека его состояла вся из экземпляров «девственной свежести и чистоты», как выразился Гребенщиков. Книжные люди знали слабость Ульянинского к таким качествам книги, никогда не посылали ему своих произведений по почте, а приносили их лично или отправляли с надежной оказией из других городов или с посыльным, которого снабжали строгим наказом как-нибудь не помять и не повредить книги, и не обижались, если с такими предосторожностями отправленный экземпляр возвращался обратно, потому что на нем оказывалось типографское пятнышко или какой-нибудь другой непредвиденный изъян.

В Комиссариате идет дележ библиотеки казненного Бориса Никольского. Свою долю получит в ней и Пушкинский Дом[21].

9/VIII. Приобретается архив Полонского за 30 000 р.[22]

11/VIII. Тревожное письмо от кн. Козловской относительно Лонгиновской библиотеки[23]. Быть может, придется мне со Штейном[24] ехать в Москву.

14/VIII. Ночью горел Кронштадт; говорят, какие-то дровяные склады, подожженные белосоюзниками. Слухи о свободном ввозе, показательные для шаткости положения большевиков.

15/VIII. Прием части дашковского архива библиотекой II отделения. Десятка рукописей не поделили: Срезневский, которому богатство это достается даром, т. е. без всяких хлопот с его стороны, не мог не затеять спора[25]. О, Аввакумы!

16/VIII. Долг Пушкинского Дома вырос до 86 000! Кредитор – академическая библиотека, сиречь – Кубасов.

28/VIII. На этот раз песня большевиков как будто спета…[26]

31/VIII. Вчера с раннего утра и до поздней ночи слышна была канонада со стороны Кронштадта; газеты объясняют ее обстрелом неприятельских аэропланов. Сомнительно что-то. А если так, то вот уж именно – из пушек по воробьям.

4/IX. Сегодня арестован Ольденбург[27]…

5/IX. Арестованы: Булич, Д. Гримм, Пергамент[28]… Очевидно, их берут в качестве заложников. Ужасно, ужасно!

8/IX. Арестованные еще не выпущены и вряд ли будут выпущены скоро, хотя за Ольденбурга, например, хлопочут Гринберг, Горький и другие. Все указывает на то, что дела очень плохи, но тем печальнее будущее для несчастных, ни в чем не повинных.

9/IX. Грабим с Публичной библиотекой библиотеку Колобова. Что это за богатство, каких только редкостей там нет! Не часто придется еще увидеть такие собрания[29].

10/IX. Страшное крушение под Тверью скорого поезда, где кем-то был разобран путь. Кем? Говорят, в этом поезде ехал от Ленина курьер с важными бумагами, и два противоположных слуха о том, остался он жив или погиб. Уцелело два задних вагона 3‑го класса; в одном из них приехал брат Козмина, который рассказывал кошмарные ужасы.

Под Рязанью действует отряд Мамонтова. Сам он, говорят, свирепствует: всех коммунистов вешает и расстреливает[30]. Неужели с обеих сторон будет продолжаться это состязание в жестокости, неужели ни одна не захочет возвыситься над другой великодушием и гуманностью, неужели ни одна не откажется от мести и не окажет пощады побежденным! За что же тогда одних предпочитать другим? Во всяком случае, в теперешних, собственно, в массах больше стремления к правде и добру и шире горизонты.

18/IX. Кажется, большевики опять всех надули и выкрутятся из петли.

22/IX. Горький. Темно-рыжий, высокий, плотный (но не толстый), немного сутулится, в застегнутом на все пуговицы сюртуке, как мне показалось. Говорит на о́, с почти не тронутым простонародным акцентом, быстро, как бы торопясь выговорить все, что имеет; взгляд и движения так же быстры. Держит себя просто, но официально, как человек исключительно деловой; ничего напускного, но зато и ничего писательского; ни одной черты, изобличающей тонкость нервной и психической организации. В общем, впечатления для первого раза мало: тип современного рабочего самоучки, стоящего у власти; такой субъект мог бы быть и председателем какого-нибудь профессионального союза, и комиссаром труда, и современным директором банка, и комиссаром по издательствам. Из частностей его внешности я обратила внимание на руки: не особенно большие, они грубовато-простонародны по форме[*], несмотря на явные признаки ухода за ними (уголками подрезанные ногти, изнеженная, хотя и темно-красная по цвету кожа и т. п.) – также не дали мне того впечатления затаенной в грубой внешности высшей духовной жизни, которую так хотелось подглядеть в крупном русском писателе и которая подчас встречается в простом мужике на деревне или в рабочем.

Из окна трамвая видела Ольденбурга, значит, вчера или сегодня выпущен. Походка человека, на 20 лет состарившегося и разбитого.

Ужасно! Хорошо ли я делаю, что вхожу в сношения с Горьким и Кº?..

23/IX. Список расстрелянных кадетов. Всего 63 человека. Ужасно!

24/IX. Недели полторы назад к Дашкову приходили какие-то с обыском и забрали у него все, оставив только старую пару платья, которая была на нем. Только что полученные из Пушкинского Дома 100 000 – тоже забрали[31].

26/IX. Сергея Федоровича Ольденбурга хотели посадить в карцер за то, что в книге, присланной ему Карпинским, оказались две открытки, кем-то кому-то писанные; в конце концов матрос, от которого зависела участь С. Ф., смилостивился и решил простить его. Ольденбург сидел на Шпалерной[32], в одной камере с Д. Гриммом. В общем, отношение к ним было корректное. Самым ужасным для заключенных было то, когда из камер вызывали ночью несчастных, обреченных на расстрел. Одного товарища по заключению, имевшего жену и нескольких маленьких детей, С. Ф. особенно жалеет и не может забыть; это был молодой человек, очень добрый, ласковый, деликатный и жизнерадостный; его продержали в заключении около 3‑х месяцев и на днях расстреляли, и за что же! – за то, что на даче у него нашли 2 винтовки.

28/IX. Сегодня умерла В. И. Шиф, первый, кажется, профессор, которого я услыхала на Курсах (в 1905 г.)[33].

Как сейчас помню трепет, с которым я ожидала появления этой колоссально-знаменитой и великой тогда в моих глазах женщины, первой, носящей священное имя профессора; ни о Софье Ковалевской, ни о других, гораздо более знаменитых женщинах я в своей невинности ничего не знала. И вот настала эта минута. За дверями аудитории послышался громкий разговор, сопровождаемый громким прерывистым смехом с заливой, который курсистки прозвали «рыданиями Шиф», и затем в аудиторию (в те времена, кажется, II-ю, в 3‑м этаже направо от входа) вкатилась маленькая шарообразная женщина, пожилая, но далеко не старая на вид, в темно-коричневом костюме, с белыми крахмальными манжетами и белым кружевным жабо на груди (на костюм я обратила внимание, т. к. таких жакетов и особенно манжет мужского фасона дамы в Могилеве не носили), стриженая, с мелкими тонкими чертами на пухлом лице, со смуглым румянцем во всю щеку, в золотом pince-nez[34], из‑за которого глядели небольшие карые, живые, весело улыбающиеся и в то же время проницательные глаза; она широко улыбалась, глядя на нас, и приветливо кивала головой, приговаривая: «Здравствуйте, здравствуйте, господа[35]! Да сколько ж вас тут набралось!» Затем последовало еще несколько приветливых замечаний и вопросов, после чего началась уже самая лекция.

Не берусь судить о достоинствах ее: я поступила на математический факультет совсем не подготовленной (об алгебре, например, имела самое смутное представление, не выходившее за пределы простых уравнений, не говоря уж о биноме Ньютона, который был для меня настоящим апокалипсическим зверем), исключительно по желанию мамы, хотевшей видеть меня если не доктором, к чему я уж вовсе никакой склонности не чувствовала, то по крайней мере хоть архитектором, которым я могла сделаться, по условиям того времени, лишь по окончании архитектурного отделения Академии художеств; но для этого требовалось пройти годичный курс математики на Бестужевских курсах, иначе женщин в Академию не принимали. Итак, против воли я поступила на физико-математический факультет. Скоро, однако, я почувствовала себя решительно неспособной и к этому. Под влиянием Кладо и других усердных математичек я старалась увлечься математикой, рисовала себе в мечтах будущую ученую карьеру и профессорскую деятельность, но, вкусив от наук другого факультета, особенно философии, не задумываясь бросила математику и на следующую же осень перешла на историко-филологический факультет, так и не проникнув в тайны апокалипсического зверя, Ньютона, синусов, тангенсов и прочей «точной» премудрости, хотя всю первую зиму очень усердно посещала математические лекции сначала на курсах, а когда их через 3 недели закрыли – в гимназии Мая (весной 1906 г.)[36], до векториального анализа, интегрального исчисления и даже пангеометрии Лобачевского включительно. Хорошее то было время, бодрое, молодое! Теперь о лекции Веры Иосифовны могу сказать только одно: прикосновение к науке и пример женщины-профессора решили мою судьбу; вернувшись в свою бедную темную комнатку за кухней в квартире добродушно обрусевшей немецкой семьи, я написала матери, что с курсами ни за что не расстанусь, что в академию переходить не хочу и что решила посвятить себя науке…

О дорогие воспоминания, о незабвенные мечты прошлого, о светлые надежды, радости начинающейся жизни, чистые страсти нетронутого сердца! Что осталось от вас в настоящем – горько-жгучая слеза и тяжело подавленный вздох…

Студенты-первокурсники, в особенности же курсистки, – самый критически настроенный, опасный для профессоров народ; поэтому скоро и мы стали находить недостатки в наших профессорах, подмечать их слабости, подтрунивать и иронизировать на их счет; понятно, что и Вере Иосифовне отводилось немало места в наших строгих приговорах; но, в общем, ее любили, особенно старшие курсистки, за ее приветливость, общительность и веселую живость.

29/IX. В гробу Вера Иосифовна была очень хороша; я никогда не видала такой красивой покойницы: она вся была убрана живыми цветами, на щеках под лучами осеннего солнца по-прежнему разливался легкий румянец, губы ясно и спокойно улыбались; казалось, она тихо, безмятежно спит; глядя на нее, никто не сказал бы, что это лежит старуха, до того была она хороша и молода среди цветов, точно сама один из них. Хор составили курсистки, прежние и несколько настоящих; они же снесли гроб в могилу[37].

12.X. Нет, ноша не по мне: видеть перед собой простор и чувствовать свои крылья связанными!.. К тому же глупо быть бараном, которого будут стричь гг. Модзалевские и Кº. Надо уходить, только спокойно, без злобы и с честью.

1920 [год]

19/III. В заседании Библиологического общества[38] услышала, что умер Ф. Д. Батюшков[39]. Какая грустная неожиданность. Недели 3–4 назад я встретилась с ним на Миллионной (распределительный пункт пайка ученых), он пришел поздно, страшно торопился и, кажется, ничего в этот день не получил. Бедный, бедный! Последнее время ему трудно жилось, говорят, его часто видели в разных продовольственных очередях, и он постоянно голодал, т. к. хотя он и много получал во «Всемирной литературе»[40], но по-прежнему содержал семью своего трагически кончившего жизнь брата[41], находящуюся где-то в Новгородской губернии. На Рыночной с ним жил некий Ашешев[42], такой же бобыль, как и Федор Дмитриевич.

Я знала Ф. Д. хотя недолго (однако все же 5 лет!), но успела узнать настолько, чтобы почувствовать глубокую симпатию и почтение к этой красивой и безукоризненной в нравственном отношении личности. Сколько было в нем благородства, сколько самоотверженности и рыцарского великодушия, какая кристальная честность в поступках и, что еще важнее, – в чувствах, какое русское добродушие, мягкость и незлобивость, однако в вопросах чести и справедливости Ф. Д. умел вспыхивать, как, например, в истории с Таганцевым, которого он когда-то вызывал на дуэль. Чистая душа, не блестящий, но надежный и трудолюбивый ум и большое, большое сердце. Жаль, что так мало знаю подробностей из его прошлой жизни.

Но вот кто живет и, по-видимому, совсем не думает стариться и умирать – это Кони. Конечно, дай Бог ему еще многая лета с сохранением всей внешней и внутренней неувядаемости, как удачно выразилась об нем сегодня Шабанова («наш неувядаемый»). Не могу причислить себя к лику его поклонниц, потому что его чувства и его «слеза» в нужных случаях уже приелись, но это не мешает мне почти всегда с удовольствием слушать его умную, живую, талантливую, остроумную во всем остальном речь.

21/III. Поминки по Батюшкове в Доме литераторов (Бассейная, 11)[43]. Говорили: Нестор Александрович, Ольденбург, Венгеров и Кауфман[44]. На речь Нестора Александровича я опоздала, речи же остальных были теплы и сердечны, как и не могло быть иначе. С. Ф. [Ольденбург] упомянул об истории с диссертацией, но очень осторожно, не называя Веселовского[45]; Венгеров же остановился на этом инциденте, но, как всегда, безвкусно и бестактно; и в остальном по этой самой причине его похвалы могли быть приняты, а некоторыми и были поняты как медвежья услуга.

23/III. Сегодня я села в трамвай с А. Л. Петровым. Вид у него такой, что не всякий храбрец охотно встретился бы с ним ночью на большой дороге. Росту ведь он большого, а впотьмах к тому же показался бы здоровяком. И никогда-то он не отличался щегольством, теперь же и тем более. Его густые вьющиеся седые волосы взлохмачены, костюм дошел до последней степени разрушения: подпоясанная ремешком шуба вся в лохмотьях и из дыр лезет грязная вата вместе с подкладкой; за плечами котомка. Когда-то Петров пил. В те времена лицо его было всегда опухшее, глаза тусклые, оловянные, ничего не выражавшие, тогда на него противно было смотреть. Теперь лицо его похудело, приняло здоровый цвет, глаза сделались темно-карыми и такими хорошими, какие бывают у умной, доброй старой собаки, которая смотрит на вас по-человечески и, кажется, все понимает. Петров вызывает к себе теперь большое участие; несчастный, верно, совсем одинокий человек[46].

Вот еще несчастный – Гельвих[47]. Но этот как-то уж очень неприятен в своей неряшливости.

27/III. Сегодня Модзалевский добрался до архива Воронцова. Все утро с Шахматовым он провозился там и притащил два прелестных портрета работы Гампельна (один из них – Воронцов в молодости), два старинных акварельных interieur’а деревенского дома Дашковой (судя по виду из окна – в Белоруссии, на что указывает деревянный крест с распятием на перекрестке) и прекрасный портрет Фильд’а. В понедельник все отправляемся туда же[48].

29/III. Из мусорной ямы раскапывали и добывали части архива Воронцовых и Строгановых. Спасли целый мешок столбцов XVII в. По счастью, часть архива, хранившегося в ящиках, уцелела, и в таком виде Срезневский перевез ее к себе. Масса прекрасных старых портретов. Их берет Отдел охраны памятников для распределения по музеям. В одном сундуке оказались всевозможные bijouteries[49]; нужно было видеть, как разгорелись на них глаза у комиссаров и разных военных молодцов, живущих ныне в этом доме (Моховая, 10)! Наверное, после нашего ухода они дали полный простор своим аппетитам.

На след воронцовского архива напали случайно (а сколько сокровищ, не покровительствуемых случаем, погибло!). Китаист Алексеев, разыскивая следы старого китайского посольства, помещавшегося на Моховой[50], зашел в этот дом и застал картину выволакивания из конюшни мусора, из которого торчали грязные обрывки рукописей. Он узнал на месте, кому принадлежал этот дом, и сообщил Ольденбургу, который передал Модзалевскому. Мы застали уже огромную кучу мусора посреди двора и разгребали ее палками[51].

4/IV. Вчера в Доме ученых[52] Тарле сделал свое второе сообщение о политических настроениях в Германии; на этот раз о последних событиях, т. е. о выступлениях монархистов и спартаковцев[53]. Исходной точкой всех событий, в ней происходящих, он считает мирный договор, без рассмотрения которого нельзя понять нынешнего политического настроения немцев. Все партии вербуют своих членов соблазнительными обещаниями избавить государство от губительного ига 140 параграфов мирного договора, посредством которых Антанта стремится задушить Германию, и народ, доведенный голодом и позором до отчаяния, бросается за всяким, кто рисует ему сколько-нибудь вероятный выход из положения. Настоящее правительство, покорное и безгласное перед Антантой, возбуждает многих против себя, и в этом объяснение частичных успехов если не монархистов, то спартаковцев, программа борьбы с Антантой которых является в глазах многих даже не разделяющих их политических идеалов довольно вероятной.

Несчастный народ! Если до сих пор я ненавидела Германию и немцев за эту войну, теперь я их жалею и глубоко сочувствую несчастному опозоренному и одураченному народу, страдающему за вину одного или, во всяком случае, по сравнению с ним, т. е. народом, – немногих глупых, надменных и корыстных единиц.

После двух или трех оппонентов выступил Кристи. Любопытно было его послушать в этой среде, хотя говорил-то он обычными для большевиков словами и развивал столь нам уже известные большевистские мысли.

5/IV. Как должен себя чувствовать человек, который знает и понимает, что он сходит с ума, т. е. что он теряет ту часть своего естества, которая и в других, и в себе самом давала ему счастье переживать сладчайшие минуты в жизни, которой он по праву гордился. Я не схожу с ума, и теперь я думаю, что по-настоящему и не сойду никогда, хотя когда-то очень боялась этого; но со мной происходит нечто ничуть не лучшее: я тупею, я умираю духовно, я становлюсь умственным ничтожеством, я не в состоянии справиться с условиями теперешней жизни, не поддаваясь им; меня заедают эти неизбежные домашние работы, от которых при моем одиночестве я не имею возможности отделаться. Бывало, я просыпалась утром и первым делом, проглотив наскоро что-нибудь, – все равно что, хотя бы кусок черного хлеба с кипятком, но только кем-то для меня приготовленный и поданный, – садилась со свежей и полной разными мыслями головой за работу до тех пор, пока не пора идти на службу (прежде я ходила в Академию к часу, так что утро было в моем распоряжении); теперь, вставши с кровати, я должна прежде всего приниматься за приготовление еды, потому что иначе я не проработаю положенного на службе времени, хлеба же в таком количестве, чтобы можно было и утром, и днем (на службе), и вечером им подкрепляться при советском обеде в 5–6 часов – нет. Вечером то же самое.

Но – довольно! Противно думать (хотя и думается постоянно), говорить, а тем более писать об этом…

Месяца четыре назад я видела знаменательный сон. Кто летал когда-нибудь во сне, тот знает, какое это удивительное по приятности ощущение; когда-то я испытывала его довольно часто, но давно уже я не знаю его. И вот я опять полетела. На ровном зеленом лугу стою я с младшим братом и сестрой; они еще дети, а я – в теперешнем своем возрасте и сознании. Прекрасный летний день, чистое небо, ясное солнце; зеленый луг необъятен и пустынен; ни деревца, ни птицы, ни животного, только нас трое среди двух бесконечностей. Мы молчим, как-то тягостно молчим. И вдруг я чувствую, что начинаю отделяться от земли. Тело мое становится сначала необычайно легким, постепенно я перестаю вовсе ощущать его, оно превращается как бы в пар, в дым, я становлюсь одним духом и подымаюсь все выше, выше; небо яснеет и светлеет все больше; солнца нет, но какой-то необыкновенный свет, сияние разливается сверху, воздух редеет, становится каким-то особенно прозрачным, я лечу все выше, мягко и плавно, с неподвижно распростертыми руками, как крылья у птицы; и сама я точно птица, райская, беззаботная; мне удивительно легко и хорошо, хочется петь и славословить что-то великое, непостижимое уму, что чувствуется в это время всем существом моим. Но… я взглянула вниз, на оставленных мною… синие глазки сестры так жалобно следили за мной, темные глаза брата были так грустны, как бывали иногда во время наших многих грустных и тяжелых разговоров, крошечные фигурки их выражали такую осиротелость, что сердце мое больно сжалось… вся радость и блаженство близости неба исчезли, и я стала медленно опускаться. По мере моего приближения к земле личики детей озарились радостью, и, поравнявшись с ними, я крепко прижала их к своей груди: земля победила, и вместе с возвращением тела возвратилась тяжесть и подавленность духа, с которыми я и проснулась… Если бы я в действительности хотя ради кого-нибудь пожертвовала небом, а то ведь и этого утешения нет.

Бедный, милый брат мой! Где он теперь, жив ли!..

Ах, нечем спастись…

7/IV. Можно сопоставить одно место из «Чужого толка» Дмитриева с некоторыми строфами «Онегина»:

«Вдруг било пять часов! Уже карета ждет,

Пора в театр, а там на бал, а там к Лиону (в маскарад),

А тут и ночь…

Назавтра, лишь глаза откроет, – уж билет:

На пробу в пять часов… Куда же? В модный свет

……Тверди, скачи два раза к Кролю (портному),

Потом опять домой: здесь холься да рядись;

А там в спектакль, и так со днем опять простись!»[54]

«Бывало, он еще в постеле:

К нему записочки несут.

Что? Приглашенья? В самом деле,

Три дома на вечер зовут…» и т. д.

Конечно, картины Пушкина гораздо богаче, но, может быть, при рисовании их память бессознательно поставила перед ним образ дмитриевского одописца.

А на сюжет «Кавказского пленника» могла навести, кроме Шатобриана, рассказанная в «Письмах русского путешественника» легенда о Глейхене: граф Глейхен попал в плен к неверным и стал невольником знатного магометанина; дочь этого последнего прельстилась Глейхеном и после долгого молчания призналась ему в своих чувствах, после чего они вместе бежали. Продолжение романа и конец его иной, чем у Пушкина, но зато в романтически переданных Карамзиным подробностях легенды Пушкин, несомненно, почерпал свой материал. Карамзин пишет: «Граф, несчастный граф поливал цветы и стенал в тяжелом рабстве. Но тщетны были бы все его стенания и все обеты, если бы прекрасная сарацинка, милая дочь господина его, не обратила взоров нежной любви на злосчастного героя. Часто в густых тенях вечера внимала она жалобным песням его; часто видела невольника, молящегося со слезами, и сама слезы проливала. Робкая стыдливость долгое время не допускала ее изъясниться и сказать ему, что она берет участие в его печали. Наконец, искра воспылала – стыдливость исчезла – любовь не могла уже таиться в сердце и огненною рекою излилась из уст ее в душу изумленного графа. Ангельская невинность ее, цветущая красота и способ разорвать цепь неволи не дали ему вспомнить, что у него была супруга. Он клялся сарацинке вечно любить ее, если она согласится оставить своего отца, отечество и бежать с ним в страны христианские. Но она уже не помнила ни отца, ни отечества – граф был для нее все. Прекрасная летит, приносит ключ, отпирает дверь в поле – летит с своим возлюбленным, и тихая ночь, одев их мрачным своим покровом, благоприятствует их побегу»[55] (письмо из Эрфурта, от 22 июля 1789).

19/IV. Интересен взгляд Гершензона (в «Исторических записках») на Гоголя («крылатый вол»), на «Переписку с друзьями» и особенно – на 2‑ю ч. «Мертвых душ» как на построенную Гоголем по схеме идей, заключенных в «Переписке»[56].

21/IV. Сегодня ходили обозревать дом Абамелека на Миллионной (в котором помещалось испанское посольство), полученный от Отдела охраны памятников Пушкинским Домом. Какая это прелесть! Один из немногих особняков, построенных и убранных со вкусом. Но для чего он нам может пригодиться? Как сказочное место, да еще разве для устройства выставки, если Нестор Александрович раскачается[57].

23/IV. Знаю, что я несправедлива к Карамзину, но его «Письма» часто злили меня своей сентиментально-холодной риторикой и каким-то филистерским отношением к некоторым предметам. В нем совсем не чувствуется поэт и очень мало – художник. Это – очень образованный для своего времени, одаренный, умный, любознательный молодой чиновник, путешествующий со всей добросовестностью немецкого магистра, не пропускающий ни одной достопримечательности обозреваемой местности или города, – как неодушевленной, так и одушевленной, – без своей обстоятельной отметки, не упускающий ничего, что могло бы обогатить его новым знанием и польстить его молодому тщеславию. Карамзин рисует картины природы, но в изображении красот их в нем чувствуется холодная душа, несмотря на все словесные восторги и чувствительные прикрасы; рассудочность заменяет воображение, и перо протоколиста – кисть художника; особенно там, где дело идет об изображении быта и жанровых сцен. Язык для того времени – верх чистоты и совершенства; но и язык Радищева, которого я читала, пожалуй, с большим удовольствием и, во всяком случае, с большей симпатией к автору, – литературное открытие для того времени (особенно в начальных главах «Путешествия»), пожалуй даже большее, чем у Карамзина; у Радищева, например, заметна попытка менять язык сообразно с характером того лица, от имени которого он говорит; это – своего рода стилизация, хотя Радищев часто не выдерживает ее, сбивается с тона, впадает в старину; но у него попадаются зато очень сильные и меткие выражения, яркие фразы и обороты; язык Карамзина – везде ровен, плавен, неизменно медлителен, изящен без силы и яркости; Радищев – человек темперамента и сильного искреннего чувства, Карамзин – в меру чувствительный (и то по обязанности) резонер. Радищев близок мне и симпатичен, Карамзин – чужд, как те молодые студенты-кадеты нашего недавнего политического прошлого, чистенькие, воспитанные, корректные, неглупые, в которых из каждого слова и движения выглядывает уже будущий государственный чиновник, деятель бюрократии; они молоды только по цвету лица и отсутствию усов, но настоящая прелесть молодости, ее пыл, ее ошибки и промахи – в них отсутствуют. Вот Чацкий, например. Сколько он наговорил и наделал нелепостей, сколько проявил некорректности, невежества и просто-таки светской невоспитанности, несмотря на всю свою эту самую светскую воспитанность, ибо не мог же он, питомец известного общественного круга, не знать условий, требований и понятий этого круга. А чего не простит ему такой же точно светский человек, только отмеченный печатью ума, просвещенья и духовного благородства, за этот пыл и отвагу молодого сокола, совершающего свой первый полет во мгле и грозном тумане сгустившихся, насыщенных градом облаков! Чацкий – это натура гения, творческий размах которого неизвестно на что направится, может быть, даже – и это вернее всего – ни на что, кроме словесной борьбы, благодаря условиям действительности, в которые он поставлен судьбой; и тем не менее этот гений присутствует в каждом его слове, в каждом движении его души. Несомненно, и живой Пушкин во всей плоти и крови говорил и делал массу таких же, и даже еще больше, невежеств и невоспитанностей, сознательных и умышленных, наряду с неумышленными; зато Карамзин, конечно, никогда уж не был в них грешен; его спокойная, методическая натура ученого по призванию (отнюдь не художника, меняющегося и изменяющегося каждый день до самой смерти) обнаружилась рано и показала его уже совсем сложившимся и завершенным в пору путешествия, т. е. в очень раннюю пору его жизни.

10/V. Исторические судьбы разных кончивших свою жизнь народов и государств дали нам возможность более или менее верно установить законы смены социальных и политических форм в любом государстве, так что с возникновением какого-нибудь совсем нового государства с определенной политической формой мы могли бы a priori начертать до известной степени его будущую судьбу, с неизбежными, конечно, оговорками; но и они были бы только следствием нашего знания вышеназванных законов. Так, например, мы можем уже сейчас указать несколько путей, по которым может и должно пойти дальнейшее политическое развитие или политическая смерть России как государства; но по какому из них она пойдет – будет зависеть от совокупности тех или иных условий, которые явятся как бы в качестве causae efficientes[58] логического закона причинности. Не так обстоит дело с литературой. Может быть, виной тому мое полное невежество в отношении к истории литератур других народов, но я никак не могу себе представить, в какие формы может вылиться дальнейшая история русской литературы, если эта последняя будет продолжать существовать, да мне кажется, что и никто из историков литературы не сможет определить этих возможных путей и для нее, и для других литератур современных нам народов. И это потому, что в истории литературы нет никакой причинно-следственной связи, иначе говоря – не действует и той тени закона причинности, какая присуща историческому процессу. Если Россия погибнет, то, понятно, с ней вместе погибнет и русская литература, но я не могу и не хочу этому верить; народ наш не так слаб и ничтожен (вопреки теперешнему мнению многих на его счет), чтобы не перенести этой очень тяжелой, очень опасной, но все же не непременно смертоносной болезни. Он переживет ее, как переживал и многие другие до этих пор, и, хотя, может быть, медленнее, чем прежде, выйдет из нее освеженным и обновленным как телом, так и душой. Быть может, современная еврейская идея социализма и интернационализма претворится им в русскую идею братства народов, которая вновь подымет и очистит его душу, временно загрязненную общей разнузданностью низменных страстей, возбудив ее для великих подвигов в разных областях жизни и духа; быть может, еще что-нибудь, – только он не погибнет, я в это твердо верю. Но в какой литературной форме явится тот крупный талант или целый ряд их, который явится через десяток-другой лет, а может быть и позже, подобрать и совокупить воедино все крупицы литературных исканий и попыток, разбросанных представителями нашего недавнего литературного прошлого: Соллогубами [так!], Бальмонтами, Потемкиными, Ремезовыми [так!], Белыми, Блоками и tutti quanti? Будет ли он символистом? Россия еще не знала настоящего крупного символизма. Или мистиком? Или эти искания не найдут своего завершителя и так и останутся только в крупицах? А в какой литературной форме отразится наш современный быт, наша революционная действительность? В форме чистого реализма, усовершенствованного лишь новыми красками языка, добытыми Горьким, Андреевым и др. современными нам стилистами. Но ведь это будет реализм и реализм. Неужели же он – самая совершенная художественная форма и на нем должно остановиться всякое литературное развитие? Есть еще одна возможность. На смену теперешнему материалистическому мировоззрению и общественному настроению, – т. к. социализм нашей действительности – самое материалистическое из всех политических учений, – можно ожидать в виде реакции сильнейшего идеализма, религиозных исканий, религиозно-метафизической философии, и он может найти себе отражение в форме литературного романтизма, героического, исторического и философского; нечто вроде романтизма В. Гюго.

Доживу ли я только до разрешения этого вопроса.

31/V. Я заплакала, читая сегодня воззвание Брусилова к офицерам[59]. Впервые за три года раздались в Советской России слова любви к родине, слова, призывающие к миру и прощению, и не может быть, чтобы хотя часть тех, к кому они обращены, не отозвалась на них…

4/VI. Какое наслаждение может доставлять мужчине общение с умом такой женщины, какой была гр. Анна Потоцкая, автор воспоминаний[60]. Особенности его – тонкость, изящество, художественность интуиции и чувства, кокетливая живость в соединении с гордым благородством; они присущи только женщине, выросшей в атмосфере европейской, преимущественно французской культуры старого времени; в этом польки родственны француженкам; да и весь духовный склад всех поляков ближе к западным европейцам с их культурой, чем к нам; этим объясняется, помимо чисто политических причин, вся острота той ненависти, которую поляки издавна питали и никогда не перестанут питать к нам, хотя острота при возможном видоизменении условий политического взаимоотношения между нами, может быть, и уляжется. Наш ум, наша душа, русский народный характер и вытекающий из него бытовой уклад мало того, что чужды и непонятны, они несимпатичны, даже просто ненавистны для настоящего поляка; для него – мы грубы, неизящны, некультурны, неэстетичны, даже глупы с нашей простотой, добротой, медлительной созерцательностью, философским равнодушием ко многим сторонам жизни. В теперешнем выступлении поляков против большевиков, официально, значит, политическо-классовом, играет, я уверена, большую, если не главную роль эта ненависть к русским как к нации, и это может много помочь большевикам в войне с ними[61].

9/VI. Д. К. Петров сказал сегодня: «Можно простить нашему народу все: грабежи, мошенничества, даже зверства и убийства, но то, что он – предатель своего отечества, – простить нельзя». Хорошие слова и как хорошо они характеризуют Петрова.

9/VII. Едем с Гофманом за библиотекой Лонгинова[62]. Отсюда везем с собою гвозди, веревки, рогожу. За всем этим приходилось недели полторы ежедневно ходить в Совхоз, пока, наконец, удалось получить на все наряды. Гофман молодец, юноша энергичный и подвижной, но несколько легкомысленный, неосторожный и страшная болтушка, вместе с тем с большой хитрецой и себе на уме. Но т. к. легкомыслие помогает иногда делать большие дела, именно такие, за которые серьезный человек в силу своей серьезности и осторожности никогда бы не взялся, то, сопровождаемое энергией, оно, может быть, на этот раз и поможет нам сделать дело, которое в случае удачи явится истинным tour de force[63]. Как же не безумие пытаться вывезти из имения на расстоянии 23 верст от станции, в самую горячую деревенскую пору, при отсутствии у крестьян лошадей, при недостатке людей библиотеку в 17 000 томов почти. Иначе как по наряду нечего и думать достать подводы, но если меня за этот наряд, в случае, [если] удастся получить его, крестьяне не изобьют в лучшем случае, – будет чудо, и уж именно загадкой будет душа русского мужика в пору революции. И денег у нас пока нет, одни обещания.

14/VII. Москва. Часть денег уже есть, зато наш багаж еще не прибыл, и я пока бездействую. Впрочем – виновата: здесь я раздобыла шпагат, тем же путем, что и в Петербурге, и иглы; это уже нечто. Кроме того, полакомилась Москвой, которую люблю с каждым приездом все больше, и Писаревым в Румянцевском музее[64]. Завтра еду в Ивановское, хотя и не хочется ехать без багажа.

Краски Москвы, благодаря погоде и солнцу, – великолепны. Белая перспектива набережной Москвы с башнями Кремля – в одну сторону; зелень Воробьевых гор – в другую. Кремль кажется особенно святым в новую эпоху. Эти стены вызывают благоговение благородством своего прошлого. И над всем – чудесное голубое небо. Родная, белокаменная, люблю тебя!

Вчера, под предлогом получить сведения о Ч.[65], пошла посмотреть на В. А.[66] Православный католик, может быть, вернее было бы сказать: каθолик, восстановитель в мечтах религии св. Владимира и православия Киевской Руси, своеобразный славянофил наших дней, он, однако, не показался мне таким интересным, как об нем говорили. Человек искренний, идейный и образованный, он все же не является выдающимся ни по уму, ни по проповедническому дару, ни даже по темпераменту; много типичного для русского интеллигента – в манере спорить, например, – и ничего оригинального; по крайней мере для беглого знакомства. Куда ж интереснее для меня был ксендз Б.[67] Хотела бы увидеть его опять!

Случайно встретилась на улице с Любочкой Л.[68], о которой ничего не знала с 1908 г. Все такая же маленькая, худенькая, с ярким румянцем; та же типичная студентка-идеалистка; живет в какой-то конуре на Девичьем поле[69]. Вспомнили старину, курсы, женский вопрос, которым она в те поры особенно болела. Славная!

18/VII. Ивановское. Чудесный старый дом, чудесная библиотека, чудесная старая мебель, екатерининская, empire[70], жакоб[71]; чудесный фарфор, хрусталь, словом – все чудесное, обличающее большой художественный вкус и высокую культурность хозяев. Каким-то чудом дом до сих пор уцелел и почти не разграблен, за исключением мелочей, может быть и драгоценных, на которые наложил руку какой-то молодец, приезжавший года два назад от Московского отдела по делам музеев для составления описи имущества дома[72].

В Ивановском советское хозяйство (совхоз)[73], и вполне типичное: ни одной здоровой лошади, ни одной настоящей молочной коровы, ни одного порядочного рабочего и ничего – или очень мало, да и то по книге, а не на практике – не понимающий заведующий, над которым стоит еще, кажется, менее его понимающий заведующий групсовхозом, т. е. группой советских хозяйств, по всей вероятности аналогичных ивановскому. Порядки – самые строгие: рабочие получают жалованье (тысячу с чем-то в месяц), не выплачивающееся им по целым месяцам, и паек; рабочий день – 12-часовой; никто из них не имеет права иметь никакой собственности, ни движимой, ни недвижимой, за исключением носильного платья; под строгой карой запрещается заводить собственную птицу, собственного поросенка, не говоря уж о более крупной живности; все советское – на учете; по поводу каждой пропажи и падежа, начиная с падежа скота и кончая унесенным ястребом цыпленком и нечаянно разбившимся яйцом, – составляется акт и затем следует законный разбор случая. Плоды, овощи, фрукты и ягоды – собираются сообща, затем меряются и взвешиваются и остаются лежать до распоряжения свыше, которое приходит обыкновенно тогда, когда продукты в достаточной мере прогнили, прокисли и испортились, и предписывает или отправлять их куда следует по инстанции (если порча не окончательная), например в Клинский или Московский совхоз, или поделить между рабочими своего совхоза (когда собранное стало уж почти негодным к употреблению; так было при мне с собранной в Ивановском смородиной и малиной).

Ивановский совхоз ожидает первый урожай, который будет, по словам всех, отчаянно плохим, как потому, что земля плохо обработана (рабочих очень мало, да и те, что есть, работают отвратительно, хуже, чем когда-то работали крепостные из-под палки, потому что палки над ними нет, а выгоды для себя в работе они тоже не видят никакой; кроме того, народ все сборный, то беженцы, то рабочие из городов, не связанные между собой ничем: ни узами родства и дружбы, ни землячеством, ни обещанными интересами, ни – тем менее – сознанием долга), так и потому, что советские семена пришли прошлой осенью в такую пору, когда везде у крестьян озими уже повсходили, засеять же раньше купленными или хотя бы заимообразно добытыми семенами – не разрешалось. Так и идет это несчастное хозяйство на посмешище всем крестьянам далеко вокруг.

В крестьянах, как это отмечено всеми, кто с ними сталкивается, намечается полнейшая реакция; постановлениям советской власти они подчиняются всем, но охотно толкуют не только о царе, но и о помещиках, от которых, по их теперешним словам, они, в сущности, ничего дурного для себя не видели. По словам некоторых из них, советская власть прогрессировала в том отношении, что в местные совдепы и исполкомы стали попадать люди, более близкие к земскому делу, понимающие и часто соблюдающие интересы крестьян. Мне и самой пришлось быть свидетельницей этого во время моей поездки в Клин для регистрации своих мандатов и получения наряда на подводы. Особенно председатель (кажется, это был сам председатель или заместитель) Клинского исполкома произвел на меня хорошее впечатление; отнесшись вполне внимательно и разумно к моей просьбе о подводах, он сначала просил меня отложить все дело до осени, мотивируя свою просьбу горячей рабочей порой в деревне, отсутствием у крестьян лошадей и рабочих рук, словом – мотивами справедливыми и мне самой хорошо известными и понятными, – но, убедившись, что отложить нет никакой возможности, – а я постаралась убедить его в том, что для нас другого выхода нет: или получить библиотеку сейчас, или лишиться ее навсегда и, кроме того, погубить драгоценнейшее достояние культуры (причем мне скрепя сердце много пришлось ему подоврать со всех сторон), – так же скрепя сердце дал наряд на 10 подвод, – на большее он не имел права, – послав за остальным в Клинский комтруд, где я и получила еще 50 подвод, тоже с разными наставлениями по поводу несвоевременности предприятия.

Люблю езду на лошадях и давно уже не ездила. Даже такая утомительная, как эта, в отвратительной, неудобной двуколке (села в нее в первый раз в жизни), на безногой и бессильной лошади, при которой едва ли не половина пути проделана пешком – я получила удовольствие.

Но – багаж, багаж, его все еще нет, и Гофман не едет!

22/VII. Вчера должна была сама съездить в Москву за багажом, т. к. милейший Гофман, получив его еще в воскресенье[74], не побеспокоился – несмотря на наше условие – привезти его в Ивановское. А вчера приехал вместе со мной на несколько часов только, кажется, для того, чтобы разыграть роль начальства, т. к. помочь мне он ни в чем не поможет, ибо уже уехал сегодня вечером.

Меня берет ужас, когда я подумаю, как я управлюсь одна. Только сейчас, вечером, начали делать ящики; за целый день мне удалось зашить 4 куля (причем почти все книги для них я перетаскала сама); нанять некого; из деревни не пойдут ни за какие деньги, и ивановские бы и пошли охотно от советской работы на вольный заработок, да их заведующий не отпускает (понятно!), вечером же они достаточно утомлены. А на 27‑е я заказала подводы. Меня мужики изобьют, если я отпущу их ни с чем; я и то побаиваюсь, чем кончится наша встреча. Воображаю, как должны они быть обозлены этой повинностью в такое время и как обрушатся на меня (еще мужчина, оторвавший их от работы, был бы терпимее для них, но какая-то там баба или девка… – воображаю!..). Если не изобьют, то уж изругают, наверное, как следует. В моем распоряжении 4 дня для упаковки почти 15 000 томов совсем одной! Вся надежда на воскресенье, когда работницы Ивановского обещали мне помочь. Анисим (сторож от Отдела охраны музеев, бывший кучер и лакей Козловских), которого Гофман мне так расхваливал, гроша медного не стоит, и тем более потому, что Гофман ни с того ни с сего дал ему уже вперед (еще неизвестно, за что) довольно крупный куш. Немудрено и повеситься при таких обстоятельствах!

29/VII. Tour de force совершен; с моей стороны все было готово, но Гофман и тут подвел меня, не потрудившись распорядиться на станции относительно вагона, хотя обещал мне это сделать, так что когда я предупредила начальника станции по телефону[75], что первые подводы едут, и просила принять их, пока я приеду с последними, – он был весьма удивлен этим обстоятельством и сказал, что ни о чем не был предупрежден и что им придется ждать до завтра, когда он вызовет из Москвы вагон. Итак, мне пришлось ехать – вернее, идти, т. к. советская лошадь не довезла меня и до половины дороги, пришлось оставить ее в деревне – на станцию 27‑го принять с подвод груз и найти ему место на станции (сначала начальник станции и слышать не хотел дать для него крытое помещение, а тем более с запорами, но потом сжалился надо мной); назад я уж буквально всю дорогу шла пешком, причем лошадь даже и порожняком не шла, пришлось три раза останавливаться, выпрягать ее и кормить в дороге (а расстояние-то 23 версты!). 28-го, не отдохнув нисколько, – я пришла в Ивановское в 7 ч. утра, – и ни минуты не сомкнув глаз, я должна была заняться уборкой и опечатыванием дома и составлением акта и затем опять ехать на Подсолнечную. Понятно, я приехала поздно, вагон хотя и был готов, но грузить в него было нельзя, т. к. не было уже ни весовщика, ни рабочих, и пришлось ждать утра. Ночевала в ночлежном доме, за 10 р. за койку с кипятком, причем на моей койке, едва я растянулась и заснула, несмотря на всю неприглядность обстановки, расположилась какая-то баба с 2‑мя детьми, и я должна была встать. Это после бессонной ночи и таких прогулок и поездок в неизменной двуколке!

Но – все хорошо, что хорошо кончается. Мужики меня не только не избили, но даже не выругали, а некоторые расстались даже и очень дружелюбные, вполне удовлетворенные маленьким pour boir’ом[76], полученным от меня за особые мне услуги в дороге и на месте; груз довезли аккуратно, вагон нагрузили благополучно[77], и я отдыхаю в Москве после горячих объятий, лобызаний и бездны взаимных любезностей с А. М. Козловской, которая казалась искренно растроганной всеми знаками внимания, оказанными ей представителями Пушкинского Дома.

Завтра, если удастся пройти здесь по всем неизбежным мукам, еду в Петербург.

Получу ли паек, или он пропал, по случаю моего опоздания!

Еще удовольствие – сапоги и платье за эту поездку – вдребезги.

О Пушкинский Дом, чем не пожертвовала я для тебя! Так о сапогах ли думать! А что получила за все!!

2/VIII. Петербург. Часть просроченного пайка получила, но многое – пропало… Но вот две неприятности покрупнее части пайка: лишение меня всего пайка на будущее время усердием какой-то контрольной комиссии, назначенной из Смольного для проверки учености ученых; и вторая – вселение к нам в квартиру. Если последнее свершится, я прямо в Неву.

10/VIII. Бегаю изо всех ног из Комиссии (на Миллионной)[78] в жилищный отдел и обратно, даже про библиотеку забыла.

Между тем она прибыла и моими же хлопотами доставлена на трамвайных площадках с вокзала в Академию, где уже и разложена по лестнице[79]. В награду за все это Нестор Александрович усиленно хлопочет о восстановлении меня в правах на ученый паек, и на днях я вторично еду в Москву, но уже для отдыха, т. е. для собственной работы в Румянцевском музее над Писаревым. Так награждается добродетель в наш век.

11/VIII. Сегодня Шахматова свезли в хирургическую клинику; кажется, у него заворот кишок, и в 11 ч. Оппель должен был делать ему операцию. До 4‑х часов результат не был известен; все в тревоге.

12/VIII. Операция сошла благополучно. Н. А. Шахматова уехала в больницу в 9 ч. утра и к 4‑м еще не вернулась.

14/VIII. Положение Шахматова, по словам Истрина, пока не внушает серьезных опасений, поскольку так можно говорить обо всех ныне оперируемых. У него было внедрение кишок, вырезана какая-то опухоль, и, как говорят, вырезана чисто, так что распространения ее дальше можно не ожидать; температура слегка повышена, что доктора объясняют последствием всякой операции, сердце работает правильно. Многих осторожных людей, однако, эта опухоль заставляет сильно тревожиться. Да и сам Оппель не всем внушает доверие; очень хвалят Грекова, делавшего операцию Зиновьеву.

16/VIII. Кончено. Сегодня в 4 ч. утра Шахматов скончался[80]. Единственный и лучший представитель современной русской науки в ее целом и редкий человек ушел из жизни. Это одна из тех смертей, с которыми нельзя помириться и которой нельзя простить виновникам ее. Несчастная семья, бедные дети!..

18/VIII. Мысль о покойном ни на минуту не оставляет меня. Даже ночью я вижу его во сне.

Шахматов был одним из тех немногих людей, которые стараются и в жизни, и во внимании их окружающих занимать как можно меньше места, и только смерть их раскрывает ту огромную пустоту, которую они после себя оставляют и которая как-то вдруг воспринимается всеми, с ними так или иначе соприкасавшимися. У Шахматова не было внешних друзей, потому что жизнь его протекала скромно и уединенно от всех в очень неудачно[81] сложившейся семейной обстановке; но зато были люди, его глубоко, почти благоговейно любившие, и совсем не было таких, которые могли бы сказать об нем дурное слово, испытать в отношении к нему дурное чувство, так велика была нравственная чистота его и душевная глубина, которая невольно влияла на всех. Его скромность, его застенчивость, почти стыдливость, соединенная с сердечной добротой, готовность пойти навстречу всякому в нем нуждающемуся, его прямота, вместе с тем, и высокая честность, исключающие всякую фальшь в обращении с кем бы то ни было, пробуждали чувство особенной нежности, бережливости и неподдельного уважения к нему во всех; у него не могло быть, я думаю, врагов ни тайных, ни явных.

19/VIII. Какая-то неналаженность продолжается возле него и после смерти. Вчера и сегодня панихиду служил университетский священник, человек симпатичный по виду и интеллигентный[82], но певчих не было ни одного: пела безголосая публика, в большинстве не знающая молитв и даже напевов; певчие явились сегодня уже к концу, но не сразу попали в тон, так что несколько минут была полная неурядица: публика пела свое, не зная, что это пришли настоящие певчие, а те пели свое, стараясь перекричать публику; а вчера ни с того ни с сего во время панихиды зазвонил звонок и трещал несколько минут, пока кто-то не догадался перерезать провод. Впрочем, несмотря на все эти неудачи, чувствовалась теплота и сердечность во всех мелочах этих дней; и, может быть, именно эти мелкие неудачи отзывались тем настоящим демократизмом, если можно так выразиться, который, углубляясь внутрь и в сущность, равнодушен к внешнему этикету и общепринятому тону и который отличал жизнь самого Алексея Александровича от всех других.

20/VIII. В 10 ч. утра был назначен сегодня вынос тела. Гроб несли на руках, на деревянных носилках, устланных елками и прочей зеленью. По дороге на Смоленское кладбище было три литии: перед университетом, перед академической типографией и перед Курсами, хотя я и не помню, читал ли там Шахматов когда-нибудь[83]. Обедня тянулась страшно долго и вместе с отпеванием окончилась в 3‑м часу; дело в том, что к университетскому священнику сегодня присоединился молодой монах, отец Серафим, бывший ученик Алексея Александровича по университету, после университета окончивший духовную Академию, постригшийся в монахи, но не прекращающий и сейчас своей научной работы при университете; уж они и поусердствовали, так что заморили всю публику, бывшую в церкви. Впрочем, большинство разбрелось по кладбищу в ожидании последней панихиды, так как день был чудесный, солнечный и теплый. Могила А. А. в самом конце кладбища, в стороне от главной дорожки, налево, почти на поляне. Нет ни пышных гробниц, ни кичливых памятников возле; одни простые деревянные кресты. В голове – два креста кого-то из его родных, умерших в нынешнем году. Итак – три смерти в этой семье за один год[84]. И эта более чем скромная обстановка как нельзя более гармонировала со всем и придала отпечаток тихой, не городской поэзии последнему акту жизни и смерти человека – предания его земле. Но что было ужасно, что гроб опустили не в землю, а в воду, грязную и зловонную… Впрочем, земля с водой скоро смешалась, и на зеленой поляне вырос новый холм, быстро покрытый зеленью и цветами, а в головах его стал новый скромный деревянный крест, означивший место последнего упокоения большого ученого, большого человека и настоящего христианина, по чувствам и по жизни.

Интересно мне было услышать в слове священника в церкви после обедни, что накануне смерти А. А. прислал ему письмо, в котором, прося его о семье и заботясь главным образом о ее положении, спрашивал священника (и так трогателен и характерен для А. А. этот смиренный, я бы сказала, робкий вопрос), может ли он рассчитывать на прощение грехов, совершенных им при жизни, и может ли просить последних молитв о себе; «решайте сами» – так кончил он эти последние тревожившие его при жизни вопросы.

Несколько раз перед этим я задавала себе вопрос: был ли Шахматов верующим и религиозным человеком? Неверующим в обычном смысле он быть не мог; равнодушным – еще менее; для этого и мысль, и душа его были слишком глубоки. Как же мог он относиться к религии? Ответ дало его последнее письмо. Жизнь его была посвящена высокому служению Науке, которая была его временной религией, временным храмом; и он служил ей как жрец, нелицемерно и нелицеприятно. Когда он почувствовал, что жизнь пришла к концу, а с ней вместе кончилось и его служение временной религии, – он обратился мыслью к вечному и сделал это не по малодушию, не из трусливого опасения многих робких умов, пугающихся, в минуту подведения последних жизненных итогов, загробного возмездия, а твердо и последовательно, как бы принимая на себя последнее служение Великому в сей жизни, с которым и перешел в вечность. В этом последнем акте человека сказалась та великая русская душа прошлых поколений, которой Шахматов был последним видным представителем и которая навсегда ушла из русской жизни после всего, что мы пережили за последние годы.

Немного нарушило настроение тихой, молчаливой поэзии этих похорон надгробное слово Чернышева; слово было само по себе неплохое, простое и сердечное, но не хотелось никаких слов: над этой могилой они были не нужны: все слишком глубоко чувствовали покойного, тягость и скорбь последних лет его, чтобы что-нибудь говорить; наконец дух его был слишком жив еще среди всех, и всякое слово казалось точно произнесенным в его присутствии, а потому было как бы нескромным[85].

21/VIII. Сегодня Нестор Александрович по моему настоянию обещал мне пригласить к нам на службу Соничку Шахматову. Бедная девочка, сколько она пережила за эти дни, как изменилась. Это единственная, кажется, из всей семьи, в которой чувствуется дух А. А. … Я прошу ее в библиотеку.

А наших, кажется, сильно побили под Варшавой[86]. Несчастные[87].

24/VIII. Только перед отъездом и можно выбрать время для необходимых починок по части туалета. Едва взялась я за белье дома – Срезневский, с письмом к Бонч-Бруевичу о сохранении пайка Шахматовым[88]. Очень рада. Во-первых, косвенно помогу семейству Алексея Александровича, а во-вторых, увижу Кремль хоть таким путем.

25/VIII. Повестка от «декана рабочего факультета»[89], Орехова, приглашающая пожаловать условиться относительно занятий. Это ответ на мое прошлогоднее заявление, очевидно. Что ж, если ученый паек провалится, рабочий факультет очень кстати. Да и помимо пайка, мне хотелось испробовать свои силы в этом направлении; оно должно немного расшевелить мою начинающую засыпать голову. Но поездки из‑за этого, конечно, не отменю, как они там себе хотят.

27/VIII. Москва. Здравствуй, родная! Опять я под твоим небом, опять среди роскоши твоих архитектурных фантазий, опять взор мой покоит[90] причудливость твоих смелых красок. Я не устану любить тебя и любоваться тобой.

Но несчастные! Они стремятся и тебя превратить в кладбище, каким стал молчаливо и гордо умирающий Петербург.

Когда я сравниваю вас мысленно, в памяти моей воскресает чувство, которое я испытываю всегда, встречая зарю в лодке на островах[91]: смотришь на юг – горизонт светел, ясен, тепл, радостен, манит к себе неведомым блаженством; обернешься к северу – темные холмы облаков, густое холодное небо, жуть мертвого одиночества; и невольно сжимается сердце тоской и тайным страхом, невольно отворачиваются глаза от сурового зрелища, как бы сами собой стремясь отдохнуть и успокоиться на добрых, приветливых красках далекого, далекого юга. Я всегда старалась садиться к северу спиной… Так и сейчас мне не хочется думать о Петербурге…

28/VIII. Толстый, разжиревший, с одутловатым лицом, на котором напечатлены интересы чувственной жизни, несмотря на объемистые исследования из области жизни духа. Принял меня стоя, письмо Срезневского почти не прочел, пожелав узнать суть его с моих слов, и затем сказал только быстро, что сделает все, что будет можно. Таков второй представитель современной идеологии, с которым мне пришлось иметь дело[92]. Первым был Луначарский. Тот принял меня полулежа в кресле, начав в моем присутствии разговор по телефону, в перерывах которого обращался ко мне с вопросами и репликами.

Кремля увидеть не пришлось, потому что в четверг Бонч-Бруевича не было в городе после 4‑х часов, в мое свободное время, и, значит, мне пропуска в Кремль не дали, а вчера я должна была идти утром и пожалела на лишнее хождение тратить время, предназначенное для работы в Музее.

Зато попала нечаянно в одну из кремлевских кухонь: запахи шли из нее самые пасхальные.

29/VIII. Новодевичий монастырь летом. На кладбище – точно попала в общество старых, хорошо знакомых друзей. На этот раз разыскала всех, кого знала и кого хотела, и даже много неожиданных знакомцев[93].

Под стенами монастыря, на берегу засохшего озера, точно у подножия средневекового замка. Тихо, торжественно, хорошо.

Оттуда на Воробьевы горы. Вид на Москву. Так вот над чем Наполеон хотел быть владыкой, вот что вдохновило Герцена и Огарева на всю жизнь. Жаль, что я не знала и не могла найти точек этих двух вдохновений.

Весь конец от дома сделала пешком.

1/IX. Срезневский говорит, со слов Бонч-Бруевича, что Ленин схватился в ужасе за голову, когда услышал, что Шахматов сам таскал на лестницу[94] и колол дрова[95].

2/IX. В несколько приемов осмотрела-таки Московский Музей Александра III, в первый раз. Больше всего осталась довольна редкой живописью и средневековыми залами, так как с этой скульптурой я познакомилась впервые. Настоящему наслажденью всеми экспонатами мешало сознанье, что все это – подделка, а не то подлинное искусство, которое они должны изображать[96].

3/IX. Цветковская галерея. Любопытно посмотреть наших старичков, хотя подбор их и довольно слаб. Лучше всего, пожалуй, портреты Боровиковского[97].

4/IX. Собрание Щукина. Богатая коллекция новых и новейших французских живописцев. Великолепен Гоген. Вообще очень много интересного и нового для меня: я увидела тут оригиналы, копиями с которых являются наши недавние импрессионисты, декаденты и футуристы[98].

5/IX. Искусство является прихотью капитала, который ему покровительствует. Искусство может процветать только в роскоши, т. к. оно требует широкого размаха души, в котором нет заботы о будничном. Наука скромнее; она сильна силой своего духа, а не внешних условий. Поэтому Москва и Петербург разделили между собой духовную жизнь России сообразно этому принципу: Москва перетянула к себе искусство, главным образом изобразительное, Петербург – науку и литературу. И сейчас продолжается то же: если наука еще теплится где-нибудь в России, так это в Петербурге, холодном, голодном, полумертвом и бедном, в смысле современных ставок и разных посметных и сверхсметных трат; в Москве интенсивнее разные художественные интересы.

Сегодня видела еще одну прихоть капитала: галерею Морозова. Если Щукинский дворец, бывший Трубецких, сам по себе великолепен и является прекрасным произведением архитектуры – того же нельзя сказать о доме Морозова: он некрасив и безвкусен внутри; подбор картин тоже обнаруживает гораздо меньше просвещенного вкуса и понимания, чем щукинский, хотя у Морозова есть великолепные вещи, chefs d’oeuvr’ы. Например, Ренуар, Моннэ, Ван Гог, Пикассо и др. Нарушают ensemble[99] наши русские художники, но мне приятно было видеть их там, тем более что они очень хороши. Удивительно хорош, по-моему, автопортрет Головина; замечательно богатство тонов и красок в лице[100].

Под вечер была у Гершензона и с большим интересом провела у него час времени. Еврейское сердце не выдержало, все славянофильство с него слетело, и Бог вместе с Моисеем очутились во тьме; должно быть, так же, как у А. Блока, среди зверств и убийств матросской братии… Обстановку своего кабинета Гершензон сохранил более чем скромной: нищенски бедной; должно быть, такой она и была у него, когда Гершензон был бедным-бедным еврейчиком, стремившимся пробиться в русское общество с помощью своего русофильства… Теперь русофильство отжило свое время; на сцену явился интернационализм и анархизм, адептом которого Гершензон себя мне заявил. Бывший сотрудник «Вех» примирился с «Красной газетой» и жаждет еврейской революции, которая поддержит устои советской России с ее анархическим безвластием; современного деспотизма Гершензон уже не замечает[101].

А вечером пришли спасать меня от бездны неверия[102] с сестрой, которого я случайно встретила на улице.

Интересный для наблюдения тип этот Б. Бывший инженер, человек, по-видимому, неглупый и образованный, он до такой степени узок и невосприимчив теперь ни к каким иным впечатлениям, кроме своей религии, какими бывают только фанатики, да и то не всякие, а вот, например, наши аввакумовцы да еще отцы-инквизиторы Средних веков. И что для меня интереснее всего, что я почти убеждена, что человек этот заставил себя верить, хочет убедить свой ум в истинности евангельских чудес, краеугольным камнем которых является божественность Христа и его воскресение.

«Значит, по-вашему, Христос был лжец, обманщик, когда говорил окружающим, что он Бог. Или это был маниак, сумасшедший?! Но как же мог лжец или сумасшедший повести за собой мир, создать церковь, которая жива и посейчас!» – почти кричал он мне, причем щеки его пылали, а глаза сверкали злостью. Человек явно насилует свой ум, заставляет его логически понять и принять чудо, нечто внелогическое, иррациональное, потому что просто и спокойно верить, как верит, например, сестра его, которая, впрочем, тоже убеждена, что к вере пришла путем логики, – не может. Привыкнув иметь дело с точными науками, он хочет и к делу веры притянуть какую-то точность и, чувствуя бессознательно, что не достигает этого, стремится по крайней мере к тому, чтобы ему доказали абсурдность его веры. Но так как ни один разумный человек удовлетворить его в этом направлении не может, – он кипит, он злится на себя и на всех, кто мешает ему спокойно предаваться своей самообманчивой вере. Я убеждена, что, если человек этот не сойдет в конце концов с ума, подобно многим несчастным изобретателям perpetuum mobile[103], – он придет к атеизму; своим настоящим состоянием – а я наблюдала его на протяжении нескольких лет – он удовлетвориться не может. И ко мне (и мне в этом подобным), по-моему, не столько влечет его желание убедить меня, сколько убедиться самому.

21 сентября. Петербург. Бр… рр… какая грязь и мерзость запустения встретила меня сегодня с порога собственного дома! И это после чистенькой, уютненькой и веселенькой квартирки дамской колонии Н-ой[104] в Москве, где я ожила духом, проведя свыше 3‑х недель в «приличной» и «интеллигентной» обстановке, от которой совсем отвыкла за последние три года. На первых порах бросилась и у себя все чистить и приводить в порядок, только надолго ли… Уж очень неуютен мой дуэт с А[нтониной] В[асильевной][105].

А в Москве я действительно отдохнула душой и насладилась очень полно разными свежими впечатлениями, особенно в области искусства, и это пребывание буду долго вспоминать с отрадой и удовольствием. Спасибо за это В. М.; без нее я и в Москве прокисла бы так же, как давно уже кисла в Петербурге.

12/X. Большевики и коммунисты хотят доказать потомству, что для них Шекспир выше сапог[106]. Население ходит босиком, а для него устраивают какие-то фантастические сады и цветники; нет рабочих для выполнения самого необходимого в санитарном отношении ремонта по дому, а десяток (иногда и больше) рабочих усердно распланировывают мостовую на 14–15‑й линии, разбивают садики и бульварчики, готовят грунт под бетон и асфальт, словом – вот уж месяц, как работа там кипит. Что ж, я от души благодарна им за это, хоть одно путное дело сделают, а то улица стояла заваленной и развороченной чуть ли не 6 лет.

15/X. Что сказал бы Тютчев, если бы он жил сейчас в одном из особняков Большого проспекта Васильевского острова, в ответ на снятый перед его домом забор и открытый для прохожих садик, в котором «гостеприимной деревья сенью разрослись»[107] и «как облак дымный фонтан на воздухе повис» (здесь ни того, ни другого, положим, нет, но если бы они были?)? Ведь он так хотел, чтобы Господь послал свою отраду «тому, кто в летний жар и зной, как бедный нищий, мимо саду бредет по жесткой мостовой; кто смотрит вскользь через ограду» на все прелести естественной и искусственной природы, насажденной не для него! Он, верно, с досадой сжег бы свое стихотворение и проклял тот миг, когда написал его…

Конечно, потому, что большевики, а не Господь послал прохожим эту отраду, которой и я, грешный человек, часто пользуюсь с удовольствием…

24/X. Начала как умный, дельный мужчина, а кончила как сознательно или бессознательно фантазирующая дама, к словам которой относишься с невольным недоверием. Полны художественного интереса, исполнены внутреннего драматизма и написаны прекрасным, сильным, смелым языком первые страницы семейной хроники гр. Лидии Ростопчиной, посвященные памяти славного своим гражданским чувством и подвигом Федора Ростопчина, и вяло, бесцветно все остальное. Словно два человека писали. Да их и было два: начала достойная внучка знаменитого деда, проявляющаяся в каждом движении чувства, мысли, в самом обороте слова и построении фразы; а кончила – отчасти внучка клерикальной ханжи, но еще в большей степени – дочь поэтессы балов, рядившейся в байронический плащ. И насколько скучна и банальна вторая по сравнению с первой[108].

Вот еще любопытная книжка: «Мои воспоминания» Ильи Толстого[109]. Ну и удружил сынок, нечего сказать, хорош в его рассказе папаша! И ведь ни слова не измышлено, ни малейшей прикрасы, сама святая правда и райская нагота. Вот уж трудно искреннее и проще развенчать пророка. Каким эгоистом, каким, в сущности, сухим и холодным, каким противно-сентиментальным и ханжески-лицемерным является этот проповедник любви, правды и простоты в переданных сыном будничных мелочах его домашней жизни. И для чего кувыркался постоянно этот человек перед собой, для чего раздувался до вола[110]. Он был великим в одной области, но ему было мало этого бесспорного величия человеческого гения, ему нужно было величие божества, до которого он был дальше, чем многие «простые сердцем» его последователи с никому не известными именами и, вероятно, немногим видимыми подвигами истинной любви. Внутренно непомерно честолюбивый, с большой долей духовной гордыни, с сильными и не всегда непорочными страстями, он не знал чувства простой, сердечной любви и истинного милосердия. Не известен ни один его просто добрый поступок, непоказная, не зафотографированная сотнями аппаратов помощь ближнему, не засушенное рассудочностью сердечное слово участия и сожаления, все освещающее и согревающее чувство религиозной веры. Холодно и неуютно было возле этого человека даже самым близким к нему людям, такой же холод почувствовали бы те далекие толстовцы из народа, которые увидали бы его не пришедшим к ним издалека в серой блузе и лаптях поучиться их уму-разуму, а в более свойственной ему обстановке Ясной Поляны, хотя и грубо упрощенной по внешности, но бесконечно далекой от истинной простоты – внутри.

Да, с углами был этот человек, как где-то выразился об нем Победоносцев[111]; как ни повернись возле него, – непременно о какой-нибудь угол зашибешься. Да, крупен он был, крупен и в своей художественной гениальности, и в своем одностороннем уме, при котором всегда бывают случаи сказать наделенному им человеку: какой ты, братец, дурак, и какие не раз попадаются у Толстого, судя по рассказу Ильи Львовича, и в своем внутреннем лицемерии. Хотел быть пророком, не хотел довольствоваться славой человека, хотел славы и вечности божества среди того же человечества.

26/X. Пишу Писарева. Но как не похожа теперешняя работа и мое отношение к ней на прежнюю. Где увлечение, где трепет и жар, где наслаждение в самозабвении, где полнота жизни, где сила чувств, где все то, что давало почти счастие, по крайней мере заменяло его! Холод и почти равнодушие. Видно, прошла способность влюбляться, а любить я никогда не умела.

27/X. Проснулась с очень тяжелым чувством за своих. Что-то у них делается? что милый, бедный, бедный брат…[112]

1/XI. На дворе уже 10 дней зима. Нева во льде, санный путь, в доме +6º и дров ни палки. Еще бы не застыть тут всем чувствам. Еще как руки-то пишут. В прошлом году я жила между 2º и 4º тепла, а в третьем – при 2º мороза. Это уж третья зима, и если я выживу, я не человек, а полярный медведь.

Нестор Александрович в прошлую зиму при 4–5º тепла написал свою книгу (по западной литературе XIX века)[113], должна же и я хоть что-нибудь да сделать.

Хорошее заседание в память Шахматова устроил в субботу университет; в нескольких хороших речах охватили всю его ученую деятельность, во всех направлениях. И хорошо, что это было сделано не одним лицом, как в Академии, а разными; оно и живее, и богаче с точки зрения точек зрения; не было той длинной монотонности, которая убила Шахматова в чтении Истрина[114].

3/XI. Умер Д. Н. Овсянико-Куликовский. Сообщая мне об этом, Нестор Александрович прибавил: «Теперь вся козырная коронка там в сборе; недостает одного валета», – разумея под валетом себя[115].

Дмитрий Николаевич – моя первая любовь в занятиях русской литературой, и память его будит во мне светлое и теплое чувство[116].

Помню эти субботы в X аудитории, ярко освещенной, массу столпившихся у кафедры и во всех проходах молодых, оживленных лиц, смех и веселые разговоры, себя самое молодую и полную увлечения, свое место возле решетки фонаря на возвышении, прямо против кафедры, и его невысокую фигуру в неизменной серой визитке с толстым белым галстуком, повязанным неуклюже, без всякой претензии на щегольство, его серое лицо со светлыми, седеющими волосами, примятыми с боков и стоящими петушком на темени, низкий, суженный на висках лоб, большие серо-голубые глаза, добрые, веселые и почти всегда улыбающиеся, горбатый нос, худой, удлиненный подбородок, кончающийся заостренной книзу бородкой. Д. Н. с трудом пробирается на кафедру, достает из бокового кармана визитки несколько маленьких мелко исписанных листков, pince-nez, из другого кармана – свернутый в трубочку носовой платок, проводит им несколько раз по усам в обе стороны, слегка разворачивает и опять сворачивает его, туго прижимая руками, в трубочку и погружает назад в карман; после этого Д. Н. вынимает из футляра pince-nez, насаживает его на нос, начинает перебирать свои листочки, которые дрожат в его руках, затем снимает pince-nez и несколько минут смотрит на нас, смущенно улыбаясь, потом опять насаживает pince-nez, собирает и складывает листочки, уравнивая их постукиванием по кафедре, наконец, кладет их сложенными перед собой, в последний раз снимает pince-nez, засовывает его в футляр и, положив обе руки на край кафедры, начинает говорить. Голос его тихий, старческий, вся фигура производит впечатление дряхлости, и только глаза, ясные, добрые, молодые, освещают все лицо необыкновенной лаской и теплотой.

7/XI. Прекратила эту запись, потому что задумала посвятить памяти Д. Н. особые воспоминания, которые сегодня и начала. Что-то из них выйдет[117]!

8/XI. Рада была возобновить знакомство с В. В. Струве. Когда-то мы с ним сидели на одной скамье в V аудитории университета, на лекциях Введенского. Тогда это был очень юный, чистенький, кругленький, с румянцем во всю щеку белокурый студент, немного застенчивый, особенно с женской половиной аудитории, немного наивный и восторженный. Он уклонялся от всяких разговоров с нами, но предупредительно занимал для меня заранее место на 2‑й скамье у среднего прохода и сам большей частью садился рядом, но в перерыве и после окончания лекции моментально убегал. Потом я потеряла его из виду. Года 2 назад я встречалась с ним издали в нескольких местах, и в Академии, и на улице, но мы не здоровались. В этом году я тоже видела его несколько раз, и в Академии материальной культуры[118], и на пайке[119], но опять до разговора дело не доходило. Наконец, на прошлой неделе на пайке он подошел ко мне сам и напомнил о себе. От прошлого в нем осталась та же белокурость, те же золотые очки, те же белые руки и та же мягкость, душевная доброта и смесь идеализма восторженности и наивности, но теперь эти последние особенности являются уже качествами немецкого ученого известного типа. Действительно, он, по-видимому, весь с головой сидит в своей египтологии и живет только ею. Мне показалось, что личная жизнь его сложилась неудачно; в нем проглядывает какая-то растерянность и затаенная неудовлетворенность чем-то. Может быть, я ошибаюсь, но я живо представляю себе, как какая-нибудь узкая педантка немочка или пошленькая русская девица, избранная им в минуту случайного или воображаемого увлечения в подруги жизни, как больно помяла она его крылья идеалиста, на которых приблизилась к ней его доверчивая, нетронутая душа[120]. Но она не ожесточила и не озлобила его, потому что свою святая святых, свою науку он уберег от вторжения ее в глубине души, или, вернее, она-то и спасла его от разочарования и духовной смерти. Надо было видеть его горящие глаза, когда он рассказывал мне о своем докладе «Израиль в Египте», сделанном на прошлой неделе в Академии материальной культуры, о подтверждениях своей научной гипотезы, найденной им в египетских памятниках.

Милый, славный юноша, отрадное явление в наши дни.

9/XI. Модзалевский опять выбил меня из спокойной колеи моей работы и моих «воспоминаний». Человек, который, видно, никогда не примирится со мной! Он не в состоянии относиться ко мне равнодушно и справедливо и, без злого даже намерения, видит во мне одно дурное и неудовлетворительное, не замечая ничего остального.

Еще одна подобная придирка с его стороны, и мне придется оставить Пушкинский Дом, т. к. продолжать работу в таких условиях невозможно.

11/XI. Большой отрадой для меня является Соничка Шахматова. Что за милое существо, что за добрый ребенок. Сколько любви в этом сердечке ко всему, какая чистота и красота души. Она взяла все лучшее от обоих родителей и своей кроткой женственностью еще укрепила все это. И какая готовность к труду, какое удовольствие в труде! Что-то пошлет ей на долю суровая жизнь, вынесет ли она всю тяжесть свалившихся на ее детские плечи жизненных условий. Бедняжка!..

22/XI. Нет, как перебил мне Модзалевский настроение, так дело и застопорило. Насколько хорошо писалось вначале, настолько плохо идет вот уж две почти недели. А Нестор Александрович имеет уж меня в виду, и я на очереди, если что-нибудь в память Д. Н. [Овсянико-Куликовского] устроится.

Как-то во время одного из массовых арестов была арестована Панаева, мать героев, погибших в последнюю войну. Она была позвана на допрос к самому Петерсу.

– Вы Панаева, мать героев[121]? – спросил он (интересен эпитет «мать героев», произнесенный без всякой насмешки).

– Да, – последовал ответ.

– Что стали бы делать теперь ваши сыновья, если бы были живы? – продолжал Петерс.

– Не знаю, что стали бы они делать теперь, но знаю, что счастлива за них, что они не дожили до такого времени, когда русская армия разделилась на белую и красную…

Петерс несколько минут хранил, как говорят, молчание и потом произнес:

– Гражданка Панаева, вы свободны…

23/XI. В четверг, 25-го, – доклад Нестора Александровича в Доме литераторов о судьбах русской литературы, после которого будут открыты прения. Билетов уже в начале прошлой недели, как и следовало ожидать, – не было.

«Хочу, как синица, море зажечь»[122], – сказал вскользь Н. А. о предстоящем докладе. Это его постоянная тайная мысль. «Хочу поспорить», – говорил он мне и в 1917 г. перед поездкой в Москву на съезд преподавателей русской словесности (в январе), когда выступление его было, кажется, не совсем удачным, потому что не попало в тон настроения съехавшихся[123]. Человек глубоких страстей, очень глубоко скрытых под внешностью легкомыслия и беспечности, слабый для того, чтобы вызывать их наружу собственной волей, дрессированной в узде рефлексии, он ищет внешней силы, внешних поводов для того, чтобы эти страсти могли прорваться сами собой в своей настоящей, ничем не подмененной сущности. Он искал их в любви, и в постоянстве и настойчивости этих исканий не уступал Дон-Жуану, облагороженному романтическим идеализмом; в значительно меньшей степени искал он их в политической, вернее – общественной деятельности, и, наконец, – в публичных выступлениях научного характера, подобных этим двум. Природная скрытность и воспитанная благодаря ей внешняя выдержка в деле обнаружения некоторых сторон своей истинной духовной природы, сковывая все больше и больше эти глубоко запрятанные на дне души страсти, лишили их способности свободно проявляться прямым путем и находили для них путь косвенный. Таким косвенным путем является дело русской литературы во всех ее видах, в частности – в виде Пушкинского Дома. Но косвенный путь не всегда удовлетворяет, он не дает настоящего простора, клокочущая лавина страсти, разливаясь по закоулкам рефлексии, теряет свою силу сотрясения, которой буквально жаждет его душа. В этой неудовлетворенности – большой трагизм его души; а она явилась у него в результате всех исканий прямого пути, потому что все они потерпели крушение: не было такой любви, которая взрыла бы вулкан (несмотря на то что Н. А., в отличие от Дон-Жуана, умеет любить глубоко, самоотверженно и постоянно), не было публичной арены, которая помогла бы прорваться потоку бушующих чувств, закружить его до самозабвения в восторге их вихря. Самозабвения восторга – не было никогда; самозабвения от тоски в упорном труде (тоже способность, которую немногие подозревают в леноватом на вид малороссе) – бывали и, конечно, будут опять.

Боюсь, что и эта, последняя, вероятно, попытка публичного диспута окончится неудачей. Человек очень большой начитанности, человек широкой мысли, человек, умеющий глубоко проникнуть в свой предмет не только интуицией, но и продумывать его, человек с завидной способностью ясно, точно и изящно излагать свою мысль, – Н. А. не диалектик по характеру своей мысли, не трибун по темпераменту, не спорщик перед судом большой аудитории; он спасует перед сколько-нибудь сильным и смелым противником, не будет победителем там, где дело коснется диалектических тонкостей спора.

Но не буду упреждать событий и подожду с окончательным словом до четверга, если мне удастся попасть на диспут, крайне интересный по теме.

А пока – «Наука и школа»[124] приступила к печатанию его прошлогоднего труда – «Западная литература XIX века». Условия таковы, что Государственное издательство скупает все издание по цене 250 р. за экземпляр. На долю автора, по его расчетам, придется тысяч 150, да 1000 экз. «Наука и школа» думает выкроить для себя…

28/XI. Платонов продолжает спекуляцию на Романовых, начатую еще в эпоху империи. Тогда он сделал служебную карьеру, избрав своим предметом историю династии, теперь он продолжает преуспевать на ней же, внеся соответствующие, говорят, весьма ловкие дополнения. Так, он доводит историю дома Романовых до Николая II, проводя аналогию между этим последним и Павлом, которого на этот раз он явно называет дегенератом. На вопрос, успешна ли была его поездка по северным губерниям, Платонов отвечал, потирая руки: «Да вот, привез 90 000 чистыми деньгами, не считая провизии…»

Не так прошла благородная лекция Нестора Александровича о судьбах русской литературы.

Аудитория осталась ею очень довольна, но аудитория-то была не та, которая сыплет хлебом, провизией и другими благами нынешнего времени. А вот «Красная газета» на следующий же день (26 ноября) объявила, что это был «подлинно исторический консилиум “литературных докторов” у постели “болящей” русской литературы», что догадки о будущих судьбах русской литературы – «догадки падающего человека», гадающего о том, куда он упадет. Литература же будущего в них не нуждается, потому что она принадлежит «человеку, взлетающему в беспредельные просторы возможностей», которому задумываться незачем, потому что «он жадно впивает бодрящий воздух голубых высот и поет, как только может, песню радости и счастья»[125].

Но в общем, как я и ожидала, пожара Н. А. не сделал, моря не зажег, а разве только затеплились несколько лампад. Лекция его не сделалась событием даже в стенах Дома литераторов, а лишь эпизодом, интересным и по-своему необходимым.

3/XII. Нестор Александрович объявил, что если не в пятницу, 10‑го, то уж непременно в воскресенье, 12-го, состоится вечер в память Д. Н. Овсянико-Куликовского и что он объявил уже о моем участии в нем… Еще выступят: сам он – вступительное слово председателя, Ольденбург, Горнфельд, Волковысский.

– Но кроме этого, в середине, а может быть, даже в конце года II отделение устроит заседание, и решено просить вас прочесть ваши воспоминания, – добавил Н. А.

Вот тебе и на… А у меня еще не окончено, да и то, что написано, вышло очень неудачным…

5/XII. Сегодня окончила. Что-то будет!..

8/XII. Вчера Ольденбург, Стеклов и Ферсман уехали в Москву с запиской Академии наук в Совет Народных Комиссаров о гибельных для науки условиях нашей современной жизни и в частности – об убийственном положении рядовых работников науки. Все сказанное в ней совершенно справедливо, но мне не нравится, как записка составлена: с фактической стороны мало материала, а со стороны лиризма – мало силы и убедительности. В общем, я думаю, что ни к каким реальным результатам, улучшающим положение, она не приведет, и надо только желать, чтобы она не дала обратных результатов…

9/XII, четверг. Слух о назначении в Академию комиссара. Это будет своего рода Grand Duc[126] слева[127], если слух окажется справедливым. Называют в качестве такового Луначарского. Оптимизм Нестора Александровича обещает ему всяких благ от этого для Академии, в частности – для Пушкинского Дома.

12/XII. Уличная песенка:

Сижу я на бочке,

А под бочкой каша;

Не думайте, жидочки, – или: Пусть не думают жидочки,

Что Россия ваша.

Или еще:

Коробка шведская,

А спички-то советские,

Сначала воняют,

А потом зажигают.

Вариант:

Спички шведские,

А головки советские,

Пять минут воняют,

А потом зажигают.

13/XII. Вчера в Неофилологическом обществе доклад Полякова о Пушкине (новые материалы о дуэли из секретного архива III отделения). Доклад пустой и легкий, как и все в этом смелом недоучке не без внешних, однако, способностей[128].

Любопытно было выступление Сологуба, Федора Кузьмича. Он начал с того, что зачем заговорили о Пушкине, кому сейчас нужен и интересен в России Пушкин, сейчас нужны и интересны пайки, а не Пушкин. Да и нет больше России: своим выстрелом Дантес убил не только Пушкина, но и Россию; все эти Белинские, Добролюбовы, Писаревы и Чернышевские только продолжали его дело – добивание России и Пушкина. Да и хорошо сделали, что добили их: в России некому ими интересоваться. Интеллигенции у нас нет, а то, что считается интеллигенцией, стоит на самой низкой ступени культуры; если сравнить русскую интеллигенцию с русским мужиком, окажется, что последний гораздо выше в своей культуре, чем интеллигенция в своей; можно сказать, если считать лестницу культуры состоящей из ста ступеней, что мужик стоит на сотой ступени своей лестницы, тогда как интеллигенция едва добралась до третьей, в лучшем случае – до четвертой. Это мы видим и сейчас по тому, как оба они борются за свою культуру. Мужику нужна его религия, для нее ему нужно вино и хлеб причастные, и он их имеет; ему нужно масло для лампад и воск для свечей – и он их имеет, их у него не посмели отнять, а у интеллигенции отняли бумагу, отняли типографию, и она молчит… Нет России, умерла Россия. Вот придут сюда немцы, англичане, французы и поглотят русский народ, как в свое время поглотили гораздо более высоко развитых греков и римлян, и вот тогда только начнется настоящее, красивое существование России в истории; тогда будет нужен и Пушкин. Милые, трудолюбивые, идеалистически настроенные немецкие студенты примутся раскапывать Россию из пыли архивов, с любовью примутся изучать Пушкина и то время, в которое он жил, и под их пером, в их воображении воскреснет Пушкин, как воскресли Гомер и Виргилий, Гораций и Эсхил… Им нужен будет Пушкин и современная ему Россия, а нам они ни к чему.

Трудно передать, какое жуткое впечатление произвели эти слова, по крайней мере на меня. Это было «со святыми упокой», пропетое себе самим умирающим. И было что-то умирающее в голосе и выражении лица Сологуба: чужое, далекое, бесстрастное, потухающее…[129]

14/XII. Вот еще песенка:

3) Я на бочке сижу,

Бочка вертится;

Я у Ленина служу —

Троцкий сердится.

4) Я на бочке сижу,

Под бочкой мышка;

Скоро белые придут —

Коммунистам крышка.

5) Ох, яблочко,

Куда ты котишься?

Попадешь в чека

Да не воротишься.

6) Ой, яблочко,

Мелкорубленное;

Не целуй меня, матрос,

Я напудренная.

21/XII. Нестор Александрович одобрил мои «воспоминания» для чтения; первая фраза ему так понравилась, что он, по его собственным словам, хотел «стянуть» ее для своей вступительной речи[130]. Но как-то я прочту!..

23/XII. Говорят, на Марсовом поле появилась какая-то шайка наряженных мертвецами молодцов, которые грабят и раздевают прохожих. Что тут правда, а что выдумка – сказать не берусь, но паника среди публики распространилась, и по вечерам многие боятся ходить в ту сторону[131].

24/XII. «Мертвецы», говорят, пойманы. Досужие люди рассказывают, что в наказание их самих раздели и держат в холоду, не давая есть; вместо «стенки»[132] их хотят казнить голодом. Жестоко, но это устрашит возможных подражателей, как в свое время устрашила «стенка»: два почти года мы не знали уличных нападений и грабежей; даже по ночам, – когда это не было запрещено всякими «положениями», – было безопасно ходить. Зато всю прошлую зиму гуляли по квартирам среди бела дня и совершенно безнаказанно. Побывали и у нас с Антониной Васильевной, но это было такое забавное происшествие, о котором даже стоит рассказать.

Дело было накануне Нового года по старому стилю.

А. В. лежала в больнице, я была на службе.

Дом у нас старинный[133], трехэтажный, с высокой таинственной лестницей с верхним светом; дверь на улицу заперта, ход со двора, сначала по черной лестнице, а из нее через дыру, в которую надо входить, согнувшись в три погибели, – на парадную. Квартир всего 6. Над нами – одна пустая, огромная, в которой жила домовладелица, обрусевшая англичанка; в другой – одинокая дама, знакомая А. В. – Бурухина, служит и днем не бывает дома. Во 2‑м этаже – мы, и рядом – трое взрослых, тоже служащих. Под нами – какой-то диакон с диаконицей и кучей детей; с другой стороны – водопроводчик с супругой и пятилетним наследником. Во всем доме остаются днем только диаконица, водопроводчица и дети.

Возвращаюсь домой между 5 и 6 часами. Открываю дверь – замок не действует: французский ключ вертится, а простой – не входит в скважину; я не придала этому значения, решив, что, может быть, А. В. как-нибудь сюрпризом вернулась из больницы и заперлась изнутри. Звоню – молчание. Стучу – точно то же. Звоню и стучу изо всех сил – все по-прежнему, без движения. И тут еще я не подумала ничего страшного; мне только пришло в голову, не сделалось ли А. В. дурно по возвращении, и я направилась в домовый комитет, чтобы взломать дверь. Спускаюсь с лестницы, навстречу мне Бурухина.

– Евлалия Павловна, это вы? А что тут случилось!..

Голос у нее взволнованный, дрожит, слышны слезы.

– Воры? – осенило меня сразу.

– Да, но что было, я едва жива осталась!..

А было вот что.

За час до моего прихода возвращается Бурухина к себе и, проходя мимо нашей двери, видит ее полуоткрытой. Думая, что я, уйдя за водой, неплотно захлопнула дверь, она входит в переднюю и окликает меня, чтобы справиться об А. В. В это время из столовой А. В. на нее выскакивает двое мужчин, валят ее на пол и начинают душить. Когда она начала уже хрипеть и терять сознание, один из грабителей, мальчишка лет 19, бросил ее, схватил с полу приготовленный узел и скрылся за дверь, а другой, лет около 40, потащил ее в спальню А. В., и там между ними началась прекурьезная беседа. Нача́ла ее Бурухина не помнит, но дальше пошло следующее. Почему-то Бурухина спросила вора, почему они пришли в нашу квартиру, знали ли они, что тут живут две женщины, из которых одна – в больнице, а другая – на службе, и когда вор ответил, что это вышло совершенно случайно, что они решили сначала попробовать звонить, и если им никто не отворит, значит, никого нет дома и можно приниматься за работу, – Бурухина стала его усовещивать на ту тему, что теперь интеллигенции так плохо живется, что несчастная А. В. заболела от истощения и т. д. Вор во всем поддакивал ей, но при этом прибавил, что и он пошел на такое дело не с радости, что нужда толкнула его и т. п. Порешили на том, что вор оставит второй приготовленный ими узел, а Бурухина должна была выйти с ним на улицу и пообещать не кричать и не выдавать его, когда они вместе выйдут.

26/XII, воскресенье. Наконец услыхала одного из братцев – Михаила[134], что подвизается у нас на Острове[135]. Среднего роста мужичок, блондин, лицом очень похож на Достоевского, и тоже что-то неуловимо-болезненное в лице; светло-сиреневая новенькая атласная рубаха, нагрудный крест на малиновой ленте; белые-белые, мягкие и изнеженные руки, не привыкшие к работе, которыми он как-то забавно жестикулирует; голосок высокий, тоненький; вся наружность производит впечатление скромности, искренности и чистоты душевной. Аудитория – в большинстве женская, простонародная; много молоденьких и хорошеньких девушек в беленьких косынках на головах и светленьких нарядных блузках. Речь его все время аккомпанируется их возгласами: «прости, дорогой!», «спаси нас, дорогой», «спасибо, дорогой братец» и т. п.

«Братец» читал соответствующее воскресное евангелие и сопровождал его своим толкованием. Собственно, чтения почти не было, толкования – тоже. Он брал из него отдельные фразы и к ним присоединял свою многословную, туманную и не идущую к делу речь. Смысл ее в общем сводился к призыву жить в любви и согласии, в трезвости и незлобии. Беседа разнообразилась пением всей аудитории, немного резким, но в общем – стройным и согласным, слушала я которое не без удовольствия, т. к. среди женских показались хорошие и красивые по тембру голоса.

Но вот что любопытно: братец сильно защищал советскую власть и при всяком удобном и неудобном случае произносил слова в защиту ее. Он называл большевиков «ангелами с серпами», говорил, что если на словах они не признают молитвы и евангелия, то на деле – творят его: обещают раздать все бедным и неимущим, и если в настоящую минуту – не дают, то по причинам, от них не зависящим; призывают к единению и равенству; отрицают войну, и если воюют – то в силу необходимости; коммунизм их – тоже евангельская форма, к которой и братец призывает свою небольшую общину, в основу которой кладет любовь и трезвость, – и т. п.

И опять, как много раз, приходит в голову мысль: не есть ли коммунизм – истинная форма общественной жизни русского народа, не попали ли большевики в сущность русской народной души, не отольется ли в будущем русская жизнь именно в форме советской России, только очищенная от всех творящихся ныне пакостей и безобразий и облагороженная, и не будет ли это тем своим словом истины, которое, по завету славянофилов, Россия скажет Западу?.. Я много раз думала об этом, видя, как повсеместно укрепляется советская власть, и не везде даже с такими безобразиями, как у нас, в крупных городах.

В окончании беседы братец отошел в угол с иконами, прочел какие-то молитвы по книжечке (читает он плохо), и затем началось всеобщее целование его белой руки и с его стороны – благословение целующих. Это было хуже всего.

Когда братец удалился в соседнюю комнату, – а может быть, и совсем уехал, вернее, ушел другим ходом, – оставшиеся пропели еще несколько псалмов и под конец – славословие и многая лета братцу Михаилу. Напев этот был бодрый, радостный, веселый по темпу. Вообще, настроение у всех было приподнятое, веселое, праздничное, какое бывает у заутрени в пасхальную ночь. Недаром братец несколько раз поздравлял свою общину с праздником, он ею и чувствовался.

27/XII, понедельник. Оказывается, Модзалевский говорит, что «братцы» только недавно стали держать курс советской власти, что сначала они были против нее и подвергались преследованию, теперь же – наоборот, им покровительствуют в противовес церковному духовенству. И произошло это после того, как не удались переговоры власти с духовенством. Весной, кажется, было созвано совещание из представителей духовенства, на котором власть предложила священникам несколько пунктов для исполнения, из которых первое заключалось в том, чтобы: молиться в церквах за советскую власть, как и за прежнюю (теперь не молятся), и поддерживать в проповедях власть. Совещание в результате не привело ни к чему, но братцы с тех пор изменили курс, и некоторые стали даже восстановлять свою аудиторию против церкви. За Михаилом я этого не заметила.

28/XII, вторник. Какие-то тучи висят в воздухе Академии, что-то надвигается. Давно уже Апатов – правитель дел, заменивший с прошлого года Штакельберга, и поныне заключенного в Москве (теперь хоть в концентрационном лагере), – был мне крайне противен и внушал всякие подозрения[136]. Теперь он уходит из Академии, по какой причине – неизвестно (мне); один из канцеляристов, тоже дрянь порядочная, распускает слухи о каких-то злоупотреблениях, даже об уголовщине. Это бы меня не удивило, но он вмешивает при этом в дело такое лицо из числа академиков, покровительствующих Апатову, что я отказываюсь после этого верить в справедливость обвинения даже Апатова.

Во всяком случае, чувствуется во всем что-то скверное, какая-то грязь, какой никогда прежде не бывало в Академии.

29/XII, среда. Годовое собрание Академии. Отчет Ольденбурга, прекрасный как всегда (он создал из своих отчетов особый род почти художественной литературы); отчет Карского по II отделению и речь Платонова « » на основании построенной Шахматовым гипотезы, живая и интересная[137].

[138], несмотря на многое, против чего отвращается душа моя в нем; но я хотела бы его видеть на каком угодно высоком посту, только не в среде академиков; как-то уж очень не подходит он к недавнему еще составу этих почтенных, чистых сердцем и идеалистически настроенных мужей и рыцарей чистой науки.[139] И сейчас же, как и предсказывал Модзалевский, Платонов потянул за собой «своих»,[140]. Не есть ли Платонов только первая ласточка новых людей в Академии? Например, член-корреспондент с сегодняшнего дня Радлов, Э. Л., тоже подходит ли? Да и неужели среди философов нет более его заслуживающих этой чести, хотя бы А. И. Введенский или Лосский? Даже Лапшина я предпочла бы Радлову.

1921 [год]

5 февраля. Звонила к Блоку, прося его написать что-нибудь в альбом, который я предназначаю Пушкинскому Дому; один я уже завела, и в нем уже есть записи некоторых московских литераторов и ученых и наших здешних. Но для поэтов и художников я отыскала другой, тоже старинный, но лучше первого. Блок обещал, и думаю, что не для того только, чтобы отделаться[141].

12 февраля. О, какой карикатурой на что-то был вчерашний Пушкинский вечер в Доме литераторов[142]. И смешно, и жалко, и грустно было смотреть. Неужели Нестор Александрович, такой чуткий ко всякой безвкусице, не почувствовал ее вчера и, главное, той смешной роли, в которой был сам как председатель «торжественного» собрания, годного в качестве материала для «Кривого зеркала». Самым симпатичным и приличным из всех «делегаций», выступавших с «декларациями», был Кристи, потому что был самым скромным и непритязательным; и то, что он сказал, было хорошо, а именно, что Отдел народного образования еще не выработал никаких форм будущего ежегодного всероссийского чествования памяти Пушкина, и он сам не знает, какой характер они будут носить, но уверен только в одном, что ни на одном из поприщ современной жизни не встретится более общего языка и более общих интересов между современным правительством и русской интеллигенцией, как в деле чествования и увековечения памяти великого русского поэта.

2‑е отделение вечера было тоже слабо, жидко; в нем-то не было ничего карикатурного, но впечатление общее от всего вечера таково, что Пушкин мог бы второй раз сказать: «Боже, как грустна наша Россия!» Кони был трафаретен, Блок – скучен; только стихи Кузьмина Пушкину были милы[143] да Н. А. пытался в нескольких заключительных словах сказать что-нибудь соответствующее исторической, казалось бы, торжественности момента. Но этого оказалось мало, чтобы оживить вечер и придать ему краски.

Не менее нелепо, чем все остальное, было выступление Бриан с арией Татьяны – «Письмо».

Коммуна отозвалась на чествование Пушкина тем, что прислала монпансье и печенье к чаю, которые можно было получить бесплатно…

18 марта, пятница. Итак, советская власть и на этот раз осталась победительницей[144], но как бы победа ее не оказалась пирровой; пожалуй, Троцкий может повторить: еще одна такая победа, и я останусь без войска. Действительно, положено несчастных курсантов и красноармейцев десятки тысяч, и из‑за чего! из‑за самых умеренных и справедливых требований того народа, представителем и защитником интересов которого должно быть наше правительство!

Сейчас еще неизвестны обстоятельства всего происшествия, но, по слухам, они таковы: когда рабочие начали 27 февраля забастовку (начали Трубочный и Лафертовский, к ним вскоре присоединился Балтийский и др.), кронштадтские матросы через день или два подняли свое восстание, думая, что они поддержат рабочих и им общими усилиями удастся или добиться желаемого, или переменить власть. Но тут большевики, со свойственным им умом и знанием масс, подняли такой шум вокруг белых генералов и царских министров, которые якобы заварили кронштадтскую кашу и стоят за спиной у матросов, – что рабочие испугались и притихли сразу; вместе с тем расклеены были по городу прокламации якобы от кронштадтцев, которые просят рабочих быть спокойными и ждать от них сигнала, когда настанет время выступить; и наконец, в довершение всего рабочим были розданы кое-какие продукты, материи, костюмы и пр. блага. Все это передаю, конечно, по слухам[145]. В результате всего, пока в Кронштадте шла отчаянная стрельба, от которой здесь дрожали оконные стекла, – рабочие преспокойно принялись за станки и были тише воды, ниже травы эти две недели.

20 марта. Никак не ожидала, чтобы Блок так быстро исполнил мою просьбу о стихах в альбом. Оказывается, в тот самый вечер, когда я с ним говорила по телефону, он написал специальные для моего альбома стихи, посвященные Пушкинскому Дому! Какой милый. Мы условились, что я зайду с альбомом, но до вчерашнего дня я, по обыкновению, не выбралась, а вчера узнала, что стихи давно написаны и ждали меня.

Позже. Некая Смирнова издала в 70‑х годах весьма недурной роман «Попечитель учебного округа»[146], и если бы не некоторые исторические погрешности, он был бы еще лучше. Интересен и талантливо обрисован психологический облик попечителя. Время берется – александровская аракчеевщина и направление Магницкого и Рунича в университетах. Когда появляется на сцену герой – попечитель округа и провинциального университета, – читатель долго не может понять его, так же, впрочем, как и окружающее его общество; порою кажется, что это – ставленник Магницкого, умеющий ловко и хитро прикрываться либерализмом и благожелательностью; временами же сомнение в его искренности и высоких качествах его души – исчезает, и личность его кажется симпатичной, почти обаятельной по своей духовной красоте. В таких колебаниях отношения к герою автор очень искусно выдерживает читателя почти до последней страницы романа, но тут и наступает историческая нелепость: в начале 20‑х годов не могли существовать такие студенческие кружки, какие им выведены; в романе чувствуется дух брожения молодежи 2‑й половины 50‑х годов, свидетельницей которых, вероятно, была романистка; в изображаемую ею эпоху еще не было гимназистов такого типа, какой ею выведен на сцену; революционные настроения имели иную окраску, и вряд ли случился [бы] такой исторический факт, как убийство революционерами попечителя учебного округа! Он был бы известен во всей литературе. А если такого факта не было, то нельзя его и описывать в романе; это было бы равносильно описанию убийства Наполеона в Москве в 1812 году или чего-нибудь в таком роде. Это самая крупная историческая ошибка романа, совершенно недопустимая в развитии его сюжета. О мелких – не упоминаю. Со стороны же психологии героя – роман прекрасен и талантлив. Хороша также героиня, имя которой я уже успела забыть.

Но вот что мне доставило истинное и полное наслаждение – это «Песнь о Роланде». Французского экземпляра не могла достать, и пришлось прочесть в переводе Алмазова, кстати сказать, очень хорошем (говорю так, не сравнивая с оригиналом, которого, как сказала, не могла достать)[147]. Какая поэзия чувств, образов и настроения в этом произведении, какая красота картин! Какая величественность события! Счастлив народ, имевший людей для совершения таких подвигов духа, и певцов, понявших и воспевших их; счастлив он, знавший хотя некогда подобные нравы и чувства.

Когда я изливалась перед Нестором Александровичем в своих восторгах, он с обычным ему юмором заметил: «И никогда ничего подобного не было: было безмозглое стадо, которое шло, куда его вели, не питая при этом никаких чувств; был какой-нибудь рыцарь Роланд, который в лучшем виде дул свою Оду по зубам, и только разные их Александры Блоки расписали те прелести, которыми мы теперь восхищаемся».

Когда-то такие слова были бы для меня ушатом холодной воды, а теперь я вместе с ним посмеялась над его остроумием.

27 марта. Ольденбург вернулся из Риги. Об его впечатлениях я знаю только от Сонички Шахматовой. Они, как и следовало ожидать, не особенно веселого свойства. Что касается его миссии, то она не дала никаких результатов. По его словам, все было заранее определено и решено, и все мирные переговоры были одной формой, неприятной и бесплодной. Неприятной она была потому, что неприятны были представители польского народа, их тон и манеры, в которых проглядывала даже не замаскированная никакими любезностями ненависть к России. В то время как другие народы, латыши и эстонцы, не скрывали своей симпатии к русским и веры в Россию, поляки показывали совсем обратное. Но, по мнению Ольденбурга, у самой Польши нет будущего. Представитель поляков Домбский показывал открытую ненависть и лично к Сергею Федоровичу за его горячую защиту интересов России, и говорил об этом Иоффе и Оболенскому. Последний показался Ольденбургу очень симпатичным, а Иоффе производил впечатление человека культурного. Что касается внешней обстановки жизни в Риге, она была вполне удовлетворительна. Ольденбург помещался в первоклассной гостинице, имел великолепный стол и все необходимое, но с внутренней стороны он не мог не чувствовать себя весьма скверно. Да и как иначе! Не из приятных положение кадета в роли представителя большевистского правительства; пикантнее анекдота трудно придумать. Будь это другой, а не симпатичный рыцарь идеализма Сергей Федорович, над ним можно было бы зло посмеяться[148].

По обрывкам европейских настроений, достигавших до Риги, Сергей Федорович полагает, что и за рубежом атмосфера подавленная. Что касается кадетской партии, в ней, по-видимому, произошел какой-то раскол: Набоков из Берлина полемизирует с Милюковым, находящимся в Париже; у обоих, конечно, свои сторонники[149]. Но это последнее мне кажется маловажным, т. к. песня кадетов, по-моему, спета: они не появятся в близком будущем на политическом горизонте России.

4 апреля. Четвертый год передумываю я то, что случилось за время с 25 октября 1917 года до сего дня, четвертый год стараюсь себе выяснить свое отношение к событиям, четвертый год колеблюсь между отрицанием – и утверждением, между ненавистью – и любовью, между оправданием и признанием новой внутренней правды событий, поверх многой внешней лжи, к ним приросшей, – и непризнанием этой правды, оскверненной ложью, и в конце концов пришла, кажется, к разрешению: да, лжи много, она, как толстый слой грязи и копоти, покрыла собой стекло, за которым тускло мерцает свет волшебной лампы, но желающие воспользоваться его чудодейственной силой не должны быть слишком брезгливыми: руки запачкать, чтобы отчистить грязь, – не так уж страшно, и зато сколько силы и высшей чистоты проникнет в душу с этим очищенным светом! Свет этот – в душе народа русского, в его чистой, святой вере в правду, в его стремлении к этой правде. Не вожаки большевизма и коммунизма осуществят правду, а народ, то великое, многоликое нечто, что я увидела вскоре после 25 октября 17 года на улицах Петербурга, что тысячами ложилось в боях против Колчака, Врангеля и в последние дни – против кронштадтцев, хотя и сами кронштадтцы, как я думаю, были в большинстве из этой же семьи. Пусть редеют ряды коммунистов, пусть отталкивает многих та грязь и неправда, которая примешалась к чистому в начале движению, – огонь ее зажжен в душе народной, и не в той, так в другой форме он прорвется наружу, сожжет все, что будет мешать чистоте его горения.

Теперь, через год после многократного перечитывания «Двенадцати» и «Скифов» Блока (первый раз я прочла их только прошлым летом и осенью)[150] – я по-настоящему поняла, прочувствовала и оценила эти замечательные произведения, которые Иванов-Разумник совершенно справедливо приравнивает к откровениям Пушкина[151], и теперь только начинаю понемногу читать что-то в этих больших серых, глядящих и не глядящих глазах сфинкса, которым был для меня Блок со всей его поэзией. Интересное, великое время, и я горжусь таким современником, как 20‑е, 30‑е годы прошлого столетия гордились Пушкиным.

5–6 мая, 6 ч. утра. Еще ни на минуту не заснула со вчерашнего нашего вечера Пушкинского Дома на Миллионной, который Нестор Александрович называл «смерть мухам». Но на этот раз он немного ошибся: благодаря Козмину, небольшой доклад которого «Пушкин и Оленина» был очень живым и интересным, и особенно благодаря Гофману, с большим одушевлением и прекрасно прочитавшему новые стихи Дельвига, которые он раскопал в тетрадях Гаевского, – «смерти мухам» не было, наоборот, мне кажется, что публика не скучала и осталась в общем довольна этим первым пробным вечером. Гофман сумел даже скучному червеедству Модзалевского придать некоторое оживление, с таким молодым энтузиазмом прочел он его тексты Пушкина и расцветил им сухость комментария Модзалевского[152]. Под впечатлением этого вечера возникает желание устроить и другие. Предложу окрестить их названием «Временников Пушкинского Дома», но не для того, чтобы давать на них то, что будет в печатных «Временниках», а под именем их устраивать просто собрания для чтения докладов на историко-литературные темы с прениями по прочитанным темам. Н. А., который и сегодня выглядел очень утомленным и видимо скучал, вероятно, трудно и скучно будет постоянно присутствовать на них в качестве действительного председателя; надо предложить ему почетное председательство, а действительным, т. е. постоянным, может быть кто-нибудь другой, но непременно из Пушкинского Дома, хотя бы Козмин. Конечно, не придется, да и нежелательно ограничиваться одними своими силами для чтения докладов. Хорошо, если бы на таких условиях присоединился к нам бывший Пушкинский кружок при университете, но не тот, который Ильинский думает сделать филиальным отделением своего семинария, а тот, который из него выделился и перешел в Зубовский институт, с Эйхенбаумом, Жирмунским, Энгельгардтом, Гофманом и другими[153]. Вот это я и предложу Гофману, а там – что выйдет. Во всяком случае, что-нибудь надо устроить. Хорошо бы устраивать и вечера поэзии, с привлечением современной молодежи из поэтов и писателей.

А в годовщину рождения Пушкина неужели мы ничего не устроим!

Ничего не могу сказать о своей «Истории Пушкинского Дома», убила она мух или нет. Читала не особенно хорошо, тихо и слабо, а помог мне в этом Нестор Александрович: прежде чем я посягнула на мух, он убил меня, сказав, что надо сократить то, что я написала, и что так не годится, но я ведь не он и не Гофман и не умею импровизировать, а после его душа мой пыл охладел… Впрочем, не знаю уж, искренно или из любезности, но С. Ф. Ольденбург первый подошел ко мне и похвалил, сказал, что красиво и стройно; потом сделал то же самое А. П. Карпинский и кое-кто из других присутствовавших. Очень разодолжил Рейнбот: похваливши сначала, он вдруг спрашивает: «Скажите, вы сами написали?» – Это было так неожиданно, что я, по своей обычной ненаходчивости, ответила только изумленным вопросом: «А кто же?» – «Да я думал, что написал Нестор Александрович»… – Благодарю!.. Это за все бессонные ночи, которые я просидела в продолжение недели: со вторника на Страстной до вторника на Святой[154]…

И все-таки я скажу, что это, кажется, лучшие праздники в моей жизни: они прошли плодотворно, в увлечении и потому без обязательной для меня в этих случаях хандры.

Сегодняшний вечер придал мне храбрости для вторника[155], хотя там и читать будет нетрудно, и писалось не так легко. Вообще, я недовольна своими воспоминаниями (об Овсянико-Куликовском): они будут поскучнее моего благородного идеала (в моем докладе о Пушкинском Доме)[156], за которого я боялась, что мне нагорит.

Ну – поживем, увидим.

8/V [157]. Если своего «Дон-Кихота», «Пушкинский Дом», я писала быстро, легко и охотно и втайне ожидала, что, может быть, найдется кто-нибудь, кто его немножко похвалит, – не могу, к сожалению, сказать того же о своих «воспоминаниях»: они совершенно не удались мне[158]. Писала я их зимой, в шубе и перчатках, при 1º тепла, писала кусочками, по 2–3 странички, а то и меньше, перечеркивала и переписывала без конца, выбрасывала и добавляла, и в результате – я ими очень недовольна, настолько, что нет охоты читать, и если все же читать буду, то только потому, что глупо сбегать после того, как фамилия моя 3 раза была уже пропечатана на афише, да и хочется внести свою крупицу в день поминок того, кому я благодарна за многие прекрасные минуты в прошлом.

Боюсь только, что бессонные ночи, пешая прогулка отсюда (т. е. с 18‑й линии Васильевского острова) на Бассейную и напряженное ожидание своей очереди так утомят меня, что я прочту голосом «умирающей газели», как сказал Нестор Александрович, и окончательно испорчу все чтением.

Как бы там ни вышло, буду я иметь какой-нибудь успех или нет, – я своей работой очень недовольна.

11–12/V. 4 ч. ночи [159].

Ну, гора с плеч. До последней минуты я перечеркивала и переделывала. Уже собравшись идти, еще раз переписала конец, который меня особенно не удовлетворял, и могу сказать теперь – публика осталась, кажется, довольна.

Порядок был такой: Нестор Александрович[160], Ольденбург («Овсянико-Куликовский как ученый-санскритолог»), Каролицкий[161] («Овсянико-Куликовский как человек»), Волковысский (воспоминания харьковского студента), перерыв на ½ часа, затем Горнфельд («Овсянико-Куликовский как литературный критик и историк литературы») и я – «pour la bonne bouche»[162], как сказал мне любезно С. Ф. Ольденбург. Такое расположение и особенно замечание Ольденбурга меня сильно тревожили: во-первых, я боялась, что очень устану, а во-вторых, закуска могла быть весьма скандальной, «советской», и если бы я не собрала всю свою дерзость, чтобы не сказать больше, – оно так бы и вышло. К счастью, на меня напал какой-то задор; уж очень с большим любопытством смотрела на меня публика, и немало скептицизма было в этом любопытстве: «Что-то скажет “эта”?» Спасибо ей! Она взвинтила меня, и я читала весьма храбро: а вот, мол, послушайте.

Не буду распространяться; скажу только одно: я чувствовала, что победила публику. Сергей Федорович очень благодарил меня и даже сегодня в Академии еще раз; делали это и другие, совсем мне не знакомые; кажется, остался доволен и Н. А.: от того очерка, который я ему показывала зимой, перед первым отложенным вечером, – осталось очень мало, во всяком случае, все было переработано заново, особенно конец, с которым я долго не могла справиться.

Успех обоих чтений так раззадорил меня, что я дерзаю – но даже страшно сказать на что: на «Пушкина и Достоевского», если 29 мая ст. ст. Пушкинский Дом что-нибудь устроит, о чем все мы хлопочем перед Н. А., а он пока упирается. Я держу свой проект в строжайшей тайне, т. к. не знаю, сделаю ли что-нибудь; но Н. А. все-таки сказала под большим секретом, чтобы он на всякий случай имел это в виду.

Скверно, что я совсем выбилась из сна: целые ночи не могу заснуть и боюсь, чтобы такое состояние не кончилось неврастенией; по крайней мере, нервы мои уже сильно шалят.

21 мая. Как несправедлив, пристрастен и прямо-таки нечестен этот человек (Модзалевский) в глубине своей души. У него для всего и для всех – две морали: одним – во-первых, ему самому, во-вторых, тем, кто действует в его видах и согласно с его желаниями, – все можно и все хорошо; другим, которые желают действовать независимо от него, хотя бы и в видах общего дела, – он не прощает ничего и во всех случаях кладет палки в колеса. Независимость образа мысли и действий непонятна ему, и ее он не терпит; даже простой честности в оценке действий такого человека он не знает, не проявляет самой элементарной справедливости в отношении к нему. Страшный, сухой эгоизм, честолюбие и неуважение к человеческому достоинству другой личности – вот элементы его души: все и везде должны служить ему и его целям. Дома – жена и дети, на службе – сослуживцы и подчиненные. Две морали всегда и во всем. Если человек ему полезен своей работой, но ненавистен независимостью своего характера – он будет на всяком шагу его преследовать, как в крупном, так и в мелочах, то явно, то прикрываясь ловким внешним благодушием и доброжелательством. У него три взгляда (глаз): прямой и холодный, вкрадчивый и заискивающий, и уклончивый; есть, впрочем, и еще один: неизменно-ласковый, мягкий и благожелательный; это – его обычный взгляд, который знают все и по которому огромное большинство считает его милейшим, любезнейшим и чуть ли не добрейшим человеком, не подозревая даже всей скрытой в нем справедливости пословицы: мягко стелет, да жестко спать; немногие знают один из первых трех взглядов, и почти никто не знает всех. Я знаю их: за нашу долгую работу под одной крышей я не раз вызывала их, и это мне никогда не прощается и, конечно, не простится, потому что как бы ни была прилична и корректна моя оппозиция, она все-таки оппозиция, и человек этот знает, что я не переменю своего мнения об нем, что я его знаю насквозь.

Было бы несправедливо с моей стороны видеть в нем одни недостатки. В нем много достоинств, и весьма почтенных: он уважает и любит науку (весьма относительно), он трудолюбив – был, по крайней мере (теперь обленился, достигнув того, к чему стремился); он скромен; он не чужд даже некоторого понимания душевного благородства в других (если только это не его враги); но осторожное, прикрытое скромностью честолюбие, тем более сильное, что оно не выступает широко вовне, а является силой потенциальной, но безграничный эгоизм, не умеющий жертвовать собой ни для дела, ни для человека, но нечестность мысли и несправедливость отношения, берущие источник в том же эгоизме, доминирующем во всем душевном облике этого человека, – значительно понижают достоинство его почтенных качеств.

Моя нелюбовь к нему не явилась внезапно, как следствие антипатии, рождающейся иногда при первом взгляде на человека. Наоборот, все данные для того, чтобы привлекать к себе с первого раза симпатию; так было и со мной. К тому же я увидела в нем большие знания, соединенные с хорошими манерами, и относилась к нему с полным уважением. Я ведь была так молода тогда (если и не годами, а душой и чувствами), так доверчиво и искренно относилась к людям, так счастлива была, начав работать в учреждении, бывшем для меня самым святым после Курсов и университета! Вместе с тем я была внутренно очень горда, но наружу гордость эта проявлялась не всегда в настоящем своем виде и часто могла быть принимаема за самолюбие, причем болезненное. Я была очень застенчива – следствие гордости, и, стараясь часто всеми силами не обнаруживать своей застенчивости, бывала чересчур смела или развязна, явления, как известно, нередкие в человеке застенчивом. Я была свободна в своих взглядах и чувствах, чужда была и ненавидела всякую официальность, если увлекалась в разговоре – говорила прямо и резко, рубила с плеча, не прикрываясь внешним приличием формы. Если добавить к этому дурной туалет, за которым я не следила, и некоторую угловатость (от застенчивости) или порывистость манер, – причин окажется достаточно для того, чтобы этот человек невзлюбил меня, вероятно, очень скоро после первой встречи. Выражалось это сначала в холодно-презрительной, замораживающей вежливости и сухости. Когда, таким образом, человек счел меня полным ничтожеством, он просто стал относиться ко мне как к предмету, который можно и надо использовать для своей цели с наибольшей выгодой. Цель эта была объективно возвышенная: Пушкинский Дом, субъективно честолюбиво-эгоистичная: «я», т. е. Модзалевский, в Пушкинском Доме, Пушкинский Дом через «меня», т. е. Модзалевского. Я была неглупа и, главное, очень чутка и скоро почувствовала все скрытые пружины. Отсюда – оппозиция человека, оскорбленного в своем человеческом достоинстве, самоценности человеческой личности, с одной стороны, с другой – оскорбленная несправедливостью оценки меня как ничтожества. И надо сказать, что оппозиция моя бывала в большинстве случаев если не нелояльной, то далеко не парламентской: она прорывалась весьма резко и несдержанно и доводила того, на кого была направлена, до белого каления. Он меня возненавидел и тут уж потерял последнее мерило справедливости… Он всюду и во всем оттирал меня, и если бы не Нестор Александрович – давно выжил бы меня из Пушкинского Дома. Да и сама я не раз порывалась уйти, и опять-таки, если бы не Н. А., который всячески привязывал меня к делу, – ушла бы давно. Наступила революция. Я поступила сначала в Министерство, затем в Комиссариат труда и надолго была оторвана от Пушкинского Дома[163]. Этим обстоятельством Модзалевский воспользовался очень умело, и когда в 1919 г. я вернулась, дело мое во многом было проиграно[164]… Горько и больно вспоминать! Кубасов был надежно начинен против меня, и первая встреча наша была не из приятных. Много было проиграно мною за время моего отсутствия, дело библиотеки грозило совершенно уйти из моих рук, как ушли все остальные дела Пушкинского Дома, в которых я прежде принимала самое близкое участие благодаря Н. А. (не боюсь сказать, что первая мысль о «Временнике» принадлежит мне, что с устройством лекций я первая приставала к Н. А. и др.) – но несмотря на все, несмотря даже на то, что Н. А. поддался всецело влиянию М[одзалевского], – я не сложила оружия и начала новую борьбу, умудренная опытом и наученная тем, с кем ее повела: теперь борьба моя не революционная, какой была раньше, со взрывами негодования и справедливого возмущения, а парламентская, приличная по форме, приемам и, главное, по манерам. Я по-прежнему бельмо, но уже такое, которое не может быть снято с глаза безболезненно: дело библиотеки вернулось ко мне, я уже не ничтожество, но ходу нам – библиотеке – нет, мы – bête noire[165]. Где возможно и как возможно – я борюсь, отстаиваю наши интересы, но чего это мне стоит. Я отдыхала душою те 5 недель, которые Модзалевский отсутствовал[166], хотя он и за глаза вредил мне на каждом шагу. Прежде всего, Гофману было дано поручение оберегать Н. А. от моего влияния, и тот исполнял это весьма усердно, не отходя от Н. А. ни на шаг; во-вторых, ему были переданы все функции и все права местоблюстителя библиотечного престола в отсутствие Кубасова, сделанного Модзалевским хранителем библиотеки; наконец, эта история с Ч.[167], присланной Кубасовым на свое место, и Гофманом в результате, т. е. опять «мертвой душой» в библиотеке, но тем не менее обладающей свойством до некоторой степени связывать мне руки: как Кубасов (он уехал на юг кормиться, и неизвестно, на сколько времени), так и Гофман в библиотеке – 0, но место они занимают, а работу с библиотечных работников Модзалевский требует не такую, как со своих рукописников. С каким трудом добилась я расширения штатов в библиотеке с января 1921 года, скольких неприятных разговоров с Модзалевским мне это стоило! За время своей болезни Модзалевский ни одним приличным словом не отозвался ко мне, наоборот. После нашего собрания на Святой, вернее, после моего отчета – истории Пушкинского Дома, в котором я не могла умолчать о заслугах Модзалевского в деле Пушкинского Дома, в особенности раз он отсутствовал на собрании по болезни, – Модзалевский вдруг через два дня присылает мне поклон. Я могла только с улыбкой принять его, с улыбкой довольно горькой, ничего не сказав в ответ… Когда Модзалевский вернулся, я так же молча, при этом совершенно спокойно встретила его, как будто он ушел только вчера и ничего за это время не случилось. Почувствовал ли он что-нибудь за собой в эту минуту?.. Могу сказать только одно, что пока – тон его со мной несколько переменился; вечер [памяти] Овсянико-Куликовского прибавил, кажется, мне еще лишних достоинств… Но Боже, Боже, как все это тяжело и грустно! Ведь если бы дело происходило в каком-нибудь Комиссариате труда, до которого мне нет никакого дела, все это было бы мне глубоко безразлично; но тут, где положено столько любви, чему отдано столько хороших чувств и усилий, – все эти мелочи капля за каплей с каждым днем отравляют мою душу горечью.

Вот, например, история с домом Абамелека. Н. А. сам, кажется, подал мне мысль о переезде библиотеки туда или, во всяком случае, обещал не только поддержать ее перед Модзалевским, который и слушать ничего не хотел об этом, но и отстоять своим последним решающим словом. Уж не знаю, как говорил он с Модзалевским, но в результате решено было устроить общее совещание. Модзалевский хотел созвать только хранителей и помощников, но мне удалось отстоять научных сотрудников. Я знала, что в числе хранителей (хотя меня никогда не возвышали до этой должности на бумаге) – я буду одна со своим мнением; научные сотрудники рукописного отделения не придут, потому что там народ вообще редко показывается на своих местах, библиотека же соберется in corpore[168]. Так оно и вышло, но нас все же было меньше хранителей, эмиссаров и пр. сторонников Модзалевского. И что же – Н. А., на которого я твердо надеялась, изменил, да еще как нехорошо, как малодушно: он сразу и категорически присоединился к Модзалевскому и буквально предал меня, а еще накануне обещал мне как раз обратное! На этом же совещании Модзалевский, который не хотел допустить наш переезд на Миллионную только из‑за того, что он боится каких-то стремлений к сепаратизму с моей стороны, чего на самом деле, конечно, нет, а есть только желание развернуть по-настоящему свою работу, к чему там была бы вся возможность, – который только что говорил, что нам нет нужды гнаться за домом Абамелека и стремиться закрепить его за собой, – сейчас же вслед за этим стал говорить, что библиотека должна начать там «видимость» работы над книгами Олега Константиновича, туда перевезенными из Мраморного дворца[169], что я должна откомандировывать туда своих сотрудниц ежедневно, и все это для того, «чтобы дома у нас не отняли, если он нам уже передан». Для чего, спрашивается, нужен нам тогда этот дом, если тут мы будем лепиться друг на друге, путаться под ногами у всех академиков, проходящих по нашей лестнице, держать книги в ящиках? Для того, чтобы Гофман мог с удобством поселиться в особняке и устраивать там для услаждения публики чтение рукописей Пушкинского Дома? Но – я уже говорила о двух моралях, а вот другой образчик. Совершенно отказать в посылке сотрудниц туда на работу я не могла: Модзалевский не принимает никаких резонов, если они противоречат его желанию, как бы они ни были справедливы сами по себе. Зная это, я и не возражала, но поставила вопрос так, что так как вопрос о сохранении дома Абамелека есть общее для всего Пушкинского Дома дело, то и в трудах по сохранению его должны принять участие все сотрудники. Модзалевскому это вовсе не улыбалось, он начал возражать, но В. Д. Комарова поддержала меня, и общим голосованием затем постановили: посылать на Миллионную по очереди на дежурство всех сотрудников Дома. Это было в среду. Сегодня, в субботу, Модзалевский приходит ко мне и говорит: «Евлалия Павловна, надо скорей посылать ваших помощниц на Миллионную – мы ведь решили сделать там видимость работы, и я прошу вас начать с будущей недели», – а когда я упомянула о сотрудниках из рукописного отделения – он заговорил, что это – дело долгого ящика и что не надо становиться на такую почву, не надо равняться с ними или ждать их и т. д. и т. д. Надо сказать, что условия работы там очень тяжелы, т. к. дом очень холодный и не отапливается, и вот своих сотрудников Модзалевский якобы «жалеет», а моих – только потому, что они мои – готов заморозить. – Опять две морали.

Все это так нервирует меня, что всю неделю, что Модзалевский появился, я не знаю покою и не могу работать даже дома. Не могу я относиться равнодушно к таким вещам! За что мои несчастные помощницы, которые и так всю зиму работали с редким мужеством и геройством, в убийственных условиях холода и голодовки, за что они опять будут отдуваться за всех и работать в тяжелых условиях! Если работа у нас все же шла зимой и продолжается и сейчас, это только потому, что все мы – в одинаковых условиях, ко всем я отношусь одинаково, стараюсь быть справедливой, все работают вместе, дружно, подбадривая и поддерживая друг друга. А туда отправлять кого-нибудь одного – значит подвергать его неприятности сидеть одному в замерзшем, пустом, унылом особняке. И так всегда и во всем: несправедлив, пристрастен и даже просто бессердечен.

Вот, пробило 5 ч., а я, по обыкновению, не сплю. В воскресенье, 29‑го, назначен мой доклад о Писареве в Неофилологическом обществе[170], я всю эту неделю сижу над ним, и ничего не выходит. В старом виде статья эта меня совсем не удовлетворяет: оттаявший мозг не принимает того, что произвел мозг замерзший и усыпленный холодом. Это будет пострашнее и Пушкинского Дома, и Овсянико-Куликовского: совсем иные требования и совсем иное будет отношение ко мне. Энгельгардт сказал, что весь их кружок хочет прийти. Да, тут одной внешней красотой и стройностью изложения не отделаешься. А если копнут мои познания в Писариане – совсем оскандалюсь.

27/V. О Боже, неужели еще и Волынский[171] придет!.. Как я буду наказана, и наказана совершенно справедливо за свое легкомыслие и несерьезное отношение к серьезному делу! С чем намерена я выступить в собрании людей, которые потребуют от меня не изящных оборотов и красивых чувств, а основательных знаний и серьезной мысли. Что дам я им, я, которая даже не овладела вполне своим предметом, не знакома со всей литературой об нем, не продумала до конца то, что буду говорить, не привела в достаточную стройность изложение. Это – не больше как черновой очерк, над которым еще много и много следовало бы поработать, и авось из этого случая я получу полезный урок для будущего…

А тут еще этот вызов в суд какого-то негодяя, о котором я не имею никакого понятия. И за что он тянет меня? За то, что ему не понравилась моя физиономия?.. Завтра вместо того, чтобы в последний раз обдумать свою работу, придется идти в суд узнать, кто и за что меня привлекает «по уголовному делу» и «за небрежное отношение». К чему? Когда?..

28 V. Оказывается, «уголовное» преступление мое состояло в том, что я сломала деревянную ручку домовой пилы, которой на самом деле никогда не ломала, и гражданин матрос, жилец в нашем доме, «как член Русской коммунистической партии», которым он, для пущей убедительности, не забыл отрекомендовать себя, просит народный суд призвать гражданку Казанович и сделать ей «хотя бы» «строгий выговор» за «небрежное отношение»… Вот негодяй! По какому поводу можно теперь вызвать в суд! Интересно, как поведут себя судьи, и в случае, если я буду ими оправдана, сделают ли по моей просьбе «строгий выговор» тому, кто беспокоит человека, отрывает его от работы и причиняет ему неприятность по столь пустячному, к тому же совершенно ложному, притом голословному и никакими доказательствами не подтвержденному обвинению. Ну, по крайней мере, я хоть немного успокоилась относительно того, что меня не засадят на Гороховую[172] и не пошлют на общественные работы. Надо только быть как можно хладнокровнее и не наговорить сгоряча каких-нибудь справедливых резкостей. Кстати, опять пошли, говорят, обыски и аресты.

29 мая. Гора с плеч! Уморила тех немногих, которые пришли, и успокоилась, вероятно, надолго. Читала часа 2½, и то прочла далеко не все. Возражений и разговоров не было никаких, потому что некому было и говорить. Из русских словесников пришел один Адрианов, но он, по-видимому, остался недоволен. Предисловие мое, как я чувствовала, встретило презрение, и вообще вся работа была оценена только за сообщенные в ней материалы… Ну что ж, и то урок, впредь не суйся с работой, недостаточно продуманной и законченной. Впрочем, я ведь это знала и раньше и ожидала неуспеха. Не ожидала только такого абсентеизма и рассчитывала, что молодежь из Зубовского института придет.

2 июня. Вот уж две недели, как Нестор Александрович не перестает каждый день являться в Академию и почти единолично ворочать тяжелейшие ящики, тюки, шкафы и весь хлам, который был свален в большом конференц-зале, устраивая его сейчас как новое ложе Пушкинского Дома[173]. Молодежь почти не помогает ему в этом. И так всегда. За самую трудную, черную и утомительную работу он берется сам, а мы уж являемся на готовое, да еще выражаем свое неудовольствие, почему сделано так, а не иначе. Последним грешна особенно я, а он только изредка огрызается. Милый, бедный Н. А.! Для таких работ он завел себе даже особый костюм: длинный рыжий ситцевый балахон, застегивающийся спереди; при этом он сбрасывает с себя пиджак, воротничок, манжеты. Картина получается картинная, так что я прозвала его «ребе» (= равви). И при всем этом постоянное умственное напряжение, постоянный умственный труд. Как бы ни относиться к его работам, – я лично многие из них очень ценю, – нельзя не признать одного, что человек этот не стоит на месте, не засыпает, не дает своему возрасту права на законный покой, хотя за последние годы он сильно устал. Бедный, бедный.

С чувством удовлетворения прочла его предисловие к последней книге «XIX век». Оно написано им перед самым выходом книги и после того, как он прочел начало моей работы о Писареве, предисловие которой, по его словам, ему очень понравилось и не прошло, как я сейчас убедилась, без влияния на его собственное. Значит, и я могла ему дать кое-что, а не только брать все от него. А я много взяла, может быть, даже чересчур много! Недаром Рейнбот заподозрил мою статью о Пушкинском Доме в том, что она написана Н. А. Я сама часто ловлю себя на том, что думаю его мыслями и говорю его словами, а это, конечно, то, с чем я должна очень серьезно бороться.

Потащу его завтра в Ботанический сад зеленью подышать и чаю у Антонины Васильевны попить[174].

7 июня [175]. Можно еще с грехом пополам согласиться расстаться с землей, переселившись на дно морское[176], но добровольно расстаться с людьми и лишиться притока тех свежих впечатлений, которыми они наделяют нас на каждом шагу, и притом – навсегда, – выше сил нормального человека. Только люди с их живыми чувствами, страстями, пониманием, любовью и пороками способны возбудить в человеке все собственные его чувства, страсти и волю в той полноте, которую разрешает ему та или иная степень его собственной духовной одаренности, только встреча с человеком, дружественная или враждебная, дает полноту жизни, возбуждает[177] весь организм в его целом, остальные же явления одушевленной и неодушевленной природы действуют только на одну какую-нибудь часть его души, больше всего на мозг и только на некоторые чувства, оставляя остальные спокойными, иначе – бездейственными. Эта неполнота действия, это вынужденное замирание большей и притом – наиболее активной части организма порождают скуку, неудовольствие, неудовлетворенность и, наконец, тоску, способную довести до веревки или до сумасшествия, и как бы ни было интересно спуститься вместе с капитаном Немо на морское дно при условии никогда не подыматься к земле (тут уж к земле приходится подыматься, как с земли – к небу), – профессору Аронаксу, при всем его интересе к науке, но не имевшему к тому тех побудительных причин личного характера, которые толкнули на дно морской бездны загадочного Немо, – согласиться на это добровольно было невозможно. И с большой жутью и душевной тягостью я сама спускалась с профессором на это волшебное дно. Отсюда вопрос: чем была побуждаема команда «Наутилуса», когда согласилась обречь себя на это пожизненное заключение? Любовью к герою? Но это был герой из тех, которые вызывают к себе поклонение не масс, но небольшого числа единиц, приближающихся к нему по степени своей интеллигенции[178]; на корабле Немо таких единиц могло было быть человека 3–4, его личных друзей, а не только товарищей. Любовь к человеку? Но чем мог привязать к себе человек Немо своего лакея, своего повара, 2–3 десятка матросов? Он был слишком высок для них, слишком далек, недосягаем, к тому же и держался от них в стороне, замкнутый в свои интересы и переживания, в свои мысли и наблюдения, для массы недоступные и непонятные, а он и не стремился сделать их понятными массе: он с нею ни духовно, ни физически не соприкасался. Что же побудило их следовать за ним в добровольное изгнание? Общего между ними, вернее – связующим их звеном, – могла быть только общность причины общественно-морального характера, насильственно столкнувшая их с земли: общее преступление на земле, законного возмездия за которое надо было избегнуть; общее несчастье, пережитое на земле; одна и та же несправедливость, ранившая сердца всех их; общее разочарование, сделавшее одинаково для всех ненавистным прекрасный земной мир и его обитателей. – Очевидно, только первая из этих причин могла прочно связать их с капитаном Немо и морским дном, так как для одинакового реагирования на остальные причины они были слишком разнородны по рождению, воспитанию и, главное – по культуре: то, что могла чувствовать тонкая душевная организация капитана Немо с такой остротой, – не мог воспринимать так же его лакей, повар или матрос, если не предположить, что все они были одинаковыми с ним принцами крови. Если же была преданность слуг своему господину, идущая иногда без раздумья до высоких самопожертвований, – то чем вызвал и заслужил Немо эту любовь? Он так далеко стоял от них! Тут же мы имеем великолепный тип Консейля, живущего почти одной со своим господином жизнью ученого, со всеми ее радостями, интересами и треволнениями, но ведь проф. Аронаксу далеко до капитана «Наутилуса» и гораздо ближе до Консейля, чем до Немо. Что же еще? Корысть? Ожидание щедрой награды? Но что в них обреченным на вечное заключение? Наконец, последнее: обеспечение семей ценою подвига самопожертвования? Это – реальнее всего прочего, но неужели весь экипаж подводного судна состоял исключительно из таких благородных и любящих душ? Да даже и в таком случае потребности собственного организма должны время от времени прорываться в виде возмущений и бунтов.

Но не буду упреждать событий; может быть, Жюль Верн объяснит это дальше.

2‑й вопрос: как добывает капитан Немо и его экипаж жизненные припасы и сокровища своего музея? Как можно выходить и входить в судно под водой, не впустив в него воды? Единственное доступное мне объяснение таково, что «Наутилус» должен подняться на поверхность, и тогда уже люди в особых костюмах и с особыми приспособлениями могут спускаться на дно и опять подыматься кверху с добычей. Впрочем, может быть, физики могут допустить и иной способ.

Пустяк, а между тем интересный психологический факт. Зачем бы, казалось, человеку, добровольно похоронившему себя заживо, нужно знать время. А между тем жизнь в тюрьме без часов куда невыносимее, и одиночный заключенный до конца своих дней страшно облегчает ее тем, что ведет счет времени, отмечает дни своего заключения, годы, десятки лет… Не все ли равно, живя в таких условиях: знать, сколько лет в них живешь и сколько приблизительно еще осталось жить до смерти, или не знать этого? Что страшнее: прислушиваться ли к шагам смерти или стараться заглушить их звук тупым сном, ей почти равным. Для цивилизованного человека первое легче, и дело здесь не в одном только нарушении (монотонного) однообразия: ведь дни с часами или без часов – одинаковы, один как другой, без признака надежды на изменение хода вещей; а в том, что в счете времени – движение и чувство, вернее – ощущение жизни, которое без него отсутствует, движение мысли, без которого человек цивилизованный не в силах обойтись и от которого добровольно не откажется, пока не решит физически покончить с собой.

Удивительная это книга! Сколько чувств и волнующих мыслей она возбуждает, над сколькими психологическими вопросами и проблемами заставляет подумать; а между тем вовсе не они стояли в намерении автора.

Ж. Верн гениален: это один из величайших поэтов, художников и умов Франции, и как хорошо мог бы Писарев использовать его в своем утверждении, что в науке, именно в точной науке, подлинная и великая поэзия. По манере письма Ж. Верн вовсе не француз: американец, англичанин, даже – русский, все что угодно, только не француз с характерной для последнего ходульностью, сентиментальностью и слащавостью (В. Гюго, Бальзак). И юмор его – не французский; колоссальная фантазия и способность перевоплощения. С тем же захватывающим интересом, с каким прошлым летом я читала его путешествие к Северному полюсу[179], я читаю теперь путешествие его под водою. И непосредственно после Лилли Браун[180], этого гениального немецкого Герцена в юбке; за что я ни бралась после нее – ничто не читалось, а теперь можно шагать дальше: одно напряжение наслаждения разрешилось другим, несколько иного характера, и открыло путь к нормальной работе ума.

В обстановке нашей теперешней жизни особенно остро почувствовалась тюремная сторона жизни 3‑х случайных пассажиров «Наутилуса», оттого, может быть, я и обратила внимание на те обстоятельства, которые заключаются в поставленных выше вопросах.

8–9 июня. 5 ч. утра. Суд. Судья – женщина, должно быть, девушка не первой молодости, некрасивая, но не лишенная мнения о своих женских прелестях; держит себя весьма свободно и размашисто, дела решает единолично, а два заседателя по бокам ее курульного кресла[181] – молодая девушка, недурненькая, должно быть, фабричная, и мужчина средних лет с умными, симпатичными глазами – должны, очевидно, изображать собой только декорацию, по крайней мере, она ни в чем не советуется с ними, даже когда сама тут же записывает приговор и дает им подписывать, не читая; при чтении – храбро перевирает слова («с привосокуплением»), но, не смущаясь этим, быстро продолжает дальше; дела решает – быстро, безапелляционно, после 2–3, а иногда и одного только, как в моем деле, вопросов и т. д. Меня признали оправданной по суду на том основании, что заявитель не явился, свидетелей нет, обвинение не доказано, а я отрицаю инкриминируемое мне деяние. Я нарочно взяла копию приговора «Им. Р. С.Ф. С.Р. …»; исторический документ. При чтении приговора все должны были встать.

Излишне говорить, что судья пришла к 11 ч., и когда я, после вполне вежливой просьбы не задерживать меня, т. к. я тороплюсь на службу, заметила, что разбор моего дела назначен по повестке в 10 часов, – она ответила: «Ну так что ж такое», – но без грубости, тоном, констатирующим самую обыкновенную вещь.

В общем, суд этот настолько примитивен и несерьезен – никакого сравнения с замечательными крестьянскими волостными судами! – что вряд ли он кому-нибудь страшен из нынешних полноправных граждан и вряд ли имеет то значение, которое мог бы иметь при иной постановке дела; его могут бояться разве только «буржуи» да такие дуры-бабы, как одна из сегодняшних подсудимых, сторожиха при сломке домов, обвинявшаяся в брани нецензурными выражениями[182].

А вечером – заседание Пушкинского Дома на Миллионной, в годовщину рождения Пушкина[183]. Сошло симпатично, народу было много. Не понравилась мне первая половина вступительной речи Нестора Александровича. Он утверждал, во-первых, что академическое издание Пушкина никому не нужно, что прекрасных изданий Пушкина сколько угодно, во-вторых, что Комиссия издает Пушкина превосходно, в-третьих, что издает его очень быстро и т. д. Если до сих пор не написана биография Пушкина, – объясняется это тем, что не было подходящего для такого труда исторического момента, когда о Пушкине можно было сказать правдивое слово, не боясь, что за это его сейчас же забросают грязью. Хорошо только подъехал Н. А. к Щеголеву и заставил его немножко поерзать, покряхтеть и попечься на стуле от стыда за свою лень. А сделал это Н. А. так: говоря о достоинствах, какими должен обладать биограф Пушкина, а именно: научной подготовкой, объективностью взгляда и литературным даром в широком значении – и которыми обладал Л. Н. Майков, автор образцовой, по мнению Н. А., биографии Батюшкова[184], – он заключил тем, что такое лицо после смерти Майкова долго не появлялось на научном горизонте русской словесности, но наконец лицо это появилось, Комиссия поручила ему это важное дело и уверена, что оно находится в надежных руках, т. к. лицо это – называть его нет надобности – обладает всеми упомянутыми данными, и публика может рассчитывать получить вскоре долго ожидаемую биографию поэта, чему поможет, по-видимому, и благоприятность для спокойной научной работы ожидаемого скоро момента.

Еще одно кряхтенье Щеголева и его стула, и слово переходит к нему.

Начал он, несколько сконфуженный словами Н. А., но то, что он сообщил, было очень интересно. Новая рукопись Пушкина о Петре Великом, 23, кажется, чистовых тетради, была найдена в каком-то подмосковном имении на чердаке и служила для подстилки клеток канарейки, принадлежавшей экономке имения… Недостающие тетради рукописи Пушкина были употреблены для комфорта канареек… Еще любопытная вещь: как опубликованные Анненковым отрывки из истории Петра Великого, так и найденные Щеголевым рукописи – не что иное, как выписки Пушкина из Голикова, и только из Голикова; ни одной цитаты из других историков, и менее всего – из иностранных – в ней нет[185].

Дальше – жалобно проныл Козмин о стремлениях Пушкина за границу и о правительственной опеке над ним, и наконец – интересные данные Гофмана о печатных искажениях пушкинского текста в самых, казалось бы, образцовых изданиях его.

В общем – интересно и симпатично.

10 июня. Тем, кто утверждает, что Бога нет, на том основании, что всем образованным людям известно, как возникло и создалось понятие Бога, как идея Бога претерпевала различные изменения и усовершенствования на протяжении жизни человечества, – можно противопоставить такое религиозное возражение: человек не создал идею Бога, а воспринял ее из различных обнаружений божественного бытия; Бог открывался душе человека так же, как его пяти внешним чувствам открывались физические явления природы. Тот факт, что идея Бога с веками меняется, развиваясь и совершенствуясь, вовсе не служит доказательством возникновения ее в умах людей путем чистого творчества, а доказательством того, что по мере усовершенствования нравственной природы людей Бог стал обнаруживаться перед ними теми сторонами своего существа, которые до этого были им непонятны и недоступны вследствие их нравственного несовершенства. По мере того как люди делаются способными воспринимать Бога выше и чище, в настоящих божественных свойствах его, – их идея Бога становится выше и чище, и так будет продолжаться до тех пор, пока человек не достигнет того нравственного совершенства, перед которым Бог откроется во всей своей сущности; тогда-то и будет второе пришествие, земля сольется с небом и человек войдет в лоно Бога.

Да, хорошо-то оно хорошо, да только если бы так и верилось!

11 июня. Хорошо задумана пьеса «Потоп», даваемая студией Московского Художественного театра, да плохо выполнена: не хватило дарования; а моменты есть интересные и типы могли бы выйти интересными. За такую тему следует браться только гению.

Разыграли тоже неважно, без темперамента, а местами даже и глупо. Только негр Чарли был хорош[186].

12 июня. Режиссер Вахтангов положительно не умен: он заставляет актеров проделывать глупейшие трюки. Чехов был один хорош в роли короля Эрика, в нем и заключалась вся суть и пьесы, и исполнения. В целом – пьеса слаба, и будь актер похуже, от нее ничто бы не осталось.

20 июня. Я все еще думаю, что живу в мае[187], а между тем давно уже июнь с дождями и холодом, наступившим после великолепных апрельских и майских дней солнца и жары.

Чудное видение явилось мне в субботу. Изящный французский дворец или салон со старой позолоченной мебелью, гирляндами цветов, амурами и порхающими бабочками на плафоне, темными гобеленами, изображающими прекрасных рыцарей, трубадуров, нежных принцесс, окруженных стройными пажами; по паркету легко шелестел шелк изящных дам с фижмами, мушками и высокими прическами в пудре, стройными рядами проходящих под звуки менуэта с не менее изящными кавалерами в бархатных камзолах с кружевными жабо, в длинных шелковых чулках, обтягивающих стройные ноги в туфлях с пряжками, сверкающими бриллиантами. Дальше – звуки флейты, лютни и мелодичные, как колокольчики, молоточки клавесина, переливающего перламутром своих инкрустаций. Волшебники: Couperain, рисующий звуками то меланхоличную «Ténébreuse», то народные юморески – «Les Fâstes», с их наивным весельем, шутками и плясками, то игривые кривлянья и прыжки козлоногих сатиров («Les satyres»), то стук серебряных молоточков по наковальне или переборы вязальных игл («Les tricotteuses»), то таинственное блуждание ночной тени («Ombre errante»); Rameau с его вихрем («Le tourbillon»), тамбурином, менуэтом и суетливо кудахтающей курицей; лесная колдунья – кукушка Dacain и «La Gémissante» – Dendrieux. А после них – та же роскошь и изящество красок музыкальной палитры французов, не уничтоженные в них ни разрушительным вихрем революции, ни солдатской империей, ни мещанской республикой. Модернисты Débussi и Ravel – плоть от плоти Couperin и Rameau, непосредственные преемники музыкального корня XVII и XVIII веков, прямые продолжатели национальной грации и изящества в музыкальном искусстве французов; впрочем, все искусство их отличается этим характером высшего изящества и утонченности. Разве не такова их живопись? (Renoir, Sézanne, даже Gogain и сам Picasseau.) Разве не таковы их скульптура и литература? Слушая в субботу их музыку, как старую, так и современную, я особенно живо почувствовала эту характерную черту их художественного творчества. Как хороши: «Clair de lune» – Debussi, или «La fille au cheveux de lin», «Le vent dans la plaine», «Les moines» его же; как богат и величествен Ravel в своей музыкальной картине «Une barque sur l’océan», как нежен в своем «Nocturne» и как изящен в своем «Del grazioso».

Волшебницей, вызвавшей все эти видения, была М. Н. Баринова; она воскресила перед нами в субботу в Доме ученых давно отжившую эпоху и своей прекрасной игрой, и своей художественной, талантливой лекцией. Спасибо ей[188]!

21 июня. Как изменилось мое внутреннее самочувствие со времени революций, сколько тягостных, жгучих, никому не нужных, обременительных для души, но неизбежных в дореволюционное, бесправное для нас, женщин, время, чувств, мыслей и настроений исчезло навсегда. Уж за одни права, за то, что я стала человеком, за то, что все дороги мне открыты, что, куда бы я ни явилась, к какому бы делу я ни захотела приложить свой труд, – меня не встретит ни снисходительная улыбка, ни недоверие, ни худо или хорошо скрытая насмешка, ни оскорбительный отказ, и все это – только за то, что я сунулась «не в свое дело», – уж за одно это я должна быть благодарна революции, и я действительно благодарна ей. Современная грубость, недоверие, притеснения – распространяются на весь класс, к которому я принадлежу, и может оскорблять меня на равных основаниях с оскорбленным ими мужчиной. Да, наконец, исчезнут типы «лишних людей» и среди русских женщин, которых было достаточно еще так недавно среди курсисток. Теперешние мужчины не поймут, о чем я говорю, но мужская половина интеллигенции эпохи Николая I – отлично поняла бы меня, потому что и она была почти в таком же положении, в каком так недавно еще находилась я, но о котором за эти 4 года успела уже забыть. Но если бы с каким-нибудь новым переворотом мы были обращены в прежнее состояние или наши права были бы ограничены хоть в одном, самом маленьком и самом незначительном пункте, – я, наверно, сделалась бы революционеркой, в этом я не сомневаюсь, и, может быть, даже ушла бы в подполье.

Жива ли Лилли Браун? Как она, бедная, должна нам завидовать в таком случае. Впрочем, я не знаю, может быть, и немецкие женщины имеют теперь права.

21–22 июня на заре. Меня давно уже тревожит состояние Блока, а сегодня Нестор Александрович принес известие, что у него что-то неладное с сердцем и сильная меланхолия. Он приближается к роковому для наших лучших поэтов возрасту. С тех пор как он так мучительно замолк после «Двенадцати» и «Скифов», этих наиболее замечательных, после Пушкина и Лермонтова, произведений русской поэзии, – можно уже было предполагать, что с ним и в нем что-то происходит. Да и есть от чего: из храма человек вышвырнут в публичный дом…

Вот она где, настоящая трагедия поэта, вот он где, разлад мечты с действительностью, о котором так красиво говорит Н. А. в своей последней книге «XIX век».

И этот человек тоже переживает трагедию, но не первую и несколько иного рода. Как одиноко проходит он свою личную жизнь, так одиноко протекает и его литературная жизнь. Одиноко стоит он в ряду историков нашей словесности, как то пышное дерево, которое выросло среди поляны, и хотя много выигрывает оно от этого в своей красе и много солнечных лучей с охотой ложится на его богатые листвой ветви, – побегов оно не дает, молодая жизнь не родится из его корней, – нет для нее еще готовой почвы, и само оно выросло у нас каким-то чудом. Настоящий академик типа французских академиков, он в родной своей академии так же чужд и одинок, как в родной истории литературы; наши бессмертные[189] относятся к нему в лучшем случае снисходительно, как к красивой игрушке, и если признают за ним заслуги перед наукой, то разве только за устройство Пушкинского Дома; но такие, как Стеклов, и Пушкинский-то Дом считают учреждением если не вредным, то во всяком случае совершенно бесполезным. Собрался, наконец, съездить повидаться с единственным сколько-нибудь близким человеком – с женой, – а тут толки и перетолки Парижского съезда эмигрантов по вопросу о том, подлежат ли русские ученые, оставшиеся в России и работающие с большевиками, и вся русская интеллигенция амнистии после изгнания большевиков[190]. О, лицемеры! вы думаете быть их судьями?! вы, бежавшие с готовыми денежками, не в поте лица заработанными, от тех ужасов, которые здесь пережиты, собираетесь судить нас?! вы, не голодавшие, не оскорбляемые (а если и оскорбляемы Западом, то по заслугам), не угнетаемые, не угрожаемые насилием и смертью, осмелитесь карать и миловать тех, кто честно и мужественно остался стоять на своих местах в ожидании законной смены!! О гнусные лицемеры, фарисеи, о тупоголовые политики, о раскрашенные патриоты, вы там высматриваете время, когда можно будет прийти сюда и голыми руками загребать уголья, не вами вынутые из огня и не вами потушенные?! Они толкуют об амнистировании этих святых, этих мучеников!.. Христоубийцами вы будете, если, явившись сюда повелителями, хоть слово подымете здесь о том, о чем так бесстыдно и так жестоко говорите там, проживая на чужих хлебах!

Позже. Хотите послушать великолепную, полную глубокого смысла и чувства оперу? Пойдите… Нет, никуда не ходите, сапоги надо беречь; выдвиньте из-под стола кресло, усядьтесь в него поудобнее, раскройте «XIX век» Котляревского и начните его читать. Увертюра, может быть, и покажется вам немного скучной и вялой; но отнеситесь к ней внимательнее, и вы различите намеки будущих арий, которые невольно затронут вас и подгонят ваше нетерпение к открытию занавеса. Но вот он поднят, наконец. На сцену появляется первое действующее лицо, за ним второе, третье и так далее, целый блестящий ряд их, облеченных в изящные туалеты, и редко красивыми голосами исполняют свои удивительные арии. Грим их – замечателен, очертания их фигур на фоне декорации – редкой красоты и правильности, по сцене они проходят стройно, в полном порядке, твердо зная каждый свое место, не толкая друг друга и ни за что не цепляясь.

Таково мое впечатление от книги. Особенно хороши Гофман и Гейне; прекрасны – Ж. Санд, Виньи, Байрон, да и все остальные имеют свои достоинства.

8–9/VII. 3 ч. утра. Когда во время более или менее продолжительного гощения в богатой усадьбе соседей с ее живописным местоположением, причудливо распланированным парком, роскошной обстановкой дома, богатыми коллекциями произведений искусства, изящной сервировкой, нескончаемыми праздниками, увеселениями и художественными far niente[191] всех родов в присутствии нескончаемого притока гостей в пышных туалетах на плечах и беззаботным смехом, шутками и остроумными разговорами и любезностями на устах вдруг промелькнет мысль о собственной скромной усадьбе, – какой бедной и жалкой покажется она и как неохотно подумается о неизбежности возвращения в нее. Но вот неизбежность сковала вашу волю, и вы, распростившись с тайным вздохом с прекрасным кратковременным сном и ласковыми хозяевами его, приезжаете к родному дому. Угнетающе скучной и ничтожной кажется вам та давно изученная, скудная пейзажем и красками равнина, по которой вы проезжаете, грязным, жалким и мертвым рисуется старый незатейливый дом без всякой претензии на архитектуру, глупым и безвкусным – цветник перед верандой, и отвратительно фамильярными и грубыми – краснощекие, в домотканых юбках скотницы, ключницы, босоногие горничные, кухарки, которые сейчас выскочат отовсюду к вам навстречу с простодушными сожалениями о вашем долгом отсутствии и немедленным перечнем всех случившихся без вас событий и происшествий. Но едва въезжаете вы в старую липовую аллею, едва приближаетесь к широкому покосившемуся крыльцу, едва завидите первую расплывшуюся от неподдельного удовольствия физиономию босоногой представительницы вашего скромного придворного штата, – как только что тревожившие вас образы волшебного сновидения быстро исчезают из памяти и вы во власти обильного и могучего наплыва родных и действительных, с детства в вас вросших и развившихся чувств и ощущений. То же бывает после возвращения из шумных, блистающих всем блеском утонченной культуры и цивилизации многолюдных городов Запада в пустынные, полусонные улицы родных городов и селений, и то же испытала я, когда после довольно продолжительного наслаждения произведениями западной литературы раскрыла первые страницы русской книги. Несложность мысли, простота художественного приема, отсутствие бурных приливов и одушевлений страсти показались вначале как бы пресными и скучными, но чем дальше я углублялась в родные картины и с детства знакомые образы природы и людей, тем больше поддавалась их засасывающему влиянию. Да, только эти чувства и мысли – подлинно мои, только они выросли во мне вместе со мной, только они близки и понятны мне до конца, до малейших изломов и изгибов, до тихих заглушенных журчаний глубоко подпочвенного родника, и, начав книгу как бы со скукой и неудовольствием, я уж не могла оторваться от нее, пока не закрыла последней страницы. И книга-то была не из важных: «Подводный камень» Авдеева[192], но в ней я узнала себя, какой была когда-то и из которой выросла до своего нового «я», нового, но не потерявшего еще окончательной связи со старым, давно прошлым.

27 июля. Сегодня Соничка Шахматова, описывая книги Олега Константиновича, сказала: «Какие хорошие книжки, как я завидую, что он имел такие хорошие книги!» – «Чем же они лучше ваших?» – спросила я, т. к. книги Олега на самом деле довольно обыкновенные и даже переплетами не отличаются особенно роскошными. – «Они так хорошо переплетены! А у нас папа совсем не отдавал книг в переплет, находя, что это лишний расход». – Я была удивлена, т. к. знала Алексея Александровича за человека не бедного и далеко не скупого. – «Папа даже покупками книг стеснялся и не всегда позволял себе это, – продолжала Соничка. – Помню, как мы были с ним проездом в Москве уже во время революции, когда цена на книги сильно поднялась. Он остановился перед окном книжной лавки, где лежала “Система логики” Милля[193]; ему ужасно хотелось купить ее, но он все колебался, т. к. книга стоила 10 р., пока я не попросила: “Купи, папочка!” – тогда он вошел и взял книгу. А другой раз в Петербурге. Он давно разыскивал “Эдду” в новом переводе[194]; издание ее разошлось, и ее трудно было достать. Вот однажды он приходит вечером домой и бранит себя за слабость: оказалось, он нашел “Эдду” и купил ее за 20 р., что ему казалось непозволительной роскошью».– Не скрывая больше своего удивления, я спросила Соничку, чем это объяснялось, почему они жили всегда так скромно, как будто бы стесненные в средствах, тогда как они были достаточно богаты не только для неограниченной покупки книг, но и для переплета их ничуть не хуже переплетенных Олегом. «Не знаю! – ответила она сначала, но потом, помолчав немного, добавила: – Папа помогал очень многим; он содержал целые семейства на свои деньги и здесь, и в Москве, и в деревне. Он помогал почти половине мира…» – Это было сказано так просто и скромно, как будто дело шло о самой обыкновенной вещи. И вся семья Шахматова относилась так к этому факту, начиная Натальей Александровной, кончая сестрой его Евгенией Александровной[195] и детьми; никто никогда не только не выражал ему своего негодования на такое ограничение семьи – дети были всегда очень просто, почти бедно одеты, как и он сам, – но ни с чьей стороны не обнаруживалось даже просто попыток хотя несколько изменить образ жизни: вся эта семья жила для других в буквальном смысле слова. Вот у кого бы Толстому поучиться!

8 августа. Вчера умер Блок: неврастения, грудная жаба, невроз сердца и, кажется, подагра – внешние причины; они заменили в этом случае пули, убившие Пушкина и Лермонтова. Внутренние причины – глубже и серьезнее: отчаяние и потеря той веры, которая создала «Двенадцать» и «Скифов»… Говорят, перед смертью Блок только и говорил о том, что надо сжечь все его сочинения как ничего не стоящие и не имеющие значения для жизни. Панихида сегодня в 6 ч., вынос – в среду, 10-го, в 10 ч. утра.

10 августа. Солнце подарило последним поцелуем поэта, который так нуждался в нем… и цветов было много, цветов, которых он столько сам посеял при жизни. Артисты Гайдебурова прислали на гроб розу и крест, пунцовую розу и белый крест, с которыми поэт прошел свой жизненный путь[196]. Чуткая русская интеллигенция в последний раз собралась вокруг любимого, показав, что простила ему горький упрек, сорвавшийся у него по ее адресу в момент увлечения, чистого и благородного, как чиста и благородна была вся душа его, но за который он заплатил своей жизнью… Рыцарь «Прекрасной Дамы», загадочной «Незнакомки» не пережил обмана, когда в пьяной, распутной и, главное, пошлой бабе думал узнать прекрасные черты той, которая являлась ему в сновидениях. Смертью своей Блок подтвердил и раскрыл нам свою сущность истинного поэта, поэта-романтика. Это, пожалуй, единственный образец не только в русской, но и в мировой поэзии.

Народу собралось много; больше, чем я ожидала, судя по вчерашней и, говорят, первой панихиде. Поэты, литераторы, художники, представители ученого мира и бессословная молодежь. Андрей Белый с глазами, как взмахи крыльев быстрой птицы; нежная, скорбно-поэтичная Ахматова, Кузьмин, Замятин, Д. Цензор, Пяст; Иванов-Разумник, Волынский, Кауфман[197], Волковысский, Харитон, (Чуковский, говорят, в буйном помешательстве)[198], Лернер, Щеголев, Котляревский, Ольденбург, Лапшин, Боцяновский, Сильверсван; А. Бенуа, Зилоти, С. Радлов. Был Ионов, представитель Государственного издательства, Штрайх и – кого меньше всего хотелось бы видеть у могилы Блока – Ясинский, старый подлец, облипший со всех сторон грязью. Гумилев – арестован[199], Ухтомский – тоже[200]; Ремизов – в отсутствии[201]; Петров-Водкин – в Ташкенте, Н. Радлова – тоже нет в городе. Вероятно, были и еще многие, которых я не знаю.

Чудная старушка – мать Блока[202]. Маленькая, некрасивая лицом и в то же время – прекрасная. Это – настоящая мать поэта, его друг и настоящая, неизменная любовь. Она должна была жить его жизнью, грезить его снами, но лучшим ее сном должен был быть он, сын, поэт-романтик. Вряд ли она вынесет дальнейшую жизнь без этого сна, как сын не пережил обманувшего его сновидения.

Завтра в 6 ч. вечера в Институте живого слова[203] – гражданские поминки…

16 августа. Не состоялись. Говорят, Волынский и Эйхенбаум отказались от участия, когда услыхали, что – по одной версии Иванов-Разумник, по другой – представители большевиков – хотели говорить о Блоке как о большевике.

А в старом физическом институте университета[204] состоялось сегодня собрание «Беседы любителей поэзии», в котором Вл. Пяст и Модест Гофман рассказывали кое-что о Блоке. Рассказ Гофмана был пуст и малосодержателен, легковесен, как он сам, но Пяст сообщил несколько интересных штрихов к пониманию личности Блока. Они были, видимо, действительно близки, по крайней мере одно время, и Пяст произвел на меня впечатление человека с глубокой душой, хотя и совершенно больного, способного понимать Блока. Очень интересно замечание Блока об аэроплане, которым он, как и все мы в 1911 г., увлекался. Блок сказал, что аэроплан внес в мир новый звук, не существовавший в нем до XX века, – звук пропеллера.

20–21 августа. Ночь. Не могу себе простить, что раньше не перечитала всего Блока. Но, может быть, прежде чтение это и не доставило бы мне столько удовольствия, прежде я не отнеслась бы так и к самому автору! К сожалению, в этом видна рука смерти и человеческое свойство: что имеем – не храним, потеряем – плачем… Если бы раньше я вникла в его поэзию, а через нее – и в его душу, может быть, и знакомство наше не было бы таким мгновенным, хотя и оно доставило мне много интересных переживаний и воспоминаний об них. Я понимала Блока совсем неправильно, вернее, я не понимала его вовсе, потому что я не знала его произведений за исключением «Балаганчика», «Незнакомки», «Розы и Креста» и, в последний год, – «Двенадцати» и «Скифов». Два последних произведения и открыли мне глаза на Блока, после чего я все собиралась купить его и читать, потому что читать поэтов по чужим книгам очень не люблю, – да денег не было… Прав Коплан: из современных поэтов он – «единственный». И по наружности, и по манерам, не говоря о характере и силе творчества. Бальмонт и Брюсов – только предтечи Блока, вопреки словам Бальмонта[205]; Кузьмин – талантливый ребенок, при этом часто – патологически извращенный (этим грешен, впрочем, и Брюсов); Белый – для меня пустая страница, он ничего не говорит ни моему уму, ни сердцу. Изредка только возбуждает какую-то глухонемую импрессию, но проникнуть в его поэзию и душу – отказываюсь. Наружность его, когда он стоял над могилой Блока на холме с белым крестом в руке (розы и крест от артистов Гайдебурова), с глазами, летающими, как синие птицы, с большой лысиной, окруженной венчиком седых вьющихся волос, в верблюжьей куртке и с серьезным, неулыбающимся лицом, – была живописна и могла послужить моделью для пророка, проповедника, евангелиста; но тот же Белый у себя дома в порыжелом пиджаке, в такой же ермолке, вроде тех, какие носят ксендзы на картинах фламандцев, с вычурно-любезными и суетливыми манерами, ужимками и улыбкой, – делает впечатление шарлатана, фигляра; на нем незаметно внешнее воспитание, нет и внутреннего, самовоспитания, которое является даром судьбы натуре избранной; вот у Блока, например, было и то и другое: благородство внешних манер, внутреннее достоинство и гордая скромность, что вызывало невольное уважение к нему. Белый – суетлив, вычурен и не оставляет впечатления. Таков же и разговор его: я не услыхала за полчаса ни одной мысли, ни одного суждения, и не потому, чтобы человек сознательно не хотел обнаруживаться перед посторонними, а потому, что и внутри-то у него их не было. Впрочем, посмотрим, может быть, дальше он покажется мне иным, если мы еще увидимся, что легко случится, если вечер «Поэзия Блока», который затевается кружком увековеченья памяти Блока (Белый, Щеголев, Иванов-Разумник, Замятин, изд[ательст]во «Алконост»[206], А. А. Блок[207], Л. Д. Блок и др.) состоится в нашем здании, что я ему с разрешения Нестора Александровича предложила и что, по-видимому, пришлось Белому очень по душе. Но, главное, попробую, не откладывая в долгий ящик, опять – почитать его; хотя вряд ли я и теперь пойму что-нибудь в его кликушестве.

23 августа. Интересное время! Какое интересное время мы переживаем! – слышишь иногда и сама повторяешь себе эти слова. Действительно, время исключительно интересное, и, среди прочих сторон жизни, интересное и в смысле литературы. Сколько крупных, любопытных, редких явлений литературных мы пережили за последние четверть века; можно сказать, что со времен Пушкина и Гоголя и до наших дней у нас не было больше литературных откровений. Были крупнейшие таланты – Тургенев, Гончаров, Писемский, Тютчев, Майков, Фет и многие другие; были гении, перед которыми представители современной мне литературы кажутся лилипутиками, – но все это были писатели и люди, расширявшие и углублявшие пути, проложенные Пушкиным и Гоголем. Наше время перевернуло и начало новую страницу как в истории, так и в литературе. Уже с Бальмонтом начались новые веянья в литературе. Потом пошел Блок, а в самое последнее время яркая и крупная фигура Маяковского. Какой ересью счел бы Нестор Александрович эти слова! А между тем то, что дает нам Маяковский, несомненно и подлинно новое. То новое, что дал когда-то Пушкин, питавший до последнего времени наших поэтов. Если уже Блок создал вокруг себя школу, – еще большую школу создаст Маяковский, и уже совсем новую, которая порвет всякую связь с Пушкиным – поскольку вообще возможны подобные прорывы в истории. – Это родоначальник; но в какие формы выльется это новое содержание – я сказать не могу; возможностей много.

31 августа. Талантливую проповедь-речь произнес священник А. Введенский в пятницу, 26 августа, в церкви бывшей кавалергардской на Захарьевской ул.[208] Посвящена она была Блоку как поэту-христианину, познавшему Христа-Бога не только умом, но сердцем и всем существом своим. Если Блок, подобно многим представителям русской интеллигенции и литературы, отдал дань богоборчеству, в конце концов и в итоге всей своей духовной жизни и поэзии он пришел к Богу, и любимыми образами всей его поэзии были – Прекрасная Дама, Незнакомка – Мария и Христос, с их неизбежными символами креста и радости – страдания. Мадонна и Христос освещали Блоку весь его жизненный путь, согревали своей светлой, кроткой улыбкой сердце, смятенное порывами страстей, прорывали лучами неба мрак темных бурь и треволнений. Христос являлся Блоку везде, там, где все мы проходили мимо, не замечая Его, там, где многие сочли бы кощунством признать Его присутствие, например в вихре революции, с ее неизбежным спутником – кровавым насилием…

Речь Введенского была лучшим, что до сих пор сказано о поэзии Блока и об нем самом. И с внешней стороны она была хороша: умна, тактична, отличалась признанием прав поэта и высокого значения поэзии вообще. Поэты, если они не отвращают лица своего от Бога и высшего мирового (блага) добра, – те же пророки, и если они не противники церкви – а Блок таковым не был, – они могут и церковью чтиться наряду с пророками и священнослужителями, облеченными не в духовные ризы, но в светские и возвещающими о Боге доступным им языком.

Позже. Заседание, посвященное Блоку, в Вольной философской ассоциации 28-го, в воскресенье, было почти совсем скучно: Белый говорил по обыкновению много и сказал очень мало; Иванов-Разумник был тоже мало интересен. Самым живым и по-своему художественным был рассказ Штернберга (?) о сутках в 1919 г. (февраль), проведенных им с Блоком на Гороховой во время арестов в связи с делом левых с.‑р. Он дал живую и яркую картину общей обстановки заключенных, типы различных товарищей по заключению и легкими, но верными и тонкими штрихами начертил фигуру самого Блока, который встал передо мной как живой в этом рассказе[209].

1 сентября. [210]

10 сентября. В последнем общем собрании Академии наук (3 сентября) разыгрался такой инцидент. Павлов от группы лиц предложил Академии выразить протест по поводу последних казней. Нестор Александрович выступил с возражением, говоря, что словесные протесты ни к чему не приведут, делу же Академии повредят несомненно; что словесный протест только тогда хорош, когда он может быть поддержан чем-нибудь более действительным и сильным; что даже такое средство протеста, как выход всех академиков в отставку, не даст никаких результатов, т. к., во-первых, храброе на словах намерение выполнят далеко не все – как это всегда бывает (и у нас бывало не раз) в подобных случаях; и, во-вторых, если бы даже необходимое единодушие паче чаяния и было проявлено, оно не только никого бы не огорчило и не устрашило, но дало бы лишь полный простор господам, подобным Лемке, погубить и то последнее культурное дело, которое еще кое-как ведется в России и для будущего России; что, наконец, единственная понятная ему форма протеста – револьвер; но так как на это никто не пойдет, то он считает излишним и высказывается против внесенного предложения. Таков в общих чертах смысл возражения Н. А., поддержанного большинством. Когда, спустя несколько времени, Н. А. обратился с чем-то к Павлову, тот от него отвернулся со словами: «Я с такими не разговариваю». – «Извините, я думал, что имею дело с культурным человеком; (вижу, что) ошибся!» – был ответ Н. А.

Небось в виде протеста Павлов не отказался от двойного пайка и автомобиля к своим услугам. Эх!..[211]

17 сентября. Еще один перл старой культуры: певческая капелла. Какой это удивительный хор; единственный из слышанных мною до сих пор. Сегодня ею исполнена была в зале дворянского собрания всенощная древних напевов Рахманинова под управлением Климова. Наслаждение полное. Спасибо старому миру!..[212]

20 сентября. №№ 2–3 «Записок мечтателей»[213]. Очень интересный сборник. Белого как будто начинаю понимать в его эпопее «Я». Его «Дневник писателя» имел бы гораздо больше общественного значения, если бы в нем был до конца выдержан тон, взятый вначале: довольно резкий и негодующий; к сожалению, он скоро сменился примирительным, как бы жалобно-просительным даже, и «горечь» его далеко не «гордая». А в результате, говорят, Белый получил пропуск за границу (от наших властей) и даже без всяких условий и обязательств. Есть в этом дневнике что-то гоголевское, перед 2‑м томом «Мертвых душ». Верна и чутка мысль Блока о том, что наш век будет веком новой эры и дух нашего времени ближе к духу первых времен христианства, чем к Великой французской революции, с которым его часто сравнивают. Блок прав: наша революция гораздо крупнее и по настоящему размаху, и по идеалам, и на почве ее Белый мог выносить мысль о «Человеке» (челе века). А «Послание» Замятина – совсем воскресило Салтыкова. Здесь-то ли сам он, или удрал вместе с Ремизовым[214]? А то как бы не пришлось ему расплатиться за то, что потревожил мертвеца.

В общем, какое трудное, сложное, мучительное время для наших серьезных писателей наши 20 лет! Блок, Белый, даже Маяковский – в муках распятые на кресте духа. Блок, самый крупный из всех, самый самоуглубленный внутрь (в противоположность Белому, самоуглубленному вовне) – не выдержал. Белый – крепче, потому что он грубее, он способен к борьбе и он борется за свободу своего духа, за свое свободное распятие; Белый – «себя» выдержит; груз его «я» не превышает его сил; он «себя» выявит, и в этом его сила и его спасение от крестной смерти. У Блока в последние годы его жизни такого равновесия не было: оттого ли, что «я» оказалось слишком грузным, набухло событиями, оттого ли, что силы сократились, изжились, истворились; но – выявлять себя он уже не мог и безмолвия не вынес. Маяковский – но что можно сказать об нем? Он чуток духом к будущему, к новому, но пока он не овладеет старым миром, культурой старого – он не овладеет словом и в муках рождения нового будет только жалобно мычать, надрываясь от боли, а в конце концов и лягаться от больного раздражения.

22/IX. Стыдно говорить и трогаться в такое время и в моем возрасте такими мелочами, как мои ссоры с Модзалевским, но этот человек положительно отравляет все мое существование. Без всякой видимой причины, без малейшего повода с моей стороны этот человек делает мне всякие неприятности на каждом шагу; тон его за последнее время стал просто груб и невежлив; я все терпела, не доходя до открытой ссоры, наконец, и моего терпения не стало. Не стоит передавать мелких подробностей; достаточно сказать, что и вчера я промолчала, но пришла домой совершенно разбитая, с твердым намерением, однако, больше не молчать. И сегодня гроза, наконец, разразилась, причем я удержала себя в границах. Зато сразу почувствовала облегчение. Теперь руки у меня развязаны и я открыла лицо для боя. Посмотрим, как все это будет принято Нестором Александровичем, на суд которого Модзалевский думает меня представить. Что ж, я готова: уходить так уходить, но по крайней мере с честью.

7 октября. Демократия будущего должна будет признать, что, несмотря на все подлости (если демократия будущего будет настолько справедлива, что назовет вещи своими именами и воздаст им должное), измены идеалу, бессмысленную, прямо варварскую жестокость и отсутствие гордости и чести, – теперешняя власть много сделала для укрепления добытого революцией в России и главным образом – для изменения сознания русского человека. Застрельщиком в этом деле явились всякие засадители за страх и за совесть так называемой «пролетарской культуры», которая, в какие бы кавычки ее ни ставить, все же действительно нарождается у нас и прокладывает свои пути и в жизни (конечно, пока очень незначительно), и в сознании народа. Такие общеизвестные пролетарские поэты, как Клюев, Есенин, Орехов[215] и др., как бы ни учились они у Пушкина, Блока и Белого, – все же тянут свою песню, выражают в этой песне свой ум и свою душу, отличную от нашей, стремящуюся к отличным от наших идеалам, болеющую иными болестями. Следующее за ними поколение только углубит их особую от нас, но общую для всего пролетарского мира тропу, и вот тогда настанет настоящая смерть Пушкину, Шекспиру, Данте… К тому времени вымрут все старые защитники и представители их мира, они будут заменены людьми новыми, и вот эти новые люди несомненно готовятся в лабораториях русских пролеткультов, и что бы ни случилось в России дальше в политическом смысле – старой психологии нет места, и те наши братья, которые стремятся сейчас из‑за границы спасти нас, представители если не всего старого мира, то старой культуры, – они не узнают России, не почувствуют себя дома, среди своих: вокруг них будут люди им вовсе чужие и незнакомые, в большей степени чужие и незнакомые, чем немцы, французы, англичане… Пролетарская идеология с помощью пролетарской культуры уже настолько укрепилась в нас (в широком смысле), что ни старые формы жизни, ни прежнее умонастроение в России – невозможны, какие бы еще перевороты ее ни ожидали. И счастливы те из нас, стариков, кто держит голову повернутой вперед, в будущее, не оглядываясь на милое прошлое, и – в особенности – не тоскуя о том, что невозможно вернуть.

Книга Львова-Рогачевского «Поэзия новой России»[216] помогла мне до известной степени узнать, что такое Клюев, Есенин и др., которых я до сих пор знала по фамилии, но понять их поэзию – отказывалась. По крайней мере, теперь мне понятен путь, по которому надо подходить к ним.

10 октября. Талантливый кружок словесников собрался в Зубовском институте. Жирмунский ли их объединил, или это объединение идет от первоисточника – из университетского семинария – не знаю, но только делают они интересную и полезную для науки, хотя, может быть, и слишком узкую, по мнению некоторых старых ученых, работу; делают ее бодро, молодо, талантливо. Они применяют новые ученые методы, стремятся поставить словесность на новый путь, отчасти указанный Веселовским, и поучиться у них есть чему. Есть среди них и совсем оригинальные дарования, как Виктор Шкловский, маленький гений; есть и более обычные, как сам Жирмунский; есть и не вполне еще выяснившиеся – как Виноградов. Последний открывает своими этюдами о Гоголе новую страницу в изучении этого крупного, причудливого художника. До сих пор так тщательно изучался в русской словесной науке только Пушкин в кругу многочисленных уже в наши дни пушкинистов; Виноградовым начнется, вероятно, плеяда гогелианцев; во всяком случае, после работ Виноградова изучение Гоголя не может продолжаться по прежнему пути[217].

Все эти явления на фоне и в связи с нашей революцией заставляют подумать о многом.

Не знаю, отметил ли кто-нибудь положение Толстого относительно революции, аналогичное положению Руссо накануне Великой французской революции. Вообще-то аналогии между обоими моралистами-мыслителями проводились неоднократно, но интересно бы осветить учение Толстого именно с этой точки зрения как если не предвестника, то предшественника революции, его призывы к естественному состоянию, отрицание цивилизации и умственные заповеди братства и любви накануне коренной ломки старой культуры, цивилизации и попыток практического проведения в жизнь начал естественного общежития (наши «коммуны»).

Богатое время. Только как оно нас, стариков, изломало!

12 октября. Отправилась наконец с альбомом к Горькому: Кронверкский, 23, кв. 5. Какой-то мальчик указал мне дверь под воротами. 4‑й этаж. Лестница темная, узкая, грязная. Дверь – прямо в кухню. Оказывается, попала по черному ходу. В кухне – 4 или 5 молоденьких девиц разного вида, и попроще, в длинных белых фартуках, и понаряднее, с локонами и бантиками. Все они хлопотали возле плиты, что-то терли на тарелках, мешали в кастрюлях. Среди них я заметила очень приличную даму, пожилую, в золотых очках. Девицы имели вид очень развязный, чтобы не сказать больше, особенно та, которая со мною разговаривала, хорошенькая брюнетка, нарядно одетая и причесанная. В общем – тип не то камеристок, не то поклонниц фаворита из народа.[218] Брюнетка объявила мне, что Алексей Максимович никого не принимает сегодня, и потом только объяснила, что он лежит, нездоров, и сегодня – с дороги. Очевидно, из Москвы, куда, по слухам, ездил хлопотать о заграничном паспорте. На мой вопрос, когда его можно увидеть и долго ли Алексей М[аксимович] пробудет в Петербурге, она объявила, что ничего не известно, может быть, дня два-три, и чтобы я пришла завтра, «если Алексей Максимович не будет лежать…» Что ж, попробую завтра. На всякий случай надо заготовить письмо[219].

На пути домой прочла на Троицком мосту вот какой (печатный) литературный документ:

«Об’явление.

Три миллиона (3 000 000) рублей

тому, кто укажет, где находится больная женщина, ушедшая из дому 23‑го сентября, худая, брюнетка, лет 40, черные волосы, большие глаза, небольшого роста, обручальное кольцо на руке; была одета в темно-красный костюм с черным, серое пальто, черная шелковая шляпа, серые валенки. Имя —

Анастасия Николаевна.

Сообщить: по адресу – В[асильевский] О[стров]. 10 линия, д. 5, кв. 1.

Федору Сологубу. Тел. 2-23».

Ничего не забыл, и «большие глаза»! Об исчезновении Чеботаревской я услышала тогда же. Говорят, она последнее время была не вполне вменяема, к ней даже было приглашено особое лицо для присмотра. Предполагают самоубийство. Были приглашены водолазы, но ничего не обнаружили[220].

14 октября. Потапенко написал пьесу на самую животрепещущую тему: «Ряса». Идет она в Народном доме и, по-видимому, вызвала большой интерес, потому что народу у кассы порядочно (я второй раз заходила в кассу: первый раз касса была закрыта, но публика осталась ожидать открытия ее; сегодня – билет получила). На афише сказано, что пьеса, не оскорбляя религиозного чувства, изображает впервые на сцене быт духовенства. Посмотрим[221].

27/X. Пьеса старомодная, слабая, но публики было полно и смотрела она с большим интересом и вниманием.

Горький не отзывается, хотя и марку на ответ приложила.

Собралась, наконец, сегодня к Кони и впервые говорила с ним.

Принял он меня за письменным столом, в красном халате и пестрой ермолке на голове. Не то сухо, не то сурово.

– Разрешите отнять у вас несколько минут, – начала я, – я задержу вас недолго…

– Несколько минут – готов: я сегодня занят, у меня вечером лекция.

В нескольких словах я изложила ему цель своего визита. Начала с того, что меня заинтересовал рассказ его о Некрасове, слышанный мною на открытии некрасовского семинария[222], и я хотела бы знать, не встречал ли он когда-нибудь у Некрасова Писарева и не слыхал ли от него что-нибудь о том, как и почему состоялось приглашение Писарева в «Отечественные записки». Оказывается, Кони не только никогда не видел Писарева, не говорил об нем с Некрасовым, но даже и того факта, что Писарев сотрудничал вместе с Некрасовым – не знал вовсе. Узнав, что я занимаюсь Писаревым, Кони рассказал, что, когда он был несколько раз в Дублине вместе с Гончаровым и одна из улиц Дублина была названа Гончаровской, он, Кони, предлагал другую назвать Писаревской в память смерти там Писарева[223]. Поговорив еще немного о разных вещах, я попросила Кони на прощанье написать что-нибудь в альбом[224]. Когда и это было сделано, я собралась уходить.

– Не хотите ли вы прийти сегодня на лекцию, которую я читаю о докторе Гаазе? – спросил вдруг Анатолий Федорович.

Я поблагодарила его и отказалась, сказав, что у меня спешная работа к 1‑му.

– А вы знаете, что в Петербурге есть Тургеневское общество и что оно устраивает иногда собрания. Вот и теперь предполагается собрание 18 или 17, еще не решено наверное.

– Знаю, и бывала в нем, пока собрания его происходили в Библиологическом обществе, на которое получала обыкновенно повестки; но последнее время не бывала, т. к. не знала, когда оно собирается.

– Да, повесток мы не посылаем, теперь это слишком дорого стоит; но в Доме литераторов, где мы собираемся, бывают объявления, и чтобы не было затруднений, я дам вам постоянный пропуск, – с этими словами Кони написал мне на клочке бумаги пропуск[225].

Я опять собралась уходить, и Кони опять удержал меня. Разговор перешел на Пушкинский Дом, на выставку[226], на самого Достоевского. Кони рассказал несколько эпизодов из своих встреч с Достоевским, которые все, вероятно, будут им рассказаны публично и напечатаны, и, между прочим, историю с не напечатанной Катковым главою из «Бесов». Содержание ее в том, что какой-то чиновник, живущий в доме и на улице, на которой жил сам Достоевский (она названа полностью, но я забыла), долго наблюдает за 13-летней девочкой, живущей с ним на одной лестнице, наконец, соблазняет ее, заманивает к себе и добивается от нее всего, чего хочет. После этого девочка перестает интересовать его, он прерывает с ней всякие сношения, но все же издали следит за ней, т. к. совесть начинает его тревожить. Спустя несколько времени он сталкивается с девочкой лицом к лицу. Наружность девочки уже несколько изменилась, она смотрит на чиновника с выражением нескрываемого сладострастия, делает ему манящие и вызывающие жесты, но он хладнокровно и презрительно отворачивается от нее. После этого чиновник решает, что девочка должна покончить с собой. И действительно, она идет в чулан («чтобы не сказать хуже», пояснил Кони), чиновник пробирается вслед за ней в соседний, чтобы продолжать наблюдения за ней и спасти ее от смерти в последнюю минуту. И действительно, просверлив в соседней стене дырочку, он видит в нее, как девочка вынимает из кармана веревку, зацепляет ее за гвоздь, делает петлю… Чиновник бросается к двери, чтобы пройти к ней и помешать, но… дверь оказывается на защелке снаружи, которую он впопыхах не успел отвернуть, входя в чулан. Наказание чиновника заключается в том, что он вынужден смотреть, как на его глазах убивает себя соблазненная им девочка…

Картина эта написана потрясающими красками, по словам Кони, но все же он одобрил Каткова, который не согласился ее поместить в журнале.

Когда же после смерти Федора Михайловича Анна Григорьевна[227] продала издание Марксу и предложила включить и эту главу, – Маркс согласился, но только в том случае, если Анна Григорьевна даст ее сперва на прочтение Кони и получит от него письменное одобрение. Тут Кони и прочел впервые эту главу, но одобрить ее к печати отказался. «Подумайте, Анна Григорьевна, на что вы обрекаете память Федора Михайловича! Ведь эту главу непременно свяжут и с фельетоном Ясинского в “Новом времени”[228], и с Свидригайловым, и с Федором Павловичем Карамазовым, и какие только начнут строить предположения на счет самого Федора Михайловича!» – Но Анна Григорьевна не вняла и пошла к Победоносцеву жаловаться на Кони, за то, что Кони лишил ее лишних 10 000, обещанных Марксом за эту главу, если Кони одобрит ее к печати (попал в цензора!). Победоносцев выбранил ее и прогнал. Но Анна Григорьевна не унялась и тут и обратилась в литературный комитет, в котором орудовали Волынский, Минский и др. и который нашел, что Кони не прав, лишая своим упрямством публику такого художественного перла. «Так и не простила мне Анна Григорьевна этих 10 000 рублей!» – закончил Кони[229].

Еще много интересных вещей рассказывал мне Анатолий Федорович, каждый раз усаживая в кресло, когда я вставала, чтобы наконец проститься, и в конце концов еще раз пригласил меня на свои лекции, в такой форме.

– Скажите, вы бываете когда-нибудь на публичных лекциях?

– Очень редко, только в тех случаях, когда лекция близко касается интересующего меня предмета. Я человек очень занятой.

– Я вас потому спросил, что хотел бы пригласить вас на свои лекции. Теперь я знаю, что́ вас интересует, и если буду читать что-нибудь подходящее, пришлю вам извещение.

Опять пришлось благодарить и ответить «с удовольствием, если…» и т. д.

– Вообще, мне бы хотелось с вами видеться, у нас с вами много общего… – этот комплимент был совсем неожидан для меня, и я поспешила ответить, что с удовольствием провела с ним это время и с удовольствием приду как-нибудь еще. На этом мы и расстались, причем, прощаясь, Кони встал проводить меня, чего не сделал при встрече.

И в самом деле, мы разговаривали так просто и уютно, точно давным-давно знакомы друг с другом, тогда как это наше первое свиданье. Правда, я знаю его давно, и он мог заметить мою физиономию и знать мою фамилию, но все же я – совершенно непривычно для себя – нисколько и ни одной минуты не стеснялась с ним. Большевики меня эманципировали от влияния всяческих авторитетов и даже авторитета возраста.

Кони несколько раз, прежде чем сделать какое-нибудь утверждение, осторожно наводил меня на необходимость первой высказать свое мнение и тогда уже, сообразно с этим, высказывал свое утверждение; и тут передо мной не могла не воскреснуть тень Полония… облако превратилось бы, наверное, и у него в верблюда, в хорька, в кита – во что угодно[230]. В результате – комплимент: «у нас с вами много общего».

В общем, как нехорошо, что я злословлю насчет старика, с которым провела интересных и приятных полтора часа. И эта почтенная в его возрасте бодрость и свежесть, хотя бы десятой доли которой мне обладать в моем настоящем возрасте. И чем, в сущности, живет этот старик, что его поддерживает? Нестор Александрович, например, постоянно видит что-то впереди себя, то собственную работу, то идею, то просто мечту; и таким он будет до конца дней своих. Кони мечтателем не назовешь, никакой идеи, я думаю, у него нет, ждать для себя от жизни ему больше нечего; откуда же эта бодрость? Просто – закал? Нерусская кровь? Живет по инерции жизни, не поддаваясь инерции смерти? Да, эта бодрость – не русская, но не мешало бы нам иметь частицу ее, этого западноевропейского (а у него – иудейского, близкого к первому, во всяком случае, более близкого, чем к нам) закала[231].

По поводу ненапечатанной главы «Бесов» мне вспомнился сейчас эпизод в некрасовском «Кому живется весело на Руси». Там аналогичный сюжет: кучер в отместку барину вешается у него на глазах[232]. У Достоевского девочка вешается без всякой мысли об отместке, но Достоевский за нее делает смерть ее на глазах чиновника возмездием этому самому чиновнику за его грех перед девочкой. Надо будет сказать об этом Кони.

Еще много интересных мелочей сообщил мне Кони, но не буду уж приводить их здесь; все они, верно, попадут в печать.

Вот, впрочем, и задача для Кони: вытряхнуть из себя все, что еще осталось в нем неизвестного для публики: слишком много видел он на своем веку, и, пожалуй, на это века не хватит.

Все это очень хорошо, но что же я-то все-таки напишу о Достоевском для газеты! Ведь одними цифрами[233] биографическими не отделаешься[234].

18/XI. Открытие прошло очень хорошо, несмотря на 2 неожиданности: вместо Немировича-Данченко, который уехал за границу, Харитон прочел статью Горнфельда о Достоевском, и Кони приехал тогда, когда заседание окончилось и публика была в разгаре осмотра выставки. Но так как Кони заявил о желании сказать свое слово о Достоевском, хотя и с опозданием, – Нестор Александрович пригласил публику в зал, и заседание возобновилось, без председателя: Карский уже ушел. Публики было много, холод был большой, и все же все, по-видимому, остались довольны[235].

24 ноября. После 60‑х годов атеистическое мировоззрение глубоко укоренилось в сознании передовой русской интеллигенции. На его почве вырос наш марксистский материалистический социализм. Но не чужды атеистическому складу ума были и такие представители 40‑х годов, как Герцен, Тургенев и даже Лев Толстой. Несмотря на все свои искренние стремления построить себе христианское мировоззрение, Толстой постиг Бога умом, но сердцем, но всем мистическим существом своим остался чужд Ему до самой смерти. Отсюда – постоянные метания, отсюда – постоянная борьба с собой, отсюда – отсутствие покоя, непримиренность ни с жизнью, ни со смертью. Толстой всю вторую половину своей жизни страстно хотел уверовать, перестроить свое мистическое подсознание на религиозно-христианской основе – и не мог; в этом и заключалась его великая борьба, трагедия его души, разлад его жизни между словом и делом, попытки к «уходу»: с помощью внешней силы он думал вызвать к жизни силу внутреннюю, в условиях монастыря – осуществить свою немонастырскую программу. Если бы он верил сердцем – он был бы старцем Зосимой; он хотел им быть, но – не мог… Интересно отметить одну особенность: сомнениями ума Толстой, мне кажется, не страдал; как только теоретический ум привел Толстого к построению Бога (Толстой именно построил Бога), – он его принял, но душой в Него не уверовал; душа его осталась атеистической, и страдания Толстого – в разладе между умом и душой.

В силу такого склада своего духовного существа Толстой явился гранью двух религиозных сознаний русского интеллигента: религиозного по традиции, до начала атеистической борьбы (Пушкин), и религиозного после победы над атеизмом («Вехи»). Представители молодого поколения религиозной интеллигенции, вступающие в жизнь в настоящий момент, обрели целость религиозного сознания: для них – Бог есть жизнь, и раздвоения между умом и подсознательными чувствами они не знают. Достоевский предсказал такого человека, и он в наши дни явился: Б. И. Коплан[236] – Алеша[237], не героический, каким сделало его художественное творчество, но реальный, житейский, живой. Вряд ли развернет он большую силу поэтического таланта, может быть, даже не успеет как следует проявить свою поэтическую особенность – я думаю, что он недолговечен – все же он будет и останется предшественником нового большого поэта, который, изойдя из Пушкина и преломившись в Блоке, поставит новую вершину поэзии, имеющую основанием религиозное миросозерцание и религиозное сознание, дорогу которым проложил атеистический социализм. Но это – дело будущего, близкого или далекого, в зависимости от того, когда появится этот крупный талант; быть может, он уже ходит среди нас, а быть может, нужно еще не одно поколение, чтобы его вырастить и укрепить новые условия жизни.

Что касается Блока, то он – не дошел, умер в пути, как хорошо сказал об нем Энгельгардт[238]. Блок, в противоположность Толстому, уже предчувствовал Бога, но еще не осознал его; он был порождением атеистического социализма, с одной стороны, но с другой – носил в себе семена будущего сознания. Творческое слово-символ было для него слиянием обоих элементов, и в нем оно достигло расцвета. Время не исключит Блока из нашей поэзии, а пожалуй – и из мировой, как ни утверждают это староверы; наоборот, оно только расширит и упрочит его место в истории русской поэзии, русской литературы, русского сознания.

27 ноября. Сегодня Гофман изложил нам (Энгельгардту и мне) свой проект перестройки работ Пушкинского Дома по новому плану. Нельзя не сознаться, что предлагаемая им программа вполне основательна и может сдвинуть дело с мертвой точки, на которой мы стояли. Модзалевский, проявивший большую энергию в накоплении научных материалов, которыми богат Пушкинский Дом, оказался в конце концов совершенно неспособным вдохнуть в дело живую душу, как по собственной научной ограниченности, несмотря на всю огромность своих чисто архивных, впрочем, знаний, так и по отсутствию инициативы и отчасти – по неумению выбирать людей, т. к. в деле выбора он руководствуется главным образом соображениями личной симпатии. Программа Гофмана не только основательна, но и интересна. Кроме того, она полезна в том отношении, что в перестроенном по-новому Пушкинском Доме найдут себе место и применение всякие способности, и люди различной квалификации будут иметь вполне подходящую для себя работу, если и не всегда безусловно для них интересную, то, во всяком случае, более или менее сообразную с их способностями и познаниями. В чем заключается эта программа – будет видно из самого дела, т. к. трудно предположить, чтобы она встретила противодействие с чьей-нибудь стороны, даже и со стороны самого Модзалевского, и в этом последнем случае потому, что предлагается она человеком, ему приятным.

31 декабря. С усталой, больной и непримиренной душой стою я пред тобой, новый незнакомец, и с мольбой протягиваю к тебе руки… О чем прошу?.. Чего могу желать?.. На этот раз – немногого: забвения в работе и покоя хотя бы в смерти, так как в бурях жизни мне не суждено было обрести их…[239]

1922 [год]

13–14 января. Стоит жить только тогда, когда живешь всей мыслью, всеми чувствами, всеми инстинктами. Да, чувствами и инстинктами, как добрыми, так и злыми, потому что тогда происходит столкновение их, одно что-нибудь побеждает, и этим определяется человек.

Таким образом я жила дважды в жизни. Один раз – в расцвет своей весны, запоздалой, не давшей полного, спелого плода, но все же весны, с ее сладкими грезами и смутными надеждами… Другой раз – когда я писала свои несовершенные повести и драмы. Это была призрачная жизнь, но все же жизнь, дававшая мне своеобразное счастие и наслаждение. Душа моя знала тогда восторг и молитву. Теперь она холодна и нема. Научная работа не способна расшевелить ее, дать ей свой язык, а чужой – не удовлетворяет.

Но не поздно ли на 37‑м году жизни говорить об этом? Не утрачен ли уже свой язык навсегда?

Недалекое будущее покажет, так как, вероятно, я сделаю эту последнюю попытку вернуть себе жизнь, если «тоска беззвездная»[240] не придавит меня к тому времени окончательно.

Когда-то я молилась: Господи, дай мне все муки, которые Ты послал на долю Гоголю, пошли мне все страдания его, и даже больше, но дай совершить великое… – да, я молилась о великом! Теперь я разучилась молиться, а только беззвучно шевелю губами: новый год, помоги мне стать на новый путь…

11 февраля. Нынче Пушкинский вечер в Доме литераторов прошел симпатичнее прошлогоднего. Меньше шумихи, отсутствие карикатурности и больше настроения[241].

День рождения Кони[242] пристегнули к Пушкину и устроили ему маленькую овацию. Харитон постарался об этом.

12 февраля. Открытие Пушкинской выставки (Венгеровской, в бывшей Книжной палате) собрало массу народу[243]. На этот раз постарался, вероятно, Кони, кликнув клич по своим слушателям и поклонникам.

23 февраля. Виделась с Каганом. В понедельник (27) отнесу ему рукопись[244]. Оказывается, введена цензура[245]!

24 февраля. Еще лучше: цензура содержится на счет издателей, которые должны уплачивать цензорам полистно за поступающие к ним на рассмотрение рукописи.

4 [марта] [246]. Сегодня Каган должен был прислать мне деньги и не прислал; что бы это значило?

8 марта. Ни денег, ни ответа от Кагана. Не раздумал ли он?

11 марта. До сих пор нет ответа. Может быть, ознакомившись с рукописью, он не хочет принимать ее и не знает, как со мной объясниться…

13 марта. Каган сказал Нестору Александровичу, что рукопись не пришла еще из цензуры; потому он и не присылает мне денег. Что бы это значило? Уж не Лемке ли в цензуре? Когда-то он просил у меня писаревские рукописи, а я отказала их дать.

16 марта. Так и есть. Лемке в цензуре[247]. Рукопись только вчера получена Каганом. Боюсь, как бы Лемке не перебил мне дороги: недаром он так долго задержал рукопись. Уж не знаю, кто из цензоров сказал Кагану, что печатать теперь эту рукопись вовсе не своевременно. Так!

27 марта. Понедельник. Хиромант мне сказал, что я – «очень крупный человек», но что у меня недостает смелости в проявлении своего «я», что, когда дело доходит до этого, я смущаюсь, робею и становлюсь «как малый ребенок». От этого мое страшное душевное одиночество… Два последних определения верны, но в чем же тогда моя крупность! Да, когда-то я чувствовала в себе большие силы, и неужели же чувство мое было самообманом? Или мое неумение проявляться заглушило их, и на руке остались только следы былой потенциальной крупности? Или я стою на ложном пути?.. Правда, он сказал еще одну верную вещь: для того чтобы проявиться, мне нужна сильная встряска, сильное чувство, которое заставит мое «я» вырваться наружу, и даже предсказал, что оно явится – после 40 лет… Не поздно ли, и за что даром погибла молодость, «жар души, растраченный в пустыне»[248]?.. Потому что, конечно, все, что было, – было миражом в пустыне…

«Винить ли вас за то?.. Клясти ли те мгновенья,

Когда на горе мне столкнул нас рок слепой?..»[249]

Благодарность заставляет молчать, но сердце, сердце протестует… Слишком много святого оскорблено в нем: «жар души, растраченный в пустыне»… обманутая и оскорбленная вера… Сказал еще: «Теперешнее чувство, сильное и глубокое, умрет само собой, естественно, а придет новое». Ох, трудно прийти ему, трудно; кажется, все тепло, вся чистота, все светлое унесены этим первым…

Сила, где моя сила, как проявить ее! «У вас мужской ум, математическое мышление; ваше дело – наука; но бойтесь шума, – а он будет вокруг вас между 41‑м и 43‑м годами, – не бойтесь проявляться, и тогда вы осуществите себя; не надо самообвинений и самоосуждений, которым вы часто предаетесь. В вашей душе есть Бог, и Он вам поможет».

Сказано много хорошего, но что в этом верного!

Ближайшие три месяца я переживу сильные волнения; после 43‑х лет продолжительное заграничное путешествие и большой испуг на воде: «Я вижу большой корабль, с него спускают трап, возле – лодка, и вы в ней без чувств…» Старость мою согреет и скрасит маленькое существо, которое я приму к себе как родное, воспитаю, образую и передам ему всю свою культуру. Умру – около 70 лет.

Шарлатан или провидец?..

17 апреля. Когда так мало интересного вокруг, когда все так надоело, как приятно увидеть лицо, которое на миг возбудит твою фантазию, заставит заработать воображение. В пасхальную ночь[250] я во второй раз увидела это лицо и до сих пор нахожусь под его впечатлением. Многое читается в нем, и так интересно его читать и угадывать, но ответа оно не дает и от этого становится еще загадочнее и интереснее. Вспышки огня и затем равнодушие, усталость, скука; молния злости – и бесстрастие; дисциплина чувства – и протест воли; человек и монах… В результате какой жизни явилось это сочетание и который из двух элементов сильнее? Кажется – первый, но борьба еще не закончена, а такие лица – всегда интересны.

Да, живой человек всегда интереснее самой интересной книги.

8 июня. Народу было много (по нашему помещению), и все – обычная публика, интеллигенция старого образца. Несколько слов произнес Нестор Александрович, а затем – приветствие от Академии наук Пушкинскому Дому – Ольденбург. Мне выставка не нравится: она неудовлетворительна во многих частностях и бездарна в целом[251].

Н. А. принес мне 1‑й экз. отпечатанного Писарева, присланного ему вчера Каганом. Вышло лучше, чем я ожидала.

10 июня. Модзалевский не верил, когда я ему сказала в январе, что ухожу из Пушкинского Дома (хотя тогда и ответил на мое заявление: «Что ж, вы, очевидно, серьезно обдумали ваше намерение, и отговаривать вас бесполезно», – на что получил от меня: «Конечно»), потому что когда после появления Кубасова[252] в Петербурге недели две спустя я спросила Модзалевского, когда же примет Кубасов от меня библиотеку, – он только удивленно посмотрел на меня и спросил: «Как, совсем?» Я в свою очередь удивленно посмотрела на него и сказала: «А как же иначе? Ведь я сказала вам, что ухожу из Пушкинского Дома». – «Хорошо, я переговорю с Иваном Андреевичем», – проговорил Модзалевский. Но вместо Кубасова Модзалевский поговорил с Котляревским (которому я в свое время тоже заявила, что ухожу, и передала свой разговор с Модзалевским; Нестор Александрович долго дулся на меня за это и около 2‑х месяцев не приходил ко мне), и в результате Н. А. снова стал просить меня остаться, говоря, что мой уход произведет скандал (конечно, маленький, семейный, большим я не обольщаю себя, да и не желаю ни того, ни другого) в Академии наук (!!) (до чего может иногда договориться милейший Н. А. в своем добром стремлении уговорить! Впрочем, меня он давно уж обмануть не может, как иногда ни старается), что он особенно подчеркивается еще тем, что я желаю работать у Срезневского[253] как бы демонстративно (Модзалевский и Срезневский – заклятые враги) – на самом деле я обратилась к Срезневскому потому, что после Пушкинского Дома – рукописное отделение Академии наук для меня самое приятное место, а со Срезневским у меня всегда были и остались прекрасные отношения, – что, наконец, Модзалевский просил его передать мне, и сам Н. А. его всемерно поддерживает, – что мне предлагается отпуск на год с тем, чтобы я отдохнула, кончила свою работу над Писаревым (когда-то она еще кончится!) и раздумала уходить из Пушкинского Дома и пр. и пр. в таком роде; наконец, Н. А. решительно: «Я вам советую поступить именно так, потому что я все равно никакой бумаги об исключении вас из числа сотрудников Пушкинского Дома не подпишу». – Мне осталось только улыбнуться всей прелестной наивности такого решения, на предложение же существовать год на содержании у Пушкинского Дома сразу ответила категорическим отказом. – «Спасибо вам, милый Нестор Александрович, за дипломатическую роль, которую вы на себя приняли, говоря от имени Модзалевского, – но, как и должно быть в случаях истинной дипломатии, – я ни одному вашему слову не верю. Конечно, маленьким скандалом уход мой будет, но неприятность от него Модзалевскому не настолько велика, чтобы заставить его делать мне подобные предложения и вообще как бы то ни было удерживать меня, наоборот! Все это придумали вы сами, сказали Модзалевскому, тот не опровергал вас, потому что знал, что вы не хотите, чтобы я уходила; и я знаю, что только вы да часть моих товарищей считают мой уход недопустимым. О том уж не говорю, каково мне бросать Пушкинский Дом…» Дольше я не могла удерживаться и расплакалась. В конце концов я сказала, что на год отпуска ни в коем случае не согласна; что в Пушкинском Доме останусь в штате (из штата Нестор Александрович отказался меня выключить) только при том условии, если Модзалевский даст мне работу по описанию рукописей, в библиотеке же работать больше не хочу и не буду… Если Модзалевский согласен, я останусь, перечислившись в научные сотрудники, если нет – довольно с меня.

Я была совершенно права, и не какое бы то ни было самолюбие (а тем менее тщеславие) руководило мною.

Когда в Пушкинском Доме были введены штаты и я очутилась под началом у Кубасова, – я не отказалась работать с ним из‑за этого, хотя мне было и очень тяжело, потому что это значило, что дело, мною начатое, уходит из моих рук и переходит в другие. Но мне дело было дорого, руки могли и должны были быть лучше моих, и я встретила Кубасова далеко не враждебно, так как вправе была ожидать, что увижу в нем старшего товарища, хорошего работника, знатока книжного дела, как об нем в один голос твердили Н. А. и Модзалевский; я вправе была ожидать, что и он отнесется ко мне как к товарищу, зная, что я не первый год работаю в Пушкинском Доме и что работала в нем не по-чиновнически… Но… – не иначе как Модзалевский дал Кубасову инструкцию, как ему держать себя со мной ввиду моего скверного нрава, заносчивости, самомнения и пр. и пр., – и Кубасов заговорил со мной сухим, даже начальническим тоном. Признаюсь, это меня покоробило, но я не дала заметить своих чувств и только тоже перешла на официальную, но совершенно вежливую ногу. Сначала Кубасов задался очень широкими планами библиотечной работы вообще и для себя в частности, но ни разу больше получаса (да и то не каждый день) в библиотеке не был, работу тормозил, потому что говорил: «Этого не трогайте, я сделаю сам», – и не делал; или: «Эти книги я просмотрю», – и не смотрел, и пр. и пр., и когда показывался – только критиковал все, что делалось. Историю с колобовской библиотекой он провалил настолько, что не только пришлось возвращать 18 ящиков книг тех, которые он распорядился забрать, несмотря на договор с Книжным фондом и Публичной библиотекой[254], не только – уже после его отъезда – Пушкинский Дом не был допущен к продолжению отбора книг оттуда, – но нам были закрыты двери и в другие книжные источники, из которых обогащались другие библиотеки, т. к. за нами установилась слава грабителей. – Спустя 2–3 месяца такой совместной работы я заявила Кубасову, что меня ни положение дел, ни моя личная работа не удовлетворяют, что работать только по чужой инициативе, не всегда мне даже сообщаемой в ее подробном плане, – я не хочу, что у меня должно быть свое, хотя бы маленькое, но определенное дело, которого я буду чувствовать себя хозяином, что в конце концов все-таки фактически мне приходится руководить работой, но при этом я не имею никакой санкции ниоткуда, и потому получается для меня полная неопределенность и неудовлетворенность во всем. Я даже не могу оставить в библиотеке ту книгу, которую, по моему мнению, в ней желательно иметь, и, таким образом, мне ничего не остается делать, как уйти из Пушкинского Дома; на это Кубасов спросил, чего же я хотела бы, чтобы удовлетвориться и остаться. Я сказала, что т. к. все равно фактически работа внутри библиотеки лежит на мне, то пусть он предоставит мне в ней полную свободу, инициативу и самостоятельность, что же касается представительства, внешних сношений, добывания библиотек и крупных покупок – пусть он сохранит за собой. На это Кубасов мне ответил фразой: «Что ж я буду за директор библиотеки, если не буду иметь права вмешаться в вашу работу…» На это я могла только промолчать и про себя решила уйти. Но тут Кубасов заболел. Он почти вовсе не приходил в Пушкинский Дом, а если приходил, в библиотеку и не заглядывал. Затем он лег в больницу для операции, а после нее – уехал на несколько лет к семье. Нынче на Рождестве (да, ваканция оставалась за ним в продолжение года, т. е. его имя числилось в ведомости. Интересна еще мелочь из того, как меня хорошо устроили Модзалевский с Кубасовым: я получала жалованья меньше всех в Пушкинском Доме, уже не говоря о своих сотрудниках по библиотеке, но даже меньше тех, кто работал в канцелярии, пока кто-то из моих товарищей не сказал об этом Котляревскому). Да, так на Рождестве этого года Кубасов приехал в Петербург, и тут было решено, что он возвратится весной в столицу окончательно, а также и в Пушкинский Дом. Эти 2½ года хранителями библиотеки числились Гофман и Козмин, но только числились, а ответственность и вся работа лежали на мне. Кубасов не мог этого не знать и, конечно, знал, но по-прежнему он решил меня игнорировать. На Рождестве он был в городе всего несколько дней, но счел своим долгом побывать в это время с визитом у Гофмана, как у своего заместителя, и сообщить ему свои планы реорганизации библиотеки, когда он вернется. Итак, тактика по отношению ко мне не изменилась, а следовательно, мой прежний разговор с ним должен был остаться в силе; поэтому я и сказала Модзалевскому, что ухожу, и решительно собралась уходить. Кадр работников я приготовила приличный, приучила их к строгой работе (это видит и сам Модзалевский), и если Кубасов будет почаще и подольше бывать в библиотеке и наблюдать за работой, – мои бывшие помощницы будут работать отлично, и дело обойдется и без меня; если же он наблюдать сам не будет – работа пойдет неважно, несмотря на все доброе желание моих милых девиц. Но ни в том, ни в другом случае им не придется слышать тех косвенных колкостей, которые, направляясь, собственно, по моему адресу, постоянно обрушивались на библиотеку, т. к. Модзалевский всегда и во всем находит предлог для того, чтобы пустить нам шпильку. И самое дело страдало из‑за ненависти ко мне, потому что на библиотеку никогда не было ни денег, ни свободного служителя для помощи, ни лишнего пера или хорошего чернила. И прав мне никаких и ни в чем не желал давать, хотя обязанности и всю ответственность возлагал на меня. Если теперь он согласится на мои условия и я останусь – дело пойдет по-иному и в библиотеке, и у меня самой: там все будет хорошо уж по одному тому, что меня там не будет; а мне тоже будет хорошо (ох!..), потому что я буду знать, что я человек маленький, что дело мое маленькое, что нет на мне никакой ответственности, что нечего мне требовать и добиваться, не из‑за чего хлопотать, ссориться и говорить неприятности.

Итак, я права и по существу, и по обстоятельствам; а что будет дальше – увидим.

12 июня. Кубасов пытался уговорить меня «не покидать библиотеку». Конечно, со мной ему было удобнее. Только нет, довольно.

15 июня. Наслаждаюсь отпуском. А Кубасов все любезнее и любезнее при встречах. Не надеется ли он, что я вернусь в библиотеку!

16 июня. Однако довольно обо всем этом. Как надоели мне эти дрязги! Надо дать себе слово больше ни слова не говорить об них (т. е. Модзалевском и Кубасове) в контексте со мною, да и на деле отгородить себя от них, благо есть теперь возможность. И во всяком случае, меньше думать об них и заботиться их отношением к себе[255].

Ах, как все надоело, и сама я больше всех надоела себе…

5 июля. Вчера у меня было два сильных впечатления: лунно-фантастический, поэтичный во многом дневник Нансена[256] и Блок, таинственная, манящая поэзия и весь облик которого с прежней остротой встали передо мной, когда я просматривала книжечки Перцова и Чуковского об нем[257]. Оба явились мне в двух поэтичных снах этой ночью… Я о Блоке до сих пор не могу думать без острого сжимания сердца; какую редкой красоты и обаятельности личность я пропустила мимо себя, не заглянув в нее поближе, хотя и имела к тому случай и возможность. И чем была я занята в те годы! Если бы я тогда же вчиталась в Блока, я не пропустила бы так равнодушно этой красоты, я полнее и роскошнее вобрала бы ее в себя, потому что к ней присоединилась бы живая личность, редкая, а может быть, даже и единственная в своем роде. Но я слишком поздно почувствовала его, слишком поздно… Другим была я поглощена…

12 июля. Прибегла к старому, давно испытанному средству отделаться от «одержимости» каким-нибудь впечатлением – отписаться.

15.VII. Средство помогло, но что-то из него выйдет!

16 июля. Записки Витте, ч. I[258]. – Вот единственный государственный ум за все царствование Николая II, и как не сумел злополучный царь им воспользоваться. А умен был Витте! Это одновременно и Потемкин (в кафтане только, а не в военном мундире), и Борис Годунов; к сожалению, только при нем был не слабоумный, но хороший по сердцу Федор Иоаннович, а слабоумный, но далеко не хороший Николай Александрович. Он и карьеру такую же способен был бы сделать, и уж наверное если не до трона президента Российской республики себя бы довел, если бы Николай к нему побольше благоволил; и конечно был бы в этом случае больше на своем месте, чем Николай – на своем, да и Россия от этого бы только выиграла, потому что он соединил бы свои интересы с ее интересами, а славу свою видел бы в том, чтобы поднять высоко знамя России, как он это и старался, насколько возможно было, делать в Портсмуте[259].

Я не думаю, чтобы во всем, что он говорит о своих делах и поступках, было много лжи; я даже думаю, что прямой лжи совсем нет; есть разве дипломатические умалчивания, но и Бог с ними, на то он и был дипломатом; а все его дела и поступки, указанные здесь, несомненно клонились в общем ко благу России. Жаль, что его сейчас нет в живых! Я думаю, что он и сейчас помог бы нам, т. к. власть наша достаточно умна и, наверное, если не в первые годы революции, то теперь, при попытке возобновления сношений с Западом, прибегла бы к его, конечно, негласной помощи и советам; а Витте был тоже настолько умен, что понял бы, что раз с самодержавием покончено и старого не вернуть – надо прокладывать новую дорогу, и вряд ли отказал бы в своей помощи в этом деле, т. к. сумел бы и тут свои интересы связать с интересами всего русского дела. Конечно, он должен был презирать и законно презирать весь мелькавший перед ним калейдоскоп русских дореволюционных деятелей, от сотоварищей своих по управлению до партийных лидеров, но в большевиках, особенно при их постепенном отрезвлении, он увидел бы государственную созидательную силу, и как бы ни были ему противны основные принципы их программного строительства (в конце концов, в своем целом они, конечно, надолго, если не навсегда, останутся только в программе), он понял бы, что если уж начинать строить новое, то, действительно, со многим старым придется расстаться, между прочим и со старыми симпатиями и антипатиями, а если это новое в конце концов даст благо своему народу, в чем я не сомневаюсь, – то и подавно.

Позже. Когда я проходила сегодня по скверу на Марсовом поле и смотрела на Михайловский сад через Мойку, – мне вспомнился Пушкин:

«Увижу ль я, друзья, народ неугнетенный

И рабство, падшее по манию царя…»[260]

Он не увидел ни того, ни другого; увидели мы, сегодняшние, потому что, хотя рабство и пало давно «по манию царя», но свободным или, вернее, начинающим быть свободным (потому что истинная свобода придет только с просвещением) – мы видим его только теперь. Особенно остро это ощущается в праздничные дни в садах, на улицах, во время гуляний[261]. Картина в саду была очень хороша. День очень хороший, солнечные пятна на покатом зеленом берегу Мойки, и на нем живописные группы мужчин и женщин в легких, большей частью белых или светлых костюмах. Вдали на площадке мальчики играли в футбол, по дорожкам бегали дети; особенно были ими усыпаны бревенчатый берег набережной и ступени лестницы, спускающейся от павильона к реке. Тут же мальчуганы купались (на обоих берегах). Теперь – это постоянное явление: купающихся можно видеть на каждом шагу: и в Неве, и на Фонтанке, уж не говоря о Карповке, Неве Малой и др. лежащих вне центра города реках. Хуже, что купаются не только мальчуганы, а и довольно возрастные юноши и красноармейцы; они часто забираются на гранитные перила набережной и таким образом превращают и самую улицу в баню.

Идя по скверу, я услышала позади себя: «Voyez, voyez, on se baigne! Et il y a du monde qui regarde! C’est tout à fait comme dans l’Afrique…»[262] – или еще где-то, чего я не расслышала, т. к. француз – это был чистокровный, судя по выговору, и недавно приехавший, судя по восхищению, – с любопытством бросился за кусты ближе к воде и там стал смотреть на купающихся, бросив своих двух дам посреди дорожки. Впрочем, дамы тоже приблизились к кустам. Продолжения разговора я не слыхала.

Воображаю, какое сильное своей новизной впечатление это на них произвело и что они напишут во Франции, если только будут писать!

17/VII. В субботу, когда я отправлялась в почтамт отправить письмо, мне вдруг вспомнились некоторые выражения его и пришло в голову, как бы в цензуре, через которую оно, вероятно, пойдет, не придали им того значения, которое я в них не вкладывала. Поэтому, когда у меня не хватило денег для доплаты за лишний вес письма, – я была отчасти довольна, потому что решила подумать до понедельника, но сегодня я его уже отправила, не изменив ни слова: выражения могут испугать только тогда, если не вникнуть в смысл всего; по существу же в том, что я говорила, нет ничего ни противоправительственного, ни хулящего новый строй, о котором вообще нет речи; с этой стороны совесть моя спокойна; а если я свободно высказала некоторые свои мысли – я имею на это право и буду его отстаивать, если придется.

Дойдет ли только письмо? Вот о чем я буду теперь думать.[263]

22.VII. Заходила сегодня к Кони отнести ему «Писарева»; старик всегда так внимателен ко мне, что я не могла не ответить ему тем же, и Анатолий Федорович, по-видимому, был очень растроган: на прощанье он поцеловал мне руку и опять просил заходить к нему. Бедный, мне сегодня было его как-то особенно жалко.

Но удивительно, как хорошо и просто я себя с ним чувствую. Часто думается: отчего я не познакомилась с ним раньше, отчего пропустила так много интересных бесед с ним. И тут же говорю себе: нет, раньше не следовало; раньше я была не та, потому и отношения ко мне такого не было бы, и, значит, я все равно не получила бы того, что могло давать это знакомство другим; я была слишком глупа и застенчива из‑за моего невероятного самолюбия или гордости – не знаю уж, как сказать, а для сановников, каким он тогда был, хотя бы и либеральных, женщина конфузящаяся и неловкая – не женщина.

И опять я почувствовала сегодня, насколько я не умом, а каким-то подсознательным существом своим принадлежу старому миру, насколько общ и понятен наш язык, наши отношения к внешнему миру, самые ощущения наши; вот что значит вырасти из одного корня, питаться соками одной культуры и быта… В этом вся моя двойственность всегда и во всем, в этом – глубокий трагизм положения: ум тянет в одну сторону, чувства – в другую. Но любить старое вовсе не значит ненавидеть новое[264].

3 сентября. Вчерашний вечер наш памяти Блока удался вполне. Вечер был интимный, устраивали его Энгельгардт и я от имени «группы сотрудников Пушкинского Дома», Модзалевского не было, хотя ему и было передано официальное приглашение, и мы об этом не жалели. Публики было для нашего зала много, но все – своя, по билетам: много эрмитажников, наша молодежь со своими знакомыми, кое-кто из литераторов: Сологуб, Ахматова, Муйжель, Н. А. Энгельгардт с дочерью (Гумилевой), знакомые Щербачевых и Д’Орлеак, Щеголев. Участвовали: Верховский («Улыбка Блока»[265] и стихотворения Блока к сюите Щербачева), Вс. Рождественский (стихотворение «Памяти Блока»), Стахова и ее ученик из студии (стихотворения Блока), Дорлиак (романсы Сенилова и Гнесина), Щеголева (стихотворения Блока), опять Дорлиак (романсы Щербачева на слова Блока) и у рояля – Щербачев во всех трех отделениях. Лучше всех были: Верховский, Щеголева, Дорлиак (прекрасно пела) и Щербачев. Публика – верх культурности, и знакомые Щербачева и Дорлиак – верх элегантности. Чаепитие вышло тоже очень просто, хорошо и уютно. Ахматова мне опять очень понравилась: она несомненно умна, чутка, изящна и горда при полной простоте и скромности; такой она опять была вчера. И лицо у нее прекрасно: сине-серые грустные глаза, детские и вместе горькие (с горькой складкой у углов) губы. Старичок Сологуб, давно сердитый на Пушкинский Дом, вчера под конец совсем смягчился и обещал написать мне в альбом стихотворение.

Но измучились мы порядком с этим вечером[266]!

8/IX. Вчера был у меня Кони. Хотя я и думала, что он зайдет, но, по обыкновению, сконфузилась и была глупа. Помешали посторонние, особенно бедняжка А., которая несла свой больной, хотя и талантливый вздор.

10/IX. Ляпунов несколько раз приходил в Пушкинский Дом, собственно, к В. Д. Комаровой, и работал над какими-то письмами из стасовского архива. Варвара Дмитриевна познакомила нас. В среду, 6-го, Сергей Михайлович пришел опять. Комаровой не было; я разговорилась с ним о чем-то, а потом попросила его дать что-нибудь в мой альбом. Я думала, что Ляпунов напишет какую-нибудь строчку из своих старых произведений, и, конечно, на большее не надеялась. Мое удивление и, конечно, удовольствие были очень велики, когда, придя к нему через несколько времени за альбомом, я застала его за большим им тут же разлинованным для нот листом бумаги, в который он быстро-быстро вписывал нотные крючки, а перед ним лежал альбом, раскрытый на стихотворении Ахматовой «Смуглый отрок…». «Я вдохновился и пишу вам новый романс», – с улыбкой, немного шепелявя, ответил Ляпунов на мой немой вопрос. Таким образом, романс его, посвященный Пушкинскому Дому, был написан в какой-нибудь час времени тут же, в стенах Академии, в самом Пушкинском Доме[267].

А дня за три до нашего Блоковского вечера стучится ко мне кто-то. Открываю – передо мной молодой человек простоватого вида, некрасивый, в старой куртке и порыжелой фуражке с каким-то техническим значком. – «Рождественский, – представился он мне, пытаясь пройти, но я, не сообразив сразу, что за Рождественский, не особенно стремилась впустить его, т. к. сама была в шляпе, готовясь к выходу. – Я хотел бы написать вам в альбом, о котором мне говорил Ю. Н. Верховский, стихотворение, которое относится к этому Дому и в котором я, совершенно случайно, затронул почти одновременно с Верховским одну и ту же тему». – «А, очень рада, пожалуйте», – оставалось мне только сказать, пропуская неожиданного гостя.

Рассказ этот подтвердил мне потом и Верховский. Оказывается, действительно, он услышал на одном из собраний «Звучащей раковины»[268] эти стихи Рождественского (уже после того, как его собственные стихи были уже у меня в альбоме) и рассказал ему о совпадении, посоветовав явиться ко мне и записать эти стихи в альбом, что Рождественский и сделал[269]. За несколько минут, пока Рождественский сидел у меня, я успела заметить, что он еще очень молод, застенчив и в общем – оставляет хорошее впечатление; дальнейший разговор по дороге в Академию показал, что он и достаточно культурен (ученик Венгерова по пушкинскому семинарию).

Вчера милый Верховский принес мне стихи Бородаевского[270] и читал их целый вечер. Какой это прекрасный поэт и как странно, что он никому не известен! А между тем настоящий, большой, не уступающий, пожалуй, Брюсову, а кое в чем, может быть, даже и превосходящий его! И я до вчерашнего дня понятия об нем не имела. Впрочем, я ведь вообще крайне невежественна. Вот Маша[271], та, наверное, знает и Бородаевского, и Верховского, а я даже Верховского знаю, кажется, только по двум стихотворениям, написанным им в мои альбомы. Зато самого его успела узнать как милого, тонкого, культурного, добродушного с маленькой хитрецой, деликатного, умного, способного и чисто русского лежебоку-байбака[272].

11/IX. Была у Сологуба с альбомом. Своеобразный старик, но действительно, верно, добрый, хороший, честный. Его задело стихотворение А. Белого «О, не летающие…»[273], и он долго говорил по его поводу, об нем и о самом авторе. «Это что ж, вас всех имел он в виду, когда говорил: “Вы – переломанные жерди…”?» – так начал Федор Кузьмич. Я ответила, что мы тоже в шутку говорили между собой, что это стихотворение – об нас, но тем не менее тем из нас, кому я показывала альбом, стихотворение очень понравилось, и в конце концов мы его все-таки не отнесли к себе, считая себя – «летающими».

– Это кто ж такие «летающие»? Все эти грабители, разбойники, убийцы, которые могут убивать, грабить и презирать тех, у кого «совесть чиста» и «повесть спокойна», то есть настоящих людей, тех, которые создают жизнь и копят ее ценности?..

Когда я изложила свое понимание стихотворения и добавила при этом, что Белый написал его до того, когда я принесла ему альбом, и не зная ничего о существовании альбома, так что автор именно к нам, членам учреждения, которому альбом предназначен, его не относил и, значит, не имел намерения нас им обругать, – на последнее Ф. К. ничего не ответил, а на первое опять разразился суровой филиппикой. «Истинно великие люди никогда не презирают простых людей за то, что у них повесть спокойна и совесть чиста; Пушкин, например, умел ценить их, и Машу из “Капитанской дочки”, и Полину из “Пиковой дамы”, и Наташу из “Домика в Коломне”, и вообще всех простых и скромных обывателей. А кто дал Белому это право, и не тем ли он велик, что всюду кричит о своем величии, о том, что ему издатели мало платят, что ему не дают работать и пр. И кто ему сказал, что обыватель “к тверди не подымает глаз”? вероятно, он делает это чаще и благоговейнее, чем сам Белый и все эти “летающие” грабители, разбойники, убийцы, святотатцы, которые не так еще грабили, оскорбляли и убивали всех истинных, честных, благородных людей со спокойной повестью и чистой совестью. И что за выражение: “не упадет огонь Сент-Эльма”? Во-первых, огни святого Эльма не падают, а без всякого падения откуда бы то ни было начинают светить на верхушках мачт корабля в море; затем – огонь святого Эльма не бывает, а бывают огни святого Эльма; наконец, что за коверкание русского языка: Сент-Эльма? Это все равно что он сказал бы об апостоле: послание Сен-Павла, или: я видел изображение Сен-Бернара…» И много еще в таком же роде говорил старик своим обычным спокойным, ровным голосом, как бы прерываемым легкой одышкой. Досталось тут и Брюсову за то, что он продался власти («еще год тому назад он говорил, что его семья не может существовать без шести миллионов в месяц, а теперь ему нужно, очевидно, шестьсот; и это говорит русский писатель!»), и Белому – за то же, и многим другим.

Я вышла со странным, очень смешанным, но в то же время и несколько более определенным впечатлением, чем после первых двух раз беседы с ним. Первый раз я говорила с Сологубом прошлым летом (в начале) в Доме литераторов и просила его написать что-нибудь в альбом. Ф. К. начал обиженным тоном: «Зачем я буду писать в альбом для Пушкинского Дома? Ни Академия, ни Пушкинский Дом меня не признают: я даже до сих пор не почетный академик, а Пушкинский Дом отказался купить мои рукописи. Я вовсе не нужен Пушкинскому Дому, он меня даже и за писателя не считает…» Тогда я только посмеялась над этим и подумала: мелко самолюбивый, ничтожный и притом неумный человек, потому что умный не стал бы говорить все это незнакомому лицу. Второй раз мы виделись у нас на Блоковском вечере. Я встретила его в первой маленькой зале какой-то любезной фразой и провела в первый ряд; потом за чаем подсела к нему, но так как я была страшно утомлена, то говорила мало. Но все же в удобную минуту навела разговор на альбом, и старик согласился написать. А перед этим, на вопрос его о том, что делает теперь Пушкинский Дом, и мой ответ, в котором я, между прочим, упомянула и об издании «Гаврилиады», – Ф. К. буквально напал на меня: как издавать «Гаврилиаду», произведение скверное, порнографию, которая не делает чести Пушкину и которую его почитатели должны были бы уничтожить, делать этим изданием угодное власти, подпевать ей и т. д. и т. д. …[274] И после этого в добрую минуту Ф. К. все же согласился написать в альбом и собрался даже идти ко мне для этого, но потом сказал: «Нет, сейчас поздно, лучше я приду к вам в другой раз и тогда напишу». А еще позже, когда все разошлись, за исключением его, Ахматовой, Верховского, Рождественского, Щеголевой, и после чтения всеми ими стихов Блока, – вернулся опять к Пушкину. Блок не понимал России, и Пушкин не знал, что такое Россия, и не понимал ее. Вот Петра он понимал, но и ненавидел его; он заставлял себя говорить прекрасные слова о Петре, но не любил его. И о России говорил прекрасные слова, не зная и не понимая ее. И в Бога он не верил, потому и Россию не понимал. Вот Лермонтов, тот верил в Бога и понимал Россию – и т. д. И на этот раз старик показался мне чудаковатым. Но сегодня я почувствовала уважение к нему, и за всеми этими чудаковатостями и странностями почувствовала что-то настоящее, свое, большое, простое и мудрое. И странно-поэтичное чувство вынесла от него. Самая комната его мне тоже понравилась[275].

А от Сологуба поехала к Петрову-Водкину с намерением оставить ему альбом до моего следующего приезда из Царского[276]. Кузьма Сергеевич уехал в Москву. Застала только Марию Федоровну[277], которая мне пела, а потом пила у них чай. Между прочим, М. Ф. рассказала, что на Пасху она с К. С. отправилась на Смоленское на могилу Блока. Там стоял некрашеный потрескавшийся крест, и могила производила впечатление запустения. На кресте была надпись карандашом: А. А. Блок. Водкин огорчился таким состоянием могилы поэта и через несколько дней пришел на кладбище с красками и кистями, выкрасил крест в зеленую краску, сделал черную надпись (полное имя, фамилию и дату смерти), а на концах креста написал архангелов красками же. Тут присутствовала в это время мать поэта. Но крест этот спустя некоторое время был снят и заменен другим, обыкновенным белым, стоящим и сейчас. Не знаю, как отнесся к этому поступку сам К. С., но М. Ф. была оскорблена за него и с негодованием говорила о жене поэта[278].

12 сентября. Сарское [Село]. «Сандомуч» [279]. Первым делом побежала к Пушкину. Все-таки он хорош, этот памятник. Но как испорчено все вокруг. И «Бабушкиного» парка совсем не могла узнать. Только Растрелли вечен: все тот же[280].

14 сентября. В санатории хорошо: тихо, культурно, приятно. Здесь между прочими – Зоя Лодий, Адрианов, Тарле, А. М. Калмыкова, бедная больная старушка с живыми еще глазами и бодрым духом; постоянная абсонатка[281]. Такой же постоянный – Д. Айзман, одинокий, какой-то загнанный, молчаливый, дремотный. Он сидит обыкновенно как-то боком на одном стуле, свесившись локтями – на другом; с опущенными вниз или закрытыми глазами, с поникшей набок головой; так же набок свешиваются его волосы и pince-nez: не то думает о чем-то, не то слушает что-то, не то просто дремлет; на редкие вопросы отвечает как бы спросонья; и не знаешь, живет он еще или уже только спит. Унылая фигура. Тарле, пожалуй, самый живой и интересный из всех. Есть еще византинист Васильев, музыкант, композитор, с рыжими бисмарковскими усами и как бы подслеповатыми глазами; чем-то удивительно напоминает мне Паве́лку, но у последнего такие осоловелые глаза бывали только после ужина с коньяком или шампанским, обыкновенно же они были большие, черные, горящие. А профиль носа, усов и выбритого подбородка – похожи[282]. Очень симпатичен еще старик Прибылев, бактериолог, с честными, прямыми голубыми глазами и бодрым выражением всего лица.

Но мое поэтическое настроение последних двух недель с бессонными петербургскими ночами, которым я в большой степени обязана Верховскому и тому миру поэзии, к которому он опять приобщил меня, – как я и боялась, – исчезло; развеяли его – новая обстановка и, главное, – люди, те «не летающие», со спокойной повестью и чистой совестью люди, за которых так ратовал Сологуб.

Погода, кажется, начинает меняться: мир и тишину солнечных дней осени сменяет ветер, мятежный и шумный последними шумами перед зимой, он гонит перед собой желтые листья, которыми забрасывает и мой столик на балконе, и мою голову, когда я брожу по парку или по аллеям; небо посерело и укуталось тучами; солнце – тускло-молочное в те минуты, когда оно пробивает серую пелену туч. Но главное – по вечерам нет того чудного звездного неба, которое так умиротворяло меня в Петербурге: его не видно из‑за деревьев, а ходить далеко, когда стемнеет, – здесь не полагается; я и то уже нарушаю многие правила санатории, а тут пришлось бы вдобавок беспокоить соседей поздним возвращением… Это, конечно, единственное, но зато очень для меня серьезное неудобство. Бессонница продолжается и становится, конечно, еще мучительнее от невозможности рассеять ее ночным чтением или писанием…

Сегодня контрабандой ходила в озеро мыться. Милая сестра Бруновская, наверное, пришла бы в ужас от этого, как она приходит в ужас от моего крепкого чая и папиросы.

18 [сентября], понедельник. «Сандомуч» – прекрасный оазис в пустыне нашего безлюдья. Жизнь течет здесь весело, безмятежно и бездумно. Можно отдохнуть от всего…

25 сентября, понедельник. Счет дням потерян. Впечатления как будто старые, а вместе совсем новые. Где и в чем же жизнь? Человек, в особенности женщина, должна воспринимать жизнь через любовь. Все равно какую? Может быть, но для меня – не все равно; в этом – моя трагедия. Здесь передо мной три типа любви: войду ли я в какую-нибудь из них?.. Слегка – да, но по-настоящему – вряд ли; а между тем N. сказал мне, что я – сильно заняла его воображение, несмотря на всю его занятость и весь калейдоскоп лиц, которых он в своей жизни встречал. Я и сама знаю, что я могу занять, но надолго ли? На волнение крови я не отвечаю ничем; для того чтобы вызвать во мне это ответное волнение, нужно серьезное усилие; но настолько ли я действительно интересна, чтобы в нем вызвать потребность быть постоянным в этом напряжении воли и чувства! Есть еще два человека, которые меня интересуют и которых я заинтересовала. Если дело перенесется в город, может быть, из него что-нибудь и выйдет; в противном случае – новые капли горечи. Зачем я такой интимный, замкнутый человек, что до меня нужно долго добираться!

26 сентября. Буриме процветает; им увлекаются все: от старого (А. М. Калмыкова) до малого (юный Гессен)[283]. Наибольшие таланты, после Васильева, создавшего своего знаменитого «внука» («О наважденье дивных чар! Аэроплан, как стройный лук, Слетел с высот небес в ангар, А там – летал мой юный внук»), проявляют Маггид, серьезнейший востоковед, иудей, чуть ли не раввин, и Тарле. Оба увлекаются как дети, особенно Маггид, оба хохочут так, что нельзя не смеяться, глядя на них. Маггид, например, создал такое четверостишие на заданные рифмы: «По белым карточкам вновь выдача пятимиллионная (задание было: Миллионная, – и все писали об улице[284]), – сказал сердито мне мой друг-испанец. – Бутылка уксуса, в пакете – соль лимонная И серый порошок под именем “румянец”». Когда мы уже прекращаем игру, он просит: «Ну еще одно, напишем еще» и т. д. Тарле отличился следующим (рифмы задаются самые невозможные!): «Проклятье! вешаюсь на крюк, От твоего укроюсь взора! (Вина я вылакал бурдюк), Бледнее будешь[285] ты фарфора» или «Цветов пучок Прекрасен, Зоя, Сбрось колпачок, Тениста хвоя» и др.[286]

29 сентября. В среду, 27-го, умер Айзман. Он три дня чувствовал себя не совсем хорошо, не выходил из своей комнаты, во вторник ему стало, по-видимому, худо, и администрация санатории отправила его в госпиталь в ночь со вторника на среду (26–27). Вчера, 28, его похоронили на еврейском казанском кладбище[287], скромно, с одним кантором. От санатории было на кладбище: 5 человек обсанатов, Лемберг (доктор) и горничная Нина, славная девушка, общая любимица; из Петербурга – никого, кроме родственников. У него, кажется, хорошая жена.

1 октября. Были в Павловске сегодня. Прелестный дворец, лучший и самый симпатичный из всех, которые видели до сих пор. Искусство, вошедшее в жизнь; настоящий вкус, аристократизм духа, благородство и мысли, и чувства. И парк хорош; его не испортило ни время, ни запущенность; осенний беспорядок, занесенные листьями дорожки, желтые деревья придали ему особенную прелесть, грустную и прекрасную в своей поэтической грусти; каждый домик, каждая беседка и памятник живут своей тихой жизнью полугрезы, полусна; все – в прошлом, милом, семейном, уютном… И дорога туда из Сарского приятна.

4 октября. Нехороший сон… Не случилось ли что с мамой?..

6 октября. Сегодня ночью написала об Айзмане. Писалось искренно и хочется прочесть[288].

10 октября. Уезжаю. Очень грустно. Хорошо пожилось тут, отдохнула, почувствовала себя опять человеком. Собственно, даже больше (впрочем, в некоторых отношениях это больше, а в других – и меньше, пожалуй): почувствовала себя женщиной, а не каким-то несчастным «равноправным существом» (вроде того – «нечто в подряснике», как прозвал когда-то Костомаров Е. В. Балобанову после их первого свидания, по словам самой Екатерины Вячеславовны)[289].

16 октября. Вчера был проливной дождь, когда я подъезжала к Сарскому. Аллея от вокзала до заставы уже почти не укрывала от ливня, т. к. листья на ней почти совсем облетели. Только во второй половине, где начинаются дубы, листва еще держится; она стала уже совсем ржавой, и недолго ей ждать своего череда. И все-таки хорошо! И в дождь, и в грязь, и в мокрое, серое небо – хорошо! Я сразу ожила, войдя в аллею.

Встретили меня тепло и хорошо. В моем чердачке живет Н. Ф. Ольденбург[290], милая девушка и прекрасный человек.

Грустно было увидеть этот чердачок и знать, что он уже не твой и ты в него больше не вернешься… Я, как кошка, привыкаю к месту, а в Сарском мне дорог, кажется, каждый уголок. Впервые за столько лет я опять почувствовала себя хорошо душою! Это что-нибудь да значит. Спасибо всем им за это! N. на прощанье сказал мне нечто, что вызвало много разных мыслей в вагоне. Увидимся ли мы в городе? Город так засасывает все и вся…

Вечером. Нестор Александрович рассказал мне о первой лекции Павлова в этом году. Вместо физиологии он объявил, что побеседует со студентами о более существенном, и начал разбирать «Азбуку коммунизма»[291], да так, что в аудитории, набитой битком и наполовину состоящей из рабфаковцев, стоял хохот. А один какой-то голос пробасил вслух: «Над кем смеетесь – над собой смеетесь!» По какому-то случаю Павлов навел речь на Александра II, порицал убийство его и восхвалял его добрые чувства, гуманность и любовь к народу, которая выразилась в отмене им крепостного права. Опять какой-то голос, на этот раз – возражение и протест против слов Павлова: «И вовсе не из любви и гуманности, а потому что был вынужден на это самим народом…» Павлов даже на стуле подскочил, стукнул кулаком по столу и крикнул на всю аудиторию: «Молчать! Когда я говорю, не сметь перебивать меня! Если это еще раз повторится, я перестану читать совсем; а кому не нравится то, что я говорю, – пусть убирается вон из аудитории!» И моментально все замерло. Все это рассказывал Н. А. присутствовавший на лекции доктор Доброгаев. Да что-то об этом даже, кажется, и в газете появилось, не то в «Правде», не то в «Красной».

7 ноября. Сегодня открыли памятник Некрасову в сквере за лютеранской больницей в конце Бассейной. Десятка полтора школьных депутаций с красными знаменами, три венка и небольшая кучка народу. Бюст бронзовый, работы Лишева, недурной; первый, кажется, настоящий памятник за эти пять лет[292]. Речи начал Невский, и начал словами, что мы, свергнув старый режим и строя новое светлое будущее, берем из старого то, что было в нем хорошего, и дальше – к Некрасову. Сказал прилично, но все – известное, в теперешнем направлении. Потом – знаменитая Ядвига из Наробраза; о Некрасове – почти ничего, больше о борьбе и пр. Третьим – Максимов[293]; сказал недурно, приведя цитаты из Некрасова на все случаи нашей жизни, начиная с войны и кончая различными моментами революции. Дальше – Александров, из Педагогического института имени Некрасова; затем – Золотарев, от союза работников просвещения; еще дальше – две девицы: студентка и школьница, прочли стихи (не слыхала ни слова); Гордон – в качестве председателя комитета по октябрьским торжествам (о Некрасове ни слова) и, кажется, все.

8 ноября. Новоселье на Тифлисской с гостями: Ольденбургом, Рышковым, Мюллером (архитектор) и 2–3 из молодежи, помогавшей при переезде. Было недурно, но мне было тяжело и больно…[294]

19 ноября. Груза этой зимы я, вероятно, не вынесу и покончу с собой. Я ни минуты не бываю теперь одна, что мне необходимо для приведения себя в порядок и, следовательно, для жизни и работы; дома я не отдыхаю, потому что атмосфера у меня теперь дома не та, в которой я могла отдыхать и отдыхала прежде, когда была одна… Довольно жить. Жизнь ничего не дала мне в прошлом и еще меньше – даст в будущем. Говорят, я никого не люблю, и оттого жизнь не имеет для меня никакой привлекательности. Да, это правда: теперь я действительно никого не люблю; но ведь было же иное время! И как я готова была полюбить тогда всех. Ну, как бы там ни было, а жить больше не для чего[295].

1923 [год]

7 января. Мрачно глядишь ты на меня, новый (не последний ли?) год, мало сулишь ты мне доброго; да и старый-то нечем помянуть…

10 января. Было утро; был день. Утро туманное, но лучи далекой зари золотили росинки трав. День – не жаркий, но цветы благоухали, солнце лобзало их сквозь зелень деревьев, ликующие пятна света будили ликующие песни в душе.

И наступила ночь… Черным крылом захлестнула душу и покорила ее. Замолкли песни, погасли звезды, расползся мрак… Встали ночные тени, одна другой страшнее, одна другой грознее; голоса далекие, глухие, темные заглушили звуки жизни и радости и заговорили о конце, о вечной ночи. Поганая ведьма зашипела в своей кухне и наполнила смрадным чадом душу.

14 января [296].

15 января. Идеализм и скрытое себялюбие; способность к самопожертвованию и честолюбие; уважение к свободе мысли и нетерпимость к внутренне свободной личности; скромность в сочетании с требованиями пиетета к себе; сердечная доброжелательность ко всему молодому, свежему, трудящемуся, верующему; оптимизм действительный, внутренний, и рядом – официальный, внешний, вопреки всему; легкая внушаемость и возбудимость; искренность и «себе на уме», легкое подыгрывание к сильным мира; прямота врожденная и недостаток гражданского мужества, истекающий из физической трусости; и в основе всей личности – черта, ярко бросающаяся в глаза, покрывающая собою все остальное и становящаяся огромной силой не только сама в себе, но и в действии на других; это – вечная деятельность, вечное кипение, громадная, почти сверхчеловеческая энергия. Таков человек, спасший и до сих пор спасающий Академию и науку в России. Я представляю себе, какое впечатление может производить этот неунывающий маленький, тщедушный комочек энергии на всех идейных и честных большевиков, с которыми он имеет теперь постоянное дело, и каким бесконечно отрадным явлением должен он им казаться на сером фоне прославленной российской интеллигенции, и в частности – российских ученых. Есть, конечно, не менее достойные его и, может быть, во многом и более почтенные, как русские интеллигенты, так и русские ученые; но они сидят у себя и втихомолку трудятся, тоже не для себя, но для своей науки, для будущего своей не менее горячо любимой родины; его же – вулканические извержения его энергии вынесли на поверхность клокочущего океана революции, и он, волнуясь вместе с его волнами, все же является тем плотным, тяжелым (оседающим) слоем масла, которое успокаивает волнение океана, хотя бы в той лишь его части, в которой оно разлито. Перед большевиками ему даже не надо особенно лукавить и много подыгрываться: его внутренняя потребность деятельности, заставляющая его кидаться во всякое дело, которое ему подворачивается, и принимать всякие просьбы и предложения об участии в чем-нибудь, с которыми к нему обращаются власти, создает к нему то, по-видимому, доверчивое и благожелательное отношение правителей, благодаря которому ему удается охранять Академию и вести ее насколько возможно вперед в ее естественных задачах и требованиях[297].

16 января. Не знаю, посвятит ли кто-нибудь когда-нибудь несколько слов моему пребыванию в Пушкинском Доме и что в них будет сказано обо мне… Если это случится и если будут в них затронуты мои отношения с Модзалевским и причины моего постепенного отдаления от дел и интересов дорогого когда-то моему сердцу учреждения, – пусть будет услышано и мое слово, которое я всегда стремлюсь сделать, в чем бы меня ни обвиняли, правдивым и справедливым. Не моя вина, что вся моя борьба, все мои идейные протесты протекают в такой сравнительно маленькой и узкой области. По существу они – те же, которые наблюдаются и в более широких сферах жизни; кому что дано. Отстаивая по внешности иногда свои права, я борюсь не за себя, но за принцип права, свободы и независимости, и если меня обвиняют в мелочности и личности, – это делают (Модзалевский это делает на каждом шагу, при каждом случае, и кого можно и нужно ему – он восстановляет против меня) по сознательной недобросовестности и по сознательной подтасовке объективных и психологических фактов, с которой (и вина в этом в болезненности моей нервной организации, в болезненности, до которой меня довела эта постоянная несправедливость, эта сознательная лживость и фальшь Модзалевского), с которой, повторяю, я не умею бороться тем же оружием; мудрости змия мне недостает, спокойной твердости – тоже (да и где быть спокойствию, когда каждый нерв раздражен и когда ране не дают ни на минуту зажить!); моя сила только в моем праве и в справедливости моих требований, поводом для которых часто являются обстоятельства, имеющие отношение к моей личности, но основа которых всегда принципиальная.

Вот последний инцидент, разыгравшийся между мною и М[одзалевским] вчера и сегодня. Я ничего не прибавлю от себя в том, что произошло, и пусть другие рассудят, кто из нас и в какой мере виноват.

Вчера Х [Измайлов][298] дает мне письменное обращение от имени сотрудников Пушкинского Дома к Онегину[299], заключающее в себе просьбу прислать денег на ремонт здания на Тифлисской; в конце его говорится, что, если Онегин деньги даст, сотрудники обещают ему выбрать из своего состава ремонтную комиссию, которая будет распоряжаться деньгами и даст Онегину отчет в каждой истраченной из его денег копейке.

Прежде всего, меня поразила странность самого факта обращения, да еще в такой нелепой форме, а затем меня удивил способ такого необычайного привлечения нас к делу, и я ответила Х [Измайлову], что не подпишу; на вопрос его – почему? – я изложила ему свои соображения следующим образом: Я сказала, во-первых, что не сочувствую самому факту обращения по двум причинам: Пушкинскому Дому пора перестать быть нищенкой, выпрашивающей подаяние; он должен заботиться о своем достоинстве, это раз; а второе – мне кажется странным просить у Онегина обратно те деньги, которые он только что получил за свой архив, уступленный Пушкинскому Дому, и при той недоброжелательности, которую он, по-видимому, показал в переговорах с Гофманом и к Академии, и к России вообще. Во-вторых, я принципиально не согласна с таким коллективным обращением при настоящем положении дел в Пушкинском Доме: 1) сотрудники Пушкинского Дома не являются тем коллективом, который принимает участие в делах учреждения, в котором они работают; они не только не имеют права голоса в делах высшей политики Дома, но не имеют права голоса ни в административном строе, ни в хозяйственных и финансовых делах, ни даже в чисто технических вопросах своей ежедневной работы; а если нет такого коллектива, следовательно, не может быть и коллективного обращения от имени сотрудников в каких бы то ни было делах, касающихся учреждения, а не их личного быта в нем; 2) что, если в данном частном случае понадобилась для дела помощь сотрудников, к ним надо было обратиться, уважая их право и достоинство хотя бы в этом частном случае, а именно: надо было собрать их, изложить им, чего от них желают или просят, предложить на их обсуждение текст обращения к Онегину и затем уже просить их подписей. Ничего подобного сделано не было: двум-трем лицам, пользующимся особым фавором, было сообщено об этом в порядке частной беседы, может быть, с ними вопрос и обсуждался, всем же остальным был предложен на подпись готовый уже, переписанный набело текст письма, вероятно даже, – так было по крайней мере со мной, – без всяких попутных разъяснений при этом. И, наконец, 3) что, хотя деньги мы, сотрудники, просим на ремонт здания и мы обещаем выбрать из себя комиссию и дать в них отчет, – я не только не уверена, что эти деньги действительно пойдут на ремонт (при этом я добавила и подчеркнула, что нисколько не сомневаюсь в том, что никакого злоупотребления с ними произведено не будет), а не на другие расходы, о которых нам не сообщат, но вполне уверена в том, что никакой комиссии мы из себя не выберем (она будет, – если будет, – назначена Модзалевским), и что весьма возможно – нам не будет даже сообщено о получении этих денег, если они придут, и уж наверное не будет спрошен наш совет и согласие относительно того, как ими распорядиться, а позволять делать из себя дурочку – я не желаю. Вот причины, по которым я отказываюсь подписать письмо.

Х [Измайлов] стал говорить мне на это, что мои соображения – мелочи, из‑за которых не стоит расстраивать дело, что о письме этом было говорено (с кем и когда?) и т. п. Я ответила, что никакого дела я не расстраиваю, т. к. присутствие или отсутствие моей подписи не будет иметь никакого значения для дела, что всякое дело может быть сочтено мелочью в зависимости от того, как на него посмотреть, и наконец, что, если все они считают нормальным такое положение вещей в Пушкинском Доме, я еще не обязана с ними соглашаться, и раз мне представляется случай выразить прямо и открыто свой протест и свое мнение о ненормальности нашего положения, – я им желаю воспользоваться; что недостаточно ворчать между собою[300] и втихомолку высказывать свое неудовольствие по разным случаям (что они все делают), что надо иметь мужество говорить громко и даже официально, как я делаю сейчас, и в заключение просила его вернуть письмо Модзалевскому, и если он спросит, почему я отказалась его подписать, – передать ему весь наш разговор.

Сегодня о вчерашнем инциденте не было говорено ни слова между мною и Х [Измайловым]; Модзалевский поздоровался со мною по обыкновению молча, когда проходил мимо, и я думала, что он принял как должно мои слова.

Но вот, уже после трех часов, приходит Модзалевский и подсаживается на кресло возле моего стола с такими приблизительно словами (а надо сказать, что кроме меня и Измайлова в комнате была Покровская и Коплан), произнесенными громко:

«Я пришел сказать вам несколько слов по поводу письма, и говорю их здесь, потому что вы сами говорили здесь же. Я так и знал, что вы письма не подпишете и что опять будет какая-нибудь новая выходка с вашей стороны; да, откровенно говоря, я и рад, что вашей подписи не будет. Вы всегда всем недовольны, всегда стремитесь чем-нибудь расстроить общее дело, всегда с какими-то претензиями ко всем и ко всему, всегда с мелочами и со своим самолюбием. Вам нужен какой-то коллектив, ну конечно, учредительное собрание, равные права, прямые и тайные выборы, рабочий интернационал! Я у вас всегда деспот какой-то, узурпатор, а вы все бедные, притесняемые мной работники. А между тем если бы вы знали, как мне тяжелы все эти хлопоты и как был бы я рад сбросить с себя хотя бы часть всех этих скучных и неблагодарных забот и обязанностей. Я сегодня все утро возился с этой комиссией (по ремонту здания?)[301], надрывался в этих бесконечных, ни к черту не ведущих разговорах…» и т. п. казанскую сироту в этом же приблизительно роде, после чего он встал и поспешно вышел, не дав мне ни слова ответить.

Остальные сидели, опустив глаза и носы в свои бумаги.

Я была возмущена и взволнована, т. к. несколько раз пыталась возражать, но он прерывал меня, не слушая и продолжая свое.

Через несколько минут Модзалевский вернулся и стал что-то искать в шкафу.

В это время пришла О. Н. Гофман, отозвала Измайлова в конец нашего коридора и там говорила с ним о своих делах.

Я встала, подошла к ней и тихо попросила ее выйти на время, и когда она ушла, подошла к Модзалевскому и начала ему приблизительно так:

– Вы не дали мне ни слова ответить на ваши – не знаю уж, замечания или рассуждения…

– Ну да, я, конечно, всегда с замечаниями… – перебил он меня быстро.

– …но так как вы начали ваш разговор здесь, то и я здесь же хочу ответить вам, – перебила я его в свою очередь.

– Вы, кажется, ничего не имели против того, чтобы я говорил здесь, но теперь, по обыкновению, передумали.

– Я не передумала и сейчас ничего не имею против разговора здесь, но желаю вам ответить именно здесь, потому что ни Елена Борисовна (Покровская), ни Борис Иванович (Коплан), которые слышали ваши слова, по всей вероятности, не знают даже, какие причины их вызвали, потому что вчерашнего разговора моего с Х [Измайловым] они, вероятно, не слышали, я разговаривала с Х [Измайловым] вполголоса, и мне очень хорошо понятно ваше побуждение выставить меня в их глазах – как это бывало и во многих других случаях – каким-то не то демагогом, не то еще чем-нибудь, всегда всем недовольным и стремящимся возбуждать против вас общее недовольство (сознаю теперь, что слово о демагогии вырвалось совершенно некстати, но я была слишком взволнована и, как всегда в таких случаях, говорила не то, что надо!). Повторяю, разговора моего с Х [Измайловым] никто не слыхал, но сейчас я повторю то, что сказала ему вчера. Да, я считаю невозможным подписать письмо от коллектива, которого не существует, по делу, о котором нам ничего не было сказано перед этим…

– Те, кто бывали здесь на праздниках, слыхали об этом, – опять перебил он меня, ввернув, по обыкновению, шпильку по поводу моего отсутствия на праздниках, хотя им же были объявлены двухнедельные каникулы с дежурствами, и в свой дежурный день я была на месте. И затем, не дав мне продолжить, продолжил сам, поспешно направляясь к выходу: «Как это все мелочно, как неглубоко, как несерьезно, только свое самолюбие на первом плане![302]»

– Тут не самолюбие, а принцип, отстаивание своих прав, которых вы не желаете признавать… – но Модзалевский уже повернулся и вышел.

Я едва держалась на ногах от возмущения этим умышленным и сознательным передергиванием, этой умышленной и сознательной тенденцией унизить и оскорбить меня всегда и во всем, зная, что я не сумею ответить тем же, благодаря своей нервности, которую он же развил во мне до чудовищных размеров за все годы нашей совместной работы.

Я едва дошла до дому и там разрыдалась, когда еще дома получила добавку, но уже другого характера…

Да, может быть, прав был Нестор Александрович, когда сказал мне на прощанье: «Поменьше обращайте внимание на людей и поменьше считайтесь с ними; вы ведь все-таки человек сильный…» – «Была когда-то!..» – могла бы я ответить ему, а теперь я разбитая на все нервы кляча, нравственный калека, больной человек, если только человек еще…[303]

25 января. Вчера я кончила «Жана Кристофа»[304], а сегодня взялась перечитать «Воскресенье»[305]. Как это последнее отвратительно и с художественной стороны, и по психологии, и по мироощущению и миропониманию. В первом – возвышающее, очищающее и бодрящее дух понимание жизни, примирение с нею в высшем восприятии ее; во втором – одна злоба, ненависть к жизни и к людям, грубое, бесчеловечное, лишенное божества созерцание мира при словах любви и Бога на языке. Как нельзя яснее почувствовала я тут впервые всем существом своим, нутром все многовековое влияние духовной культуры Запада на человека Запада, истинной, высокой культуры, и сущность нашей примитивной культуры славянской в ее влиянии на славянина Толстого. Толстой и соприкасался с культурой Запада, и знал ее умом получше моего, но не впитал ее в себя нутром, не поддался ей, как слишком русский человек, остался чужд ей. Действительно, как далеки большинству нас, русских, эти духовные достижения, являющиеся плодом многовековой культуры даже, может быть, и не прямых предков, а всего народа вообще, этого благородного, почти гениального француза Роллана. Даже Гюго, которого я мало любила до этих пор (теперь я с большим удовольствием перечитала «93» и наслаждаюсь перечитыванием «Notre Dame de Paris»[306]), – насколько он могучее в своем гуманном парении и героическом пафосе Толстого с его «Войной и миром», которую я еще недавно так любила (а теперь и ее не хочется перечитывать). Из всех наших писателей только два человека возвысились до западноевропейского величия духа и понимания жизни в ее созерцательном целом – это Пушкин и Достоевский; но зато они и воспитали себя на культуре Запада, они восприняли ее и переработали в себе, дав – в лице Достоевского – гениальный синтез (да, собственно, и Пушкин дал этот синтез, хотя, может быть, и труднее вскрываемый).

Роллан вернул меня за эти дни к жизни, насколько это для меня возможно; он заставил опять и опять пересмотреть себя, подумать над собой и окружающим, он собрал воедино не совсем еще умершие силы и способности духа, а Толстой… он грозит и может опять разорвать с трудом достигнутое самочувствие, он грозит и может опять поселить разлад, отвращение к жизни и людям, разлагающую дух злобу и мертвый пессимизм. Но буду бороться, вспомню свою давнишнюю горячую молитву: «Господи, пошли мне все муки Гоголя и в тысячу раз больше, но дай совершить великое…» – и пусть путеводным светом в этой борьбе будет мне образ всечеловека Кристофа, победившего жизнь, прошедшего через нее очищенным, возвышенным, умудренным и примиренным. Конец должен быть в великом, в Боге, хотя бы реальный бог и не существовал…

30 января. Вчера я слушала музыку Терещенка: 2 квартета, соната для скрипки с роялью и два этюда для рояля. Музыка мне показалась довольно скучной и бесцветной (несколько лучше соната и этюды для рояля). Присутствовал и автор. Это – худощавый господин выше среднего роста; цвет лица – коричневато-смуглый, резкие черты лица индейца; глаза – два озера, покрытых серо-стальным отблеском, за которым нет глубины[307]: быть может, она значительна, а может быть, ее и нет вовсе, и за поверхностью сейчас же дно.

8 февраля. Как жалки, скучны и ничтожны все писания толстовцев о Толстом и какую скверную услугу они ему оказывают. Вот и Гольденвейзер. Хороший, видно, человек, а какой неумный и скучный. И чувствуется, что Толстой понимал его так же и скучал с ним, хотя относился, верно, тепло как к хорошему человеку, а может быть, и из чувства благодарности за преданность и привязанность к себе[308].

Крупные люди, поставившие себя, подобно Толстому, в положение добровольной ссылки, обречены на то, чтобы видеть возле себя только самых неинтересных, часто прямо мелких людей. Яркие личности не поедут ни с того ни с сего к знаменитости на поклон, особенно же зная те ограды, которыми она себя отделила от жизни и от остальных людей, да притом еще если они не разделяют отношения Толстого к жизни; а он – давно уже перестал искать людей сам, если вообще искал их когда-нибудь. В молодости, когда он находился в центре жизни, подобные встречи были естественны, знакомства завязывались сами собой, и все наиболее интересные и крупные из знакомых Толстого последних лет тянутся, вероятно, из более ранних лет. И как мог он судить о людях и жизни последнего исторического периода по тем жалким представителям их, которые обивали его яснополянские пороги. Печальная участь: не видеть себе равного или хотя бы приближающегося к себе по силе и значению личности.

9 февраля. «Антоний и Клеопатра» в Александринском. Большое наслаждение и от Шекспира, и от всего прочего за малыми исключениями. Даже Юрьев не портил, а местами был просто хорош, в 3‑м действии[309].

28 февраля. Я давно заметила и, кажется, даже отметила здесь, что наши красноармейцы гораздо вежливее, скромнее и деликатнее старых солдат. Так, я почти три года прожила в 1919–21 гг. рядом с финляндскими казармами на Острове[310], ходила и днем и ночью мимо их толп и отдельных кучек и не слышала ни одного грубого слова от них, ни одной неприличной шутки, чему не раз подвергалась прежде среди бела дня, проходя мимо казарм. А вчерашний случай меня тронул до глубины души. Я шла вечером на Потемкинскую и, т. к. вышла довольно поздно из дому, решила подъехать с каким-нибудь солдатом, которые из наших мест часто возвращаются порожняком в казармы на Шпалерную против Таврического сада. На мое счастье, и тут, не доходя Марсова поля, я увидела розвальни с солдатом, который подвязывал оглоблю. – «Вы едете на Шпалерную?» – спросила я. – «На Шпалерную». – «Не подвезете ли меня?» – «А сколько дасьцё?» (дадите, по-белорусски). – «А сколько вы хотите?» – «Пять рублей». – «Нет, это много, столько не могу». – «А сколько ж?» – Я назвала сумму. – «Давайте четыре». – «Нет, не могу», – сказала я и пошла дальше. Не доходя[311] середины Поля, я увидела подъезжающего солдата. «Ну, садись», – сказал он, останавливая лошадь и бросая подстилку на розвальни; сам он ехал стоя. – «Сесть-то я сяду, а только нехорошо, что вы говорите так грубо». – «Чаво, я не понимаю?» – «Я говорю: нехорошо, что вы говорите со мной так грубо; я с вами вежлива, говорю вам “вы”, а вы отвечаете грубо, на “ты”: “садись” – надо сказать: “садитесь”». – «Как? Не знаю, что вы говорите», – так же грубовато ответил солдат. Лица его я не разглядела. По дороге мы молчали. Ехал он осторожно, ухабы объезжал или задерживал на них лошадь, и т. к. мне было неудобно сидеть, я все время держалась, боясь вылететь на ухабе, то я особенно оценила его осторожную езду. На углу Воскресенского и Сергиевской[312] я попросила остановить лошадь, слезла и стала доставать деньги. Пока я это делала, солдат заговорил: «Я ехал и все думал, что вы на меня обиделись, что я грубо говорил». – «Я не обиделась, но только сказала, что не надо быть грубым, это нехорошо». – «Я грубо не говорил, я сказал “садитесь”, а не “садись”, а грубым верно что не надо быть, я и не хотел». – «Ну, очень рада, если это так и если мне послышалось; люди всегда должны быть вежливы и деликатны друг с другом, а грубость – это нехорошо». – «Именно нехорошо, я и не хотел вас обидеть». Во время этого разговора я разглядела солдата; это был молодой парень лет около двадцати, здоровый брюнет со славным серьезным лицом; говорил он вовсе не приниженно и без «рабского смирения», с каким во времена оны отвечали наши мужики, когда на них кричали, а разумно, толково, с сознанием своей правоты и достоинства, но вместе просто и скромно. Мне было очень приятно заметить все это, совсем какую-то новую черту в «народе», по крайней мере солдатском. По слову «дасьцё» и некоторым «с» и «т» я узнала, что имею дело с белорусом. Я спросила, не Могилевской ли он губернии, оказалось – да, тогда я сказала, что мы земляки и что мне приятно поговорить с ним, спросила, из какого уезда и пр. и пр., затем мы поблагодарили друг друга, я – за то, что он меня подвез, он – за деньги, и расстались вполне довольные друг другом. Действительно, мне было очень приятно видеть и чувствовать, что «народ наш не замер, не опустился, источник жизни не иссяк в нем», – как говорил некогда Добролюбов[313]. Хороший народ, жизнеспособный, будущее, несомненно, за ним, что бы ни говорили, и – да здравствует революция, и за многое – большевики! Для поднятия самосознания в народе они сделали многое, а остальное – придет со временем.

Сейчас прочла «Caliban» Ренана; много интересных аналогий можно сделать и много верного отметил Ренан в революции[314].

3 марта. Сегодня слушала ораторию Генделя «Самсон»[315], но совершенно не разобралась в ней, и не знаю даже, понравилась она мне или нет; хор капеллы великолепен, как всегда, солисты были хороши, не то что в реквиеме, общее впечатление – сила звуков огромная, но она все же не захватила меня. Вот «Реквием» Моцарта – другое дело, я и сейчас не могу вспомнить его без трепета; это – гениальная вещь, для создания которой стоило явиться на свет; Моцарт был бы бессмертен, если бы ничего, кроме «Реквиема», не написал.

16 марта. Вчера пошла посмотреть в Дом ученых на наших теперешних писателей: санаторный отдел устроил свой очередной вечер, на этот раз – «вечер авторов». Читали: Шишков (рассказ из современной жизни о спектакле в деревне[316]), Тихонов (два стихотворения, из которых не понять было ни слова, но по ритму их мне казалось, что недурно), Зощенко (рассказ «Коза»), Замятин («В детской»), Полонская (стишки) и Ольга Форш (рассказ из современной жизни о вскрытии молодым врачом трупа красноармейского командира и что из этого вышло[317]). Из прозаиков интереснее и талантливее всех был Замятин, имеющий свою физиономию и разрешающий какие-то художественные задачи в своем творчестве; вообще я его не особенно люблю, но этот рассказ мне понравился. Шишков – бытовик не без дарования, но без всякой оригинальности; Зощенко, судя по этому рассказу (других не читала), – ничто. В общем, было довольно бесцветно. Народу было полно, как я еще не видала на этих вечерах; очевидно, привлекло имя Ахматовой, которая не явилась; а может быть, и высылаемый Замятин; он едет недели через две и хотел принести мне свои рукописи для сохранения в Пушкинском Доме до своего возвращения[318].

14 апреля. Не думала никогда, чтобы судьба этой девочки могла так взволновать меня: я очень плохо спала эту ночь, все время думала об ней. Да, не такого мужа хотелось мне для Сонички Шахматовой, ну да видно судьба![319] Сам по себе Б. И. [Коплан] прекрасный человек, добрый, чуткий и благородный, но он не очень умен и потому кажется таким маленьким и со своим маленьким умом, и со своим маленьким талантом, и со своей забавной уверенностью в своем призвании поэта-пророка; к тому же он не русский; Соничка же натура цельная, глубокая, с богатой культурно-бытовой и национальной основой, со свежим, здоровым, хотя все еще немного детским в некоторых отношениях умом и большим-большим сердцем; ей бы хотелось дать человека покрупнее, а не милого, но маленького Боба. Недаром она боялась говорить мне об этом событии, чувствовала, что я не могу вполне одобрить ее выбор. Но, конечно, постараюсь как можно дальше запрятать свое неодобрение. Может быть, она и найдет тут свое счастье, и уж во всяком случае оба они являются настоящими «божьими детьми»[320].

18 апреля. Сегодня после выставки, на которой я дежурила, пришел ко мне Сологуб. Сначала на полчаса, потом остался обедать, потом просидел до начала 9‑го и… оставил довольно тошный от себя осадок во мне. В начале его визита зашла речь о моей книжке о Писареве, которой Сологуб, по его словам, интересовался, и я дала ему ее. Сол[огуб] попросил надписать; я сделала и это и потом жалела: если бы книжка была дана в конце, я бы или совсем не надписала, или надписала бы[321] иначе[322]. В конце концов, он, вероятно, добрый человек по сердцу, но возвышенности и благородства духа я в нем не почувствовала; в этом отношении он, вероятно, довольно ничтожен, а вообще – мелочен, может быть (говорю «может быть», потому что в этом еще не убедилась) завистлив, не образован и не умен; время, с ним проведенное, пропало даром, и кроме того остался неприятный, обидный за русского писателя осадок.

25 апреля. Сегодня Юдина прекрасно сыграла концерт Бетховена[323]. Ее нежная, певучая, женственная, сосредоточенно-чистая душа увлекла и покорила себе оркестр и самого Купера, так что получился полный ensemble[324]. Чем больше я ее слушаю и вижу, тем больше она мне нравится и как артистка, и как человек. Есть что-то бесконечно милое в ее скромной застенчивости, в ее подкупающей молодости и своеобразной женственности. Ее гладкая прическа с перевязанным по-детски пучком волос на спине, ее черный, почти монашеский костюм, ее чистый высокий белый лоб над черными глазами и застенчивым румянцем щек, самый ее застенчивый, неловкий как-то по-мужски поклон с низко опущенными глазами, более глубокий в сторону оркестра, нежели в сторону публики, ее неулыбающееся лицо с никогда не поднимающимися глазами, – создают ее особый стиль, необычайный для артистки и открывающий внутреннюю глубину человека простого, скромного и большого.

А потом – девятая симфония – море звуков, нежных и мечтательных вначале и ликующих под конец. Величественные колонны, роскошные люстры, насыщенный пурпур драпировок, весь этот торжественный зал, воскрешающий тени прошлого, великого и могущественного прошлого России… Болью защемило сердце и вместо ликования залила душу скорбь: очерки Деникина[325] развернулись всеми своими страницами и затопили звуки симфонии звуками вопля о прошлом. Неподалеку от меня сидел и, видимо, безмятежно наслаждался музыкой пожилой господин с седым пробором волос над голубыми глазами и румянцем блондина; он был похож на бывшего военного генерала, и, глядя на него, я подумала: как почувствовал бы он себя, если бы я дала ему сейчас книгу Деникина и развернула ее на тех страницах, где автор говорит о малодушных предателях отечества из высшего круга военной среды. Но он этой книги, конечно, не читал, а если и читал, она не проникла в его сердце, так же как не проникло прежде сознание долга перед родиной, военная честь и доблесть солдата… Иначе он не сидел бы здесь… Очерки Деникина тем больше жутки, что они написаны просто, спокойно по тону, без фраз и громких слов; но какой бездной глухого горя, какою трагедией событий, какою безысходностью душевного порыва, роковым крушением и похоронами благородных надежд они насыщены и дышат с каждой страницы. И все же сила духа автора не сломлена ими, он сохранил и любовь, и веру, и надежду на пробуждение своего народа, на воскрешение его былой славы в новом ореоле новой грядущей жизни. И отрадно сознавать, что среди всеобщего падения, малодушия, трусости, измены, корыстолюбия, подлости и предательства были у нас и в тот момент честные, благородные, мужественные, самоотверженные русские люди, положившие жизнь свою за родину, за честь и достоинство русского человека: офицерство, хотя бы и в меньшей своей части, честно исполнило свой долг. Вот что залило сердце, вот от чего я едва не разрыдалась во время ликования финального хора…

Есть ли Бог в небе?..

30 апреля. Общее впечатление от книги Деникина: во многом правильный взгляд на происходившие события и оценка положения, но настоящим, большим человеком сам Деникин не является; такими являются, пожалуй, только Корнилов и Алексеев, но они были бессильны что-нибудь сделать и только честно, с сознанием долга делали свое дело, обреченное на гибель. Керенскому не должно быть места в России: он – ее главный предатель и виновник временного – верю – падения. Деникин только честный и храбрый офицер, но после смерти Корнилова он не в состоянии был бы продолжить его дела, даже и в более благоприятных условиях; в нем чувствуется способный человек, честный, благородный, добрый, но немного легкомысленный и легковесный, не имеющий ни того мужества и достоинства, ни того сознания своей силы и власти «божьей милостью», которая чувствуется в Корнилове. Некоторая легкость его объясняется его литературностью, которая в военном вожде не должна иметь места. Очерки его написаны интересно, особенно вначале, не без литературного таланта, но потом они начинают топтаться на месте и повторяться; добровольческие отряды – я думаю, идеализированы; в благородном стремлении скрыть все грехи добровольческой армии он все же невольно дает заметить те признаки разложения, которые в ней таились и которые сдерживались присутствием в ней обаятельной для всех личности Корнилова: с его смертью армия должна была пасть или превратиться в своего рода сброд, несмотря на присутствие в ней отдельных высоко доблестных личностей; ее роль и назначение правильно определены Деникиным: быть тем далеким объединяющим центром для всего государственного и беспартийного элемента России, тем светочем, который мог бы привлечь к себе широкие массы русского народа в тот момент, когда он опомнился бы от своего безумия и захотел бы встать грудью на восстановление своей родины и попранной чести русского имени, тем приютом, наконец, куда могли бы уйти оскорбленные в своем человеческом достоинстве офицеры и просто люди и где они со всеми остальными могли бы бороться за создание форм жизни, гарантирующих право на человеческое достоинство, самоуважение и гражданскую свободу всем и каждому. Но русские люди не опомнились и до сих пор… Это право гарантировали себе внешне только большевики и коммунисты, но пользуются ли они им внутренне? призна́ет ли за ними это право потомство?..

8 мая. Оказывается, Сологуб ждал меня вчера, а я, не условившись как следует с Верховским или, вернее, не поняв его, – не пошла. Ужасно обидно! Сологуб пригласил Ахматову и др. писателей, читал свои новые стихи; вообще, обидно пропустила интересный для меня вечер с новыми, вероятно, интересными людьми. Жаль.

Перечитала «Мелкий бес»; крупная все-таки вещь, но в известном отношении противная, выматывающая. В каком душевном состоянии автор должен был писать его, и как хватило у него желания возиться с Передоновым, образ которого довольно ярок и тонок в передаче его отвратительной психопатологии. Сологуб остался вполне объективным художником в нем, и несправедливы обвинения, о которых он упоминает в предисловии ко 2‑му изданию. Неправдоподобна только сцена в маскараде: или предводитель дворянства Верига не мог присутствовать на маскараде, где могли происходить подобные сцены, или маскарад, на котором он присутствовал – не мог быть таким. Я согласна, что купчики, мещане, мелкие чиновники уездного города (этот город по своим нравам похож больше на уездный, чем на губернский) могут произвести такой дебош в маскараде, но это может произойти только на их вечере, в их собрании, где предводители дворянства не бывают старшинами, по крайней мере, не принимают участия в вечерах подобного рода, и самое большое, что могут сделать, – уступить на вечер зал своего клуба этой разночинной публике[326].

9 мая. Завтра еду в Москву. Ох, ох, пронеси!..

11 мая. В поезд не попала. Чувствую уже, что это, вместе с билетом, отравит мне многое.

12 мая. Москва. Так и есть: билет отравил мне все настроение; я краснела, как школьница, чувствовала себя преступницей и тошнилась сама собой…

13 мая. Была у Сперанского, Розанова и Рачинского[327], к которому меня направил Розанов. Все трое, конечно, не отказываются принять участие и в сборнике, и в редакции[328]; любопытно только отношение этих трех разных совсем типов, за исключением одного общего провинциально-московского профессорского налета, который чувствуется на всех старых московских профессорах; молодежь имеет уже более столичный вид.

Наименее интересным, как я и ожидала, судя по его книгам (о Байроне, например[329]), оказался Розанов; что-то ограниченное, шаблонное и, может быть, суховатое, а вернее – чиновничье (такие профессора бывали часто) сквозит и в его наружности, и в его кабинете, с аккуратно расставленными по полкам американских шкапов книгами, традиционным кабинетным диваном и креслами и манерой держать себя: прилично, аккуратно и скучно. Живые, умные и симпатичные – Сперанский, настоящий русский человек, вероятно, из разночинцев (поповичей?)[330]; простой, добродушный, любящий свое дело труженик и искренний, хороший человек. Веселый, старый энтузиаст, молодой в своей живости и экспансивности, очень добрый, вероятно, и увлекающийся – Рачинский. Он сейчас же воспламенился мыслью о сборнике, засыпал кучей вопросов о «Несторе», болтал и смеялся. Комнатка у него маленькая, проходная, студенческая, с небольшим столиком, двумя-тремя стульями и кроватью тут же.

14 мая. Вечером была у Чулкова[331] и попала на журфикс. Приняли меня очень радушно и он, и жена его и оставили на вечер. После 10–15-минутного разговора о деле (тютчевские письма) в его небольшой спаленке перешли в приемную (столовая, гостиная и библиотека вместе), где была нестерпимая духота от массы народа. Публика – смешанная, и нарядные девицы, и простоватые мужчины – молодежь, и старик Рачинский; конечно, он должен был быть тут; его нельзя себе представить вне спорящей и волнующейся молодежи. На этот раз ни споров, ни волнения не было: Озаровская собиралась рассказывать свои сказки и былины; но вместо этого она прочла три своих очерка о поездке на север, в Архангельск, Лапландию и, кажется, Вологодскую губернию, документ о крушении рыбачьей шхуны с гибелью при этом 18 человек, составленный «капитаном» шхуны, полуграмотным мужиком (очень любопытный в психологическом отношении), и затем только один надгробный плач и один рассказ – быль со слов крестьянина-сапожника. Это было скучновато[332].

Встретила там Пиксанову и Олю Бутомо-Названову с мужем[333]; этот последний – человек лет 50, полный, с длинными волосами, высоким лбом и всем обликом барина-москвича 40‑х годов; есть что-то общее в его наружности с портретами Огарева и Бакунина. Назад возвращалась с молоденькой поэтессой Молчановой, скромной, но своеобразной девочкой, вероятно, вдумчивой и не лишенной образования. Она еще не печаталась; по моей просьбе прочла свое стихотворение «Паганини», но так как вместе нам было идти немного, то больше ничего послушать не удалось[334].

Сегодня Толстой читает в Обществе писателей; надо пойти[335].

15 мая. Оказывается, читал не Толстой, а Волькенштейн свою драму новую «Великий лама»[336], которую я не осталась слушать.

С утра была в Румянцевском музее, потом в Историческом, где познакомилась с Гроссманом и Бродским. Они подали мне мысль заняться редактированием полного собрания сочинений Писарева и обещали помочь в этом, когда я сказала, что и рада бы, но не умею хлопотать о таких делах. Сегодня Гроссман назначил мне свидание перед заседанием Академии художественных наук[337] и хотел познакомить с Коганом[338]. Интересно, что из этого выйдет.

Относительно писем Писарева к матери, находившихся когда-то почему-то у Анны Григорьевны Достоевской, за которыми я охочусь уже лет 8, – посоветовали обратиться в Центрархив. Действительно, письма оказались там, но… во-1), они уже печатаются там кем-то – мне не пожелали сказать, кто их печатает, а во-2), мне не дали даже взглянуть на них… сначала сказали, что надо подать заявление в Коллегию, а когда я это сделала, из Коллегии мне ответили, что Литературный отдел Центрархива закрыт на 2 месяца[339]…

В 6 ч. к Чулкову.

19 мая. Гроссмана застала одного, т. к. заседание было отложено и Коган не пришел. Гроссман звонил ему по телефону и узнал, что редактирование Писарева поручено Лемке. Конечно. Но все-таки, т. к. Лемке не подает никаких признаков жизни, Гроссман обещал поднять на следующем заседании издательского пленума вопрос обо мне и тогда даст мне знать, если что устроится. Подошел Чулков, и мы вместе отправились к нему. Там он показывал мне собранные им по Тютчеву материалы, портреты Тютчева (на мой взгляд, это вовсе не Тютчев!) и по обыкновению много и с азартом говорил.

От него после разных странствований пошла в дом Толстого в Хамовниках. Восстановлен только верхний ярус: часть вещей – подлинная толстовская, часть – взятая для пополнения пропавших из неизвестных вещей на складах. Все-таки хорошо: атмосфера и настроение получаются[340]. Показывал мне дом Шохор-Троцкий после уже официального времени, т. к. я пришла поздно. Со мной вместе пошла в дом Софья Андреевна, дочь Андрея Львовича Толстого, с маленькой падчерицей своей[341]; она приходила погулять в саду и, вероятно, переговорить о чем-нибудь с Шохор-Троцким, т. к. осталась еще после меня. Толстовский тип наружности сохранился в ней вполне.

На следующий день, 16-го, в среду, опять заходила к Ю. А.Б.[342] и опять не застала ее. Посмотрела Цекубу[343], оттуда – в Толстовский музей напротив. Ничего в нем особенного, портреты все известные (лучший все же Крамского), и только хорошо было посмотреть станционную комнату, в которой умер Толстой[344]…

17‑го отправилась с В. М.[345] в Новодевичий монастырь, перечитав с нею предварительно «Первое свидание» Белого[346], которое на этот раз мне гораздо больше понравилось и в целом, и в частях; впрочем, отдельные места в нем я и прежде находила прекрасными.

Вечером заходила к Бутомо-Названовой; вспомнили с ней нашу общую гимназическую старину.

Вчера, 18-го, бегала с утра до ночи по разным делам. Сначала была у Мандельштама[347] и застала его чуть ли не в постели; потом побрела к Соне Петрашкевич (благо рядом)[348]; дальше – к Цявловскому в Книжную палату[349], условиться относительно статьи о Пругавине; затем – разыскивать Микулина на Чистые пруды и там совершенно неожиданно для себя напала на Жуковскую, которая, оказывается, его родная сестра[350]. На этот раз впечатление получилось совсем не то. Вначале она почти оттолкнула меня и своей новой внешностью, и своим новым тоном; что-то очень низкоразрядное, грубое, мещанское, нечистоплотное и низменное появилось в ней; явно сквозящая в ее словах ложь и не прежняя молодая смелость (так мне она, по крайней мере, казалась тогда) – а наглость разнузданной женщины, кулачихи-мещанки. Мне стало обидно до боли, и после первых слов приветствия и удовольствия от неожиданности этой новой встречи, – я сейчас же остановилась и заговорила сухим деловым тоном о деле, которое привело меня к Микулину (дело Александра Александровича насчет Гоги). Жуковская как женщина умная и ловкая почувствовала, что позиции наши переменились и из прежней восторженной и наивной ее слушательницы я превращаюсь в ее судью, с некоторой долей презрения к ней и сознания своего превосходства – на этот раз. И она задалась целью меня шармировать. Быстро переменила тон, стала упрашивать раздеться, посидеть и пообедать с ней. Мне захотелось проверить и свои прежние, и свои новые впечатления, и я осталась, не сдавая своей позиции. Я сказала, какую перемену заметила в ней, как мне был поэтически дорог ее прежний образ, какое в свое время она произвела на меня впечатление, как я хотела с нею снова встретиться, и дала понять, что все это – в прошлом. Вера Александровна начала как бы исповедоваться, сначала с рисовкой, но мой упорный холодный взгляд и отдельные реплики парализовали ее напускную развязность, в ней начали звучать искренние ноты, и когда я поддержала ее в этом направлении, – она окончательно перешла в настоящий тон, стала рассказывать замысел окончания «Сестры Вареньки», оживилась, увлеклась, помолодела, похорошела, глаза ее зажглись прежним огнем, забытый, искренний энтузиазм проснулся, в ней появилась прежняя девическая чистота и одухотворенность, и я с нею почти примирилась. Энтузиазм, правда, и святое горение длились недолго, но к прежней отталкивающей грубости она уже на этот раз не вернулась, и я думаю, она будет мне благодарна за это хотя бы минутное возрождение… А богатая, одаренная, сильная натура у нее; она может быть одновременно и мадонной, и мегерой, в этом я убедилась. И сестра ее, верно, очень одаренная, со способностями к живописи[351].

Да, Вера Александровна, жаль мне было потерять вас прежнюю, нежную, поэтичную, экстатическую девушку-женщину, беседовавшую с благовестником Гавриилом и познавшую тайну сошествия духа святого…[352]

Вечером, совсем утомленная и раскисшая, приехала прямо от Жуковской к Розанову, где уже сидел Рачинский. Скоро подошел Сперанский, и в общих чертах мы наметили план сборника и ближайшей кампании. Я должна сорганизовать и в Петербурге маленький комитет, найти издателя и начать сбор материалов для сборника.

24 мая. Петербург. Кончилась моя московская беготня и свобода; опять в петербургской лямке…

19-го, в субботу, была, собственно, если не ошибаюсь, только в одном месте – у М. Ф. А. Давно мне хотелось увидеть ее, и в каждое пребывание мое в Москве думала о ней, но что-то мешало сделать этот шаг; теперь все «но» устранены, задерживающих обстоятельств не существует в моей душе, и я увидела ее; в ее наружности можно найти поэзию, но сама она – скучна. Позже была у Сони [Петрашкевич], ее супруг поднес мне «на добрую память» свою книжонку; если бы я не любила искренно и не уважала Соню, я тут же, перелистав книжку, вернула бы ее автору с соответствующим ответом, но я не хотела задевать Соню, которая его боготворит, и ограничилась только замечанием, что, употребив там некоторые слова и выражения, он сознательно солгал, т. к. на самом деле дело не таково, каким он его представил; о тоне книжки не сказала ничего, порешив в душе просмотреть ее подробнее в Петербурге и тогда уж ответить по всем пунктам[353].

В воскресенье с утра пошла в Общество истории литературы в Историческом музее[354]; вечером пыталась повидать Туницкого[355], но не застала его дома.

В понедельник утром приходила ко мне Жуковская расписаться в альбоме[356] и отдать мне визит; поговорили. Между прочим, я спросила ее, в чем она видит и как понимает «любовь Христову», о которой говорит, и получила ответ: в любви-жалости к людям, в сердечной теплоте, разливаемой на людей; при этом Жуковская добавила: «Я очень ценю такую любовь, но самой ее совершенно не испытываю к людям; я не бываю спокойна, когда знаю, что кто-нибудь нуждается во мне, и пока не помогу насколько в силах, но любви к людям во мне нет нисколько, и я не испытываю никакой жалости к тому человеку, которому помогаю». Конечно, она такова: эстетически понимаемая любовь, эстетически понимаемое целомудрие и святость и известная доля актерства при этом, актерства, подобного тому, которое сидит во мне самой, и рядом – холодность самой натуры, способность к величайшей физической разнузданности; это сочетание делает ее такой интересной для мужчин, да и для меня, не скрываю. После ее ухода отправилась к Брюсову, разыскивала его дом по всей Мещанской, расспрашивала всех прохожих и дворников, раз десять останавливалась перед самим этим серым домом в стиле модерн и с вывеской какой-то художественной студии (вероятно, фиктивной), что-то тянуло меня к нему, но я проходила мимо, снова возвращалась, спросила даже проходившего рыжего «товарища-попа», но тот посоветовал мне обратиться «к городовому», указывая веснушчатым пальцем на милиционера (если бы на моем месте была коммунистка, воображаю, как досталось бы простодушному бате!), «городовой» направил меня в милицию, в ней полицейский чиновник старого режима один из всех знал, что бывший дом писателя Валерия Брюсова имеет № 32. Брюсова не застала, конечно, а сестра его в ситцевом розовом с красными цветами и обшивками капоте, с голой (по фасону) шеей и прической цвета грязной соломы посоветовала оставить альбом или зайти утром до 11 ч. Альбома не оставила, т. к. рассчитывала вечером на Мандельштама[357].

Вечером была в Союзе писателей. Читал Толстой. Грубо, малоумно, но не без таланта, как и все, что им пишется. А сам он стал очень красив и имеет наружность настоящего русского барина, графа-помещика, каким и должен быть Толстой; если бы я встретила его на улице, я не узнала бы его, так не похож он на того студента Толстого из «Грядущего дня», которого я когда-то знала[358].

На следующий день – городская железнодорожная станция, последнее «прости» Историческому музею, последние терзания из‑за билета, вокзал, дорога, Петербург… Свободе конец.

28 мая. Была у Сологуба. Ужасно трудно с ним говорить. У него прием разговорный таков: выхватит из речи собеседника одно какое-нибудь слово и начнет на нем расписывать, правда, своеобразно, но не всегда понятно и вразумительно; мысли собеседника он не улавливает, разных оттенков значения, в которых употребляется какое-нибудь слово или выражение, он не воспринимает, а поняв слово по-своему, – даже не в общеупотребительном в известных комбинациях смысле, – строит на нем свою реплику, большей частью идущую мимо собеседника.

Трудно, повторяю, с ним говорить, трудный, вероятно, у него характер, но человек он, верно, не плохой и во всяком случае – прямо и просто выражающий свое мнение и отношение к тому, о чем речь, не считаясь с впечатлением от этого у слушателя; и я думаю, что он никогда и ни перед кем не станет подделывать своих мнений; это значит, что он человек честный и с сознанием и чувством своего достоинства.

30 мая. Еще одно крушение… Пригласив меня запиской для разъяснения недоумения по поводу сборника, Истрин объявил мне, что возглавлять издание он может только при известных условиях, т. е. если редакторская коллегия будет состоять из лиц, которых он найдет нужным в ней видеть, и лицами этими являются Модзалевский и Кубасов[359]… Я предчувствовала, что, если сборник примет академический характер, без Модзалевского не обойтись; я только полагала, что заговорит об нем Ольденбург… Ну что ж, Модзалевский так Модзалевский! Но ясно, что мне уж в работе по сборнику места не будет. Конечно, это и не важно, и целью моей было только пустить в ход мысль о сборнике, а если ее подхватили и осуществят другие – хвала им! Только сборник будет не таким, каким он мне мечтался: Модзалевский его засушит. И с этим ничего не поделаешь: действительность всегда разбивает мечты…

6 июня. Первый раз в жизни была сегодня на настоящей сцене; пошла на «Обетованную землю»[360], увидала в антракте дверь в коридоре открытой, попросила позволения зайти, там какая-то старушка очень любезно пригласила меня, повела на сцену, потом во второй этаж, в артистическое фойе, показала уборные дамские и мужские, костюмерную, заговорила по-французски и назвалась итальянкой, синьорой Круччи. Хорошо!.. Как сильно и для себя интересно я реагировала бы на это в прежнее время!..

2 июля. События последней мировой войны с ее последствиями отразились на литературе в том отношении, что в ней стали уже звучать международные интересы, отголоски международных отношений, и литература, по крайней мере в лице передовых представителей своих, стала выходить из рамок своей отъединенной от других национальностей. Так, Синклер в своем «Христе в Уэстерн-Сити» – любопытный роман и интересное разрешение проблемы – затрагивает вопросы русского большевизма, вводя их в роман как действующую силу; Бенуа – не без ароматичности отдал должное Ирландскому восстанию[361]. Большевизм делает свое дело в международном масштабе. Новый размах, почти гениальный, обнаружил Троцкий в статье о европейских соединенных штатах; он с большой прозорливостью всматривается в ней в современное состояние Европы и едва ли не стоит на верном пути в разрешении возможного выхода из европейского тупика[362]… А рядом такая недостойная мелочь, как увольнение стариков Гревса, Кареева и других профессоров[363]… Я видела их на собрании бестужевок в субботу, 30 июня. Бедный Гревс подавлен окончательно и вряд ли на этот раз подымется. Он пережил воскресение, когда открыл в себе возможность увлечься древностями русского искусства после того, как для него оказался закрытым мир европейского Средневековья; он как бы возродился, занявшись изучением старых русских монастырей и организацией экскурсий на места; и этого нового удара он, вероятно, не перенесет… Кареев – бодрее; он как бы уже отошел от жизни, поднявшись на высоту мудрого созерцания старости на катящуюся под ним новую волну жизни, а может быть, он просто менее нервен и экспансивен, чем Гревс… Народу – бестужевок – собралось много, и это было приятно; чувствовалась праздничность встречи, подогретой теплой любовью к Курсам. После воспоминаний (собственно, так назвать нельзя то, что читалось, так как это был просто далеко не полный протокольный перечень некоторых событий из жизни Курсов, добавленный собственным комментарием и слабой оценкой их), написанных старцем Поссе, которого привели под руку, и прочитанных Нечаевой, – вот над кем время бессильно! – перешли в читальный зал (дело происходило в Доме ученых), где устроили скромное чаепитие, и там кое-кто из бывших слушательниц разных выпусков сделали свои добавления или просто высказали свои чувства к порядку дня.

3 июля. На днях был такой инцидент. В начале прошлой недели вышел № 1 «Литературных портфелей»[364], и Модзалевский роздал его всем сотрудникам Пушкинского Дома; тем, кого не было на местах, Модзалевский положил книгу на их стол. Я книги не получила, само собой разумеется, ни в руки, ни на столе. Подождала дня два, думала, может быть, получу позднее, и, конечно, не дождалась. Я не сочла возможным обойти это молчанием и в пятницу, когда Модзалевский сидел у себя один, вошла к нему со словами: «Борис Львович, могу я узнать, почему я не получила издания Пушкинского Дома, которое получили все сотрудники?» (это уже второй случай; первый был с письмами Гончарова, выпущенными Энгельгардтом[365], и тогда я, узнав, что все уже получили ее, просто попросила ее для себя, без всяких точек над i и кавычек). Я говорила спокойно, но тон мой был, конечно, далек от благодушия и добролюбия. Модзалевский зло взглянул на меня и ядовито произнес: «Потому что вы не изволили присутствовать, когда я раздавал книгу». – «Извините, многие из товарищей тоже не присутствовали в это время, и тем не менее все они нашли книгу у себя на столе». – «А вы уже навели по этому поводу следствие?» – «Я не следствие наводила, – уже определенно резко ответила я, – а поинтересовалась узнать, все ли сотрудники получили это издание или вы его раздавали по какому-нибудь особому выбору». Модзалевский заерзал и отвел глаза в сторону. «Никакого выбора не было; вероятно, у меня не было тогда экземпляра». – «Значит, я могу рассчитывать получить его теперь?» – «Да, конечно, вот, пожалуйста», – и он очень быстро повернулся на стуле и достал с соседнего стола книгу, которую и протянул мне поспешно, не глядя при этом на меня. – «Благодарю вас», – сказала я, сознаюсь, довольно высокомерно, взяла книгу и вышла, не поклонившись. На следующий день Модзалевский любезнее обыкновенного поздоровался со мной, хотя я пришла ничуть не раньше своего обычного времени, и пока продолжается то же.

Как он ничтожен[366]!

3 августа. Пятница. Интересный для психологии сновидений сон видела я сегодня. Мне снился какой-то сад, похожий на тот, который при бывшем Павловском институте[367]. Обыкновенная редкая трава, высокие деревья, не то липы, не то клены; в конце его высокий деревянный серый забор; с другой стороны – силуэт большого каменного здания. Я иду медленно в конце его, недалеко от забора; на душе как-то неопределенно тяжело. Я чувствую себя не собой, а Аполлоном Николаевичем Майковым, в том виде, как он изображен на фотографических карточках: в очках, с длинной редкой бородкой, с худым, продолговатым лицом, с серьезными глазами из-под очков; в длинном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Всю эту наружность я чувствую на себе во сне. Тревогу я ощущаю очень ясно; как будто что-то важное и необычайное должно мне быть сообщено сейчас. И действительно, через несколько времени я вижу, как со стороны здания ко мне подходит какой-то господин, худощавый, с бритым полуеврейским лицом, брюнет, тоже в черном застегнутом сюртуке. Он очень вежливо снимает передо мной шляпу и спрашивает: «Вы, вероятно, хотите узнать что-нибудь о ксензе[368] (фамилии не помню, какая-то мне совершенно незнакомая)?» – Я отвечаю утвердительно, и незнакомец продолжает: «Идемте со мной, узнаете…» В эту минуту я как-то внезапно осознаю, что этот господин – кто-то из[369] или во всяком случае близкий к казнящим…; в то же время я чувствую, что к[сенз][370], о котором шла речь, или уже казнен, или будет скоро казнен и что та же участь ожидает меня, Майкова, за что – не знаю; но не пойти за ним – я не могу, что это любезное приглашение равно приказанию и объяснению моей участи. Я молча иду за ним, чувствую к нему что-то вроде страха, смешанного с гадливостью. Всю дорогу он держит себя утонченно-любезно, даже изысканно, и в этой изысканности чувствуется столько душевного холода, столько черствости, столько безразличия к личности другого человека и столько сладострастия паука к своей жертве, – что чувство гадливости к нему и нарастающего ужаса к черной бездне этой человеческой души, к этой поистине сатанинской утонченности пытки, которую он как бы подчеркивает своим внешне джентльменским обращением – возрастает с каждым шагом с ним рядом, с каждым его словом. Мы направляемся в третью сторону, между забором и зданием, в направлении Бассейной, если считать этот сад за институтский (собственно, сходство моего ночного сада с институтским бросилось мне только сейчас в глаза, во сне я этого не знала; но сходство, несомненно, есть. Таким образом, Павловский сад – первый составной элемент моего сна; я побывала в этом саду два раза нынче летом). По дороге он ведет со мной разговор в том же предупредительно-любезном тоне. Я молчу и стараюсь быть покойной, так как я чувствую, что он уже знает, что я поняла, куда и зачем он меня ведет, и своим спокойствием хочу показать свое пренебрежение к казни. Пройдя некоторое расстояние, мы приблизились к какому-то не то рву, не то разрытому пути, за которым виднеется небольшое деревянное зданьице; внешний вид его я себе сейчас смутно представляю; кажется, были не то два столба рядом, не то закрытые ворота, не то просто ступени на высокое крыльцо. Через ров перекинуты доски или что-то вроде переходного трапа. Тут мой спутник очень любезно, с вежливой улыбкой (внешней насмешки не было в его обращении, но вот какое-то непередаваемое словами внутреннее как бы презрение к другой личности чувствовалось во всей его предупредительности) предложил мне руку, чтобы провести меня по доскам, как воспитанный мужчина предлагает в таком случае руку даме; но ведь я знаю, что этой рукой он хочет ввести меня на эшафот, и в это время я уже чувствую себя не Майковым, а собой, женщиной, Евлалией Павловной, и, оттолкнув его руку с презрением и глядя ему прямо в глаза, говорю: «Я дойду и без вашей помощи». Он, как говорится, и глазом не моргнул, но когда, пройдя доски, я поднялась по ступеням, передо мной открылась внезапно дверь, и, войдя в нее, я очутилась на площадке, поднятой на столбах над землей и сверху покрытой деревянной крышей. С трех сторон было открытое пространство, небо, деревья вдали и растительность внизу, с четвертой – не то стена забора, не то стена деревянного здания, к которому приделана эта площадка в виде балкона величиной с комнату. Посредине стоял небольшой столик на высоких ножках, кажется, белый, вроде больничного, а на самой площадке были какие-то люди, которых я не успела разглядеть, потому что они сейчас же ушли; я знала, что они меня ждали здесь и что они, вместе с моим спутником, из тех, которые решили мою казнь. Спутник мой тоже исчез, и на площадке остался парень лет 23–[2]4, в светлой рубахе и высоких сапогах, с симпатичным крестьянским лицом. Это был палач, который должен был привести в исполнение мою казнь. Когда мы остались одни, он стал как-то суетиться, как бы добродушно стараясь мне в чем-то помочь; я ждала, что он сейчас будет завязывать мне руки, потом, может быть, повалит и понесет меня: на плаху или на виселицу – я еще не знала. Уже по дороге сюда и особенно здесь, в присутствии палача, все мои мысли о смерти, все чувства, которые я не раз вызывала в себе наяву, когда представляла себе возможность казни или ежеминутного ожидания смерти на войне, те внутренние слова, которыми я должна ободрять себя, те чувства, которые я должна в себе вызывать для победы над чувством животного страха и отвращения к насилию (при казни), – все это выплыло в сознании с полной ясностью и отчетливостью. Я говорила себе: смерти я не должна бояться, – во-первых, потому, что я всегда говорила, что умереть лучше, чем жить, что я не знала момента в своей жизни, в который не готова была бы умереть (но, конечно, как-нибудь не очень безобразно: не под поездом, не в пожаре, не от руки разбойника и т. п., а естественной смертью, хотя бы и в мучительной болезни), что я не раз думала о смерти и звала ее к себе, как избавительницу от бремени жизни… а во-вторых, что при настоящих условиях собственно смерть – одно мгновение, за которым полный покой, полное небытие… что самое ужасное в этой смерти – это ее насильственность, это прикосновение чужих холодных, злобных или в лучшем случае – равнодушных, и во всех случаях – грубых рук к твоему телу, к твоей душе даже в момент ее священнейшего таинства – смерти…; но если неизбежен именно такой конец твоего существования – ты должен принять его мужественно и гордо перед лицом тех, которые недостойны называться людьми, что презрение к ним и их насилью должно быть твоим оружием в борьбе с животным чувством страха, что своим поведением в последние минуты ты должна заставить их устыдиться того дела, которое они делают, чтобы, если они и совершат его над тобой, им после этого стало настолько не по себе, настолько гадко самих себя, что больше у них не являлось бы желания повторять его, просто повторение было бы для них психологически невозможно. Но вслед за этим выплывал другой поток мыслей. Да разве это люди? Разве они способны что-нибудь почувствовать? Возможны очерствелые злодеи, у которых можно добраться до какой-нибудь человеческой сущности, но они редки; большинство преступников – патологические субъекты, дегенераты, у которых атрофировано всякое нравственное чувство; вид крови, насилия действует на них так же, как на дикого плотоядного зверя, и если отстранятся от дела первые – их заменят вторые, которых большинство, и что противопоставить им тогда? где тогда искать в душе той нравственной силы, которая превозможет живой все же ужас смерти от насилия?.. И я чувствовала, что теряюсь в этом анализе, что сквозь внешнее спокойствие это чувство страха готово прорваться каким-нибудь непроизвольным поступком или взрывом нового непредвиденного ужасно болезненного чувства, которое вовлечет меня в бездну инстинкта, животного, непобедимого ужаса смерти. Если бы кругом были еще толпы народа, они подымали бы дух к героизму, но кругом – никого, я лицом к лицу с этим простоватым парнем, бессознательно суетящимся, как перед каким-нибудь самым обыкновенным делом… Смутное чувство нарастало, не разрешаясь пока ничем… Вдруг из-под пола, как бы из какой-то дыры выплыла фигура женщины. Красивое спокойное лицо крестьянки. Я узнаю лицо нашей Марьи Михайловны (жены сторожа в Пушкинском Доме), но я не зову ее этим именем и не соединяю этой женщины с личностью Марьи Михайловны. Просто вижу ее белое лицо, ее черные красивые глаза, ее приветливую спокойную улыбку, ее белые красивые руки с длинными пальцами, по локоть обнаженные. Она кладет на столик белый кашемировый платочек немногим больше обыкновенного носового с широкими швами в виде каймы и говорит спокойно: «Вот, покройтесь этим; может, вам позволят тогда не надевать…» (я поняла, что она подразумевает мешок, который натягивают на голову перед повешением; так, по крайней мере, я представляла себе тогда этот акт с мешком). «Не так страшно будет… – продолжала женщина, – а еще я вам скажу – наберите в грудь побольше воздуха, говорят, помогает, легче бывает с воздухом, когда…» – она опять не закончила, и я поняла, что она хотела сказать: «когда будет затягиваться петля…» Я во все глаза смотрела на нее и не понимала ее: говорит ровно, спокойно, немного нараспев; глаза те же ласково-веселые, приветливая улыбка на губах… Что это: сострадание или равнодушие, такое же деловое отношение к акту, как у палача?.. без признака всяких посторонних чувств?.. Но тут я почувствовала себя такой одинокой… нет в мире ни одной родной души, которая бы знала, что я здесь переживаю, нет никого, кто пожалел бы меня, у кого сжалось бы за меня сердце… Только эта женщина видит меня в эту минуту; она не из «них», не из тех, кто привел меня сюда… Сердце мое переполнилось, поток каких-то чувств залил душу, я нагнулась и поцеловала с чувством ее белую обнаженную руку. «Спасибо…» – могла я только проговорить. После этого женщина сразу куда-то исчезла. Теперь приближается последняя минута… что же, что же мне делать?.. Страх не побежден, точка опоры не найдена, воля утомлена, как она утомлена все эти последние годы наяву, отчаяние близко к тому, чтобы выплеснуться наружу и залить глаза слезами. Что же делать?.. Но наружно я все еще спокойна. А между тем минута уже совсем близка, парень заканчивает последние приготовления – я чувствую это, хотя и не вижу и не знаю, что он делает – палач сейчас приблизится ко мне, быть может, схватит меня и потащит куда-то, для чего-то… Нет, надо идти самой, надо не дать дотрагиваться до меня, надо все сделать самой, пусть он только не мешает, и я чувствую, что он не будет мешать, если я сама… Это дает какую-то силу сосредоточить и напрячь волю к совершению этого акта самоубийства, вызванного обстоятельствами. А если палач не позволит?.. если он все-таки прикоснется?.. если он захочет сам?.. Тогда… Я вдруг падаю на колени, кланяюсь в землю и говорю громко, с каким-то особенным чувством: «Господи, прими дух мой…» Еще за секунду перед этим я не думала и не хотела молиться. Кому молиться? Я Бога не знаю. Бога нет. Бог никогда и ни в чем не помогал мне, когда мне было так тяжело, так невыносимо тяжело на земле… Да и все спокойные, логические рассуждения говорили мне всегда, что такого Бога, который видел бы людей, по воле которого падали бы волоски с головы человека, который был бы отцом людей, как говорит о том завет и писание, – нет; что такого Бога создал себе человек в минуту духовной слабости; что Бога, создавшего красоту космического мира, создал себе опять-таки тот же человек в минуту духовного величия своего и подъема; что за гробом – пустота, черная яма, и из так называемой души человека – лопух вырастет. Все это я говорила себе за секунду перед тем, но сейчас – поклонилась и сказала громко: «Господи, прими дух мой», – и опять повторила тихо, про себя: «Господи, прими дух мой…» Чувство напряглось до крайности… сейчас, сейчас свершится… Я больше не могла терпеть, закричала и проснулась… Глаза были в слезах, тяжесть на душе страшная, я застонала…

Но через несколько минут я опять заснула, и сон продолжался, но уже несколько в другом виде. Я находилась уже не на площадке, а в какой-то кабинке, похожей на лифт, с сетчатыми или плотными стенками – уж не помню. Только кабинка довольно просторная, вроде пароходной каюты или железнодорожного купе. Кабинка, без потолка, должна была быстро-быстро подняться и моментально расплющить меня. Это уже было легче тем, что возле не было постороннего существа, но за стенами ее как будто были какие-то люди, которые о чем-то совещались. Чувства мои на этот раз были гораздо спокойнее и бледнее, очевидно, все напряжение их разрешилось в краткий промежуток пробуждения, и хотя мозг продолжал свою бессознательную деятельность[371] в том же приблизительно направлении (казнь), но какой-то элемент – именно чувство – как будто отлетел; а может быть, просто ощущения были более смутны, образы менее ярки, т. е. крепче самый сон. Потом я узнала – услышала ли из разговоров за стеной или просто так как-то узнала, не припомню, – что меня не подымать будут и раздавливать о твердый верх, а введут ко мне электрические провода огромной силы, которые сразу убьют меня. Все это было уже менее страшно, и вообще, повторяю, эта часть сна бледнее и менее интересна.

Теперь о составных элементах сна, т. е. несколько слов о психологии сновидений. Первый элемент, как я уже сказала, – сад Павловского института, виденный не особенно давно. Второй элемент – Майков; его фамилию я встречала не раз в эти дни при работе над Тютчевым и еще вчера думала: упомянуть его или нет в одном месте. Третье – размышления о смерти, о возможности приговора к казни (без всяких, впрочем, реальных оснований для этого), о смерти на войне, представление себе своих последних чувств и всего поведения в эти минуты, – все это размышления частые, особенно за эти годы; они почти целиком и вошли в сон. Четвертое: слова «Господи, прими дух мой…» могли быть навеяны «Мессиадой»[372], которую я читала на этих днях, как раз главы, относящиеся ко смерти Иисуса на кресте… Наконец, пятое – изображение внешней обстановки ее и самый факт появления такого сна могли быть вызваны реальным впечатлением нескольких дней назад: именно в субботу на прошлой неделе я читала матери вслух то место «Paris» Золя, где описывается казнь рабочего Salvat… Но должна сказать, что тогда чтение это не оставило особенно сильного по себе впечатления; во-первых, и написано оно менее драматично, чем могло бы быть написано подобное место: сейчас же в чтении впечатление разбивалось последующими и почти параллельно идущими разговорами светских дам, из любопытства присутствующих на казни, да и Pierre с Guillaum’ом недостаточно остро воспринимали и переживали момент – красок, что ли, не хватило у Золя, или он уклонялся от дебрей этих мучительных чувств, сдабривая их светской болтовней? а во-вторых, и читать-то вслух такие места хорошо не всегда, не при всяких обстоятельствах; в одних условиях чтение вслух усиливает впечатление, в других – ослабляет его, даже может свести к нулю; вероятно, нечто подобное было и на этот раз, но все-таки подсознательная работа мысли могла запечатлеть этот отрывок романа и затем так сложно воспроизвести его через почти неделю времени[373]!

В добавление ко всему скажу, что этот сон – великолепный образчик-аналогия того, как создается художественное произведение. Все данные художественного произведения налицо: ряд отдельных составных элементов сюжета и бытовой обстановки произведения, привычный автору поток чувств и мыслей, обволакивающий и проникающий собой каждую деталь произведения, и затем – каким-то, на этот раз неведомым автором поставленная себе художественная задача, которая, осуществленная, является как целое произведение, с одной стороны, из поддающихся фиксации частей, с другой стороны, как бы из ничего, потому что целое все-таки не дается как целое, а как бы появляется откуда-то, подобно тому, как появилась откуда-то из-под пола женщина с белым платком в моем сне… Конечно, процесс этот в конечном счете есть извлечение чего-то из сферы бессознательного в сферу сознания, но ведь и там это «что-то» не лежало в готовом виде: ни мой сон, ни произведение художника не лежат в его душе готовыми от рождения, но создаются им где-то в тайниках души, и создаются, как я сказала, наполовину из чего-то, наполовину из ничего. Здесь, в противоположность математике, целое пока больше суммы частей, и будет ли оно когда-нибудь равно ей… – моя кантианская закваска должна ответить: нет; будет, конечно, приближение к уравнению их, но равенства – не говоря уж, конечно, о тождестве – не будет. Тут мог бы помочь только Бог, но Бога – нет…

9 августа. Мой сон как бы подготовил меня к тому, что могло случиться сегодня ночью. И случилось то, что ко мне через окно на Миллионную забрались воры ночью, и один из них уже был в кухне почти на пороге ко мне в спальню, когда я услышала шаги, чирканье спички и внезапный свет ее, сейчас же погасшей. Я не растерялась и в секунду обдумала, что делать: вполголоса спросила я: «Кто там?» – и одну быструю секунду размышляла, как быть дальше. Я нарочно не закричала громко, чтобы он с испугу не бросился на меня с каким-нибудь оружием, может быть, с моим же топором (пожарным, вроде томагавка (или ятагана?) с одним острым зубом на одном конце и острым небольшим лезвием, очень удобным для колки мелких дров, – на другом, лежавшим на видном месте в кухне). Если вор успел схватить топор и бросится на меня – я погибла, так как занавешенное и запертое окно во двор – между ним и мною. Поэтому я окликнула вполголоса, чтобы не испугать его, а только дать знать, что кто-то проснулся; через одну, может быть, меньше, может быть, больше, минуты я закуталась в одеяло, подскочила к окну, открыла его, влезла на подоконник и тогда уже крикнула громче в квартиру опять: «Кто там?» – и во двор дворника. Затем я перелезла через крышу под окном на крыльцо и пошла за дворником. Он был у ворот; я послала его за милиционером и другого пошла будить в дворницкую, послать за нашим комендантом. Пока дворники ходили, я пошла к швейцарихе за вторым ключом (мои оказались внутри) и попросила у нее во что одеться, т. к. не успела накинуть на себя ничего, кроме одеяла. Тем временем вор или воры (их должно было быть не меньше двух) скрылись, милиционера на посту (на углу Мошкова)[374] не оказалось вовсе (выяснилось, что пост был не закрыт всю ночь), и когда мы с комендантом вошли в квартиру (я шла впереди, т. к. милейший комендант сильно струсил, а дворники и совсем не пошли), – мы застали развороченными комод, письменный стол и на полу груду наготовленных вещей. Оказалось и унесенным много (пальто, белье, мой любимый старинный кошелек с остатками жалованья и пр.) и между прочим – о чем я особенно жалею – старинная итальянская скрипка, купленная мною несколько лет назад… Хотя я почти и не играла в этом году, но очень любила ее и больше уж скрипки, конечно, не куплю; не меньше жалела футляр со скрипичным одеяльцем, принадлежавшие еще Севе с его инициалами – монограммой: это последняя живая связь с далеким прошлым детством[375]. Я была все время спокойна (спокойствие большой усталости последнего года, почти апатия); злости не было, а было только как бы брезгливое отвращение к тому, что кто-то чужой залез к тебе, копался в твоих вещах и бумагах (на этот раз письменный стол был почти не тронут, не то что 3 года назад, когда воры забрались к нам с Антониной Васильевной на Васильевском острове), что с тобой обошлись как с вещью. Осмотрев все углы в квартире и убедившись, что никого нет, комендант ушел, а я принялась складывать разбросанные по полу вещи, потом легла спать (закрыв окна на этот раз, хотя был уже день) и около 11 ч. встала. Сначала я отправилась в уголовный розыск; заявление у меня взяли, но результатов, конечно, не будет никаких. Интересные нравы и бытовая обстановка этого учреждения[376]. Это громадное здание Штаба, ход с Мойки из-под ворот; бесконечные темные коридоры по всем направлениям, темные углы, закоулки и комнаты с редкими персонажами странного вида. К начальнику, к которому комендант наш советовал мне обратиться, меня не пустили, а в дежурной комнате я застала 4–5 молодых людей в какой-то форме вроде военной, которые болтали, развалясь на стульях, и жевали булки. На мой вопрос, кто ответственный дежурный, один из них ответил вопросом: «Что надо?» – не переставая жевать и не вставая со стула. – «Я с заявлением, но, может быть, мы пройдем к вам, где вы сидите и принимаете?» – сказала я, понимая, что он здесь как бы в гостях. – «Говорите здесь, что вам надо». – Я молча протянула ему письменное заявление. Он начал его читать, вперемежку с жеваньем и разговорами, и когда дочитал, сказал, вставая: «Идите». Я пошла за ним в соседнюю маленькую комнатку. «Какое заявление хотели вы сделать?» – «То, что вы прочли, о бывшей у меня сегодня краже и о том, что милиционера не оказалось на своем посту». – «Так чего же вы меня сюда звали?» – «Потому что я пришла к официальному лицу по делу и хотела говорить с ним официально, за его столом». – «Это все?» – спросил он, кладя мою бумажку на стол и собираясь опять уходить. – «А вы мне не дадите никакой расписки или квитанции в том, что приняли мое заявление?» – «Какая еще расписка?» – «Бумага может»[377]

Воры были случайно пойманы в ту же ночь на Тучковом мосту, и вещи были мне – хотя и через полгода только и после больших мытарств – возвращены без взимания процента; в последнем очень помог мне один славный, хороший коммунист из рабочих, служивший чем-то в угрозыске, когда на меня был насчитан очень крупный процент к выплате и я заявила, что отказываюсь от вещей, так как за эту сумму я смогу купить себе все самое необходимое, а без остального могу и обойтись[378].

Приложения

1 Автобиографии Е. П. Казанович

Curriculum vitae. 30–31 декабря 1937 г.[1]

Е. П.К. родилась в дворянской помещичьей семье[2].

«Есть мужик и мужик», – ответил Поток-богатырь на вопрос: уважает ли он мужика[3]. «Были помещики и помещики», – можно ответить на подобный же вопрос о помещиках. Родители Е. П., помещики среднего круга по состоянию, принадлежали к тем, кого можно уважать во все времена. Подымавшиеся выше своего круга по образованию и духовным запросам, они отличались от него и своими душевными качествами: широкой гуманностью, сердечной добротой, уважением к человеку, кем бы он ни был. За многосемейным столом их в городе можно было встретить кого угодно: и заезжего артиста (музыканта, актера, художника, писателя, даже представителей цирковой арены), и бедного соседа, и мелкого чиновника, и старика-крестьянина из бывших крепостных, и рыжего Ицку-мельника; все встречали одинаковый, неизменно радушный и ласковый прием. Представители высшей администрации губернии бывали только с официальными визитами, и никогда не принимались в качестве гостей чины полиции или местной жандармерии, даже высшие, если они случайно являлись по какому-нибудь делу.

По окончании Московского университета в середине [18]60‑х гг. отец Е. П. был несколько лет мировым посредником, а затем – выборным мировым судьей[4]. Когда институт выборных мировых судей был упразднен и заменен судьями по назначению, – он, не желая служить в качестве «чиновника», вышел в отставку и занялся адвокатурой; клиентами его почти исключительно были крестьяне (которые называли его «наш аблакат») и бедные евреи, так что когда, благодаря неумению вести доходным образом хозяйство и отказывать в просьбах о помощи, дедовское состояние оказалось куда-то исчезнувшим, – адвокатская практика[5] не могла прокормить большой семьи своих и чужих, и за работу пришлось взяться также и матери[6]. Молодость свою она провела в Астрахани, где в то время находилось много политических ссыльных, главным образом поляков, бывавших в доме ее родителей; дружеское общение с ними, несколько встреч с Чернышевским[7] и его роман «Что делать?» – тогдашнее евангелие молодежи, искавшей деятельности, – подсказали ей способ помощи семье и мужу: она уехала на курсы кройки и шитья и по окончании их открыла в своем городе первую школу кройки и шитья с мастерскою дамских нарядов при ней, основанную по принципам Чернышевского. Школа имела огромный успех и как новинка сама по себе, и в особенности как новинка, во главе которой стала «дама из общества»: в первый же год в нее хлынули со всех сторон «дамы просто приятные» и «дамы приятные во всех отношениях»[8], но в мастерскую они не шли, а, окончив (чаще же не окончив) ставший модным в городе курс теории кройки и шитья, возвращались к своему обычному образу жизни; в мастерскую шли более демократические элементы, а года через два «дамский» поток схлынул и вовсе, и у дела остались только настоящие труженики[9]. К посильному труду были приучены и дети этой семьи с малых лет. По вечерам в обширный дом гостеприимных хозяев стекалось все, что было самого интеллигентного и культурного в городе и среди приезжих; здесь можно было услышать и недурную камерную музыку, чтение литературных новинок и любимых классиков всех литератур, репетиции к любительским спектаклям, серьезный и всегда горячий разговор[10].

В такой обстановке развивалось детство Е. П. Ее часто находили после ухода гостей заснувшей где-нибудь в темном углу под столом, куда она пряталась, встав незамеченной с кровати и наскоро одевшись, чтобы послушать музыку и чтение. С малых лет она страстно полюбила музыку, но еще больше – литературу, книги и всякие письменные принадлежности. Лучшим подарком для нее была книга и толстая тетрадь с коллекцией карандашей и перьев, которыми она тотчас вооружалась, чтобы начать писать сначала стихи, а затем рассказы и романы. Будучи уже в гимназии, она занялась составлением газеты для старого приятеля своего отца, тоже бывшего мирового судьи, каждый месяц приезжавшего к ним в город погостить на день на два и очень ее любившего; газета наполнялась ее стихами, прозой, критическими разборами, гимназическим обозрением с эпиграммами на учителей и учительниц и домашней хроникой.

Зимой 1904 года появилась в местной газете ее первая печатная заметка по поводу какого-то концерта, за которой последовало несколько других на разные темы злободневного характера, а весной 1905 г. она поступила корректором в ту же газету[11], желая на собственные деньги ехать в Петербург учиться на курсы, что она и исполнила осенью того же года, будучи принята на СПб. Высшие женские курсы. Весною 1908 г. Е. П. вместе с одной приятельницей организовала экскурсию слушательниц в Новгород для осмотра древностей и описала ее в статье, помещенной скоро спустя в «Волховском листке», а до этого поставляла небольшие статейки и известия о своих курсах в «Женском вестнике». С 1909 г. начинается ее более или менее регулярный заработок литературным трудом, сначала – корректурами, составлением указателей к разным изданиям, а затем и писанием компилятивных статеек по разным отраслям научного знания для одного популярного народного журнальчика[12].

В 1911 году, еще до окончания Курсов, задержанного разными обстоятельствами[13], она начинает свою работу в Пушкинском Доме при Академии наук и тут вплотную приступает к исследовательской работе в области русской литературы, помещая одновременно в газетах («Русские ведомости», «Биржевые ведомости») статьи о Пушкинском Доме, имевшие целью привлечь к нему внимание писателей и широкой общественности и вызвать пожертвования книжного, архивного и музейного материала, т.к. нарождающееся учреждение это не имело еще тогда ни определенных средств, ни собственного помещения и ютилось в проходных залах старого здания Академии наук на набережной; там его посещали различные общественные деятели того времени, писатели и поэты; в числе последних был Александр Блок, написавший позже, по просьбе Е. П., свое известное стихотворение о Пушкинском Доме, собственноручно записанное им в ее альбом и явившееся его последним предсмертным созданием.

Знакомясь, таким образом, со многими видными представителями тогдашней русской литературы, Е. П. мало-помалу вошла в писательскую среду, и когда в 1915 г. в СПб. образовалось Общество русских писателей[14], она была принята в число членов его и избрана секретарем Комиссии по отправке книг в действующую армию, работавшей до самого распадения фронта в начале Февральской революции, когда армии было уже не до тех книг, которые имела возможность отправлять ей Комиссия. За два года работы Обществом было отправлено в армию несколько сот тысяч книг и изданий, обильно жертвовавшихся многими издательствами и частными лицами в ответ на воззвания Общества и Комиссии, помещавшиеся в газетах и составлявшиеся при ближайшем участии Е. П. Тогда же Обществом были изданы два выпуска «Невского альманаха», деньги от продажи которого поступали на нужды Комиссии; во втором выпуске имеется и статья Е. П. Все это была работа общественная и, конечно, не оплачиваемая. С устройством в 1915 г. в Академии наук лазарета для раненых солдат, Е. П. работала и в нем.

С 1913 года Е. П. помещает свои историко-литературные работы в изданиях Пушкинского Дома, а в 1922 году выходит ее небольшая книжка: «Д. И. Писарев. Биографический очерк» (издательство «Наука и школа»); список более крупных работ ее помещен в «Личной карточке»[15].

С началом революции Е. П. принимает деятельное участие в спасении и перевозке различных библиотек, частных и казенных архивов; ею, между прочим, организован вывоз первых коллекций Революционного музея из здания Академии наук в здание бывшего Сената (ныне отделение Центрархива) и налаживание там работ по описанию и экспозиции коллекций музея[16]; все это тоже делалось в порядке общественной работы, без всякого вознаграждения.

Перегруженность службами и всякого рода работами не позволила Е. П. поступить в члены первого пореволюционного Союза писателей (на Фонтанке), несмотря на неоднократные приглашения председателя его, Ф. К. Сологуба[17], но как только явилась возможность разгрузиться от службы и перейти на работу по специальности, – Е. П. стала в феврале 1933 г. на учет Горкома (ныне Группкома) писателей. С тех пор Е. П. живет исключительно литературным трудом, имея договоры с различными издательствами и сотрудничая в разных изданиях историко-литературного характера. Отклонение в апреле 1937 г. поданного ею еще в ноябре 1936 г. заявления о принятии ее в члена Союза советских писателей – несправедливо ни с точки зрения профессионального признака, ни по характеру ее работ, весьма разнообразному, ни по существу всей ее жизни, теснейшим образом связанной с русской литературой и с писательской общественностью.

30–31.XII.[19]37.

Е. К.

Curriculum vitae. 19 марта 1940 г.[18]

Евлалия Павловна Казанович родилась в 1885 году (18 июня ст. ст.) в средней по состоянию дворянской помещичьей семье бывшей Могилевской губ.

Почувствовав с малых лет страсть к книге и к литературе, она уже в детстве стала мечтать о писательстве и о Бестужевских курсах – тогдашнем кладезе всяческой книжной премудрости для женщин.

В 1902 г. окончила Могилевскую Мариинскую – единственную тогда в городе – женскую гимназию.

В конце 1904 г. поместила в местной газете свою первую заметку по поводу концерта каких-то приезжих малолетних артистов, за которой последовало еще несколько на разные злободневные темы.

Желая стать ближе к делу печати, поступила весною 1905 г. корректором в редакцию той же газеты. Одновременно ею было послано заявление о приеме на Бестужевские курсы и, по получении благоприятного ответа, она оставила осенью 1905 г. службу в редакции и на заработанные собственным трудом деньги уехала в Петербург.

На Курсах познакомилась с одною из старейших деятельниц Лиги равноправия женщин[19], которая предложила ей давать для «Женского вестника»[20] небольшие заметки о Курсах, что и было исполнено (1906–1907 гг.). Весною 1908 г. вместе с одною приятельницей организовала экскурсию бестужевок в Новгород для осмотра древностей, в которой приняло участие и несколько профессоров, и описала ее в статье, тогда же напечатанной в «Волховском листке». В мае 1909 г. была делегирована слушательницами Курсов в Москву на открытие памятника Гоголю (на Никитском бульваре), после доклада, прочитанного ею на заседании памяти Гоголя, устроенном Курсами[21].

С 1909 года начинается ее более или менее постоянный заработок литературным трудом, сначала корректурами, составлением указателей и объяснительных словарей к разным изданиям, а затем – писанием популярных компилятивных статеек по разным отраслям научного знания для одного распространенного народного журнальчика.

В 1911 г., еще до окончания Курсов, задержанного обстоятельствами личного характера, начинает – по приглашению акад. Н. А. Котляревского – свою многолетнюю (до 1930 г.) работу в Пушкинском Доме при Академии наук, недавно перед тем основанном и только еще начинавшем накапливать свои огромные теперь культурные богатства. Являясь в первые 8 лет ближайшим и единственным помощником акад. Котляревского, ставшего во главе Пушкинского Дома, и ученого хранителя архива Конференции Академии наук Б. Л. Модзалевского, деятельного участника проведения в жизнь идеи Пушкинского Дома при самом ее возникновении, Е. Казанович принимает непосредственное участие как в деле организации новорожденного учреждения, так и в деле собирания его литературного имущества. Не говоря о многих отдельных добытых ею дел Пушкинского Дома, архивных (вроде основного Писаревского фонда, коллекции писем Н. В. Шелгунова, архива С. В. Пантелеевой и мн. др.), музейных и книжных униках, следует упомянуть о привезенных ею в 1915 г. из Могилевской губ. в Пушкинский Дом библиотеке, архиве и большом портрете маслом [так!] писателя Дедлова, известного в 90‑х годах своим романом из студенческой жизни «Сашенька»[22], и особенно – о самостоятельно организованной ею в 1920 г., собственноручно упакованной и доставленной в Пушкинский Дом из подмосковной усадьбы ценнейшей библиотеки М. Н. Лонгинова, потребовавшей для перевозки по железной дороге отдельного вагона и свыше 120 крестьянских подвод для доставки на станцию. В то время это было сопряжено с большими трудностями и немалым трудом, так как все упаковочные материалы, вплоть до рогож, рогожных игл, шпагата, гвоздей и т. п., пришлось везти из Ленинграда, раздобыв их предварительно в разных специальных учреждениях с очень страшными названиями, а наряды на багаж и на подводы – в Москве и в местных Исполкомах[23]. Вместе с тем Е. Казанович вела в первые годы (до 1919 г.) всю деловую переписку Дома, сношения с разными учреждениями, начала описание и инвентаризацию научного имущества всех трех отделов Дома; но главной заботой ее было пополнение и приведение в порядок библиотеки Пушкинского Дома, заведующей коей она считалась. – В целях привлечь к молодому учреждению внимание и сочувствие широкой общественности, а с ними и необходимые средства, она помещала время от времени в газетах небольшие статьи и заметки о Пушкинском Доме (1913–1916 гг.), подписанные («Русские ведомости») и неподписанные («Биржевые ведомости»). С той же целью по ее инициативе и при ее участии Пушкинский Дом предпринял издание отчетных ежегодников, названных «Временником Пушкинского Дома» и остановленных после двух первых выпусков (за 1913 и 1914 гг.) мировой войной; в первом выпуске она поместила краткую историю возникновения Пушкинского Дома, легшую в основу того, что писалось позже другими лицами о Пушкинском Доме, а во втором – описание наиболее ценных материалов Пушкинского Дома и статью о Гоголе и Погодине по материалам Пушкинского Дома. Конечно, и вся техническая сторона издания лежала на ней. По ее же инициативе Пушкинский Дом открыл весною 1914 года в большом конференц-зале Академии наук цикл публичных лекций о русской и мировой литературе, главным образом для учащейся молодежи, – тоже войною остановленный, так как зал был занят под лазарет. – По причине отсутствия собственного помещения Пушкинский Дом не мог быть открыт для посещений ни учащимися (что тогда уже лежало в программе его деятельности), ни широкой публикой; однако отдельные посетители нередко заглядывали в него; среди них был в 1915 году и Александр Блок, написавший позже, по просьбе Е. Казанович, свое известное стихотворение «Пушкинскому Дому». Будучи, таким образом, одним из трех первых организаторов Пушкинского Дома, Е. Казанович одна несла на себе первые 8 лет всю систематическую работу в нем; только с утверждением Наркомпросом в 1919 г. штатов для Пушкинского Дома она получила помощников себе и товарищей.

Работа в Пушкинском Доме столкнула Е. Казанович с писательской средой, и когда в 1915 г. в Петербурге образовалось «Общество русских писателей для помощи жертвам войны», она была принята в число членов его и избрана секретарем выделенной из него Комиссии по отправке книг в действующую армию, работавшей 2½ года и отправившей в армию сотни тысяч широко жертвовавшихся лучшими издательствами и частными лицами книг. Все дела этой Комиссии и веденные секретарем протоколы были переданы впоследствии в Пушкинский Дом. С устройством в 1915 г. в Академии наук лазарета для раненых солдат Е. Казанович работала и в нем.

С началом революции принимает активное участие в спасении и перевозке в Академию наук различных частных и казенных библиотек и архивов; так, она участвует в спасении от огня архива «охранки» на Петербургской стороне, подожженного переодетыми охранниками, в перевозке архива департамента полиции на Фонтанке и мн. др. Ею, между прочим, организован вывоз первых коллекций Революционного музея из здания библиотеки Академии наук в здание б[ывшего] Сената, где он и помещался до переезда в Зимний дворец, и налаживание там первых работ по описанию и экспозиции коллекций музея. Все это тоже делалось в порядке добровольной общественной работы, бесплатно.

С 1913 года Е. Казанович начинает свою научно-исследовательскую работу и печатает ряд работ в изданиях Пушкинского Дома и Академии наук, а после революции – в различных советских журналах и изданиях. Это – статьи о Гоголе, Писареве, Некрасове, Кавелине, Марко Вовчке, М. И. Михайлове[24], Шелгунове, Тургеневе, Овсянико-Куликовском, П. Л. Лаврове, Достоевском, Тютчеве, Пушкине и др.; в 1922 г. вышла небольшая книжка о Писареве, в 1926 г. – о Тютчеве, в 1928 г. – собранный и редактированный ею юбилейный тютческий альманах «Урания», в 1935 г. – ее перевод книги Ромен Роллана «Над схваткой», в 1939 г. – отредактированное ею «Полное собрание стихотворений Каролины Павловой» в большой серии «Библиотеки поэта» издательства «Советский писатель». Сейчас лежат набранные статьи о Писареве, о Некрасове, о Пушкине.

В течение многих лет не раз выступала с докладами в заседаниях научных и литературных обществ.

Перегруженность несколькими службами в начале революции и всякого рода общественные работы отвлекли на некоторое время Е. Казанович от писательской среды, но как только явилась возможность оставить службу и перейти на литературную работу, – она стала в феврале 1933 года на учет Горкома (ныне Группкома) писателей. С тех пор живет исключительно литературным трудом и работой по счетам в Словарном отделе Института языка и мышления Академии наук СССР.

В 1938 г. (или 1937‑м, не помню) приняла участие в организации отделения Секции научных работников Союза работников печати при Ленинградском группкоме писателей и с 1939 г. (или конца 1938-го) является – по выборам на общем собрании членов секции – членом Оргбюро секции.

19 марта 1940.

Е. Казанович.

2 Е. П. Казанович. «Юмористика»[25]

Похвальная ода на совершение Его Превосходительством, Действительным Членом Российской Академии Наук разряда Изящной Словесности Нестором Александровичем Котляревским единовременно семи дел – как то: составления отчета II отделения вышеназванного учреждения; писания некролога вновь преставившегося ученого Российской Империи; приема пушкинского личного собрания книг; расставления его в соответствующее помещение; воевания с Российского Феатра – зубастой Савиной; присутствование на десятках предпраздничных заседаний и посещения некоих весьма скучных особ, себя «преданными друзьями» именующих[26]. [19 декабря 1911 г.]

О коль Россия вся Тобою вознесенна,

Един в семи делах муж, разумом велик!

София и Парнас Тобою восхищенны

И за Твои труды Тя хвалит всяк язык.

Ты риторством своим превыше Цицерона,

А мужеством в бою и Цезаря затмишь.

Уж скоро на челе лавровою короной

Велением Богов Ты путь свой озаришь!

О ты, что все семь дел в себе соединяешь:

Воюешь с Савиной, некрологи творишь[27],

Премудрость Пушкина по полкам расставляешь[28],

Которую принять Ты от невежд спешишь.

Но то еще не все! Десятки заседаний

В единый ока миг Ты должен посетить,

И, что всего важней, – что после сих собраний

Всех «преданных друзей» Ты должен навестить.

Хвала Тебе вовек, спаситель Россов мудрый!

Из росских верных душ и преданных сердец

За все Твои дела и подвиг многотрудный

Сплетен Тебе от нас блистающий[29] венец.

А за некрологи, что Вы все строчите,

«Мастером сих дел» назвать Вас разрешите.

Но для упражнения в великих сих делах —

Нас не уморите…

19/XII 1911 г.

Ах, я забыла прибавить еще восьмое дело – чтение произведений, подобных этому. Но это Вы уже сделайте сами мысленно. А за грязнописание – извините, и за помарки также; три часа ночи и смертельно хочется спать, да и бумаги больше с таким сюжетом, как на первой странице, нет. Сознаюсь, что рисунок ужасный, но что же делать! Аполлон-живописец никогда не был моим богом-покровителем.

Теперь мне будут все сниться буквы да строчки, буквы да строчки…, буквы да строчки……

Ответ. 30 декабря 1911 г.[30]

Преставился великий муж… Со всех сторон

Везут венки, съезжаются кареты,

Горят брильянты, блещут эполеты,

Вкруг праха хладного рыданья слышны, стон…

Без умолку, без передышки сыплют речи,

Заслуги, доблести почившего хвалят,

Перечисляют все бывавшие с ним встречи,

О всех его привычках говорят…

Ломают стол. Раскрыть спешат бумаги,

Заветы ищут в них покинутой стране, —

И вдруг – о ужас!.. Бог отваги,

Спеши, спеши на помощь мне!..

Нет сил сказать, что там они открыли!

Бумаг – как нет… лежат одни листки…

На них – в довольстве две свиньи застыли[31],

«Посланье»[32], «Ода» и «стишки»…[33]

3 Список публикаций Е. П. Казанович[34]

[Заметка без заглавия о выступлении юных музыкантов Чернявских] / Allegro // Могилевские губернские ведомости. Часть неофициальная. 1904. № 36. 12 мая. С. 146.

Дешевая столовая в Могилеве / Homo // Могилевские губернские ведомости. Часть неофициальная. 1905. № 68. 9 июня. С. 276.

Экскурсия в Новгород слушательниц СПб. высших женских курсов / Экскурсантка // Волховский листок. 1908. № 1317. 25 мая. С. 2–3.

О переутомлении / Е. К. // Дружеские речи. 1910. № 50. С. 706–708.

Гаданья на святках / Е. Казанович // Дружеские речи. 1910. № 52. С. 737–739.

О вымирании дикарей / Е. К. // Дружеские речи. 1911. № 2. С. 27–28.

Самые скорые железнодорожные поезда / Е. К. // Дружеские речи. 1911. № 3. С. 42–43.

О землетрясениях и сейсмографе / Е. К. // Дружеские речи. 1911. № 4. С. 58–60.

Пушкинский Дом в Петербурге / Е. К–вич // Русские ведомости. 1913. № 176. 31 июля. С. 2–3.

«Пушкинский Дом». История его возникновения / Е. Казанович // Временник Пушкинского Дома. 1913. СПб., [1914]. С. IX–XVII.

Описание рукописей, принадлежащих Пушкинскому Дому / Б. Л. Модзалевского и Е. П. Казанович // Временник Пушкинского Дома. [Вып. 2:] 1914. Пг.: Фототип. и тип. А. Ф. Дресслера, [1915]. С. 1–6. В предисловии: «Часть этих собраний была описана Б. Л. Модзалевским в “Известиях Императорской Академии наук” за 1911 год, другая часть появляется здесь впервые, в описании Е. П. Казанович».

Отчет Е. П. Казанович о поездке в Белоруссию // Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год, составленный акад. Н. А. Котляревским. Пг., 1914. С. 66–78; также отд. отт.

К истории сношений Гоголя с Погодиным (новые материалы) / Е. Казанович // Временник Пушкинского Дома. [Вып. 2:] 1914. Пг.: Фототип. и тип. А. Ф. Дресслера, [1915]. С. 69–87.

Легенда о Святом озере в Белоруссии / Е. Казанович // Живая старина. 1915. Пг., 1916. Вып. 3. С. 273–276; также отд. отт.

«Родной язык в школе», ежемесячный журнал. Год издания первый. 1914–1915. № 1–9/10 (4/5): [Рец.] / Е. К–вич // Вестник Европы. 1916. № 4. С. 331–333.

Письма Кавелина к М. А. Маркович / С предисловием и примечаниями Е. Казанович // Невский альманах: жертвам войны – писатели и художники. Вып. 2: Из прошлого (писатели, художники, артисты). Пг.: Изд. «Общества русских писателей для помощи жертвам войны», 1917. С. 58–70.

Федор Михайлович Достоевский (1821–1921) / Е. Казанович // Достоевский: однодневная газета Русского библиологического общества. Пг.: Знание – сила, 30 октября [ст. ст. = 12 ноября н. ст.] 1921. С. 1–4.

Описание дел архива Министерства народного просвещения. Т. 2: [«Дела по цензурной части»; «Дела по цензуре и сочинениям»; 1802–1817] / Единый гос. архивный фонд. 1‑е отделение IV секции; Под ред. А. С. Николаева и С. А. Переселенкова. Пг.: Вторая гос. тип., 1921. XXXII, 385 с. В предисловии от редакции: «В описании дел настоящего тома принимали участие: проф. П. Г. Васенко, С. В. Васенко, Р. Н. Геппенер (†), Л. Е. Зубашева, Е. П. Казанович, М. К. Клеман, М. С. Платонова и С. А. Переселенков» (С. X).

Д. Н. Овсянико-Куликовский на Бестужевских курсах / Е. Казанович // Начала: журнал истории литературы и истории общественности. 1922. № 2. С. 21–35.

Д. И. Писарев: (1840–1856 гг.) / Е. Казанович. Пг.: Наука и школа, 1922. 200, [2] с.

И. С. Тургенев. Переписка с Д. И. Писаревым / С объяснениями Е. П. Казанович // Радуга: альманах Пушкинского Дома. Пг.: Кооперативное изд-во литераторов и ученых. 1922. С. 207–225.

Детский рассказ Писарева: «Орден горы» / [Вступ. заметка и примеч. Е. Казанович] // Сборник Пушкинского Дома на 1923 год: Пушкин. Дельвиг. Крылов. Жуковский. Тургенев. Писарев. Герцен. Чернышевский. Полонский. Стасов. Л. Толстой. Пг.: Гос. изд-во, 1922. С. 233–244.

Письмо в редакцию: [по поводу рец. Н. Л. Бродского на публикацию Е. П. Казанович переписки И. С. Тургенева с Д. И. Писаревым (альманах «Радуга». 1922)] / Е. Казанович // Печать и революция. 1923. Кн. 5. Август – сентябрь. С. 146–149.

Письма Н. В. и Л. П. Шелгуновых и М. Л. Михайлова к Н. В. Гербелю / [Публикация, вступ. заметка и примеч.] Е. П. Казанович // Историко-литературный сборник: посвящается Всеволоду Измайловичу Срезневскому (1891–1916). Л.: Издание Отделения русского языка и словесности Российской академии наук, 1924. С. 215–242; также отд. отт.

Некрасов и Писарев / Е. Казанович // Печать и революция. 1925. Кн. 1. С. 79–95; также отд. отт.

Письма П. Л. Лаврова. 2. Г. Н. Вырубову / [Вступ. статья и коммент.] Е. Казанович // Былое. 1925. № 2 (30). С. 10–29.

Нестор Александрович Котляревский: краткие биографические сведения / Е. Казанович // Памяти Нестора Александровича Котляревского. 1863–1925 / Сотрудники Пушкинского Дома Академии наук. [Л.: Гос. акад. тип., 1926]. С. 35–53.

Список трудов Н. А. Котляревского: книги, статьи – журнальные и газетные, – отчеты // Там же. С. 7–29[35].

Федор Иванович Тютчев в письмах к Е. К. Богдановой и С. П. Фролову (1866–1871 гг.) / С предисловием и примеч. Е. П. Казанович. Л.: Отделение русского языка и словесности Академии наук СССР, 1926. 80 с. (Труды Пушкинского Дома). Предисл.: С. 3–13; примеч.: С. 57–75.

Урания: тютчевский альманах. 1803–1928 / Под ред. Е. П. Казанович; Вступ. статья Л. В. Пумпянского. Л.: Прибой, 1928. 314 с. От редактора: С. 5–7.

Письма Ф. И. Тютчева к кн. Е. Э. Трубецкой / Сообщ. Е. К. // Там же. С. 114–124.

Из мюнхенских встреч Ф. И. Тютчева (1840‑е гг.) / Е. Казанович // Там же. С. 125–171.

Аналогии в истории нашей и западноевропейской литературы / Е. Казанович // Вестник знания. 1928. № 19. Октябрь. С. 959–960.

Писарев о Гейне / Е. П. Казанович; Представлено акад. С. Ф. Платоновым в заседании Отделения гуманитарных наук 4 апреля 1928 года // Известия Академии наук СССР. Серия 7‑я. Отд. гуманитарных наук. 1929. № 8. С. 655–672; также отд. отт.

Ф. И. Тютчев. Два новых стихотворения / Коммент. Е. Казанович // Звенья: сборник материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX в. [Т] 1. 1932. С. 86–92.

К источникам «Египетских ночей» / Е. Казанович // Звенья: сборник материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX в. [Т.] 3/4. 1934. С. 187–204; также отд. отт.

Д. И. Писарев. Письма к А. К. Трескиной / Сообщила Е. Казанович // Звенья: сборник материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX в. [Т.] 5. 1935. С. 755–759.

Неизданные письма Тютчева и к Тютчеву: сообщения П. Кириллова, Е. Павловой [Е. Казанович] и Д. Шаховского // Литературное наследство. М., 1935. Т. 19/21. С. 579–602. В предисловии: «Все письма Тютчева [№ 1–10] прокомментированы Е. Павловой, за исключением № 3 и 5–9, которые прокомментированы П. Кирилловым. <…> [Из писем разных лиц к Тютчеву] № 1–2 прокомментированы Д. Шаховским, остальные [№ 3–9] – Е. Павловой».

Роллан Р. Над схваткой / Перевод Е. П. Казанович // Роллан Р. Собр. соч. Л.: Худ. литература, 1935. Т. 18. С. 6–98.

Д. И. Писарев. Дидро и его время / Вступ. статья и примеч. Е. Казанович // Звенья: сборник материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX в. [Т.] 6. 1936. С. 625–700 (вступ. статья «Д. И. Писарев и его статья “Дидро и его время”» – С. 625–649); также отд. отт.

Павлова К. К. Полное собрание стихотворений / Вступительная статья Н. Коварского; Ред. текста и примеч. Е. Казанович. Л.: Сов. писатель, 1939. ХХVI, 452 с., 9 вкл. л. ил. Примеч.: С. 406–446.

Письма Д. И. Писарева / Вступ. статья, [перевод с фр. и примеч.] Е. Казанович // Шестидесятые годы. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1940. ([Литературный архив]; [2]). С. 107–172[36].

Аннотированный указатель имен[1]

Абамелек-Лазарев Семен Семенович (1857–1916), князь – промышленник

Абрикосов Владимир Владимирович (1880–1966) – католический священник, видный деятель Российской грекокатолической церкви начала XX в.; с 1917 настоятель московского грекокатолического прихода и руководитель московских доминиканцев; в 1922 выслан из России

Аввакум Петров (1620–1682) – протопоп, писатель

Авдеев Михаил Васильевич (1821–1876) – прозаик, критик

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1880–1925) – писатель-сатирик, драматург и театральный критик, редактор журналов «Сатирикон» (1908–1913) и «Новый Сатирикон» (1913–1918)

Адрианов Сергей Александрович (1871–1942) – литературный критик, публицист, историк литературы; преподавал в ИСПбУ (прив.-доц., 1905 – 1920‑е), преподавал также в Женском педагогическом институте (1912–1917), в Ленинградском государственном педагогическом институте им. А. И. Герцена (1919–1940); умер в блокадном Ленинграде

Азов – см.: Ашкинази В. А.

Айвазов Иван Георгиевич (1872–1964) – противосектантский миссионер в Тамбовской, Екатеринославской, а затем Харьковской епархиях; доцент Московской духовной академии (1912–1913), Санкт-Петербургской духовной академии (с 1913); миссионер-проповедник Московской епархии (с 1918); с 1928 в ссылке в Йошкар-Оле; с 1933 жил в Павлограде

Айзман Давид Яковлевич (1869–1922) – прозаик, драматург

Аксаков Константин Сергеевич (1817–1860) – публицист, критик, поэт; сын С. Т. Аксакова

Аксаков Сергей Тимофеевич (1791–1859) – прозаик, мемуарист

Аксакова Вера Сергеевна (1819–1864) – общественная деятельница, мемуаристка; дочь С. Т. Аксакова

Алабышева Клавдия Козьминична – владелица имения Курманово в Могилевской губ.

Александр I Павлович (1777–1825) – российский император (1801–1825)

Александр II Николаевич (1818–1881) – российский император (1855–1881)

Александр III Александрович (1845–1894) – российский император (1881–1894)

Александр Македонский (356–323 до н. э.) – царь Македонии, полководец

Александра Федоровна (урожд. Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская; 1872–1918) – российская императрица, супруга Николая II (1894)

Александров Александр Дмитриевич (1889–1951) – историк литературы; прив.-доц. ПгУ (1917–1923). сотрудник Книжной палаты (1917–1920); впоследствии преподавал в вузах Ленинграда

Алексеев Василий Михайлович (1881–1951) – филолог-китаист; член-корр. Академии наук (1923), академик (1929)

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – генерал от инфантерии (1914), начальник штаба Юго-Западного фронта (с июля 1914), главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта (с марта 1915), начальник штаба Верховного главнокомандующего (с августа 1915)

Алексей Николаевич (1904–1918) – наследник российского престола, сын Николая II

Алмазов Борис Николаевич (1827–1876) – поэт-сатирик, переводчик

Аминтор (Amyntor) Герхардт фон (наст. имя Дагоберт фон Герхардт; 1831–1910) – немецкий писатель

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) – прозаик, журналист

Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан (1805–1875) – датский прозаик, драматург

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) – прозаик, драматург

Андреевская Мария Ивановна – могилевская знакомая Е. П. Казанович

Андрей (в миру кн. Александр Алексеевич Ухтомский; 1872–1937) – епископ Уфимский и Мензелинский с 1913; поддержал Февральскую революцию; впоследствии руководил духовенством 3‑й армии А. В. Колчака; в ноябре 1922 вернулся в Уфу; неоднократно подвергался арестам, ссылкам, отбывал наказание в лагерях и тюрьмах; один из основателей Истинно-православной («катакомбной») церкви; расстрелян

Андрусон Леонид Иванович (1875–1930) – поэт, переводчик

Аничков Евгений Васильевич (1866–1937) – историк литературы, фольклорист, критик, прозаик; прив.-доц. ИСПбУ (1902–1908), преподавал также на ВЖК (1902–1908), в Петербургском неврологическом институте (с 1910); с 1915 в действующей армии; с 1918 жил в Югославии

Анненков Павел Васильевич (1813–1887) – историк литературы, мемуарист; издатель сочинений А. С. Пушкина

Анненский Николай Федорович (1843–1912) – экономист, публицист-народник, журналист, общественный деятель

Антипов Константин Михайлович (1883–1919) – поэт-сатирик, переводчик; печатался в «Сатириконе», «Стрекозе» и др. журналах; после 1917 работал в газете «Коммунар» и РОСТА; умер от тифа

Антонов Максим Артемьевич – драматург

Апатов Александр Леонтьевич (1880 – ?) – адъюнкт Главной физической обсерватории (1917), помощник ученого секретаря там же (1918); член правления, секретарь Петроградской комиссии по улучшению была ученых (1920); помощник управляющего (1919), управляющий делами Правления Академии наук (1920)

Аполлонский Роман Борисович (1862–1928) – артист Александринского театра (1881), заслуженный артист Императорских театров

Арцыбашев Михаил Петрович (1878–1927) – прозаик, драматург

Ахматова Анна Андреевна (наст. фамилия Горенко; в замуж. Гумилева; 1889–1966) – поэт

Ашешов Николай Петрович (1866–1923) – литератор, журналист

Ашкинази Владимир Александрович (псевд. В. Азов; 1873–1941) – журналист, фельетонист

Байрон (Byron) Джордж Ноэл Гордон (1788–1824) – английский поэт

Баклунд Оскар Андреевич (1846–1916) – астроном; сотрудник (с 1879), директор Пулковской обсерватории (1895–1916); член-корр. АН (1881), академик (1883); проф. ВЖК (1890–1916)

Баклунд Ульрика Катарина (урожд. Видебек; 1847–1940) – жена О. А. Баклунда

Бакунин Михаил Александрович (1814–1876) – мыслитель и революционер, один из основоположников анархизма

Балашов Николай Петрович (1840–1931) – обер-егермейстер (1904), член Государственного совета (1905)

Балобанова Екатерина Вячеславовна (1847–1927) – родилась в Нижегородской губ., окончила нижегородский Мариинский институт (1862); выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1882), ученица Александра Н. Веселовского; член Неофилологического общества при ИСПбУ; автор первого полного перевода «Поэм Оссиана» Дж. Макферсона (1890), а также литературных обработок средневековых народных и литературных текстов, детская писательница, мемуаристка; библиотекарь ВЖК (1882–1918), библиотекарь 2‑го филиального отделения библиотеки ПгУ («б. библиотека Бестужевских курсов»; 1918–1925); активная деятельница Общества вспоможения окончившим курс наук на СПб. ВЖК

Бальзак (Balzac) Оноре де (1799–1850) – французский писатель

Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942) – поэт

Баранцевич Казимир Станиславович (1851–1927) – прозаик, драматург

Баринова Мария Николаевна (1878–1956) – пианистка, педагог; преп. (1903), проф. Петербургской консерватории (1911–1929)

Барсуков Николай Платонович (1838–1906) – историк; начальник архива Министерства народного просвещения (с 1883)

Батенина Ольга Николаевна (1890 – не ранее 1990) – выпускница ВЖК (группа русской филологии, подгруппа русского языка; 1913); преподавала в средних учебных заведениях в Вязьме, после 1917 в Петрограде/Ленинграде; с 1960‑х на пенсии

Батюшков Константин Николаевич (1787–1855) – поэт

Батюшков Николай Дмитриевич (1855–1916) – предприниматель, экономист, публицист

Батюшков Федор Дмитриевич (1857–1920) – историк литературы, педагог, общественный деятель; ученик Александра Н. Веселовского, прив.-доц. ИСПбУ (1885–1899), проф. ВЖК (1886–1903, с перерывами) и др. учебных заведений; автор-составитель «Истории западной литературы» в 3 т. (СПб., 1912–1914); в качестве редактора или помощника редактора участвовал в издании «Журнала Министерства народного просвещения», журналов «Мир Божий» и «Космополис»; член различных литературных и театральных комитетов и обществ (в 1915 – председатель Всероссийского литературного общества, Театрально-литературного комитета при Дирекции Императорских театров и товарищ председателя Общества пособия нуждающимся литераторам и ученым)

Бафталовский Викентий Иванович (1864–1937) – член Совета главноуправляющего землеустройством и земледелием и помощник начальника Переселенческого управления; редактор-издатель журнала «Дружеские речи» (1906–1917); после революции остался в России, в 1930‑е юрисконсульт на заводе в Новосибирске; в 1937 арестован, расстрелян

Башкирцева Мария Константиновна (1858–1884) – художница; с 12 лет жила с матерью за границей; умерла от туберкулеза; дневники, которые она вела с 1873 до самой смерти (по-французски), впервые изданы в 1887; первые русские переводы с

Бегун Леонид Фокич (1883 – ?) – прозаик, журналист; родился в Ялте, печатался с середины 1900‑х в журналах «Огонек», «Театр и искусство», «Современный мир»

Безобразова Мария Владимировна (1857–1914) – философ, журналистка, деятельница женского движения; доктор философии Бернского университета (1891), член-учредитель ПФО (1897)

Бейлис Менахем-Мендель Тевьевич (1874–1934) – киевский мещанин, в 1911 арестованный по обвинению в ритуальном убийстве, а в 1913 оправданный судом присяжных

Беклемишев Владимир Александрович (1861–1919) – скульптор; проф. ВХУ при ИАХ (1894), ректор ВХУ (1900–1903, 1906–1911)

Белевская Юлия Александровна – жена А. С. Белевского

Белевский Алексей Степанович (Станиславович) (псевд. Белорусов, Белоруссов; 1859–1919) – деятель революционного движения, публицист, мемуарист; родился в Могилевской губ.; с 1879 неоднократно арестовывался, отбывал ссылку на Севере и в Сибири, с 1884 под негласным надзором на родине; в 1889 защитил магистерскую диссертацию в Петровской сельскохозяйственной академии (Москва); в 1896 арестован, после полутора лет заключения в Петропавловской крепости сослан в Восточную Сибирь; освобожден в 1904, с 1906 в эмиграции; печатался в «Русских ведомостях» как корреспондент в Турции и Франции. После Февральской революции вернулся в Россию; после Октябрьской революции – в Белом движении в Сибири, умер в Иркутске от тифа

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) – литературный критик

Белорусов – см.: Белевский А. С.

Белый Андрей (наст. имя и фамилия Борис Николаевич Бугаев; 1880–1934) – поэт, прозаик, теоретик литературы

Бем Альфред Людвигович (1886 – 1945?) – историк литературы, специалист по творчеству Ф. М. Достоевского, литературный критик; в 1917 помощник библиотекаря БАН; с 1919 в эмиграции

Бенешевич Владимир Николаевич (1874–1938) – правовед, историк, византинист, палеограф; прив.-доц. (1906–1909), проф. ИСПбУ (1909–1922), преподавал также на ВЖК (1909–1917) и в других вузах; член-корр. Академии наук (1924); в 1928 арестован, отправлен на Соловки; в 1930 повторно арестован в лагере; в 1933 досрочно освобожден по ходатайству В. Д. Бонч-Бруевича, работал в ГПБ, преподавал в ЛГУ (проф.: 1934–1937); в 1937 арестован в связи с выходом перевода его труда об Иоанне Схоластике в Мюнхене, осужден и расстрелян

Беннигсен Эммануил Павлович (1875–1955), граф – депутат III и IV Государственных Дум; член Главного управления Российского общества Красного Креста (РОКК) (1911), главноуполномоченный РОКК на Западном фронте (1915–1916); после 1919 в эмиграции

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) – художник, критик, историк искусства, основатель и главный теоретик «Мира искусства»; заведующий картинной галереей Эрмитажа (1918); с 1926 в эмиграции

Бенуа (Benoit) Пьер (1886–1962) – французский писатель

Беранже (Béranger) Пьер-Жан де (1780–1857) – французский поэт

Бертольди Рейнгольд Камиллович (Роман Антонович; 1874–1936) – преподаватель-филолог и историк; вице-директор Департамента народных училищ Министерства народного просвещения (1913–1915)

Бетховен (Beethoven) Людвиг ван (1770–1827) – немецкий композитор

Бехтерев Владимир Михайлович (1857–1927) – психиатр, невропатолог, физиолог, психолог; создатель и президент Психоневрологического института, декан медицинского факультета и директор Клиники нервных и душевных болезней в этом институте

Бирон Эрнст Иоганн (1690–1772), герцог – фаворит российской императрицы Анны Иоанновны, герцог Курляндии и Семигалии (1737), регент Российской империи (октябрь – ноябрь 1740)

Бисмарк (Bismarck) Отто фон (1815–1898) – первый канцлер Германской империи (1871–1890)

Блок Александр Александрович (1880–1921) – поэт

Блок Любовь Дмитриевна (урожд. Менделеева; 1881–1939) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1907); актриса, мемуаристка; жена А. А. Блока (1903)

Блюмен Северин фон – прибалтийский помещик

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836–1921) – писатель

Богданович Ипполит Федорович (1743–1803) – поэт, переводчик

Богдановская Вера Евстафьевна (в замуж. Попова; 1867–1896) – химик; выпускница ВЖК (физ.-мат. ф.; 1887), ученица А. М. Бутлерова; доктор философии Женевского университета (1892); преп. ВЖК (1892–1895); погибла при проведении опытов

Богомолец Иван Васильевич (1856 – не ранее 1914) – химик; преп. ВЖК (1886–1914)

Бодлер (Baudelaire) Шарль (1821–1867) – французский поэт

Боккаччо (Boccaccio) Джованни (1313–1375) – итальянский писатель

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) – большевик с дореволюционным стажем; этнограф, исследователь сектантства; управляющий делами Совнаркома (1918–1920)

Боровиковский Владимир Лукич (1757–1828) – художник

Бородаевский Валериан Валерианович (1874 или 1875 – 1923) – поэт

Боткин Сергей Петрович (1832–1889) – врач, физиолог, проф. Медико-хирургической академии

Боцяновский Владимир Феофилович (1869–1943) – писатель, историк

Брандес (Brandes) Георг (1842–1927) – датский литературовед

Браун (Braun) Лили (урожд. Амалия фон Кречман; 1865–1916) – немецкая социалистка, феминистка, писательница, мемуаристка

Браун Федор Александрович (1862–1942) – филолог-германист, проф. ИСПбУ (с 1900) и ВЖК (с 1893); на ВЖК читал курсы истории всеобщей литературы; был деканом ист.-фил. ф. ВЖК (1905–1906, 1908 и 1912–1918); в начале 1920‑х уехал в Германию, преподавал в Лейпцигском университете

Брем (Brehm) Альфред Эдмунд (1829–1884) – немецкий зоолог, автор труда «Жизнь животных»

Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844–1934) – революционерка-народница, одна из основателей и руководителей партии эсеров; с 1903 жила в эмиграции; вернулась в Россию в 1905; с 1918 снова в эмиграции

Бриан Мария Исааковна (наст. фамилия Шмаргонер; 1886–1965) – оперная и камерная певица

Бриндис де Салас (Brindis de Salas) Клаудио Хосе (1852–1911) – кубинский скрипач-виртуоз

Бродский Исаак Израилевич (1883–1939) – живописец и график; учился в ВХУ при ИАХ (1902–1908); в 1909–1911 в командировке за границей; после 1917 в Петрограде/Ленинграде, с 1932 проф., а с 1934 директор Всероссийской АХ

Бродский Николай Леонтьевич (1881–1951) – литературовед, педагог; с 1918 преподавал в МГУ (проф. с 1926)

Бруновская – медицинская сестра в санатории Дома ученых (1922)

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – генерал от кавалерии (1912), Верховный главнокомандующий Русской армии (22 мая – 19 июля 1917); с 1920 в Красной армии, главный инспектор кавалерии РККА (1923–1924)

Брэм – см.: Брем А. Э.

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924) – поэт, прозаик, драматург, критик

Брянчанинов Александр Николаевич (1874–1931) – публицист, деятель славянского движения; после 1917 в эмиграции

Булич Николай Никитич (1824–1895) – историк литературы, проф. Казанского университета (1853–1885), член-корр. Академии наук (1883)

Булич Сергей Константинович (1859–1921) – лингвист, этнограф, музыковед, композитор-любитель; доктор сравнительного языкознания (1904); проф. ИСПбУ (1908); проф. ВЖК (1891), директор ВЖК (1910–1918)

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) – поэт, прозаик

Бурже (Bourget) Поль (1852–1935) – французский писатель

Бурухина Александра Ивановна – статистик; соседка Е. П. Казанович

Бутомо-Названова Ольга Николаевна (урожд. Бутомо; 1888–1960) – певица (меццо-сопрано) и педагог; окончила Петроградскую консерваторию (1915); с 1921 жила в Москве; впоследствии преподавала в Киевской консерватории; знакомая Е. П. Казанович по Могилевской женской гимназии

Бучис (Būčys) Франтишек (Франциск Иванович; 1872–1951) – литовец; окончил С.-Петербургскую римско-католическую духовную академию и Фрайбургский университет; доктор богословия; в 1899 принял священнический сан; проф. С.-Петербургской римско-католической духовной академии (1902–1915); в 1909 тайно присоединился к запрещенному в России ордену мариан (с 1927 генеральный настоятель ордена); с осени 1915 жил в Луге; после 1917 уехал в США, с 1921 жил в Литве; в 1930 рукоположен в сан епископа; умер в Риме

Бьюкенен (Buchanan) Джордж Уильям (1854–1924) – посол Великобритании в России (1910–1918)

Бэкон (Bacon) Фрэнсис (1561–1626) – английский философ

Ван Гог (van Gogh) Винсент (1853–1890) – нидерландский художник

Варламов Константин Александрович (1848–1915) – артист Александринского театра (1875), заслуженный артист Императорских театров

Варнеке Борис Васильевич (1874–1944) – историк литературы и театра, прив.-доц. ИСПбУ (1901–1904); в дальнейшем жил в Одессе, преподавал в вузах, занимал должности в руководстве одесских театров; в 1941 остался в оккупированной Одессе, после ее освобождения советскими войсками арестован по обвинению в коллаборационизме, умер в заключении

Васильев Александр Александрович (1867–1953) – востоковед, византинист; проф. ИСПбУ (1917–1925), проф. ВЖК (1913–1916), Женского педагогического института / Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена (1912–1925); член-корр. Академии наук (1919); в 1925 выехал в научную командировку, после окончания которой (1928) отказался возвращаться; в эмиграции проф. Висконсинского университета (1925–1938), президент Археологического института имени Н. П. Кондакова в Праге (1935–1951)

Ватаци Мария Петровна (урожд. Мертваго; 1860–1936) – педагог; мемуаристка

Ватсон Мария Валентиновна (урожд. Де Роберти де Кастро де ла Серда; 1848–1932) – поэтесса, переводчица, общественная деятельница

Вахтангов Евгений Багратионович (1883–1922) – театральный режиссер

Введенская Ольга Александровна (1882–1933) – историк, переводчица; дочь философа А. И. Введенского; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа всеобщей литературы; 1903); муж – юрист, экономист и публицист В. В. Водовозов; с 1923 с мужем в эмиграции

Введенский Александр Иванович (1856–1925) – философ, логик; выпускник ИСПбУ (1881), магистр философии (1888), проф. ИСПбУ (1890); проф. ВЖК (1889); бессменный председатель ПФО с момента основания (1897)

Введенский Александр Иванович (1889–1946) – священник, церковный деятель; с марта 1917 один из организаторов и секретарь «Союза демократического православного духовенства и мирян»; с 1919 настоятель храма Захария и Елизаветы в Петрограде; в 1921 возведен в сан протоиерея; один из лидеров обновленческого движения Российской православной церкви

Вейнберг Павел Исаевич (1846–1904) – писатель-юморист, актер

Вейнберг Петр Исаевич (1831–1908) – поэт, переводчик, историк литературы; преп. ВЖК (1902–1908); активный деятель Союза взаимопомощи русских писателей и Литературного фонда; почетный академик по разряду изящной словесности (1905)

Великанова Елизавета Андреевна (1881–1941) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1907); дочь инженера путей сообщения, землячка и подруга М. А. Островской по Казанской женской гимназии; умерла в блокадном Ленинграде

Велтистов Василий Николаевич (1854–1933) – протоиерей; магистр богословия (1880), преп. Московской духовной академии (1880–1888), проф. богословия ВЖК (1896–1918), с 1918 священник в Исаакиевском соборе, с июля 1922 по март 1923 – настоятель

Венгеров Семен Афанасьевич (1855–1920) – историк литературы, библиограф; с 1897 прив.-доц. ИСПбУ, уволен в 1899 как политически неблагонадежный, возвращен в 1906; доктор русского языка и словесности Харьковского университета (1909; без предоставления диссертации); с 1909 проф. ВЖК и Петербургского неврологического института; с 1908–1909 руководил семинариями по изучению биографии и творчества А. С. Пушкина; редактор собраний сочинений, выходивших в издательстве Брокгауза – Ефрона под общим заголовком «Библиотека великих писателей»; составитель ряда биобиблиографических изданий; организатор и первый директор Российской книжной палаты (1917–1920)

Венгерова Софья Семеновна (1885–1920) – дочь С. А. Венгерова; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1908); подруга М. А. Островской

Веневитинов Дмитрий Владимирович (1805–1827) – поэт

Веня – см.: Казанович Вен. П.

Вергилий (Vergilius, полное имя Публий Вергилий Марон; 70–19 до н. э.) – древнеримский поэт

Верн (Verne) Жюль (1828–1905) – французский писатель

Верховский Юрий Никандрович (1878–1956) – поэт, переводчик

Веселовский Александр Александрович (1880–1936) – историк литературы, библиограф; сын Александра Н. Веселовского

Веселовский Александр Николаевич (1838–1906) – историк литературы; проф. ИСПбУ (1872–1906) и ВЖК (1878–1889), академик (1881)

Веселовский Алексей Николаевич (1843–1918) – историк литературы; проф. ИМУ (1881–1918), почетный академик по разряду изящной словесности (1906); младший брат Александра Н. Веселовского

Ветрова Мария Федосеевна (1870–1897) – слушательница ВЖК (с осени 1894)

Виардо (Viardot) Полина (урожд. Гарсиа Ситчес; 1821–1910) – оперная певица

Вильгельм I (Wilhelm I) Фридрих Людвиг (1797–1888) – король Пруссии (1861), первый император (кайзер) объединенной Германии (1871)

Винавер Максим Моисеевич (1863–1926) – юрист и политический деятель, адвокат, член I Государственной Думы, один из лидеров кадетской партии; с 1919 в эмиграции

Виноградов Виктор Владимирович (1895–1969) – лингвист и литературовед; преподавал в университете и Археологическом институте (с 1920); впоследствии был в ссылке в 1934–1939 и 1941–1943; академик (1946), заведующий кафедрой русского языка МГУ (1947–1969), директор Института языкознания СССР (1950–1954), академик-секретарь Отделения литературы и языка Академии наук (1950–1963)

Виньи (Vigny) Альфред де (1797–1863) – французский писатель

Виргилий – см.: Вергилий

Вирен Роберт Николаевич (1857–1917) – адмирал (1915), главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта (с 1909)

Витте Сергей Юльевич (1849–1915), граф (1905) – председатель Комитета министров (1903–1905), председатель Совета министров (1905–1906)

Владимир (в миру Василий Никифорович Богоявленский; 1848–1918) – митрополит Московский и Коломенский (1898), С.-Петербургский и Ладожский (1912–1915)

Волковыский Николай Моисеевич (1881 – не ранее 1940) – журналист, публицист; один из основателей петроградского Дома литераторов; в 1922 выслан из страны

Волковысский – см.: Волковыский Н. М.

Волынский Аким Львович (наст. имя и фамилия Хаим Лейбович Флексер; 1861–1926) – литературный критик, историк и теоретик искусства

Волькенштейн Владимир Михайлович (1883–1974) – поэт и драматург

Вольтер (Voltaire; наст. имя и фамилия Мари Франсуа Аруэ; 1694–1778)

Вольтер Эдуард Александрович (1856–1941) – лингвист, этнограф, фольклорист, археолог; прив.-доц. ИСПбУ (1885–1918), сотрудник БАН (1893–1918); с 1918 в Литве

Воронко Иосиф Яковлевич (1891–1952) – журналист; член правительства Белорусской народной республики (1918), с осени 1918 в Литве, с 1923 жил в США

Воронцов Михаил Семенович (1782–1856), граф, князь (1845), светлейший князь (1852) – государственный и военный деятель

Воронцова-Дашкова Елизавета Андреевна (урожд. Шувалова; 1845–1924) – статс-дама, кавалерственная дама ордена Св. Екатерины, жена графа И. И. Воронцова-Дашкова

Воронцовы – древний дворянский, графский и княжеский род

Врангель Петр Николаевич (1878–1928), барон – генерал-майор (1917), генерал-лейтенант Добровольческой армии (1918), один из главных руководителей Белого движения, Главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше (1920)

Враская Варвара Степановна (сцен. псевд. Стахова; 1884–1950) – выпускница Закавказского девичьего института в Тифлисе; училась на ист.-фил. ф. ВЖК, на Драматических курсах при Петербургском театральном училище, не окончила; с осени 1906 в труппе МХТ, с 1911 в петербургской труппе Императорских театров; гражданская жена Н. А. Котляревского с 1918; оставила сцену в 1924; технический работник БАН (1925); в 1928 уволилась из БАН и посвятила себя церковной деятельности; 18 февраля 1932 была арестована, в марте осуждена, приговорена к 3 годам исправительно-трудовых лагерей и отправлена в Свирьлаг; в августе 1933 досрочно освобождена по инвалидности; в 1935 была на поселении в Весьегонске; в начале 1930‑х тайно приняла монашеский постриг с именем Вероника; после войны оказалась во Франции, умерла в монастыре под Парижем

Враская Мария Васильевна (урожд. Завойко; 1847 – ок. 1919) – мать В. С. Враской

Враский Степан Борисович (1844–1922) – сенатор (1915), член Верховного уголовного суда, отец В. С. Враской

Врубель Михаил Александрович (1856–1910) – художник

Гааз Федор Петрович (1780–1853) – врач, филантроп; член Московского тюремного комитета и главный врач московских тюрем

Гавриил Константинович (1887–1955) – князь императорской крови, сын в. кн. Константина Константиновича (К. Р.)

Гаевский Виктор Павлович (1826–1888) – критик, историк литературы

Гайдебуров Павел Павлович (1877–1960) – актер, режиссер, антрепренер

Гальковская – несостоявшаяся спутница Е. П. Казанович в экспедиции в Озераны (1914)

Гампельн Карл Карлович (1794 – 1880‑е) – художник-портретист, рисовальщик, акварелист, гравер и литограф

Гарднер Раиса Александровна (урожд. Коренева; 1840–1916) – двоюродная сестра Д. И. Писарева, друг его детства и юности

Ге Николай Николаевич (1831–1894) – художник

Гейерстам (Geijerstam) Густав (1858–1909) – шведский писатель

Гейм Иван Андреевич (1759–1821) – филолог, географ и экономист, проф. (1784), ректор ИМУ (1808–1819)

Гейне (Heine) Генрих (1797–1856) – немецкий поэт

Гельвих Николай Августович (Карлович) (1868 – не ранее 1934) – филолог-классик, прив.-доц. ИСПбУ (1898–1904), преподавал на ВЖК (1893–1914) и в других учебных заведениях; проф. ПгУ/ЛГУ (1917–1929)

Гендель (Handel) Георг Фридрих (1685–1759) – немецкий и английский композитор

Герберт (Herbert) Уильям, 3‑й граф Пембрук (Pembroke; 1580–1630) – друг и покровитель У. Шекспира

Гернет Надежда Николаевна (1877–1943) – математик, педагог; окончила ВЖК (физ.-мат. ф.; 1898), доктор философии Геттингенского университета (1902); магистр математики (1915); преп. ВЖК (1902), проф. (1915); впоследствии преподавала в ПгУ/ЛГУ (1919–1929), Ленинградском электромеханическом институте (1929–1934), Ленинградском индустриальном институте (1930–1943); умерла в блокадном Ленинграде

Геродот (ок. 484 – ок. 425 до н. э.) – древнегреческий историк и географ

Герцен Александр Иванович (1812–1870) – писатель, публицист

Гершензон Михаил Осипович (1869–1925) – историк литературы и культуры, публицист

Гессен Сергей Яковлевич (1903–1937) – историк, литературовед; научный сотрудник Пушкинского Дома (1934–1936)

Гинцбург Илья Яковлевич (1859–1939) – скульптор; академик скульптуры (1911)

Гиппиус Зинаида Николаевна (в замуж. Мережковская; 1869–1945) – поэт, прозаик, литературный критик

Глаголева Татьяна Матвеевна (в замуж. Берхен; 1885–1962) – историк литературы, поэт; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1907), преп. ВЖК (1909–1916); автор работ о М. В. Ломоносове и А. Д. Кантемире

Гнедич Петр Петрович (1855–1925) – прозаик, драматург

Гнесин Михаил Фабианович (1883–1957) – композитор

Гоген (Gauguin) Поль (1848–1903) – французский художник

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852) – писатель

Годнев Иван Васильевич (1854–1919) – врач, депутат III и IV Государственных Дум; Государственный контролер в составе Временного правительства (март – июль)

Годунов Борис Федорович (1552–1605) – боярин, фактический правитель России (1587–1598), царь (1598–1605)

Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич (1848–1913), граф – поэт, драматург; почетный академик по разряду изящной словесности (1905)

Голиков Иван Иванович (1735–1801) – историк, автор трудов о Петре I

Голицын Борис Борисович (1862–1916), князь – физик, геофизик, сейсмолог; академик (1908), проф. ВЖК (1909–1916), директор Главной физической обсерватории (1913–1916); гофмейстер (1908)

Головин Александр Яковлевич (1863–1930) – художник, сценограф, декоратор; активный член «Мира искусства»; действительный член ИАХ (1912)

Гольдблат Яков Семенович (Янкель Шимелевич; 1860–1929) – художник; в 1898 основал «Классы живописи и рисования Я. С. Гольдблата»

Гольденвейзер Александр Борисович (1875–1961) – пианист, композитор, музыкальный критик и педагог; с 1896 частый гость Л. Н. Толстого

Гомер (VIII–VII вв. до н. э.) – легендарный древнегреческий поэт

Гонкур (Goncourt), братья Жюль (1830–1870) и Эдмон (1822–1896) – французские писатели-соавторы

Гончаров Иван Александрович (1812–1891) – писатель

Гораций (Horatius, полное имя Квинт Гораций Флакк; 65–8 до н. э.)

Горбунов Иван Федорович (1831–1895) – актер, драматург, прозаик

Гордон Макс Яковлевич (1892–1942) – зав. подотделом коммунального хозяйства при Петроградском губстатотделе и статистики при Губоткомхозе (1920–1923)

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) – председатель Совета министров (1906, 1914–1916)

Горнфельд Аркадий Георгиевич (1867–1941) – литературовед, литературный критик, журналист

Горький Максим (наст. имя и фамилия Алексей Максимович Пешков; 1868–1936) – писатель

Гофман Модест Людвигович (1887–1959) – литературовед, литературный критик, поэт; ученый хранитель рукописей Пушкинского Дома (с апреля 1920); заведующий книжными собраниями Пушкинского Дома (с 15 апреля 1921), заведующий РО Пушкинского Дома (с 1 апреля 1922); в июле 1922 был командирован в Париж; остался в эмиграции

Гофман Ольга Николаевна (урожд. Никольская, во втором браке Пунина; 1895–1984) – жена М. Л. Гофмана; заведующая хозяйственной частью Пушкинского Дома (с января 1921), внештатный научный сотрудник Пушкинского Дома II разряда (без содержания; с августа 1921 по август 1922)

Гофман (Hoffmann) Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) – немецкий писатель

Гоц Михаил Рафаилович (1866–1906) – народоволец, один из организаторов партии эсеров, идеолог и создатель устава «Боевой организации эсеров»

Гребенщиков Яков Петрович (1887–1935) – библиограф, библиотековед и библиофил; учился в СПб. политехническом институте, потом в ИСПбУ; с 1915 на библиотечных должностях в различных учреждениях; начальник библиотечного отделения Политуправления Балтийского флота (1919), сотрудник ГПБ (1921), Центральной геологической библиотеки (1929; с 1932 зам. директора); в 1933 выслан в Казахстан, где тяжело заболел и умер

Гревс Иван Михайлович (1860–1941) – историк-медиевист, педагог, краевед; магистр всеобщей истории (1900), д. и. н. (1934); прив.-доц. (1889–1899, 1902–1903), проф. ИСПбУ (1903–1923), проф. ЛГУ (1934–1941), проф. ВЖК (1892–1899, 1902–1918); преподавал и в других учебных заведениях; деятельный член ОДС ВЖК

Грегори (Gregorii) Иоганн Готфрид (1631–1675) – лютеранский пастор, учитель, один из организаторов и режиссеров первого театра в России, при дворе царя Алексея Михайловича

Греков Иван Иванович (1867–1934) – хирург, проф., заведующий кафедрой госпитальной хирургии Петербургского неврологического института (1915–1934), руководитель хирургического отделения Обуховской больницы (1917–1934)

Греч Николай Иванович (1787–1867) – писатель, издатель, журналист

Грибоедов Александр Сергеевич (1795–1829) – драматург

Григ (Grieg) Эдвард (1843–1907) – норвежский композитор

Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899) – писатель

Григорьев Аполлон Александрович (1822–1864) – поэт, литературный и театральный критик, переводчик

Гримм Давид Давидович (1864–1941) – юрист; брат Э. Д. Гримма; прив.-доц. (1894), проф. ИСПбУ (1899–1913, 1917–1920), ректор ИСПбУ (1910–1911); проф. ВЖК (1906–1918); с 1920 в эмиграции

Гримм Эрвин Давидович (1870–1940) – историк; брат Д. Д. Гримма; прив.-доц. (1894–1896, 1899–1903), проф. ИСПбУ (1903–1918), ректор ИСПбУ (1911–1918); проф. ВЖК (1899–1918), читал курсы всеобщей истории; с 1918 в Киеве, на юге России, в эмиграции, в 1923 вернулся в СССР, с 1930 жил в Ленинграде, работал редактором, преподавал в вузах; в 1938 арестован, в 1939–1940 находился на принудительном лечении в психиатрической больнице, умер через несколько дней после освобождения

Гринберг Захар Григорьевич (1889–1949) – в 1919 заместитель наркома просвещения А. В. Луначарского, комиссар Петроградского учебного округа

Громов Александр Александрович (1881–1937) – историк литературы, педагог; выпускник ИСПбУ (1906); однокурсник А. А. Блока и автор воспоминаний о нем; прив.-доц. ИСПбУ (1912–1919); член Союза русского народа; в советское время преподавал в рабочих школах и ФЗУ; в 1936 арестован, приговорен к 7 годам исправительно-трудовых лагерей; в 1937 арестован в лагере, этапирован в Ленинград, снова осужден и расстрелян

Гросвита (Hroswitha) Гандерсгеймская (938–973) – немецкая монахиня, драматург

Гроссман Леонид Петрович (1888–1965) – литературовед, писатель; с 1921 преподавал в Литературно-художественном институте им. В. Я. Брюсова; ученый секретарь литературной секции Государственной академии художественных наук; доктор филологических наук (1940)

Гумилев Николай Степанович (1886–1921) – поэт

Гумилева Анна Николаевна (урожд. Энгельгардт; 1895–1942) – актриса; дочь Н. А. Энгельгардта, жена Н. С. Гумилева; умерла в блокадном Ленинграде

Гурко Владимир Иосифович (1862–1927) – член Государственного совета (1912); член Русского собрания; в 1915 вошел в Прогрессивный блок, активный деятель Всероссийского земского союза

Гусаков-Помпенко Александр Алексеевич (1874 – не ранее 1927) – журналист, публицист, писатель; родился в Саратовской губ.; после окончания трехклассного училища уехал в Москву; сдал экзамены на звание учителя начальных классов; затем работал в земских школах Саратовской губ.; с 1903 в Петербурге, печатался в «Вестнике Европы», «Образовании», «Русском богатстве» и др. изданиях

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – лидер партии «Союз 17 октября», председатель III Государственной Думы (1910–1911), председатель Центрального военно-промышленного комитета (1915–1917); впоследствии военный и морской министр Временного правительства

Гучков Николай Иванович (1860–1935) – предприниматель, политик, общественный деятель; московский городской голова (1905–1912)

Гучкова Мария Ильинична (урожд. Зилоти; 1871–1938) – сестра А. И. Зилоти, жена А. И. Гучкова

Гюго (Hugo) Виктор (1802–1885) – французский писатель

Д’Аннунцио (D’Annunzio) Габриеле (1863–1938) – итальянский писатель

Д’Орлеак – см.: Дорлиак К. Н.

Давыдов Владимир Николаевич (наст. имя и фамилия Иван Николаевич Горелов; 1849–1925) – артист Александринского театра (1880); заслуженный артист Императорских театров, народный артист РСФСР (1922)

Данилов Виктор Александрович (1851–1916) – революционер-народник, духовный мыслитель; с 1874 неоднократно арестовывался, был на каторге и в ссылке (с 1890 по 1903 в Якутии); интересовался религиозным сектантством

Данте Алигьери (Dante Alighieri) (1265–1321) – итальянский поэт

Дантес (d’Anthès) Жорж Шарль, барон де Геккерен (1812–1895) – французский офицер на русской службе, в 1837 смертельно ранивший на дуэли А. С. Пушкина

Дашков Дмитрий Яковлевич (1853–1928) – генерал-лейтенант, управляющий делами в. кн. Михаила Александровича, член Главного управления Российского общества Красного Креста; брат и наследник П. Я. Дашкова

Дашков Павел Яковлевич (1849–1910) – библиограф, собиратель материалов по истории России; статс-секретарь Государственного совета

Дашкова Екатерина Романовна (урожд. Воронцова; 1743–1810) – писательница; директор Академии наук, председатель Российской академии (1883–1796)

Декарт (Descartes) Рене (1596–1650) – французский философ

Дельвиг Антон Антонович (1798–1831) – поэт, литературный критик

Деникин Антон Иванович (1872–1947) – военачальник, мемуарист; генерал-лейтенант (1916), командующий Западным и Юго-Западным фронтами (1917), один из руководителей Белого движения, его лидер на юге России (1918–1920)

Денисова Софья Порфирьевна (урожд. Навроцкая) – фаворитка Л. А. Кассо

Деревицкий Алексей Николаевич (1859–1943) – филолог-классик, ректор Новороссийского университета (1903–1905), попечитель Казанского (1905–1911), Киевского (1912–1915) и Оренбургского (1916–1917) учебных округов, член Государственного совета (1917); декан ист.-фил. ф. Крымского педагогического института (1918–1920), проф. Крымского университета им. М. В. Фрунзе (1921–1934)

Джунковский Владимир Федорович (1865–1938) – московский губернатор (1908–1913), товарищ министра внутренних дел и командующий Отдельным корпусом жандармов (с 25 января 1913 по август 1915)

Дидерот – см.: Дидро Д.

Дидро (Diderot) Дени (1713–1784) – французский писатель и философ

Диккенс (Dickens) Чарльз (1812–1870) – английский писатель

Дмитриев Иван Иванович (1760–1837) – поэт

Дмитриев – знакомый Думина

Дмитрий Павлович (1891–1942), в. кн. – сын великого князя Павла Александровича

Добрин Самуил Иосифович (1885–1959) – юрист; помощник присяжного поверенного (1912), присяжный стряпчий (1913); после 1917 в эмиграции в Англии, преподавал в Бирмингемском университете, проф. Манчестерского университета, а затем в Оксфорде

Доброгаев Сергей Мартинианович (1873–1952) – невропатолог и физиолог, специалист в области физиологии речи, логотерапии и логопедии; в 1920‑е ординатор при кафедре душевных болезней Военно-медицинской академии; впоследствии проф. в ленинградских вузах

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861) – литературный критик

Доброхотов – гость А. С. Пругавина (1917)

Домбровская Екатерина Александровна (урожд. Микулина; 1886–1965) – художник, реставратор древнерусской иконописи, искусствовед; сотрудница Третьяковской галереи; мемуаристка

Домбский (Dąbski) Ян (1880–1931) – польский журналист и дипломат

Дорлиак Ксения Николаевна (урожд. Феляйзен; 1881–1945) – певица (сопрано), выступала на сцене Мариинского театра; преп. (1914), проф. Петроградской консерватории (1918–1929)

Дорошевич Власий Михайлович (1865–1922) – журналист, фельетонист

Достоевская Анна Григорьевна (урожд. Сниткина; 1846–1918) – вторая жена Ф. М. Достоевского (1867), мемуаристка

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) – писатель

Дрибинцев Василий Саввич (1864–1926) – помещик Могилевской губ.; председатель Рогачевской уездной земской управы, член IV Государственной Думы от Могилевской губ., гласный Гомельской городской думы; после революции в эмиграции

Друцкая-Соколинская Аглаида Александровна (урожд. Унковская), княгиня – жена Н. Н. Друцкого-Соколинского

Друцкой-Соколинский Николай Николаевич (1856 – 1940‑е), князь – рогачевский уездный предводитель дворянства (1903–1906), член Государственного совета (1913–1917)

Думбадзе Василий Давидович (1881–1950) – предприниматель, авантюрист; в 1910‑е участвовал в коммерческих предприятиях, преимущественно связанных с посредничеством при распределении заказов Военного министерства; в июле 1915 арестован по делу С. Н. Мясоедова, в феврале 1916 осужден за шпионаж; впоследствии эмигрировал, умер в Нью-Йорке

Думин – знакомый Е. П. Казанович (1911)

Дурова Надежда Андреевна (1783–1866) – писательница

Дьяконова – слушательница ВЖК в

Дьяконова Елизавета Александровна (1874–1902) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1899); с 1900 училась на юридическом факультете Парижского университета; погибла в горах в Тироле; автор дневника

Дюма (Dumas) Александр (1802–1870) – французский писатель

Евгеньев-Максимов Владислав Евгеньевич (наст. фамилия Максимов; 1883–1955) – исследователь творчества Н. А. Некрасова; преп. (1920), директор школы им. Н. А. Некрасова (1922–1933), проф. ЛГУ (1937–1955)

Евтодьев Поликарп Григорьевич – исправник Рогачевского уезда

Еврипид (480‑е – 406 до н. э.) – древнегреческий драматург

Ежова Елена Николаевна (в замуж. Шухаева; 1887–1965) – художница; училась в ВХУ при ИАХ; первая жена В. И. Шухаева (с июля 1911 по 1918?)

Екатерина II Алексеевна (урожд. София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская; 1729–1796) – российская императрица (1762–1796)

Елизавета Маврикиевна (урожд. Елизавета Августа Мария Агнеса Саксен-Альтенбургская; 1865–1927), в. кнг. – жена в. кн. Константина Константиновича

Емельянова Александра Георгиевна (1873–1942) – физик; выпускница ВЖК (физ.-мат. ф.; 1895); преп. ВЖК (1899–1918); впоследствии ассистент кафедры общей физики ЛГУ; умерла в блокадном Ленинграде

Ернштедт Елена Викторовна (1888–1942) – историк античного искусства; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа всеобщей истории; 1913); сотрудница Эрмитажа (1918), преп. ГИИИ (1922–1928); арестована в 1930, приговорена к отправке в исправительно-трудовой лагерь, освобождена в 1934, вернулась в Ленинград, работала по договорам, умерла в блокадном Ленинграде

Есенин Сергей Александрович (1895–1925) – поэт

Ефимовская Зинаида Амвросиевна (1882–1921) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской истории; 1904); активная деятельница «Академического союза»; окончила Археологический институт (1909); с 1912 преподавала в провинции (в т. ч. в родном Елисаветграде); умерла в Петрограде

Ефремов Петр Александрович (1830–1907) – библиограф и библиофил, издатель и комментатор сочинений русских классиков

Железнов Михаил Иванович (1825–1891) – живописец

Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971) – прив.-доц. (1915–1917), проф. ПгУ/ЛГУ (1919–1949, 1956–1971), член-корр. Академии наук (1939), академик (1966)

Жуковская – см.: Микулина В. А.

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) – поэт, переводчик

Журавлев Федор Емельянович – крестьянин в Озеранах (1914)

Забела-Врубель Надежда Ивановна (урожд. Забела; 1868–1913) – певица (сопрано), жена и муза М. А. Врубеля (с 1896)

Загоскин Михаил Николаевич (1789–1852) – писатель

Залеман Карл Германович (Генрихович; 1849–1916) – филолог-иранист, академик (1895), библиотекарь ИСПбУ (1879–1890), директор II отделения БАН и Азиатского музея АН (1890–1916), прив.-доц. ИСПбУ (1876–1916)

Замятин Евгений Иванович (1884–1937) – писатель; с 1931 жил за границей с сохранением советского гражданства

Занд Ж. – см.: Санд Ж.

Зандер Эльза Яковлевна (в замуж. Радлова; 1887–1924) – художница, актриса; училась в ВХУ при ИАХ (1910–1914); жена Н. Э. Радлова (с 28 окт. 1912)

Зверев Василий Александрович (1883–1942) – художник; учился в ВХУ при ИАХ в мастерской Д. Н. Кардовского (1906–1912; вольнослушатель); впоследствии жил в Петрограде/Ленинграде; член Ассоциации художников революционной России (1923–1932)

Зелинский Фаддей Францевич (1859–1944) – антиковед, филолог-классик, историк культуры, переводчик; проф. ИСПбУ (1887–1922), ВЖК (1889–1890, 1906–1918), преподавал также в других высших учебных заведениях; член-корр. Академии наук (1893), почетный академик (1916); с 1922 жил в Польше, преподавал в Варшавском университете (1922–1939)

Зилоти Александр Ильич (1863–1945) – пианист и дирижер

Зиновьев Григорий Евсеевич (наст. имя и фамилия Евсей-Гершен Ааронович Радомысльский; 1883–1936) – революционер; в 1920 – председатель Исполкома Петросовета, член Политбюро ВКП(б), председатель исполкома Коммунистического Интернационала

Золотарев Сергей Алексеевич (1872 – 1941?) – историк литературы, краевед; преп. (1921), проф. ПгУ/ЛГУ (1923–1926); в 1936 арестован, умер в лагере

Золя (Zola) Эмиль (1840–1902) – французский писатель

Зощенко Михаил Михайлович (1894–1958) – писатель

Иванов-Разумник (наст. имя и фамилия Разумник Васильевич Иванов; 1878–1946) – историк, литературовед, мемуарист

Игнатьев Павел Николаевич (1870–1945), граф – министр народного просвещения (1915–1916)

Изаи (Ysaÿe) Эжен (1858–1931) – бельгийский скрипач, дирижер и композитор

Извольский Александр Петрович (1856–1919) – министр иностранных дел (1906–1910)

Измайлов Николай Васильевич (1893–1981) – историк литературы, текстолог; сотрудник Главархива (1919–1922); в Пушкинском Доме с 1920: научный сотрудник и хранитель музея, ученый хранитель рукописей (апрель 1921), заведующий РО (1924); в 1929 уволен, арестован, с 1931 по 1934 в Ухтпечлаге; впоследствии преподавал в ЛГУ (1939–1941), Чкаловском пединституте (1941–1953); в 1955 вернулся на работу в Пушкинский Дом, заведующий РО (1957–1970)

Илиодор – см.: Труфанов С. М.

Ильин Алексей Алексеевич (1857–1942) – историк, член-корр. АН (1928); в 1915 гофмейстер, член Государственного совета, председатель Главного управления Российского общества Красного Креста

Ильинский Леонид Константинович (1878–1934) – литературовед, книговед, библиограф; преподавал в Казанском университете (1912–1916), затем в ПгУ (прив.-доц.: 1916–1919, проф.: 1919–1921); кроме того, работал в Книжной палате; заведующий отделом библиографического издания Госиздата (1923–1926); в 1931 арестован и выслан; умер в ссылке

Имшенецкая Анна Николаевна (урожд. Кувардина, с 1920‑х во втором браке Жилинская) – филолог; с 1910 в Петербурге, преподавала русский язык в женских гимназиях, после 1917 в школах, сотрудник Института сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока при факультете общественных наук ПгУ/ЛГУ (1923–1927)

Ионов Илья Ионович (наст. фамилия Бернштейн; 1887–1942) – революционер; поэт и издательский работник; заведующий Петрогосиздатом (1919–1923)

Иоффе Адольф Абрамович (1883–1927) – революционер, врач, дипломат

Исаков Петр – крестьянин в Озеранах, отец П. П. Исакова

Исаков Петр Петрович – староста в Озеранах (1914)

Истрин Василий Михайлович (1865–1937) – литературовед, специалист по древнеславянским памятникам; академик (1907)

Истрина Евгения Самсоновна (урожд. Кузьменко; 1883–1957) – лингвист-русист, историк языка; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской филологии, подгруппа языка; 1909); жена В. М. Истрина (1906); преп. (1919), проф. Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена (ЛГПИ) (1935), проф. Алма-Атинского университета (1942–1944), проф. МГУ (1944–1947), с 1947 снова в ЛГПИ; член-корр. Академии наук (1943)

Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885) – правовед, историк

Каган Абрам Саулович (1889–1983) – экономист, юрист, издатель; выслан в 1922, в эмиграции в Германии, с 1941 в США

Кадлубовский Арсений Петрович (1867–1921) – историк русской литературы, преподавал в Харьковском, ПгУ (прив.-доц.: 1915–1916, 1918–1919), Пермском (1917–1918) и Таврическом (проф.: 1919–1920) университетах; в 1916–1917 преподавал на ВЖК; умер в эмиграции в Константинополе

Кадьян Анна Юльевна (урожд. бар. Нольде; 1859–1922) – общественная деятельница; вице-председательница Общества попечения о молодых девицах в С.-Петербурге, казначей ОДС ВЖК (1903–1918)

Казанович Анна Ивановна (урожд. Дещинская; 1854 – ?) – мать Е. П. Казанович

Казанович Вениамин Павлович (1881–1916) – брат Е. П. Казанович (не любил своего имени и просил называть его Юрием)

Казанович Всеволод Павлович (ок. 1879 – 1890‑е) – брат Е. П. Казанович

Казанович Дмитрий Павлович (1877 – ?) – брат Е. П. Казанович

Казанович Павел Иларьевич (1842–1908) – отец Е. П. Казанович

Казанович Павел Павлович (1868 – ?) – единокровный брат Е. П. Казанович

Казанович Платон Павлович (1888 – не ранее 1960‑х) – брат Е. П. Казанович, художник; учился в ИСПбУ и ВХУ при ИАХ (не окончил), с сентября 1914 в действующей армии; после 1917 в эмиграции

Казанович Юрий – см.: Казанович Вен. П.

Казем-Бек Прасковья Александровна (1873–1943) – фрейлина имп. Марии Федоровны и Александры Федоровны, сестра милосердия со времен Русско-японской войны; настоятельница Свято-Троицкой общины сестер милосердия (1914); старшая сестра милосердия в общине Св. Георгия (1915); после революции в Белом движении в армии А. В. Колчака; с 1924 жила в Казани

Казицкий – см.: Козицкий Г. В.

Калмыкова Александра Михайловна (урожд. Чернова; 1849–1926) – педагог, издатель

Каменская Евдокия Михайловна (урожд. Прокопович; 1860–1938) – выпускница ВЖК (физ.-мат. ф.; 1882)

Каменская Татьяна Давидовна (1890–1970) – историк искусства; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа всеобщей истории; 1913), с 1919 сотрудница Эрмитажа, с 1925 зав. отделением рисунка Отдела графики Эрмитажа

Кант (Kant) Иммануил (1724–1804) – немецкий философ

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826) – писатель, историк

Кареев Николай Иванович (1850–1931) – историк, социолог; проф. ИСПбУ (1886–1899, 1906–1929), проф. ВЖК (1886–1899, 1909–1918); председатель Исторического общества при ИСПбУ; депутат I Государственной Думы; член-корр. Академии наук (1910), почетный академик (1929)

Каринский Николай Михайлович (1873–1935) – филолог-славист, палеограф, диалектолог; магистр русской словесности (1909), прив.-доц. (1903); проф. ИСПбУ (1910–1919), проф. ВЖК (1907–1916) и Женского педагогического института (1911–1917); впоследствии преподавал в вузах Вятки и Москвы; член-корр. АН (1921)

Карл XII (Karl XII) (1682–1718) – король Швеции (1697–1718)

Карпинский Александр Петрович (1846–1936) – геолог, палеонтолог, горный инженер; академик (1896), президент Российской академии наук (1917)

Карский Евфимий (Ефим) Федорович (1860–1931) – филолог-славист, палеограф и этнограф; проф. (1894), ректор Варшавского университета (1905–1910), член-корр. Академии наук (1901), академик (1916); прив.-доц. (1917), проф. ПгУ (1919–1921)

Кассо Лев Аристидович (1865–1914) – правовед; проф. ИМУ (1899–1910), министр народного просвещения (1910–1914)

Катков Михаил Никифорович (1818–1887) – публицист, редактор и издатель

Каульбарс Карл Васильевич (Германович; 1856–1924), барон – яхтсмен и путешественник, автор работ о воспитании и литературе

Кауфман Абрам Евгеньевич (1855–1921) – журналист и публицист; председатель правления Общества взаимопомощи литераторов и ученых (1919); редактор журнала «Вестник литературы» (1919–1921)

Кауфман Александр Аркадьевич (1864–1919) – экономист, статистик; прив.-доц. ИСПбУ (1909–1913), проф. ВЖК (1907–1918)

Кац Михаил Яковлевич (Янкель-Мовша Евелевич; 1887–1964) – скульптор; окончил ИАХ (1915); дважды выезжал за границу как академический пансионер (1912 и 1916), из последней командировки не вернулся; жил во Франции, в Италии (работал бухгалтером в советской миссии; выполнил проект памятника В. В. Воровскому, установленного в Москве в 1924), в Швеции (1926–1951), Болгарии (с 1951)

Качалов Василий Иванович (наст. фамилия Шверубович; 1875–1948) – артист МХТ (1900), народный артист СССР (1936)

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – присяжный поверенный (1909); депутат IV Государственной Думы, трудовик, эсер; в 1917 во Временном правительстве: министр юстиции (2 марта), военный и морской министр (5 мая), министр-председатель (7 июля), верховный главнокомандующий (2 сентября); с 1918 в эмиграции

Керн Анна Петровна (урожд. Полторацкая, во втором браке Маркова-Виноградская; 1800–1879) – предмет увлечения А. С. Пушкина, мемуаристка

Кигн Владимир Людвигович (псевд. Дедлов; 1856–1908) – прозаик, публицист, путешественник, литературный критик

Кирилл Владимирович (1876–1938) – в. кн., двоюродный брат Николая II, с 1915 командир Гвардейского экипажа; в дни Февральской революции первым из членов императорской фамилии перешел на сторону Государственной Думы; в марте 1917 эмигрировал; в 1924 провозгласил себя императором всероссийским под именем Кирилла I; умер во Франции

Кладо Татьяна Николаевна (1889–1972) – аэролог, популяризатор науки, поэтесса; выпускница ВЖК (физ.-мат. ф., группа механики; 1910; группа астрономии; 1911); в 1912–1913 сдала государственные экзамены и получила диплом I степени; сотрудник Романовской Аэрологической обсерватории в Павловске (1912–1935); с 1935 в ссылке в Уфе, затем Саратове, с 1949 снова в Ленинграде, сотрудник Института истории естествознания и техники

Климов Михаил Георгиевич (1881–1937) – дирижер-хормейстер, руководитель Придворной певческой капеллы (позднее Ленинградская государственная академическая капелла; 1913–1935)

Клюев Николай Алексеевич (1884–1937) – поэт

Ключевский Василий Осипович (1841–1911) – историк, проф. ИМУ (с 1882), академик (1900)

Княжевич Дмитрий Максимович (1788–1844) – писатель, чиновник

Княжнин Владимир Николаевич (наст. фамилия Ивойлов; 1883–1941) – поэт, критик, историк литературы; внештатный сотрудник Пушкинского Дома (1913–1918), помощник Б. Л. Модзалевского по архиву Конференции Академии наук (1914–1918); умер в блокадном Ленинграде

Ковалев – сторож, знакомый Е. П. Казанович (1917)

Ковалевская Софья Васильевна (урожд. Корвин-Круковская; 1850–1891) – математик и механик, писательница; доктор философии Геттингенского университета (1874), проф. математики Стокгольмского университета (1884), иностранный член-корр. АН (1889); член Комитета ОДС ВЖК (1878–1880)

Ковалевский Максим Максимович (1851–1916) – историк, правовед, социолог; проф. ИСПбУ (1906–1916), проф. ВЖК (1906–1916), академик (1914); член Государственного совета (1907–1916)

Коган Петр Семенович (1872–1932) – историк литературы; прив.-доц. ИСПбУ (1911–1918), проф. МГУ (1921–1930)

Козицкий Георгий Васильевич (1724–1775) – писатель, журналист, кабинет-секретарь Екатерины II, помогавший ей в издании журнала «Всякая всячина»

Козловская Александра Михайловна (урожд. Лонгинова; 1856–1921) – последний владелец и распорядитель лонгиновского архива и библиотеки; жена М. И. Козловского

Козловские – семья М.И. и А. М. Козловских

Козмин Николай Кирович (1873–1942) – историк литературы; научный сотрудник I разряда Пушкинского Дома (1919), впоследствии врио директора Пушкинского Дома (сентябрь 1930), старший научный хранитель (1930–1933); член-корр. Академии наук (1924); умер в блокадном Ленинграде

Козмин Сергей Кирович (1883 – ?) – помощник присяжного поверенного; в 1920‑е адвокат в Ленинграде; брат Н. К. Козмина

Колобов Николай Яковлевич (1866–1930) – купец, лесопромышленник, коллекционер

Колчак Александр Васильевич (1874–1920) – полярный исследователь; командующий Черноморским флотом (1916), военный и морской министр Директории, Верховный правитель России (1918), в 1920 арестован, выдан советским властям и расстрелян

Кольцов Алексей Васильевич (1809–1842) – поэт

Комарова Варвара Дмитриевна (урожд. Стасова; 1862–1942) – писатель, историк литературы и музыки, мемуарист; сотрудник Пушкинского Дома по вольному найму (1918), научный сотрудник (1919), ученый хранитель РО (1924–1932)

Кондратьева – слушательница ВЖК

Кондурушкин Степан Семенович (1874–1919) – писатель

Коненков Сергей Тимофеевич (1874–1971) – скульптор; действительный член ИАХ (1916); народный художник СССР (1958), Герой Социалистического Труда (1964)

Кони Анатолий Федорович (1844–1927) – юрист, литератор, член Государственного совета Российской империи (1907–1917), почетный академик по разряду изящной словесности (1900)

Коновалов Александр Иванович (1875–1949) – предприниматель, депутат IV Государственной Думы (прогрессист); впоследствии министр торговли и промышленности Временного правительства

Коновальчиков Серафиан – крестьянин в Озеранах

Коновальчикова – жена С. Коновальчикова

Коновальчикова Матрунка – дочь С. Коновальчикова

Константин Константинович (1858–1915) – в. кн.; генерал от инфантерии (1907), генерал-инспектор военно-учебных заведений, почетный член АН (1887), президент Академии наук (1889), поэт, переводчик и драматург (под псевдонимом К. Р.)

Коплан Борис Иванович (1898–1941) – историк литературы, поэт, педагог; работал в Книжной палате (1918–1919), преподавал в школе (1920–1924); научный сотрудник, ученый хранитель рукописных собраний Пушкинского Дома (1919–1929); в 1929 уволен из Пушкинского Дома, в 1931 выслан в Ульяновск, затем переведен в Мелекесс; вернулся в Ленинград в 1933, работал по договорам с издательствами; в августе 1941 арестован, расстрелян

Корнель (Corneille) Пьер (1606–1684) – французский драматург

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – генерал от инфантерии (1917), Верховный главнокомандующий русской армией (июль – август 1917); один из руководителей Белого движения на юге России, командующий Добровольческой армией (декабрь 1917 – март 1918); погиб в бою

Коровин Константин Алексеевич (1861–1939) – художник; действительный член ИАХ (1905); преп. Московского училища живописи, ваяния и зодчества (с 1901)

Короленко Владимир Галактионович (1853–1918) – писатель, редактор, общественный деятель; главный редактор журнала «Русское богатство» (1904–1918)

Королицкий Марк Самойлович (1879–1938) – врач, литературный и театральный критик, журналист; сверхштатный научный сотрудник Пушкинского Дома (1921–1929); научный сотрудник БАН (1925)

Корсаков Иван Павлович – предводитель дворянства Весьегонского уезда Тверской губ. (1913)

Костомаров Николай Иванович (1817–1885) – историк, писатель; член-корр. Академии наук (1876)

Котляревская Вера Васильевна (урожд. Пушкарева; 1870–1942) – актриса; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1894), артистка Императорской драматической труппы, выступала на сцене Александринского театра (1898); жена Н. А. Котляревского (1894); после революции в эмиграции; с 1920 в Болгарии со вторым мужем И. Г. Пехливановым

Котляревская Екатерина Семеновна (урожд. Попова; 1840‑е – не ранее 1917) – мать Н. А. Котляревского

Котляревский Александр Александрович (1837–1881) – историк-славист, археолог и этнограф; проф. Дерптского университета (с 1868), проф. Университета Св. Владимира в Киеве (с 1874), член-корр. Академии наук (1875)

Котляревский Иван Петрович (1769–1838) – украинский поэт и драматург; автор травестийной поэмы «Енеида» (1798)

Котляревский Нестор Александрович (1863–1925) – с 1900 жил в Петербурге; преподавал на ВЖК (1892–1918, с перерывами), в Александровском лицее (1893–1909); магистр истории всеобщей литературы (1899), почетный академик по разряду изящной словесности (1906), академик (1909); заведующий репертуарной частью русской драмы Императорских театров (1908–1917); член правления Литературного фонда; управляющий делами Высочайше учрежденной комиссии по постройке памятника А. С. Пушкину в С.‑Петербурге (1910); с этого времени до конца жизни фактический директор Пушкинского Дома

Кошевский Сигизмунд – могилевский кондитер

Крамской Иван Николаевич (1837–1887) – художник

Крашенинников Николай Александрович (1878–1941) – прозаик, драматург

Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921) – главноуправляющий землеустройством и земледелием (1908–1915)

Крижанич Юрий (ок. 1618 – 1683) – хорватский богослов, писатель, историк, этнограф; с 1659 по 1676 жил в России

Кристи Михаил Петрович (1875–1956) – журналист, большевик с дореволюционным стажем, около 10 лет прожил в эмиграции; уполномоченный Наркомпроса в Петрограде/Ленинграде (1918–1926); замзав Главнаукой (1926–1928), директор Третьяковской галереи (1928–1937), художественный руководитель Московского товарищества художников (1938–1948)

Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921), кн. – революционер-анархист, историк, публицист, географ и геоморфолог

Круччи – итальянка

Крылов Иван Андреевич (1769–1844) – баснописец

Кубасов Иван Андреевич (1875–1937) – с 1901 на службе в Академии наук на разных должностях, заведующий книжным складом Академии наук (1906–1921); хранитель книжных собраний Пушкинского Дома (апрель – октябрь 1919, октябрь 1920 – апрель 1921)

Кублицкая-Пиоттух Александра Андреевна (урожд. Бекетова, в первом браке Блок; 1860–1923) – переводчица и литератор; мать А. А. Блока

Кудряшов Михаил Иванович (1860–1918) – филолог, переводчик, библиотечный работник; с 1884 сотрудник библиотеки ИСПбУ, библиотекарь ИСПбУ (1909–1918), член Неофилологического общества при ИСПбУ

Кузмин Михаил Алексеевич (1872–1936) – поэт, прозаик, драматург, композитор

Кукольник Нестор Васильевич (1809–1868) – прозаик, поэт, драматург

Кулин Василий Петрович (1822–1900) – педагог, археограф, публицист; учитель словесности в гимназиях, инспектор Виленского учебного округа (1862–1872), директор Алферовской учительской семинарии в Смоленской губ. (1872–1883), директор ВЖК (1889–1894)

Купала Янка (наст. имя и фамилия Иван Доминикович Луцевич; 1882–1942) – белорусский поэт

Купер Эмиль Альбертович (1877–1960) – главный дирижер Петроградского государственного театра оперы и балета (1919–1924) и Петроградской академической филармонии (1920–1923); эмигрировал в середине 1920‑х

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – писатель

Кутаёв Константин Константинович (Кока) (1905–1977) – сын К.М. и И. Н. Кутаёвых; впоследствии офицер-артиллерист

Кутаёв (Кутай) Константин Маркович – владелец фольварка и сада в Озеранах

Кутаёва Ида Назаровна – жена К. М. Кутаёва

Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813) – полководец

Лавриновский Михаил Николаевич (1886–1932) – предводитель дворянства Гомельского уезда Могилевской губ., весной 1915 корнет, впоследствии ротмистр лейб-гвардии Кирасирского его величества полка, военный летчик; после революции в эмиграции, умер в Бельгийском Конго

Лавров Петр Лаврович (1823–1900) – революционер; философ, публицист

Ландшевский Сергей Александрович – сын могилевских знакомых Е. П. Казанович, кадет; впоследствии служил в Вооруженных силах Юга России

Лапшин Иван Иванович (1870–1952) – философ, психолог, теоретик искусства и музыковед; прив.-доц. (1897–1913), проф. (1913–1922) ИСПбУ; проф. ВЖК (1896–1918), преподавал и в других учебных заведениях; доктор философии (1906); член Совета, секретарь ПФО (1897–1917); в 1922 выслан из СССР, в эмиграции в Праге

Левин Александр Михайлович (1861–1932) – доктор медицины (1899), проф. Женского медицинского института (1899–1916); отец Л. А. Левиной (Мерварт)

Левина Анна Семеновна – мать Л. А. Левиной (Мерварт) 69.

Левина Людмила Александровна (1888–1965) – лингвист, этнограф; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа германской филологии; 1910); в 1912 вышла замуж за А. М. Мерварта, в 1914–1918 с мужем в экспедиции в Индии и на Цейлоне, с 1924 в Ленинграде, сотрудники Музея антропологии и этнографии; в 1930 супруги арестованы и осуждены; Л. А. Мерварт освобождена в 1935, кандидат филологических наук (1936), впоследствии преподавала малайский (индонезийский) язык в московских вузах

Левины – семья А.М. и А. С. Левиных

Левицкая Евгения Григорьевна (урожд. Френкель; 1880–1961) – член РСДРП(б) с 1903; после 1917 работала в Библиотечном отделе ЦК партии, издательстве «Московский рабочий»; заведовала библиотекой Московского комитета ВКП(б) (1929–1939)

Левшина Любовь Александровна (1885 – ?) – слушательница ВЖК (физ.-мат. ф.; 1905–1908, не окончила)

Легкобытов Павел Михайлович (1863–1937) – сектант, руководитель общины хлыстов-чемреков; после 1917 преобразовал ее в совхоз «Лесные поляны» в Болшеве

Лемберг Михаил Евгеньевич (1878 – ?) – врач; в 1922 заведующий санаторией Дома ученых; переводчик и детский писатель

Лемке Михаил Константинович (1872–1923) – историк, публицист; автор работ по истории освободительного движения, редактор изданий А. И. Герцена, Н. А. Добролюбова и др.; с сентября 1915 переводчик при Штабе Верховного главнокомандующего в Могилеве, удален из Ставки как «неблагонадежный» в июле 1916; после 1917 принял сторону большевиков; преподавал в вузах, соредактор журнала «Книга и революция» (1920–1921), член редколлегии ГИЗа; в сентябре 1922 вступил в РКП(б) и был назначен директором треста «Петропечать»

Ленин Владимир Ильич (наст. фамилия Ульянов; 1870–1924) – чл. ЦК РСДРП (с 1903), РСДРП(б) (с 1912), РКП(б) (с 1918) и Политбюро ЦК (с 1919); председатель Совета народных комиссаров (с 1917)

Леонардо да Винчи (Leonardo da Vinci) (1452–1519) – итальянский художник, скульптор, изобретатель

Леонидов Леонид Миронович (наст. имя и фамилия Леонид Мейерович Вольфензон; 1873–1941) – артист МХТ (с 1903); народный артист СССР (1936)

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) – писатель

Лернер Николай Осипович (1877–1934) – историк литературы

Лесгафт Петр Францевич (1837–1909) – биолог, анатом, педагог, учредитель и руководитель Высших научных курсов подготовки воспитательниц и руководительниц физического образования (1896)

Леффлер-Эдгрен (Leffler-Edgren) Анна Шарлотта (1849–1892) – шведская писательница, драматург; друг, соавтор и биограф С. В. Ковалевской

Лили (Lyly) Джон (ок. 1553 – 1606) – английский прозаик и драматург

Лилли – см.: Лили Дж.

Лихачев Владимир Сергеевич (1849–1910) – поэт, драматург и переводчик

Лихачева Елена Осиповна (Иосифовна; урожд. Косинская; 1836–1904) – общественная деятельница, публицист, историк; член Комитета ОДС ВЖК (1880), председатель (1889–1903)

Лобачевский Николай Иванович (1792–1856) – математик

Лодий Зоя Петровна (1886–1957) – камерная певица, педагог

Локкенберг Вальтер Адольфович (1875 – 1921 или 1922) – художник; учился в ВХУ при ИАХ (1903–1906, не окончил); служил декоратором в Мариинском театре под руководством А. Я. Головина (1907–1908), участвовал в выставках; выселен из Петрограда в 1914, жил в Иркутске, откуда переехал в Китай; жил в Пекине, затем в Харбине

Лонгинов Михаил Николаевич (1823–1875) – орловский губернатор (1867–1871), начальник главного управления по делам печати (1871–1874); литератор, мемуарист, библиограф

Лопатин Герман Александрович (1845–1918) – революционер; публицист, переводчик

Лоренцини Луиза – итальянка, гражданская жена М. М. Ковалевского

Лосский Николай Онуфриевич (1870–1965) – философ; доктор философии (1907); прив.-доц. (1900), проф. ИСПбУ (1916–1921); проф. ВЖК (1906–1918); выслан из СССР в

Лубков Василий Семенович (1869 – ?) – сектант; создатель секты «Новый Израиль» (1894)

Луговой Ал. – см.: Тихонов А. А.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – революционер; драматург, переводчик, публицист, критик; нарком просвещения (1917–1929)

Лунц Эмма Альбертовна (урожд. Соловейчик; 1879–1944) – жена финансиста М. Л. Лунца, участвовала в благотворительных организациях, с начала войны – в деятельности лазарета для раненых солдат, устроенного ее братом М. А. Соловейчиком, директором Сибирского торгового банка; после революции в эмиграции в Германии, затем во Франции; погибла в Освенциме

Лыжина София Павловна (1862 – не ранее 1921) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1882); содержала детский сад и учебное заведение 3‑го разряда; активно участвовала в деятельности Общества дешевых квартир и Общества вспоможения окончившим ВЖК; после 1917 член Научно-медицинского совета Наробраза, инструктор дошкольного образования Смольненского района; в 1921 приговорена к 1 году принудительных работ; дальнейшая судьба неизвестна

Львов Владимир Николаевич (1872–1930) – депутат III и IV Государственных Дум; обер-прокурор Святейшего синода в составе Временного правительства (март – июль 1917); с 1920 во Франции, в 1921 примкнул к движению «сменовеховцев», в 1922 вернулся в СССР, участвовал в деятельности «обновленческой» церкви; в 1927 арестован и выслан на 3 года в Сибирь; умер в тюремной больнице после повторного ареста

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925), князь – общественный и политический деятель, депутат I Государственной Думы, член партии кадетов, с 1911 прогрессист; один из организаторов и руководителей Земского союза, а затем Земгора; министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства (до июля 1917); с 1918 в эмиграции

Львов-Рогачевский Василий Львович (наст. фамилия Рогачевский; 1873–1930) – литературный критик

Людвиг II (Ludwig II) Отто Фридрих Вильгельм Баварский (1845–1886) – король Баварии (1864–1886); покровитель и друг Р. Вагнера

Ляпунов Сергей Михайлович (1859–1924) – композитор; помощник управляющего Придворной певческой капеллы (1894–1902), проф. Петербургской консерватории (1910–1923); в 1923 эмигрировал

Маггид Давид Гиллариевич (1862–1942) – историк, искусствовед, генеалог, библиограф; после 1917 преподавал в вузах; сотрудник ГПБ (1918–1930); умер в блокадном Ленинграде

Магницкий Михаил Леонтьевич (1778–1844) – попечитель Казанского учебного округа (1819–1826)

Май Карл Иванович (1820–1895) – педагог; основатель (1856) и руководитель гимназии, носившей его имя и после его смерти

Майков Аполлон Николаевич (1821–1897) – поэт

Майков Леонид Николаевич (1839–1900) – историк русской литературы, член-корр. Академии наук (1883), академик (1890), вице-президент Академии наук (1893)

Макаров – член общины «свободных христиан» в Петербурге

Маклаков Николай Алексеевич (1871–1918) – министр внутренних дел (1913–1915)

Максимович Михаил Александрович (1804–1873) – филолог, фольклорист, историк; ректор (1834–1835), затем проф. (до 1845) Киевского университета

Малов Сергей Ефимович (1880–1957) – лингвист, востоковед-тюрколог; окончил Казанскую духовную академию (1904) и факультет восточных языков ИСПбУ (арабо-персидско-турецкий разряд; 1909); побывал в экспедициях в Западном и Центральном Китае (1909–1911, 1913–1914); прив.-доц. Казанского университета (1916), преп., проф. ПгУ/ЛГУ (1919–1949), член-корр. Академии наук (1939)

Мамонтов Константин Константинович (Мама́нтов; 1869–1920) – генерал-лейтенант (1919), командующий корпусом Донской армии в составе Вооруженных сил Юга России

Мандельштам Осип Эмильевич (1891–1938) – поэт

Манизер Генрих Генрихович (1889–1917) – этнограф и языковед; участник экспедиции Академии наук в Южную Америку (1914–1915); в 1916 вступил вольноопределяющимся в армию, умер от тифа

Мануйлов Александр Аполлонович (1861–1929) – экономист, ректор ИМУ (1905–1911); член ЦК кадетской партии (1907–1914), министр народного просвещения Временного правительства (март – июль 1917)

Манштейн Сергей Андреевич (1861–1934) – филолог-классик, педагог, издатель учебной литературы

Мария Павловна (урожд. Мария Александрина Элизабета Элеонора Мекленбург-Шверинская; 1854–1920) – в. кнг., вдова в. кн. Владимира Александровича (брата Николая II), президент АХ (1909–1917)

Мария Федоровна (урожд. Мария София Фредерика Дагмара Глюксбургская; 1847–1928) – императрица, вдова Александра III, мать Николая II

Марков Николай Евгеньевич (Марков 2‑й; 1866–1945) – депутат III и IV Государственных Дум; один из лидеров Союза русского народа и Союза Михаила Архангела; член Особого совещания по обороне (1915)

Маркс Адольф Федорович (1838–1904) – издатель

Маркс (Marx) Карл (1818–1883) – немецкий экономист и публицист

Масальская-Сурина Евгения Александровна (урожд. Шахматова; 1862–1940) – историк-родослов, мемуаристка

Мачерет Яков Ефимович (1887 – не ранее 1942) – юрист; выпускник ИСПбУ, присяжный поверенный и присяжный стряпчий; после 1917 жил в Петрограде/Ленинграде, занимался адвокатской практикой; эвакуирован из Ленинграда в июле

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930) – поэт

Медем Александра Дмитриевна (урожд. Нарышкина; 1847–1914), графиня – жена О. Л. Медема

Медем Оттон Людвигович (1847–1925), граф – новгородский губернатор (1896–1907)

Мейендорф Феофил Егорович (1838–1919), барон – генерал от кавалерии (1898), товарищ председателя Главного управления Российского общества Красного Креста (1915)

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – театральный режиссер, актер, педагог; артист МХТ (1898–1902), режиссер Александринского театра (1908)

Мельников Павел Иванович (псевд. Андрей Печерский; 1818–1883) – писатель

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918) – публицист, сотрудник «Нового времени» (1901–1917)

Мерварт Александр Михайлович (Густав-Герман Христиан; 1884–1932) – востоковед; родился и вырос в Германии, окончил Гейдельбергский университет (1907); с 1911 в России, принял православие и российское подданство и женился на Л. А. Левиной (1912); в 1914–1918 с женой в экспедиции в Индии и на Цейлоне, с 1924 в Ленинграде, сотрудник Музея антропологии и этнографии; в 1930 арестован и осужден; умер в лагере

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941) – прозаик, поэт, публицист

Мерзляков Алексей Федорович (1778–1830) – поэт; проф. ИМУ (1807–1830)

Меснянкин Алексей Яковлевич – студент ИСПбУ (1908, не окончил)

Метерлинк (Maeterlinck) Морис (1862–1949) – бельгийский писатель

Мижуев Павел Григорьевич (1861–1931) – историк, популяризатор науки; библиотекарь Технологического института (1902–1928)

Микулин Александр Александрович (1895–1985) – конструктор (специалист в области авиационных моторов); с 1923 работал в Научном автомоторном институте; впоследствии академик (1943), Герой Социалистического Труда (1940)

Микулина Вера Александровна (псевд. Вера Жуковская; 1885–1956) – писательница; племянница основоположника аэродинамики Н. Е. Жуковского; родственница Н. А. Котляревского (племянница мужа его сестры Ольги)

Милль (Mill) Джон Стюарт (1806–1873) – английский философ, экономист и социолог

Милорадович Ксения Михайловна (1882 – не ранее 1940) – философ, автор статей и рецензий, переводчица; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1906); секретарь редакции«Журнала Министерства народного просвещения» (1908), письмоводительница (1909), помощница библиотекаря (1911–1916) в библиотеке ВЖК, сестра милосердия на Румынском фронте (1916–1917), заведующая филиальным отделением библиотеки ПгУ/ЛГУ («бывшая Библиотека Бестужевских курсов»; 1918–1925), член ПФО (1921), библиотекарь БАН (1925–1927); в ссылке в Саратове (1927–1931), после освобождения вернулась в Ленинград, работала по договорам, библиотекарь Научно-исследовательского института водного транспорта; в 1935 выслана в Куйбышев, в 1936 снова арестована и приговорена к 8 годам исправительно-трудовых лагерей; в 1940 отбывала срок на Колыме

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – историк, публицист, мемуарист; прив.-доц. ИМУ (1886–1895); один из основателей Конституционно-демократической партии (1905), ее лидер; член III и IV Государственных Дум; министр иностранных дел Временного правительства (март – май 1917); с 1918 в эмиграции

Минский Николай Максимович (наст. фамилия Виленкин; 1856–1937) – поэт, драматург, публицист

Миронов Михаил – проповедник, «братец» (1920)

Михаил Александрович (1878–1918) – в. кн., брат Николая II

Михайлов Михаил Ларионович (1829–1865) – поэт, переводчик

Михайловский Николай Константинович (1842–1904) – публицист, критик, общественный деятель; лидер позднего народничества

Михалевич Иван Кузьмич – директор могилевской Мариинской женской гимназии

Мичурина-Самойлова Вера Аркадьевна (наст. фамилия Мичурина; 1866–1948) – актриса Александринского театра с 1888; народная артистка СССР (1939)

Могилевский Филипп Александрович (1886–1920) – скульптор, журналист; учился в ВХУ при ИАХ (не окончил); во время Первой мировой войны служил в санитарном отряде; руководитель одесского отделения «Азбуки» (тайной организации Белого движения); арестован одесской ЧК, расстрелян

Модзалевский Борис Львович (1874–1928) – историк литературы, библиограф; сотрудник канцелярии Конференции Академии наук (1899), заведующий архивом Конференции Академии наук (1907); один из основателей Пушкинского Дома, старший ученый хранитель (1919), исполняющий обязанности директора (1922–1924); член-корр. Академии наук (1919)

Моне (Monet) Клод (1840–1926) – французский художник

Моннэ – см.: Моне К.

Монтень (Montaigne) Мишель (1533–1592) – французский писатель

Мопассан (Maupassant) Ги де (1850–1893) – французский писатель

Морозов Иван Абрамович (1871–1921) – промышленник, финансист, коллекционер живописи

Морозов Николай Александрович (1854–1946) – революционер, более 30 лет проведший в тюрьмах (в том числе в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях); химик и астроном, историк культуры, мемуарист

Морозов Петр Осипович (1854–1920) – историк литературы и театра, член-корр. Академии наук (1912)

Морозов Федор Михайлович (1883–1962) – археолог, искусствовед, коллекционер; с 1904 послушник в Александро-Невской лавре, инициатор и активный деятель по организации Древлехранилища Александро-Невской лавры (открыто в 1910; закрыто и раскассировано в 1922); выпускник Археологического института (1912); санитар на фронте (1914–1917); полномочный представитель Русского археологического общества в Трапезунде (1917); в 1925 вернулся в Ленинград, научный сотрудник Музейного фонда, затем Русского музея и Эрмитажа (1933)

Моцарт (Mozart) Вольфганг Амадей (1756–1791) – австрийский композитор

Мочалов Павел Степанович (1800–1848) – артист московского Малого театра (с 1817)

Мочалова Ольга Алексеевна (1898–1978) – поэтесса, мемуаристка

Муйжель Виктор Васильевич (1880–1924) – писатель

Муравьев Михаил Николаевич (1796–1866), граф (1865) – гродненский, минский и виленский генерал-губернатор (1863–1865)

Мюллер Арнольд Мельхиорович (1883–1943) – архитектор, гражданский инженер; смотритель академических зданий (с 1917)

Мясникова Е. М. – знакомая Писаревых

Мясоедов Сергей Николаевич (1865–1915) – полковник российской армии, чиновник Военного министерства

Набоков Владимир Дмитриевич (1869–1922) – юрист, один из лидеров кадетской партии

Нагродская Евдокия Аполлоновна (урожд. Головачева; 1866–1931) – писательница

Надеждин Николай Иванович (1804–1856) – эстетик, этнограф, журналист

Надеин Митрофан Петрович (1839–1916) – издатель и книготорговец

Названов Михаил Кондратьевич (1872–1934) – инженер-технолог; с 1922 работал во Внешторге

Нансен (Nansen) Фритьоф (1861–1930) – норвежский полярный исследователь, общественный деятель

Наполеон Бонапарт (Napoléon Bonaparte) (1769–1821) – император Франции (1804–1815)

Наталья Алексеевна (1673–1716), царевна – сестра Петра I

Небольсина Вера Александровна (урожд. Жудра; 1871 – ?) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской филологии, подгруппа литературы; 1913)

Небольсина Мария Васильевна (урожд. Ефремова; 1832–1909) – вдова генерал-лейтенанта по Адмиралтейству К. В. Небольсина

Невежина Вера Михайловна (1878–1959) – искусствовед, переводчица; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа философии; 1898), член ПФО (1902); посещала лекции в Гейдельбергском университете (1903–1906); выступала в печати как переводчик философской литературы; с 1912 жила в Москве; ученый секретарь Отдела Наркомпроса РСФСР по делам музеев (1918–1923); заведующая отделом графики Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (1938–1941, 1945–1957)

Невский Владимир Иванович (наст. имя и фамилия Феодосий Иванович Кривобоков (Кривобок); 1876–1937) – революционер; историк, публицист; заместитель председателя Истпарта (1922), член коллегии Наркомпроса (1921), заведующий Петроградским ГубОНО (1922–1923)

Негин – поэт

Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877) – поэт, издатель

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940) – инженер; член кадетской партии; депутат III и IV Государственных Дум; во Временном правительстве министр путей сообщения (март – июль), министр финансов (июль – август), генерал-губернатор Финляндии (с сентября); впоследствии советский служащий, неоднократно арестовывался, расстрелян

Немирова-Ральф Анастасия Антоновна (урожд. Немирова; 1849–1929) – актриса Александринского театра с 1900; заслуженная артистка республики (1923)

Немирович-Данченко Василий Иванович (1844–1936) – писатель, журналист; с 1921 в эмиграции

Нерваль (Nerval) Жерар де (наст. фамилия Лабрюни; 1808–1855) – французский поэт и прозаик

Нетупская Ядвига Адольфовна (1887–1942) – большевичка с 1906, заведующая Петрогубполитпросветом; впоследствии директор Коммунистического политико-просветительного института им. Н. К. Крупской (1925–1935); в 1936 арестована, умерла в лагере

Нефф Тимофей Андреевич (Тимолеон Карл; 1805–1877) – петербургский портретист

Нечаев Николай Александрович – присяжный поверенный; муж О. К. Нечаевой (1883), в конце XIX в. разорился

Нечаева Ольга Константиновна (урожд. Ракусо-Сущевская; 1860–1926) – деятельница женского движения; член Комитета ОДС ВЖК (1889–1918), товарищ председателя Комитета (1913–1918)

Никитенко Александр Васильевич (1804–1877) – историк литературы, проф. ИСПбУ (1833–1864), академик (1854), цензор, мемуарист

Никитин Петр Васильевич (1849–1916) – филолог-классик, проф. ИСПбУ (1884–1900), академик (1888), вице-президент Академии наук (1900–1916)

Николаев Александр Сергеевич (1877 – после 1934) – историк, архивист, педагог; сотрудник архива Министерства народного просвещения (1902; в 1915–1917 – начальник); заведующий 1‑м отделением Историко-культурной секции Единого государственного архивного фонда (1918), проректор Археологического института (1920–1922), проф. Института внешкольного образования (1918), ПгУ/ЛГУ (1922–1927)

Николай I Павлович (1796–1855) – российский император (1825–1855)

Николай II Александрович (1868–1918) – российский император (1894–1917)

Николай Михайлович (1859–1919) – в. кн., двоюродный дядя Николая II; историк; председатель Русского географического общества (с 1892) и Русского исторического общества (с 1907), доктор русской истории (1915)

Николай Николаевич (младший) (1856–1929) – в. кн.; военный деятель, Верховный главнокомандующий (июль 1914 – август 1915), наместник на Кавказе (1915–1917)

Никольский Борис Владимирович (1870–1919) – юрист, поэт, переводчик с латинского, исследователь творчества Катулла и пушкинист; монархист, член Совета «Союза русского народа»

Ницше (Nietzsche) Фридрих (1844–1900) – немецкий писатель и философ

Ньютон (Newton) Исаак (1642–1727) – английский физик, математик и астроном

Обер – владелец квартиры в Петербурге

Оболенский Леонид Леонидович (1873–1930) – юрист, дипломат (с 1920)

Обольянинова Ольга Владимировна (1882 – не ранее 1947) – художник-миниатюрист, сценограф; окончила ВХУ при ИАХ (1914); с 1918 с мужем, художником-архитектором Б. Р. Криммером, в Эстонии; в 1940 арестована вместе со вторым мужем Н. М. Александровым, выслана в Кировскую обл.

Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич (1853–1920) – историк литературы и общественной мысли; доктор сравнительного языкознания и санскрита (1887); прив.-доц. Новороссийского (1883–1887), Казанского (1887–1888) университетов, проф. Харьковского университета (1888–1905); почетный академик по разряду изящной словесности (1907); прив.-доц. ИСПбУ (1910–1911), проф. ВЖК (1907–1918); умер в Одессе

Огарев Николай Платонович (1813–1877) – поэт, публицист

Озаровская Ольга Эрастовна (1874–1933) – актриса, писательница; училась на физ.-мат. ф. ВЖК (группа химии), не окончила; с начала 1900‑х выступала как чтец-декламатор, с середины 1910‑х исполняла со сцены народные сказки русского Севера; организатор «Студии живого слова» в Москве (1911); составитель хрестоматий текстов для декламации

Озаровский Георгий (Юрий) Эрастович (1869–1924) – актер, режиссер, театральный педагог; брат О. Э. Озаровской

Озеров Владислав Александрович (1769–1816) – драматург

Олег Константинович (1892–1914) – князь императорской крови, сын в. кн. Константина Константиновича; окончил Александровский лицей; писал стихи и прозу; корнет лейб-гвардии Гусарского полка; после начала войны добился разрешения остаться в полку, 27 сентября 1914 тяжело ранен в бою, 29 сентября скончался в госпитале

Оленина Анна Алексеевна (1807–1888) – знакомая А. С. Пушкина

Ольга Константиновна (1851–1926) – «королева эллинов», вдова короля Греции Георга I и мать короля Константина I, старшая сестра в. кн. Константина Константиновича

Ольга Николаевна (1895–1918) – в. кнж., старшая дочь императора Николая II

Ольденбург Наталья Федоровна (в замуж. Корнилова; 1894–1942) – сотрудница БАН (1924–1931), одновременно преподавала в школах, вела театральные кружки; умерла в блокадном Ленинграде; племянница С. Ф. Ольденбурга

Ольденбург Сергей Федорович (1863–1934) – востоковед-индолог; академик (1903), непременный секретарь Академии наук (1904–1929)

Ольденбургский – см.: Петр Георгиевич, принц Ольденбургский

Онегин Александр Федорович (фамилия при рождении Отто; 1845–1925) – коллекционер, собиратель материалов, связанных с именем А. С. Пушкина; жил в Париже, где в начале 1880‑х устроил пушкинский музей; по завещанию передал все собранные материалы Пушкинскому Дому

Оппель Владимир Андреевич (1872–1932) – хирург, проф. (1908), руководитель хирургической клиники Военно-медицинской академии (1918)

Орехов – декан рабочего факультета Петроградского университета (1920)

Орешин Петр Васильевич (1887–1938) – поэт

Оржевская Наталия Ивановна (урожд. Шаховская; 1859 – не ранее 1935) – вдова крупного чиновника, председательница Житомирского комитета Красного Креста (1911); с начала войны руководила устройством лазарета; после 1917 деятельный член Свято-Николаевского братства; в 1934 арестована; приговорена к ссылке в Казань

Орлова Ольга Константиновна (урожд. Белосельская-Белозерская; 1873–1923), кнг. – жена начальника Военно-походной канцелярии генерал-майора кн. В. Н. Орлова, великосветская красавица

Орнатский Философ Николаевич (1860–1918) – протоиерей; настоятель Казанского собора (1913–1918); 19 июля (1 августа) 1918 арестован и вскоре расстрелян; в 2000 Русской православной церковью причислен к лику святых

Островская Мария Андреевна (1884 – не ранее 1927) – историк; племянница драматурга А. Н. Островского; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1906); первая женщина – магистр русской истории (1914) и прив.-доц. ИСПбУ (1914), сотрудница Главархива (1918); с 1925 страдала психическим заболеванием

Островская Мария Николаевна (1846 – 1930?) – младшая сестра драматурга А. Н. Островского, тетка М. А. Островской; служила в Московской консерватории в качестве классной дамы и инспектрисы

Отт Дмитрий Оскарович (1855–1929) – акушер-гинеколог; директор Императорского клинического повивально-гинекологического института (1893–1917)

Очкин Иосиф Иванович (1881 – ?) – поручик в отставке, земский начальник участка Рогачевского уезда Могилевской губ. (1909); в августе 1914 вернулся на военную службу; в 1937 начальник производственной части сельхоз. ИТК-1 на ст. Сырт Оренбургской обл.; арестован, расстрелян

Павел I Петрович (1754–1801) – российский император (1796–1801)

Паве́лка – знакомый Е. П. Казанович (1922)

Павлинова Наталия Николаевна (1884 – ?) – литератор; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа всеобщей истории; 1912), деятельный член Российского теософского общества, постоянный автор журнала «Вестник теософии» (1913–1916)

Павлов Иван Петрович (1849–1936) – физиолог, создатель дисциплины, занимающейся изучением высшей нервной деятельности; академик (1907), лауреат Нобелевской премии (1904)

Павлова Каролина Карловна (урожд. Яниш; 1807–1893) – поэтесса

Паганини (Paganini) Никколо (1782–1840) – итальянский скрипач, композитор

Панаева Вера Николаевна (урожд. Одинцова; ? – 1923) – мать погибших на фронте георгиевских кавалеров Бориса, Гурия и Льва Аркадьевичей Панаевых

Пантелеев Лонгин Федорович (1840–1919) – издатель, мемуарист

Пантелеева Серафима Васильевна (урожд. Латкина; 1846–1918) – жена Л. Ф. Пантелеева; автор популярных книг и мемуаров; вице-председатель Российской лиги равноправия женщин

Пасенко Валериан Аркадьевич – выпускник ИСПбУ (1908); состоял оставленным при университете до 1914; переводчик, автор статей по истории русской литературы

Пастер (Pasteur) Луи (1822–1895) – французский микробиолог

Пациевский – студент ИСПбУ, участник семинария А. И. Введенского в

Пейдж (Page) Уильям (1811–1885) – американский скульптор и художник-портретист

Пергамент Михаил Яковлевич (1866–1932) – правовед, цивилист; проф. ИСПбУ (1906–1911, 1917–1922), проф. ВЖК (1907–1918; с 1910 – декан юридического факультета ВЖК); видный деятель кадетской партии; в 1922–1928 служил в Наркомате иностранных дел, в основном за границей; сотрудник ГПБ (1928–1930)

Перетц Владимир Николаевич (1870–1935) – историк литературы, фольклорист, археограф, палеограф; доктор русской словесности (1902); прив.-доц. (1896), проф. ИСПбУ (1903), проф. Киевского университета (1904–1914); академик по Отделению русского языка и словесности Академии наук (1914); проф. Саратовского университета (1914–1917), проф. ПгУ/ЛГУ (1917–1927); в 1934 арестован, исключен из состава Академии наук и отправлен в ссылку в Саратов

Перов Василий Григорьевич (1833–1882) – живописец, один из основателей Товарищества передвижных художественных выставок

Перцов Петр Петрович (1868–1947) – литературный критик, мемуарист

Петерс Яков Христофорович (1886–1938) – большевик с дореволюционным стажем, один из создателей и руководителей ВЧК, председатель Московского ревтрибунала и Верховного ревтрибунала ВЦИК; впоследствии на руководящих постах в ВЧК – Объединенном государственном политическом управлении, с 1930 в ЦКК, в 1937 арестован, расстрелян

Петерсон Ольга Михайловна (1856–1920) – историк литературы, педагог; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1882); подруга Е. В. Балобановой; в 1884 учредила частное женское учебное заведение (с 1910 женская гимназия); переводчица (с английского, французского, немецкого и скандинавских языков), а также автор исследований о творчестве Сервантеса, Лонгфелло и др.

Петр I Алексеевич (1672–1725) – царь всея Руси (1682), император (1721–1725)

Петр Георгиевич, принц Ольденбургский (1812–1881) – главноуправляющий IV отделением Собственной его императорского величества канцелярии, главный начальник женских учебных заведений Ведомства императрицы Марии (1845)

Петражицкий Лев Иосифович (1867–1931) – правовед, социолог; прив.-доц. (1897), проф. ИСПбУ (1900–1918); член I Государственной Думы; с 1919 в эмиграции, с 1921 в Польше, проф. социологии Варшавского университета

Петрашкевич Софья – см.: Струмилло-Петрашкевич С. П.

Петрашкевич Станислав – см.: Струмилин С. Г.

Петров Алексей Леонидович (1859–1932) – славяновед, специалист по угрорусам (русинам); доктор славянской филологии, проф. ВЖК (1887–1918); с 1918 ученый корректор Отделения русского языка и словесности Академии наук; с 1922 в командировке в Венгрии и Чехословакии; через год финансирование было прекращено, однако Петров в СССР не вернулся (но и от гражданства не отказался) и до конца жизни жил в Праге

Петров Дмитрий Константинович (1872–1925) – филолог-медиевист, специалист по испанской и французской литературе; прив.-доц. (1899), проф. ИСПбУ (1908–1925), проф. ВЖК (1902–1916)

Петров Николай Павлович (1836–1920) – ученый-механик, инженер-генерал, почетный член Академии наук (1900), член Государственного совета (1900)

Петров-Водкин Кузьма Сергеевич (1878–1939) – живописец, график, теоретик искусства, драматург, писатель и педагог

Петрова-Водкина Мария Федоровна (урожд. Маргарита Йованович; 1885 или 1886 – 1960) – жена К. С. Петрова-Водкина (с 1906), по происхождению наполовину сербка, наполовину бельгийка

Пикассо (Picasso) Пабло (1881–1973) – испанский и французский художник, скульптор

Пиксанов Николай Кириакович (1878–1969) – историк литературы; преп. ВЖК (1908–1918); прив.-доц. ИСПбУ (1912–1917); впоследствии проф. Саратовского (1917) и 2‑го Московского (1921) университетов; член-корр. Академии наук СССР (1931), с 1932 в Ленинграде: проф. ЛГУ, сотрудник Пушкинского Дома; с 1941 в эвакуации в Ташкенте, затем в Москве; в Ленинград (в ЛГУ и Пушкинский Дом) вернулся в

Пиксанова Валентина Антоновна (урожд. Губаревич-Радобыльская; ? – 1962) – жена Н. К. Пиксанова

Пильц Александр Иванович (1870–1944) – могилевский губернатор (1910–1915), иркутский генерал-губернатор с 1916; в эмиграции с

Писарев Дмитрий Иванович (1840–1868) – литературный критик, публицист

Писарева Варвара Дмитриевна – мать Д. И. Писарева

Писемский Алексей Феофилактович (1821–1881) – писатель

Пихно Дмитрий Иванович (1853–1913) – юрист, экономист, журналист, редактор газеты «Киевлянин» (1878–1913); член Государственного совета (1907)

Платон (ок. 427 – ок. 347 до н. э.) – древнегреческий философ

Платонов Сергей Федорович (1860–1933) – историк; доктор русской истории (1899); проф. ИСПбУ (1890–1929); декан ист.-фил. ф. ИСПбУ (1900–1905); привлекался к преподаванию истории членам императорской фамилии, преподавал в Археологическом институте и на ВЖК (1883); директор Женского педагогического института (1903–1916); член-корр. Академии наук (1909); председатель Археографической комиссии (1917), директор Археологического института (1918), в 1918 возглавил IV секцию («материалы по духовной культуре») Единого государственного архивного фонда, состоял профессором в университете и Педагогическом институте; академик (1920); в августе 1925 возглавил Пушкинский Дом и БАН; в 1929 покинул все занимаемые должности, в 1930 арестован, в 1931 осужден за создание антисоветской подпольной организации, исключен из Академии наук и отправлен в ссылку

Платонова Вера Сергеевна (в замуж. Шамонина; 1888–1944) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа всеобщей истории; 1911); дочь С. Ф. Платонова

Платонова Елизавета Игнатьевна (1884 – ?) – дочь владельца фабрики художественной мебели И. П. Платонова; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской истории; 1910); преподавала в средних учебных заведениях, после 1917 в советских школах, техникумах и вузах, в 1933 арестована по «церковному делу», приговорена к 5 годам исправительно-трудовых лагерей

Платонова Надежда Николаевна (урожд. Шамонина; 1861–1928) – жена С. Ф. Платонова; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1885), активный член ОДС ВЖК и Общества вспоможения окончившим курс наук на СПб. ВЖК; переводчица философской литературы (в т. ч. Аристотеля, В. Виндельбанда), автор биографии писательницы Кохановской (Н. С. Соханской) (1909)

Платонова Нина Сергеевна (1886–1942) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской филологии, подгруппа литературы; 1909); историк, архивист, библиотечный работник; дочь С. Ф. Платонова

Платоновы – супруги С.Ф. и Н. Н. Платоновы

Плетнев Петр Александрович (1791–1866) – литературный критик, журналист; проф. (1832–1839), ректор ИСПбУ (1840–1861)

Плутарх (ок. 46 – после 119) – древнегреческий историк и философ

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) – правовед, публицист; обер-прокурор Святейшего синода (1880–1905)

Погодин Михаил Петрович (1800–1875) – историк, писатель, журналист, коллекционер, издатель; академик (1841)

Покровская Елена Борисовна (в первом браке Гиппиус, во втором браке Чернова; 1899–1988) – окончила педагогический институт им. А. И. Герцена (1921); библиограф в Книжной палате (1919–1920), научный сотрудник II разряда Рукописного отдела Пушкинского Дома (1920–1931); ученый секретарь Редакционно-издательского совета Академии наук (1931–1934); после войны редактор в Учпедгизе, учитель в школах

Покровский Иосиф Алексеевич (1868–1920) – правовед; доктор римского права (1902), проф. ИСПбУ (1903–1912); с 1913 жил и преподавал в Москве

Покровский Федор Иванович (1871–1942) – палеограф, библиограф, библиотечный работник; сотрудник БАН (1899–1929); в 1929 арестован и осужден, приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей, отбывал наказание на Соловках; освобожден досрочно в 1934, в 1935 вернулся в Ленинград, научный сотрудник Ленинградского института языка и мышления (1938–1941); умер в блокадном Ленинграде

Полевой Николай Алексеевич (1796–1846) – прозаик, драматург, литературный критик, журналист, историк

Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920) – генерал от инфантерии (1911), военный министр (13 июня 1915 – 15 марта 1916)

Полонская Елизавета Григорьевна (урожд. Мовшенсон; 1890–1969) – поэтесса, переводчица

Полонский Яков Петрович (1819–1898) – поэт, прозаик 239, 240, 243, 462, 609, 655, 706.

Поляков Александр Сергеевич (1882–1923) – историк литературы и театра, журналист, библиограф, библиотечный работник; ученик С. А. Венгерова по Пушкинскому семинарию; член Библиологического общества (с 1919 секретарь); с 1916 участвовал в работе Пушкинского Дома; директор Центральной библиотеки русской драмы (1918–1923)

Понтоппидан (Pontoppidan) Хенрик (1857–1943) – датский писатель, лауреат Нобелевской премии (1917)

Попов – сотрудник Академии наук (?), участвовавший в спасении дел охранного отделения (1917)

Попов Константин Абрамович (1814–1872) – чаеторговец, брат С. А. Попова

Попов Семен Абрамович (середина 1810‑х —1856) – чаеторговец, дед Н. А. Котляревского

Попов Сергей – толстовец

Поссе Константин Александрович (1847–1928) – математик; проф. ИСПбУ (1883–1928) и ВЖК (1878–1884, 1898–1918), член Комитета ОДС ВЖК (1910–1916); почетный член Академии наук (1916)

Потапенко Игнатий Николаевич (1856–1929) – прозаик и драматург

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791), светл. кн. (1776) – государственный деятель, фаворит Екатерины II

Потемкин Петр Петрович (1886–1926) – поэт, переводчик, драматург

Потехин Алексей Антипович (1829–1908) – прозаик, драматург; заведующий репертуарной частью СПб. императорских театров (1880‑е); почетный академик по разряду изящной словесности (1900)

Потоцкая (Potocka) Анна (урожд. Скумин-Тышкевич; 1779–1867), графиня – мемуаристка; жена камергера Наполеона гр. А. С. Потоцкого

Пресняков Александр Евгеньевич (1870–1929) – историк; прив.-доц. ИСПбУ (1907), проф. ПгУ/ЛГУ (1918–1929), проф. ВЖК (1909–1918); член-корр. Академии наук (1920)

Прибылев Александр Васильевич (1857–1936) – врач-бактериолог, революционер-народоволец, позднее эсер; после 1918 отошел от политической деятельности, член Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) – крупный помещик и промышленник, депутат III и IV Государственных Дум, товарищ председателя Думы (с 20 мая 1914), октябрист; министр внутренних дел (16 сентября 1916); с 1 марта 1917 находился под арестом, в октябре 1918 расстрелян

Пругавин Александр Степанович (1850–1920) – революционер-народник, публицист, этнограф, историк; учился в московской Петровской земледельческой и лесной академии (1869–1871), отчислен, жил под надзором полиции в Архангельской и Воронежской губ.; с 1879 в Петербурге, в основном писал об истории русского раскола и современных старообрядцах и сектантах

Прянишников Илларион Михайлович (1840–1894) – художник, один из основателей Товарищества передвижных художественных выставок (1869)

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – депутат II, III и IV Государственных Дум; один из руководителей Союза русского народа

Пурышкевич – см.: Пуришкевич В. М.

Пушкарев Николай Лукич (1841–1906) – поэт, драматург, переводчик

Пушкарева – см.: Котляревская В. В.

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – поэт

Пушкин Лев Анатольевич (1870–1920) – рогачевский уездный предводитель дворянства (1910), камергер (1913), оренбургский вице-губернатор (1914–1917)

Пушкина Наталья Николаевна (урожд. Гончарова, во втором браке Ланская; 1812–1863) – жена А. С. Пушкина (1830–1837)

Пыпин Александр Николаевич (1833–1904) – литературовед, этнограф, журналист; проф. ИСПбУ (1860–1861); член-корр. Академии наук (1891), академик (1898)

Пыпина Юлия Петровна (урожд. Гурскалин; 1837–1897) – жена А. Н. Пыпина

Пэмброк – см.: Герберт У.

Пяст Владимир Алексеевич (наст. фамилия Пестовский; 1886–1940) – поэт, литературный критик, переводчик; друг и один из первых биографов А. А. Блока

Радищев Александр Николаевич (1749–1802) – писатель

Радлов Василий Васильевич (Фридрих Вильгельм; 1837–1918) – востоковед-тюрколог, этнограф, археолог и педагог; академик (1884); директор Азиатского музея (1885–1890), директор Музея антропологии и этнографии (1895–1918)

Радлов Николай Эрнестович (1889–1942) – художник, искусствовед; проф. Российского института истории искусств (1919–1924); сын Э. Л. Радлова

Радлов Сергей Эрнестович (1892–1958) – театральный режиссер и педагог, драматург, теоретик театра; сын Э. Л. Радлова

Радлов Эрнест Львович (Леопольдович; 1854–1928) – философ, историк философии, филолог; переводчик и редактор переводов классических философских трудов, член-основатель и бессменный товарищ председателя ПФО; редактор «Журнала Министерства народного просвещения» (1899–1917); преподавал в ИСПбУ (1907–1923), на ВЖК (1878–1884), а также в др. учебных заведениях; многолетний сотрудник Императорской Публичной библиотеки (1880–1899, 1916–1927), первый выборный директор ГПБ (1917–1924)

Расин (Racine) Жан-Батист (1639–1699) – французский драматург

Распутин Григорий Ефимович (1869–1916) – сибирский крестьянин, «прозорливец» и целитель, пользовавшийся доверием императорской семьи

Растрелли Бартоломео (1700–1771) – архитектор

Ратькова-Рожнова Зинаида Владимировна (урожд. Философова; 1870–1966) – дочь А. П. Философовой

Рафаилович Ольга Васильевна – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской истории; 1911); помощник делопроизводителя в канцелярии ВЖК (1911–1918); библиотекарь БАН (1924–1933)

Рафаэль Санти (Raffaello Santi) (1483–1520) – итальянский художник

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) – композитор

Рахманов Владимир Васильевич (1865–1918) – врач; участник толстовских общин, публицист, автор популярных работ о медицине и гигиене, воспитании, вреде пьянства и т. п.

Рачинский Григорий Алексеевич (1859–1939) – философ, переводчик; председатель Московского религиозно-философского общества памяти В. Соловьева; преподавал в Высшем литературно-художественном институте им. В. Я. Брюсова, затем на Высших государственных литературных курсах; член-корр. Государственной академии художественных наук

Рейнбот Павел Евгеньевич (1855–1934) – юрист; библиофил и коллекционер; пушкинист; член Комитета Пушкинского лицейского общества (1899–1917)

Ремезов – см.: Ремизов А. М.

Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957) – писатель

Ренан (Renan) Эрнест (1823–1892) – французский философ и писатель

Ренуар (Renoir) Пьер-Огюст (1841–1919) – французский художник

Ржевский Владимир Алексеевич (1865 – ?) – депутат IV Государственной Думы (прогрессист); комиссар Временного комитета в Москве (март – июнь 1917); в 1918–1923 директор школы в Москве

Ризли (Wriothesley) Генри, 3‑й граф Саутгемптон (Southampton; 1573–1624) – друг и покровитель У. Шекспира

Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844–1908) – композитор, дирижер

Роден (Rodin) Огюст (1840–1917) – французский скульптор

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – лидер партии «Союз 17 октября», председатель III (с 1911) и IV Государственных Дум

Родионов Сергей Васильевич – помощник исправника Рогачевского уезда

Родичев Федор Измайлович (1854–1933) – адвокат, один из лидеров кадетской партии; депутат Государственных Дум всех четырех созывов

Рождественский Всеволод Александрович (1895–1977) – поэт и переводчик; в 1914 поступил в ПгУ, в 1915 призван в армию; служил в Учебно-опытном минном дивизионе Красной армии (с августа 1919); секретарь Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов (1920–1924)

Рожественский Зиновий Петрович (1848–1909) – вице-адмирал, командующий 2‑й Тихоокеанской эскадрой, разгромленной 14 мая 1905 в Цусимском сражении; тяжело раненный, попал в плен, после возвращения предстал перед судом и был оправдан

Роза (Rosa) Сальватор (1615–1673) – итальянский живописец и гравер

Розанов Матвей Никанорович (1858–1936) – историк литературы, академик (1921); в 1923 проф. МГУ, председатель московского отделения Пушкинской комиссии

Розен Егор Федорович (1800–1860) – поэт, драматург

Роллан (Rolland) Ромен (1866–1944) – французский писатель

Романов Евдоким Романович (1855–1922) – русский и белорусский этнограф, фольклорист, публицист

Романовы – царствующая династия

Ростовцев Михаил Иванович (1870–1952) – историк-антиковед; проф. ИСПбУ (1904–1918) и ВЖК (1898–1918), член-корр. Академии наук (1908), академик (1917); принимал деятельное участие в работе ОДС ВЖК, неоднократно избирался в Комитет и Ревизионную комиссию; с 1918 в эмиграции, с 1920 в США, с 1925 до конца жизни в Йельском университете

Ростопчин Федор Васильевич (1763–1826), граф (1799) – любимец Павла I, московский главнокомандующий (1812–1814)

Ростопчина Евдокия Петровна (урожд. Сушкова; 1811–1858), графиня – поэтесса, драматург и прозаик, хозяйка литературного салона

Ростопчина Екатерина Петровна (урожд. Протасова; 1776–1859) – жена Ф. В. Ростопчина

Ростопчина Лидия Андреевна (1838–1915), графиня – писательница, внучка Ф. В. Ростопчина

Рудзский (Rudzky) К. – владелец завода (1915)

Руднев Андрей Дмитриевич (1878–1958) – монголовед и фольклорист; прив.-доц. ИСПбУ (1903–1917), доктор монгольской словесности (1915); правитель канцелярии Конференции Академии наук

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) – генерал от инфантерии (1909); в 1917 главнокомандующий армиями Северо-Западного (1914), затем Северного фронта (1915)

Рунич Дмитрий Павлович (1778–1860) – попечитель С.-Петербургского учебного округа (1821–1826)

Руссо (Rousseau) Жан-Жак (1712–1778) – французский писатель и философ

Рустайкис Александр Александрович (1892–1958) – артист МХТ (1914); с 1922 в Латвии: режиссер русского театра в Риге, кинорежиссер, руководитель Рижской народной киностудии

Рышков Виктор Александрович (1863–1924) – прозаик, драматург

Рышков Владимир Александрович (1865–1938) – чиновник особых поручений и казначей Академии наук (1899–1920), казначей Академии наук (1920–1925); не состоя формально в штате Пушкинского Дома, вел его казначейскую часть и выполнял отдельные поручения

Сабанеева Екатерина Алексеевна (урожд. Прончищева; 1829–1889) – помещица, мемуаристка

Савина Мария Гавриловна (1854–1915) – актриса Александринского театра с 1874; заслуженная артистка Императорских театров (1899)

Савинков Борис Викторович (1879–1925) – эсер, один из руководителей Боевой организации партии эсеров, писатель; после Февральской революции вернулся в Россию, комиссар Временного правительства в воинских частях; с февраля 1918 организатор антисоветского подполья; с 1920 в эмиграции; в 1924 нелегально приехал в СССР, арестован, покончил с собой во время допроса

Савинов Александр Иванович (1881–1942) – художник; участник выставок «Союза русских художников», «Мира искусства» и др.; с 1922 преподавал в АХ; умер в блокадном Ленинграде

Савицкая Антонина Васильевна (1872 – ?) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1896); помощница библиотекаря ВЖК (1905–1918); помощник библиотекаря в Главном ботаническом саду РСФСР (1921–1924)

Савич Всеволод Павлович (1885–1972) – студент ИСПбУ (с 1904), ассистент проф. В. Л. Комарова на Высших женских естественно-научных курсах М. А. Лохвицкой-Скалон (1907), после окончания университета (1912) служил в армии; сотрудник Главного ботанического сада в Петрограде/Ленинграде (1920–1962); ботаник-лихенолог, доктор биологических наук

Савич Сергей Евгеньевич (1864–1946) – математик; прив.-доц. ИСПбУ (1892–1913), проф. ВЖК (1900–1918), декан физ.-мат. ф. ВЖК (1905–1918); товарищ председателя (1908), председатель Комитета ОДС ВЖК (1913–1918)

Сакулин Павел Никитич (1868–1930) – историк русской литературы; прив.-доц. ИМУ (1902–1911), доктор русской словесности (1913), проф. Женского педагогического института (1914); в 1917 вернулся в Московский университет, член-корр. Академии наук (1923), академик (1929), директор Пушкинского Дома (с декабря 1929)

Салтыков Михаил Евграфович (псевд. Н. Щедрин; 1826–1889) – писатель

Самарин Александр Дмитриевич (1868–1932) – обер-прокурор Святейшего синода (июль – сентябрь 1915)

Самокиш Николай Семенович (1860–1944) – художник; с 1894 преподавал в Рисовальной школе Императорского общества поощрения художеств; руководитель мастерской батальной живописи в ВХУ при ИАХ (1912–1918)

Самсонов Александр Васильевич (1859–1914) – генерал от кавалерии, командующий 2‑й армией во время Восточно-Прусской операции 1914; погиб (покончил с собой?) 17 августа при выходе из окружения

Самсонова Екатерина Александровна (урожд. Писарева; 1877–1949) – жена А. В. Самсонова; сестра милосердия в госпитале Елисаветградской общины Красного Креста

Санд (Sand) Жорж (наст. имя и фамилия Амандина Аврора Люсиль Дюпен, в замуж. баронесса Дюдеван; 1804–1876) – французская писательница

Санжарь Надежда Дмитриевна (в замуж. Брилиант; 1875–1933) – писательница; дочь крестьянина и донской казачки; с 11 лет работала (няня, горничная и пр.); печататься начала в

Семевский Василий Иванович (1848–1916) – историк, журналист, общественный деятель народнического направления; прив.-доц. ИСПбУ (1882–1886; отстранен министром И. Д. Деляновым); занимался историей русского крестьянства; один из создателей и редакторов журнала «Голос минувшего» (1913); член Трудовой народно-социалистической партии

Семенников Владимир Петрович (1885–1936) – библиограф, археограф, историк литературы и общественного движения, исследователь творчества А. Н. Радищева; внештатный сотрудник Пушкинского Дома (1921), заведующий архивом Конференции Академии наук (1921–1923)

Семенугина – знакомая Черняков (1912)

Сенилов Владимир Алексеевич (1875–1918) – композитор

Сенкевич (Sienkiewicz) Генрик (1846–1916) – польский писатель

Серафим – монах, бывший ученик Шахматова (1920)

Сергеев – см.: Морозов Ф. М.

Сергеенко Петр Алексеевич (1854–1930) – журналист, писатель, биограф Л. Н. Толстого

Сердобинская Анна Елисеевна (1858 – ?) – физик; выпускница ВЖК (физ.-мат. ф.; 1882); преп. ВЖК (1883–1918)

Середонин Сергей Михайлович (1860–1914) – историк; магистр русской истории (1891), прив.-доц. ИСПбУ (1892–1914), преп. ВЖК (1892–1914); специалист в области исторической географии России

Серов Валентин Александрович (1865–1911) – художник; действительный член ИАХ (1898); преп. Московского училища живописи, ваяния и зодчества (1897–1909)

Сильверсван Борис Павлович (1883–1934) – литературовед, специалист по западноевропейским и скандинавским литературам; прив.-доц. ИСПбУ (1911–1918), проф. ПгУ (1918–1921); преп. ВЖК (1911–1914); осенью 1921 бежал в Финляндию

Синклер (Sinclair) Эптон Билл (1878–1968) – американский писатель

Сиповский Василий Васильевич (1872–1930) – доктор русской словесности (1911); прив.-доц. ИСПбУ (1902–1919), проф. ВЖК (1902–1918); впоследствии проф. Бакинского университета (1919–1922), а затем ПгУ (с 1922), член-корр. Академии наук (1921); прозаик

Скворцов Василий Михайлович (1859–1932) – чиновник особых поручений при обер-прокуроре Святейшего синода (1895–1915), основатель и редактор журнала «Миссионерское обозрение» (1896–1917) и церковно-политической газеты «Колокол» (1906–1917), член Главной палаты Союза Михаила Архангела

Скорубский Василий Николаевич (1871–1930) – священник озеранской Свято-Николаевской церкви с 1899; в 1930 пытался воспрепятствовать закрытию церкви, за что был арестован, осужден и расстрелян

Смирнова Александра Осиповна (урожд. Россет; 1809–1882) – фрейлина, мемуаристка, знакомая А. С. Пушкина

Смирнова Софья Ивановна (в замуж. Сазонова; 1852–1921) – писательница; печаталась в «Отечественных записках», с начала 1890‑х в «Новом времени»

Соболевский Алексей Иванович (1856–1929) – лингвист, палеограф, историк литературы; член-корр. Академии наук (1893), академик (1900); проф. ИСПбУ (1888–1908) и ВЖК (1889–1892); в 1908 переехал в Москву

Сократ (ок. 469 – 399 до н. э.) – древнегреческий философ

Соловьев Александр Михайлович (1886–1966) – художник; окончил юридический факультет Казанского университета и Казанскую художественную школу, с 1910 в ВХУ при ИАХ в мастерской Д. Н. Кардовского, в 1914 призван в армию; в Гражданскую войну в армии Колчака; с 1920‑х в Москве, участвовал в выставках, преподавал в Московском художественном институте им. В. И. Сурикова и др. учебных заведениях

Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900) – философ, поэт

Соловьева Любовь – жена А. М. Соловьева

Сологуб Федор Кузьмич (наст. фамилия Тетерников; 1863–1927) – поэт, прозаик, драматург

Сорокин Евграф Семенович (1821–1892) – художник, мастер исторической, религиозной и жанровой живописи; преп. Московского училища живописи, ваяния и зодчества (1859–1892)

Соутгэмптон – см.: Ризли Г.

Софокл (ок. 496 – 406 до н. э.) – древнегреческий драматург

Сперанский Михаил Михайлович (1772–1839) – государственный деятель, правовед

Сперанский Михаил Несторович (1863–1938) – филолог-славист, фольклорист, византинист; проф. Нежинского историко-филологического института (1895–1906), затем ИМУ (1907–1923), а также Московских ВЖК, хранитель рукописей и старопечатных книг Исторического музея (1921–1929); член-корр. Академии наук (1902), академик (1921); в 1934 арестован, исключен из состава Академии наук

Спицын Александр Андреевич (1858–1931) – историк, археолог; выпускник ИСПбУ (1882), прив.-доц. ИСПбУ (1909–1918), проф. ПгУ (1918–1927); член-корр. Академии наук (1927)

Срезневский Всеволод Измайлович (1867–1936) – сын И. И. Срезневского; историк литературы, археограф, палеограф, библиограф; член-корр. Академии наук (1906); сотрудник БАН (1893), ученый хранитель Отдела рукописей БАН (1900–1931)

Срезневский Измаил Иванович (1812–1880) – филолог-славист, этнограф, палеограф; проф. ИСПбУ (1855–1879), академик (1851)

Станиславский Константин Сергеевич (наст. фамилия Алексеев; 1863–1938) – актер, режиссер, теоретик театра

Стасова Надежда Васильевна (1822–1895) – деятель женского движения; член Комитета ОДС ВЖК (1878–1895)

Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826–1911) – историк, издатель и редактор журнала «Вестник Европы» (1866–1908)

Стахова – см.: Враская В. С.

Стеклов Владимир Андреевич (1863–1926) – математик и механик, проф. ИСПбУ (1906–1924) и ВЖК (1907–1911), академик (1912), вице-президент Академии наук (1919)

Стороженко Николай Ильич (1836–1906) – шекспировед; проф. ИМУ (1879–1906)

Стоюнин Владимир Яковлевич (1826–1888) – педагог

Строгановы – род промышленников, землевладельцев и государственных деятелей

Строев Василий Николаевич (1873–1950) – историк; прив.-доц. ИСПбУ (1902–1919), магистр русской истории (1909); проф. Тамбовского университета (1919–1920) и ПгУ (1920–1923); в 1923 эмигрировал в Германию

Струве Василий Васильевич (1889–1965) – окончил ИСПбУ как историк России (1911), однако затем увлекся историей Востока, в особенности египтологией и ассирологией; ученик Б. А. Тураева; прив.-доц. (1916–1920), проф. ПгУ/ЛГУ (1920–1930, 1944–1965), руководитель Египетского отдела Эрмитажа (1918–1933), академик (1935), директор Института этнографии (1937–1940), Института востоковедения (1941–1950)

Струве Мария Леонидовна (урожд. Богородская) – жена В. В. Струве (с 1914)

Струве Петр Бернгардович (1870–1944) – экономист, публицист, историк

Струмилин Станислав Густавович (наст. фамилия Струмилло-Петрашкевич; 1877–1974) – экономист и статистик; в революционном движении с 1897, член РСДРП (меньшевик) (1899–1920), член ВКП(б) (1920), трижды арестовывался (1901, 1903, 1905), отбывал ссылку; с 1921 работал в Госплане, академик (1931), Герой Социалистического Труда (1967)

Струмилло-Петрашкевич Софья Петровна (урожд. Голощапова; 1883 – ок. 1943) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской филологии, подгруппа литературы; 1912); первая жена С. Г. Струмилина

Субботина Елена Зиновьевна (урожд. Рожественская; 1877–1958) – жена военного инженера генерал-майора В. Ф. Субботина (с 1907); после 1917 с мужем в эмиграции в Южной Америке

Султанов Николай Владимирович (1850–1908) – архитектор, историк искусства и архитектуры; директор Института гражданских инженеров имп. Николая I (1895–1903); муж Е. П. Летковой

Султанова Екатерина Павловна (урожд. и литерат. псевд. Леткова; 1856–1937) – писательница, общественная деятельница; выпускница Московских ВЖК В. И. Герье (1879); в 1884 вышла замуж за архитектора Н. В. Султанова и переехала в Петербург; член ОДС ВЖК с 1884, с 1889 кандидат, с 1896 по 1918 член Комитета

Сумароков Александр Петрович (1717–1777) – поэт и драматург

Сургучев Илья Дмитриевич (1881–1956) – прозаик и драматург

Суханов Сергей Алексеевич (1869–1915) – психиатр; доктор медицины (1899), старший врач больницы «Всех скорбящих» (1907), прив.-доц. ИСПбУ (1908–1915); с 1911 читал курс патологической психологии на ВЖК (безвозмездно); член ПФО

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – генерал от кавалерии (1906), военный министр (1909 – июнь 1915); предан суду (август 1917) и приговорен к бессрочной каторге; 1 мая 1918 освобожден как достигший 70-летнего возраста; впоследствии в эмиграции в Германии

Сухотина Наталья Сергеевна (род. ок. 1917) – дочь С. М. Сухотина от первого брака

Сухотина Софья Андреевна (урожд. Толстая, во втором браке Есенина; 1900–1957) – внучка Л. Н. Толстого; музейный работник, сотрудник (1928), директор Государственного музея Л. Н. Толстого (1941)

Сяноженские – могилевские знакомые Е. П. Казанович

Таберко Павел Иванович – учитель народного училища в Тихиничах Рогачевского уезда Могилевской губ. (1886–1897), затем церковно-приходского училища в Озеранах того же уезда и губ. (1899–1917)

Таганцев Николай Степанович (1843–1923) – юрист, криминолог; прив.-доц. (1867–1870), проф. ИСПбУ (1870–1882), Училища правоведения (1867–1907); сенатор (1887), член Государственного совета (1906)

Тамаркин – см.: Тумаркин А.‑Э.

Тарле Евгений Викторович (1874–1955) – историк; прив.-доц. ИСПбУ (1903–1913), проф. ПгУ/ЛГУ (1918–1930, 1934–1946) и ВЖК (1911–1916); академик (1927)

Тарновская Варвара Павловна (урожд. Зурова; 1844–1913) – деятельница женского движения; член Комитета, казначей ОДС ВЖК (1878–1903), председатель Комитета (1903–1913)

Татиана Николаевна (1897–1918) – в. кнж., вторая дочь Николая II

Тацит (Tacitus, полное имя Публий Корнелий Тацит; середина 50‑х – ок. 120) – древнеримский историк

Твен (Twain) Марк (наст. имя и фамилия Сэмюэль Ленгхорн Клеменс; 1835–1910) – американский писатель

Теляковский Владимир Аркадьевич (1860–1924) – директор Императорских театров (1901–1917)

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) – крупный предприниматель, землевладелец и банкир, член Особого совещания по обороне (1915); министр финансов первого состава Временного правительства, затем министр иностранных дел; с 1918 в эмиграции

Терещенко Николай Семенович (1871 – 1932?) – предприниматель, композитор; в 1924 эмигрировал

Терпигорева Розалия Савельевна (Роза Ксаверьевна; урожд. Дукальская) – жена писателя С. Н. Терпигорева

Тимковский Роман Федорович (1785–1820) – филолог, ординарный проф. греческой и латинской словесности (1810), декан отделения словесных наук ИМУ (1814–1818)

Тимофеева Варвара Васильевна (псевд. О. Починковская; 1850–1931) – писательница; работала корректором в ряде периодических изданий, в том числе с 1886 в «Вестнике Европы»

Тихонов Алексей Алексеевич (псевд. Ал. Луговой; 1853–1914) – писатель

Тихонов Николай Семенович (1896–1979) – поэт

Тихонова Любовь Андреевны (в первом браке Мишукова; ? – не ранее 1926) – жена А. А. Тихонова

Толстой Алексей Константинович (1817–1875), граф – поэт, прозаик, драматург

Толстой Алексей Николаевич (1882–1945) – писатель

Толстой Андрей Львович (1877–1916), граф – сын Л. Н. Толстого

Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889), граф – обер-прокурор Святейшего синода (1865–1880), министр народного просвещения (1866–1880), министр внутренних дел и шеф Корпуса жандармов (1882–1889)

Толстой Илья Львович (1866–1933), граф – сын Л. Н. Толстого, писатель, журналист, мемуарист; с 1916 жил в США

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), граф – писатель

Торвальдсен (Thorvaldsen) Бертель (1770–1844) – датский скульптор

Тото – см.: Казанович Пл. П.

Трегубов Иван Михайлович (1858–1931) – религиозный деятель; толстовец, публицист и исследователь сектантства; после революции работал в Наркомземе, умер в ссылке

Тредиаковский Василий Кириллович (1703–1769) – поэт, филолог

Троцкий Лев Давидович (наст. фамилия Бронштейн; 1879–1940) – революционер, публицист; член Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1919–1926); нарком по военным и морским делам РСФСР (1918–1923), по военным и морским делам СССР (1923–1925)

Трубецкие – семья кн. Ивана Дмитриевича Трубецкого (ок. 1756 – 1827), в которой был принят М. П. Погодин в 1820‑е

Трубецкие – семья кн. Ивана Николаевича Трубецкого, владельцы московской усадьбы

Трубицын Николай Николаевич (1876–1918) – историк русской литературы; магистр русской словесности (1914), прив.-доц. ИСПбУ (1914–1917)

Труфанов Сергей Михайлович (в монашестве Илиодор; 1880–1952) – выпускник Санкт-Петербургской духовной академии; протеже Г. Е. Распутина, впоследствии его критик

Тулин Григорий Никифорович (1882 – ?) – поэт

Тумаркин (Tumarkin) Анна-Эстер (Тумаркина Анна Павловна; 1875–1951) – швейцарский историк философии, психолог; родилась в г. Дубровно Витебской губ., провела детство и окончила гимназию в Кишиневе; с 1892 в Швейцарии, доктор философии (1895), прив.-доц. (1898), проф. (1906–1943) Бернского университета

Туницкий Николай Леонидович (1876–1934) – филолог; преп. Московской духовной академии (1905–1918); магистр богословия (1913); проф. славистики Киевского университета (1919–1922), впоследствии преподавал в вузах Москвы, Твери, Нижнего Новгорода; в феврале 1934 арестован по «делу славистов», 28 марта того же года освобожден до суда, 30 марта покончил с собой

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883) – писатель

Тхоржевская Наталия Корнелиевна (в замуж. Эрдели; 1889–1925) – актриса Александринского театра с

Тютчев Федор Иванович (1803–1873) – поэт

Уайльд (Wilde) Оскар (1854–1900) – английский писатель

Ульянинский Дмитрий Васильевич (1861–1918) – библиограф и библиофил

Успенский Глеб Иванович (1843–1902) – писатель

Успенский Петр Демьянович (1878–1949) – путешественник (по Востоку), журналист, писатель-эзотерик и оккультист

Ухтомский Сергей Александрович (1886–1921), князь – скульптор, искусствовед; сотрудник Русского музея (1918–1921)

Фасмер (Vasmer) Максим Романович (Макс Юлиус Фридрих; 1886–1962) – лингвист-славист и балканист, лексикограф; магистр (1909), доктор сравнительного языкознания (1915), прив.-доц. ИСПбУ (1910–1917), преп. ВЖК (1914–1916); с 1918 в Тарту, с 1921 в Германии; иностранный член Академии наук (1928)

Фаусек Виктор Андреевич (1861–1910) – зоолог, энтомолог; проф. ВЖК (1897–1910), Женского медицинского института (1899–1910); директор ВЖК (1905–1910)

Федор I Иоаннович (1557–1598) – царь (1584–1598)

Федор Ростиславич Черный (Чермный) (ок. 1240 или 1233 – 1399) – князь ярославский, можайский, великий князь смоленский

Фельтен (Velten) Иоганн (1640 – 1692 или 1693) – немецкий актер и театральный деятель

Феоктистов Владимир Васильевич – племянник Е. М. Феоктистова, распорядитель его архива

Феоктистов Евгений Михайлович (1828–1898) – журналист, цензор, мемуарист

Феррер-и-Гарда (Ferrer i Guàrdia) Франсеск (1859–1909) – каталонский педагог, просветитель и анархист

Ферсман Александр Евгеньевич (1883–1945) – минералог, кристаллограф, геохимик, проф. ВЖК (1912–1918) и ПгУ/ЛГУ (1921–1934), академик (1919), вице-президент Академии наук (1926)

Фет Афанасий Афанасьевич (1820–1892) – поэт

Фидлер Федор Федорович (1859–1917) – переводчик русской поэзии на немецкий язык, педагог, коллекционер

Филд (Field) Джон (1782–1837) – ирландский композитор и пианист

Философова Анна Павловна (урожд. Дягилева; 1837–1912) – деятельница женского движения; председатель Комитета ОДС ВЖК (1878–1879), член Комитета (1892–1906)

Флиттнер Наталья Давидовна (1879–1957) – историк-востоковед, искусствовед; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1904); занималась древнеегипетским языком у проф. Б. А. Тураева; в 1912–1914 изучала египтологию в Берлинском университете; преп. ПгУ/ЛГУ (1921–1930), ЛИЛИ (ЛИФЛИ; 1930–1935), Института живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина (1937–1956); научный сотрудник Эрмитажа (Отдел Востока; 1919–1950), доктор исторических наук (1940)

Фогт Нина Эрнестовна (урожд. Вехтерштейн; 1887–1970) – художница-прикладник, гравер, эмальер, иллюстратор; в 1912–1918 училась в ВХУ при ИАХ (не окончила); жена Ф. А. Фогта; с 1922 работала художником-гравером в издательствах «Радуга», «Академия» и др.; ответственный секретарь горкома ИЗО Рабиса (1928–1933), главный художник Эмальерной фабрики Лен-ИЗО – Ленинградской ювелирной фабрики (1933–1958)

Фогт Федор Адольфович (1889–1939) – живописец, график, театральный художник, книжный иллюстратор; выпускник ВХУ при ИАХ (1911–1915); преп. Витебского художественного техникума (1928–1939)

Фонвизин Денис Иванович (1745–1792) – драматург

Фортлаге (Fortlage) Карл (1806–1881) – немецкий философ и психолог

Форш Ольга Дмитриевна (урожд. Комарова; 1873–1961) – писательница

Франк Семен Людвигович (1877–1950) – философ; прив.-доц. ИСПбУ (1912–1917); преп. ВЖК (1907–1918)

Франц Иосиф I (Franz Joseph I) (1830–1916) – император Австрии и король Богемии (1848), глава Австро-Венгерской монархии (1867)

Хавкина Неся (Анастасия) Яковлевна (1874–1942) – художница; училась в ВХУ при ИАХ (с 1892; с 1904 ученица И. Е. Репина; окончила в 1908); умерла в блокадном Ленинграде

Харитон Борис Осипович (Иосифович) (1877–1942) – журналист, издатель и редактор, заведующий Домом литераторов; в 1922 выслан из страны

Хвостов Алексей Николаевич (1872–1918) – министр внутренних дел (сентябрь 1915 – март 1916); после Февральской революции 1917 арестован, в августе 1918 перевезен в Москву и вскоре расстрелян

Хилков Дмитрий Александрович (1857–1914), князь – участник Русско-турецкой войны (1877–1878), впоследствии служил в Закавказье, где познакомился с духоборами; с 1884 жил в своем имении в Харьковской губ., увлекся идеями Л. Н. Толстого; в 1892 выслан в Закавказье, затем в Эстляндскую губернию; с 1898 по 1905 жил за границей

Химина Анастасия Васильевна – учительница Рогачевского двухклассного женского училища (1914)

Хомяков Алексей Степанович (1804–1860) – поэт, публицист

Цветков Иван Евменьевич (1845–1917) – чиновник, меценат и коллекционер живописи

Цезарь (Caesar, полное имя Гай Юлий Цезарь; 102 или 100 – 44 до н. э.) – древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель

Цензор Дмитрий Михайлович (1877–1947) – поэт

Ционглинский Ян (Иван) Францевич (1858–1912) – польский и российский художник; преподавал в Рисовальной школе при Императорском обществе поощрения художеств (1886–1912), в ВХУ при ИАХ (1902–1912), руководил частной школой-студией

Цицерон (Cicero, полное имя Марк Туллий Цицерон; 106–43 до н. э.) – древнеримский государственный и политический деятель, оратор, писатель

Цявловский Мстислав Александрович (1883–1947) – пушкинист; в 1923 заведующий архивом и библиотекой Российской центральной книжной палаты

Чаадаев Петр Яковлевич (1794–1856) – философ

Чайковский Николай Васильевич (1850–1926) – революционер; член революционного кружка М. А. Натансона, который вскоре стал называться кружком «чайковцев» (1871); с 1874 в эмиграции; один из основателей «Фонда Вольной русской прессы» в Лондоне; член партии эсеров (1904); в Россию вернулся в 1907, осенью того же года арестован, больше года провел под следствием в заключении; в 1910 оправдан Петербургской судебной палатой; один из основателей Трудовой народно-социалистической партии, депутат Всероссийского учредительного собрания; после октября 1917 член Всероссийского комитета спасения родины и революции; в 1918–1919 возглавлял правительство Северной области в Архангельске; с 1919 в эмиграции

Чайковский Петр Ильич (1840–1893) – композитор

Чаманский Анатолий Данилович (? – 1932) – управляющий канцелярией Главного управления Российского общества Красного Креста (1911–1917)

Чеботаревская Анастасия Николаевна (1876–1921) – писательница; жена Ф. К. Сологуба

Черепанов Виталий Константинович (1876 – не ранее 1931) – офицер; проходил службу на Главном артиллерийском полигоне в Петербурге; впоследствии в Сибирской армии, по окончании Гражданской войны остался в СССР, работал инструктором в московской школе; в 1931 арестован, приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей

Черепанов Константин Константинович – член Рогачевской уездной земской управы; брат В. К. Черепанова

Чернов Виктор Михайлович (1873–1952) – один из создателей и теоретиков партии эсеров; в 1908–1917 в эмиграции; вернулся в Россию в апреле 1917, товарищ председателя Петросовета, министр земледелия Временного правительства (с мая по август 1917); в октябре выступил против большевиков; был избран председателем Учредительного собрания, а после его разгона активно боролся с советской властью; с 1920 в эмиграции

Черный Саша (наст. имя и фамилия Александр Борисович Гликберг; 1880–1932) – поэт

Чернышев Василий Ильич (1866–1949) – языковед, фольклорист, лексикограф; сотрудник Академии наук, редактор «Словаря русского языка» (1913); сотрудник Пушкинского Дома (1 апреля 1920 – 21 сентября 1921)

Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889) – писатель, публицист

Черняк Екатерина Федоровна (урожд. Вольхина; 1850–1915) – хозяйка квартиры, в которой жила Е. П. Казанович (1911–1912)

Черняк Лидия Семеновна – дочь Е. Ф. Черняк; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа философии; 1906); судьба после 1917 неизвестна

Черняки – Черняк Е. Ф. и Л.С.

Чехов Антон Павлович (1860–1904) – писатель

Чехов Михаил Александрович (1891–1955) – актер, режиссер, теоретик театра; племянник А. П. Чехова; артист МХТ (1912), руководитель Первой студии МХТ (1922), заслуженный артист РСФСР (1924), с 1928 в эмиграции

Чичерин Борис Николаевич (1828–1904) – правовед, историк, публицист

Чуйко Владимир Викторович (1839–1899) – критик, переводчик

Чуков Николай Кириллович (1870–1955) – настоятель церкви Св. апостолов Петра и Павла при ПгУ (с 1918), Казанского собора (с декабря 1920), ректор Петроградского богословского института (с 1920), настоятель Николо-Богоявленского собора (1924–1935); с 1935 по 1941 в ссылке в Саратове; в 1942 пострижен в монашество с именем Григорий; с 1945 митрополит Ленинградский и Новгородский

Чуковский Корней Иванович (имя при рождении Николай Корнейчуков; 1882–1969) – литературный критик, переводчик, поэт, литературовед

Чулков Георгий Иванович (1879–1939) – писатель, литературный критик

Чулкова Надежда Григорьевна (урожд. Степанова; 1874–1961) – жена Г. И. Чулкова

Чуриков Иван Алексеевич («братец» Иоанн, Иванушка; 1861–1933) – основатель и духовный лидер религиозного движения («чуриковцы»), одной из главнейших целей которого была борьба с пьянством; в 1918 община преобразована в трудовую коммуну, в 1928 коммуна распущена, Чуриков арестован и осужден, умер в лагере

Чхеидзе Николай Семенович (1864–1926) – депутат III и IV Государственных Дум, меньшевик; 27 февраля 1917 избран председателем Временного исполкома Петросовета; с осени 1917 в Грузии, с 1921 в эмиграции

Чюмина Ольга Николаевна (в замуж. Михайлова; 1858–1909) – поэтесса и переводчица

Шабанова Анна Николаевна (1848–1932) – врач, писательница, деятельница женского движения

Шатобриан (Chateaubriand) Франсуа Рене (1768–1848) – французский писатель

Шахматов Алексей Александрович (1864–1920) – филолог, исследователь русских летописей, археограф; доктор русского языка и словесности (1894), адъюнкт Академии наук (1894), экстраординарный академик (1897), ординарный академик, член Правления Академии наук (1899), председательствующий в Отделении русского языка и словесности Академии наук (1906); директор Русского отделения БАН (1899–1920), прив.-доц. (1908), проф. ИСПбУ (1910–1912)

Шахматова Наталья Александровна (урожд. Градовская; 1870 – 1940?) – жена (с 1896) А. А. Шахматова

Шахматова София Алексеевна (в замуж. Коплан; 1901–1942) – историк литературы; окончила ПгУ, научный сотрудник библиотеки Пушкинского Дома, ученый хранитель книжных собраний (1920–1931), сотрудник Архива Академии наук (с 1931); умерла в первую блокадную зиму

Шаховской Яков Петрович (1705–1777), князь – обер-прокурор Святейшего синода (1741–1753), генерал-прокурор (1760–1761); мемуарист

Шекспир (Shakespeare) Уильям (1564–1616) – английский поэт, драматург

Шелгунов Николай Васильевич (1824–1891) – революционер, публицист, литературный критик

Шенрок Владимир Иванович (1853–1910) – гоголевед

Шереметев Сергей Дмитриевич (1844–1918), граф – историк, коллекционер, меценат; обер-егермейстер

Шиллер (Schiller) Фридрих (1759–1805) – немецкий поэт и драматург

Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) – врач, земский деятель; кадет (член ЦК с 1907), депутат II, III и IV Государственных Дум; во Временном правительстве министр земледелия (март – май 1917), финансов (май – июль); 28 ноября 1917 арестован, убит пьяными матросами 7 января

Шифф Вера Иосифовна (Осиповна; урожд. Равич; 1858–1919) – выпускница ВЖК (физ.-мат. ф.; 1882); слушала лекции в Сорбонне (1882–1883); преп. ВЖК (1883–1918)

Шишков Вячеслав Яковлевич (1873–1945) – писатель

Шишмарев Владимир Федорович (1874–1957) – филолог-романист; прив.-доц. ИСПбУ (1900–1918), преподавал также на ВЖК (1907–1918) и в др. учебных заведениях; впоследствии проф. ПгУ/ЛГУ (1923–1930, 1937–1957), академик (1946)

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) – литературовед, литературный критик, писатель, сценарист; в 1921 проф. Российского института истории искусств, член правления Петроградского отделения Всероссийского союза писателей

Шляпкин Илья Александрович (1858–1918) – историк русской литературы, историограф и палеограф; магистр русской словесности (1891), прив.-доц. (1888–1901), проф. ИСПбУ (1901–1918), проф. ВЖК (1890–1918), преподавал также в Александровском лицее, Археологическом институте и др.; член-корр. Академии наук (1907); доктор русской словесности (1907; степень присуждена Харьковским университетом honoris causa)

Шнейдер Варвара Петровна (1860–1941) – художница, педагог, общественная деятельница

Шницлер (Schnitzler) Артур (1862–1931) – австрийский писатель

Шопен (Chopin) Фридерик (1810–1849) – польский и французский пианист, композитор

Шохор-Троцкий Константин Семенович (1892–1937) – литературовед, музейный работник; сотрудник Государственного музея Л. Н. Толстого

Штакельберг Александр Павлович (1869–1932) – юрист; служил в канцелярии Академии наук, правитель дел (1914); осенью 1919 арестован как член кадетской партии, вывезен в Москву, содержался в Андроньевском монастыре как заложник; освобожден в 1921; библиотекарь БАН (1925–1929)

Штейн Ольга Зельдовна (Григорьевна; урожд. Сеналович, в первом браке Цабель, во втором браке фон Штейн, в третьем браке фон дер Остен-Сакен; 1869 – не ранее 1923) – авантюристка

Штейн Сергей Владимирович (1882–1955) – поэт, историк литературы, литературный критик; принимал участие в деятельности Пушкинского Дома с 1912, исполняющий обязанности хранителя музея (июль 1919); в декабре 1919 покинул Россию; в эмиграции сначала в Эстонии, прив.-доц. кафедры славянской филологии Тартуского университета; с 1928 в Риге

Штейнберг Аарон Захарович (1891–1975) – философ, публицист, критик и переводчик

Шторц Катля – дочь хозяев дачи, у которых жила Е. П. Казанович (1912)

Шторц Петр Федорович (1899–1938) – сын хозяев дачи, у которых жила Е. П. Казанович (1912); впоследствии член колхоза «Красный механизатор» в Новосаратовской колонии; в 1938 арестован, расстрелян

Шторцы – хозяева дачи, у которых жила Е. П. Казанович (1912)

Штрайх Соломон Яковлевич (1881–1957) – писатель, историк, литературовед

Штраух Иван Евгеньевич – переводчик философской литературы с немецкого языка на русский и с русского языка на немецкий

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – депутат II, III и IV Государственных Дум (фракция правых, затем умеренных националистов); впоследствии один из организаторов Белого движения, с 1920 в эмиграции, в 1944 арестован советскими органами в Югославии, осужден, освобожден в 1956 по амнистии

Шуман (Schumann) Роберт (1810–1856) – немецкий композитор

Шухаев Василий Иванович (1887–1973) – художник; учился в ВХУ при ИАХ (1906–1912); в 1912–1914 в Италии; в 1914 вернулся в Россию, в 1915–1916 на фронте, в 1916 вернулся в Петроград; член «Мира искусства» (1917), проф. АХ (1918); с 1920 в эмиграции в Париже; в 1935 вернулся в СССР; в 1937 арестован, приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей; в 1945 освобожден; работал в Магаданском доме культуры; в 1947 переехал в Грузию, где жил до самой смерти

Щеглов Иван (наст. имя и фамилия Иван Леонтьевич Леонтьев; 1855–1911) – писатель

Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) – министр юстиции (1906–1915)

Щеголев Павел Елисеевич (1877–1931) – историк; участвовал в издании журналов «Былое» (с 1906) и «Голос минувшего» (с 1908); после 1917 один из организаторов Петроградского историко-революционного архива (1918), член коллегии Петроградского отделения Главархива (1919), один из создателей Музея революции в Петрограде

Щеголева Валентина Андреевна (урожд. Богуславская; 1878–1931) – актриса, жена П. Е. Щеголева

Щедрин – см.: Салтыков М. Е.

Щепкина Екатерина Николаевна (1854–1938) – историк, литератор и педагог; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1882); преп. ВЖК (1885–1889); принимала активное участие в деятельности Союза равноправности женщин и Российской лиги равноправия женщин

Щепкина-Куперник Татьяна Львовны (наст. фамилия Куперник; в замуж. Полынова; 1874–1952) – поэтесса, переводчица, драматург

Щерба Лев Владимирович (1880–1944) – лингвист; преп. ВЖК (1909–1918), прив.-доц. (1909–1916), проф. ИСПбУ (1916–1941), академик (1943)

Щербатов Сергей Александрович (1875–1962), князь – художник, коллекционер, меценат; один из основателей и владельцев художественного салона «Современное искусство» (1902); член Совета Третьяковской галереи (1912), член Общества друзей Румянцевского музея; с 1919 в эмиграции

Щербатской Федор Ипполитович (1866–1942) – востоковед (буддолог, индолог и тибетолог), прив.-доц. (1900–1909), проф. ИСПбУ (1909–1930), член-корр. Академии наук (1910), академик (1918); член ПФО (1903)

Щербачев Владимир Владимирович (1889–1952) – композитор и педагог; заведующий музыкальным отделом Наркомпроса (1918), научный сотрудник Института истории искусств (1921), проф. Петроградской/Ленинградской консерватории (1923–1930, 1944–1948)

Щербачева Мария Илларионовна (урожд. Изюмова; 1888–1967) – искусствовед, музейный работник; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа всеобщей истории; 1912), сотрудник Эрмитажа, хранитель отделения итальянского искусства (1920–1958)

Щетинин Алексей Григорьевич (1854 – после 1916) – руководитель общины хлыстов-чемреков (до 1909)

Щукарева Лидия Александровна (1887 – ?) – выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской истории; 1910), ученица С. Ф. Платонова; после окончания была оставлена при курсах

Щукин Сергей Иванович (1854–1936) – купец, благотворитель, коллекционер

Эврипид – см.: Еврипид

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959) – литературовед; преп. (1918–1919), проф. ЛГУ (1929–1949); сотрудник Пушкинского Дома (1935–1949, 1956–1959)

Элиот Джордж (наст. имя и фамилия Мэри Энн Эванс; 1819–1880) – английская писательница

Эльманович Анастасия Спиридоновна (в замуж. Георгиевская; 1888 – ?) – младшая сестра О. С. Эльманович; окончила ВЖК (ист.-фил. ф., группа русской филологии, подгруппа литературы; 1910); впоследствии вышла замуж за военного юриста А. С. Георгиевского и покинула страну

Эльманович Ольга Спиридоновна (1886 – ?) – родилась в Варшаве; окончила ВЖК (ист.-фил. ф., группа рус. литературы; 1909; группа философии; 1911); помощница библиотекаря в библиотеке ВЖК (1911–1917); переводчица (Шуппе В. Солипсизм // Новые идеи в философии. СПб., 1913. Сб. 6); в 1914 сдала экзамены при ИСПбУ с получением диплома I степени; также преподавала в средних учебных заведениях (1911–1919)

Эльманович Сергей Спиридонович (1872–1920) – брат А.С. и О. С. Эльманович; окончил Московское пехотное юнкерское училище, затем Николаевскую инженерную академию (1901), служил в Осовецком, затем в Ковенском инженерном управлении; в марте 1915 произведен в полковники; в декабре 1920 расстрелян в Крыму большевиками

Энгельгардт Борис Михайлович (1887–1942) – научный сотрудник Пушкинского Дома (1920); преподавал в Институте живого слова, сотрудник Главархива и Института истории искусств (1920–1925); сотрудник БАН (1924–1930); в 1930 арестован по «академическому» делу, до 1932 в ссылке, после освобождения жил в Малой Вишере; умер в блокадном Ленинграде

Энгельгардт Николай Александрович (1867–1942) – писатель, журналист

Эсхил (525–456 до н. э.) – древнегреческий драматург

Эфрусси Полина Осиповна (Перла Арон-Иосевна; 1876–1942) – психолог, педагог; родилась и жила в Кишиневе; с 1897 обучалась за границей, доктор философии Геттингенского университета (1904); выпускница ВЖК (ист.-фил. ф., группа философии; 1915); жила в Петрограде/Ленинграде, занималась переводами и научной работой в области экспериментальной психологии, детской патопсихологии, педагогики и дефектологии; автор многочисленных научных трудов; доктор философских наук, проф. ленинградского Института по изучению мозга и психической деятельности; в 1942 эвакуирована из блокадного Ленинграда на Северный Кавказ, где была захвачена немецкими войсками и расстреляна

Юдина Мария Вениаминовна (1899–1970) – пианистка, педагог; преп. Петроградской/Ленинградской консерватории (1921–1930)

Юрьев Сергей Андреевич (1821–1888) – журналист, театровед, переводчик

Юрьев Юрий Михайлович (1872–1948) – актер Александринского театра (1893–1917), БДТ (1919–1921), затем вернулся в Академический драматический театр (бывш. Александринский), где был художественным руководителем (1922–1928); народный артист СССР (1939)

Юсупов Николай Борисович (1751–1831), князь – государственный деятель, меценат и коллекционер; адресат послания А. С. Пушкина «К вельможе» (1830)

Юсупов Феликс Феликсович (1887–1967), князь, граф Сумароков-Эльстон – аристократ, участник убийства Г. Е. Распутина; впоследствии эмигрант, мемуарист

Языков Николай Михайлович (1803–1846) – поэт

Яковлев Александр Евгеньевич (1887–1938) – художник; учился в ВХУ при ИАХ (1905–1913); в 1913–1915 в Италии как пансионер ИАХ; с 1915 в Петрограде; с 1919 в Париже

Яковлев Кондрат Николаевич (1864–1928) – актер Александринского театра с 1906; заслуженный артист РСФСР (1921)

Яковлев Лев Владимирович (1871 – ?) – лесничий Рогачевского лесничества (1914)

Янчук Николай Андреевич (1859–1921) – фольклорист, этнограф; сотрудник Румянцевского музея (1889, с 1897 хранитель Этнографического отделения)

Ясинский Иероним Иеронимович (1850–1931) – прозаик, журналист, литературный критик, мемуарист

Яценко Екатерина Николаевна (1890–1967) – слушательница ВЖК (1908–1914, не окончила); с 1915 помощница, впоследствии секретарь и экономка акад. Н. П. Кондакова (1844–1925); с ним в эмиграции в Праге; с 1928 во Франции

Amati (Амати) – итальянское семейство скрипичных мастеров XVI–XVIII вв.

Couperain (Куперен Франсуа; 1668–1733) – французский композитор

Dacain (Дакен Луи-Клод; 1694–1772) – французский композитор

Débussi (Дебюсси Клод; 1862–1918) – французский композитор

Dendrieux (Дандрие Жан-Франсуа; 1682–1739) – французский композитор

Gogain – см.: Гоген П.

Laveleye (Лавелэ Эмиль Виктор де; 1822–1892) – бельгийский историк литературы, экономист, публицист

Lusignan – см.: Эльманович О. С.

Maupassant – см.: Мопассан Г. де

Pégoud (Пегу Селестен Адольф; 1889–1915) – французский авиатор; в 1913–1914 выступал с показательными полетами в разных странах; военный летчик (с 1914), погиб в воздушном бою

Picasseau – см.: Пикассо П.

Rameau (Рамо Жан-Филипп; 1683–1764) – французский композитор

Ravel (Равель Морис; 1875–1937) – французский композитор

Renoir – см.: Ренуар П.‑О.

Sézanne (Сезанн Поль; 1839–1906) – французский художник

Список сокращений, использованных в комментариях и аннотированном указателе имен

БАН – Библиотека Академии наук

ВЖК – С.-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы

ВО – Васильевский остров

ВХУ – Высшее художественное училище

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

ГПБ – Государственная публичная библиотека

ИАХ – Императорская Академия художеств

ИМУ – Императорский Московский университет

ИПБ – Императорская публичная библиотека

ИСПбУ – Императорский С.-Петербургский университет

ист.-фил. ф. – историко-филологический факультет (в т. ч. на ВЖК историко-филологическое отделение)

ЛГУ – Ленинградский государственный университет

МНП – Министерство народного просвещения

МХТ – Московский художественный театр

ОДС – Общество для доставления средств

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПгУ – Петроградский университет (в 1914–1917 Императорский, в 1921–1924 государственный)

прив.-доц. – приват-доцент

проф. – профессор

ПФО – Философское общество при Императорском С.-Петербургском университете (с 1914 г. – …Петроградском)

РАН – Российская академия наук

РНБ – Российская национальная библиотека

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом)

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук

физ.-мат. ф. – физико-математический факультет (в т. ч. на ВЖК физико-математическое отделение)

ЧК – чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

член-корр. – член-корреспондент

Список сокращений, использованных в ссылках

ВП [с указанием года] = Весь Петербург: адресная и справочная книга г. С.‑Петербурга на… [СПб.], [1894]–1914; Весь Петроград… Пг., 1915–1917, 1922–1923.

Дневник одного живого существа = Орлова Н. Х. Дневник одного живого существа: из жизни бестужевки. СПб., 2018.

ЕПК. Стихотворения = Казанович Е. П. [Стихотворные произведения]: [Рукопись] // ОР РНБ. Ф. 326. № 64.

Милорадович К. М. У меня есть моя истина… = Милорадович К. М. У меня есть моя истина…: избранное / Сост., ред., вступ. статья Н. Х. Орловой; примеч. Н. Х. Орловой и А. В. Вострикова. СПб., 2020.

Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. = Модзалевский Б. Л. Из записных книжек 1920–1928 гг. / Публ. Т. И. Краснобородько и Л. К. Хитрово // Пушкинский Дом: материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005.

Отчет ВЖК за [с указанием отчетного уч. года] = Общество для доставления средств Высшим женским курсам. Отчет за 1878–1879 – 1904–1905 г. СПб., 1879–1906; С.-Петербургские Высшие женские курсы за 1905–1906 – 1914–1915 г. СПб., 1907–1916.

Отчет ИСПбУ за [с указанием отчетного уч. года] = Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за… СПб., 1846–1916.

Отчет о поездке в Белоруссию = Отчет Е. П. Казанович о поездке в Белоруссию // Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год / Составленный акад. Н. А. Котляревским. Пг., 1914. С. 66–78.

Иллюстрации

Евлалия Казанович. Начало 1900-х гг.

Павел Иларьевич Казанович. 1900-е гг.

Вениамин (Юрий) Казанович. 1907 г.

Дарственная запись в нижней части: «Милой сестренке Лю-лю-сян. От Юры. 1/ii. 1907 год».

Платон Казанович. 1910-е гг.

Здание С.-Петербургских высших женских курсов. 10-я линия Васильевского острова, д. 31–35. 1910-е гг.

А.И. Введенский. 1910-е гг.

В.А. Фаусек. 1900-е гг.

С.Е. Малов. Конец 1900 – начало 1910-х гг.

С.А. Суханов. 1910 г.

На обороте дарственная запись: «Евлалии Павловне Казанович от С. Суханова. СПб. 1910, IX, 25».

Д.Н. Овсянико-Куликовский. 1909 г.

Ф.И. Щербатской. 1920-е гг.

Групповая фотография преподавателей и слушательниц ВЖК. 1907 (?). Фрагмент. На переднем плане: Н.К. Гельвих, И.А. Шляпкин, С.К. Булич; за спиной Шляпкина Т.М. Глаголева; за спиной Булича И.И. Лапшин, М.А. Островская. Начало 1900-х гг.

М.А. Островская. Начало 1900-х гг.

Т.Н. Кладо. Начало 1900-х гг.

А.С. и О.С. Эльманович. 1900-е – начало 1910-х гг.

Участники «забавного юбилея И.И. Лапшина» на ВЖК 7 апреля 1913 г. Фрагмент. На переднем плане: А.И. Введенский, И.И. Лапшин, С.К. Булич, Н.И. Забела-Врубель

Библиотека Бестужевских курсов. 1903 г.

Е.В. Балобанова. 1903 г.

В.И. Шифф. 1900-е гг.

А.С. Пругавин. 1905 г.

Н.В. Чайковский. Конец 1910-х – начало 1920-х гг

В.В. Котляревская (Пушкарева). Портрет работы И.Е. Репина. 1899 г.

В.С. Враская (Стахова) на сцене. 1910-е (?).

Шухаев В.И., Яковлев А.Е. Автопортреты (Арлекин и Пьеро). 1914 г.

Две свиньи. Рисунок Е.П. Казанович.

На поле текст: «Только и житья нам, что осенью. Эх!.. и для чего это Бог солнце создал! 23/VIII 1911 г. С. Бармино. (С натуры)».

Ниже на листе и на обороте написано стихотворение «Похвальная ода…»

М.Я. Кац. Портрет работы И.С. Далматова. 1913 г.

Ф.А. Фогт. Автопортрет. 1910 г.

Здание Императорской Академии наук (Университетская наб., д. 5). 1916 г.

А.А. Шахматов. 1910-е гг.

С.Ф. Ольденбург. 1920-е гг.

Н.А. Котляревский. 1903 г.

Дом кн. С.С. Абамелек-Лазарева, ул. Миллионная, д. 22.

А.А. Тихонов (Ал. Луговой). 1914 г.

Ф. Д. Батюшков. 1900–1910-е гг.

А.А. Блок. 1920 г.

Андрей Белый. 1912 г.

Федор Сологуб. 1920-е гг.

А.М. Ремизов. 1910-е гг.

Вл.А. Рышков, Б.Л. Модзалевский и Е.П. Казанович. 1910-е гг.

Адрес издательства: 123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1 тел./факс: (495) 229-91-03 e-mail: real@nlobooks.ru сайт: nlobooks.ru Присоединяйтесь к нам в социальных сетях: Телеграм VK Яндекс.Дзен Youtube

Новое литературное обозрение

1

Не исключено, что именно образ М. Н. Ермоловой в роли Евлалии Андреевны Стыровой (Малый театр, 1883 г.), а не св. великомученицы Евлалии Барселонской подтолкнул родителей к нетривиальному выбору имени.

2

Изучение математики было необходимо для последующего поступления на архитектурное отделение Академии художеств – замысел, не получивший развития.

3

См. копии заявлений и прилагаемых рекомендаций: ОР РНБ. Ф. 326. № 11. Л. 1–36.

4

См. копии заявлений и прилагаемых характеристик: Там же. № 13. Л. 1–33.

5

Опубликованы в изд.: Орлова Н. Х. Дневник одного живого существа: из жизни бестужевки. СПб., 2018. С. 53–150.

6

Самые продолжительные перерывы: с 3 мая по 20 ноября 1911 г. и с 22 января 1918 г. по 2 августа 1919 г.

7

ОР РНБ. Ф. 326. № 17–20; всего около 650 исписанных с обеих сторон листов.

8

См.: Орлова Н. Х. Указ. соч. С. 65. Запись от 10 февраля 1906 г.

9

Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. / Публ. и коммент. Н. А. Прозоровой // Пушкинист Н. В. Измайлов в Петербурге и Оренбурге / Сост. А. Г. Прокофьева и С. А. Фомичев. Калуга, 2008. С. 19.

10

Орлова Н. Х. Указ. соч. С. 127. Отметим попутно, что именно преувеличенная полнота и неуклюжесть выступили в качестве визуального воплощения уродства аксаковского «чудища» в классических иллюстрациях художника Н. А. Богатова (1880‑е гг.), а также в балете на музыку Ф. Гартмана в сценографии К. А. Коровина (премьера 16 декабря 1907 г.); оба эти источника могли быть известны Казанович.

11

См. наброски повести: ОР РНБ. Ф. 326. № 88. 58 л.

1

Слова Пимена из трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» (1831), сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре».

2

В начале тетради следы нескольких изъятых блоков и вырезанных страниц; на оставшихся страницах нумерация начинается со 101. Заглавие, подзаголовок и эпиграф написаны на обороте верхней крышки тетрадной обложки.

3

Правильно: Auch ich war in Arkadien geboren! (нем.) – И я в Аркадии родился! Строка из стихотворения Ф. Шиллера «Отречение», употребляется в значении: И мне не чужды поэтические настроения, любовь к прекрасному, и я был счастлив.

4

Об увлечении Казанович философией в первые годы после поступления на ВЖК, в том числе о проекте создания Философского института, см.: Дневник одного живого существа. С. 53–166.

5

Имеется в виду Жан-Жак Руссо и его «Исповедь» («Confessions»; написана в 1765–1770 гг., впервые опубликована в 1782 г.).

6

Казанович была знакома с С. Е. Маловым уже несколько лет: в ее поэтической тетради записано стихотворение, позднейшая карандашная помета на котором указывает, что оно посвящено «С. Е. М–ву» (ЕПК. Стихотворения. № 89. 17 августа 1908 г. С. 91–92); судя по содержанию (рассуждениям о невозможности искренней дружбы), Казанович уже тогда скептически относилась к ухаживаниям Малова. Фотография Малова с атрибутивной пометой Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 396. В личном фонде Малова, переданном после его смерти его вдовой А. М. Маловой в Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук (Ф. 1079), материалов, содержащих упоминания Казанович, не обнаружено.

7

Московский Художественный театр выступал в Петербурге с гастролями на сцене Михайловского театра с 11 апреля по 15 мая 1911 г. В воскресенье, 1 мая, шел спектакль «Братья Карамазовы: отрывки из романа Ф. М. Достоевского» (постановка В. И. Немировича-Данченко и В. В. Лужского; премьера 12 и 13 октября 1910 г.), в двух частях: первая утром (начало в 12.30), вторая вечером (начало в 20.00); в спектакле участвовали артисты Л. М. Леонидов (Митя), В. И. Качалов (Иван), В. В. Готовцев (Алеша), В. В. Лужский (Федор Павлович Карамазов), С. Н. Воронов (Смердяков), О. В. Гзовская (Катерина Ивановна), И. М. Москвин (Снегирев) и др.

8

после события; впоследствии (лат.).

9

Бельгийский скрипач Эжен Изаи выступал в России в сезоне 1910–1911 гг.: с октября в Москве, затем в ноябре в Петербурге. См.: История русской музыки. М., 2011. Т. 10в. Кн. 1. С. 847–852.

10

Отрывочные сведения, которые удалось обнаружить о брате Вениамине, позволяют предположить, что он был человеком авантюрного склада и имел знакомства в артистических кругах.

11

Выпускница ВЖК Елизавета Александровна Дьяконова с 11 лет вела дневник; подготовленная ее братом посмертная публикация (в журнале «Всемирный вестник» и отд. изд.: Дьяконова Е. А. Дневник. СПб., 1905. 3 т.) стала заметным событием. Дневник многократно переиздавался.

12

Казанович обыгрывает заглавие автобиографической книги И. В. Гете «Поэзия и правда» («Dichtung und Wahrheit», 1831; пер. на русский язык: Пб.; М., 1923). Через 9 дней она написала рассказ, которому дала название «Wahrheit und Dichtung».

13

Первоначально фамилия здесь и далее была написана полностью, но потом середина слова тщательно зачеркнута. Знакомство Казанович с преподавателем Московской духовной академии Н. Л. Туницким состоялось во время ее поездки в Москву в 1909 г. на юбилейные торжества по поводу столетия со дня рождения Н. В. Гоголя (см.: Дневник одного живого существа. С. 151–164); письма Туницкого, упоминаемые в дневнике, не сохранились.

14

Персонажи одноименного романа И. С. Тургенева и второго тома «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.

15

Философское общество при ИСПбУ (в обиходе чаще называвшееся С.-Петербургским философским обществом) было основано в 1897 г.; председателем с момента основания до закрытия был А. И. Введенский, товарищем председателя (также бессменным) – Э. Л. Радлов. Заседания общества проводились раз в месяц в университете и были обычно открыты для публики, основную массу которой составляли студенты и курсистки. Впоследствии деятельность ПФО приостановилась в 1917 г., затем была возобновлена в 1921 г., но снова прекратилась осенью 1922 г.; официально закрыто в мае 1923 г. См.: Синельникова Е. Ф., Соболев В. С. Санкт-Петербургское философское общество (1897–1923). СПб., 2020; Милорадович К. М. У меня есть моя истина… С. 85–99, 161–167.

16

Казанович посещала занятия С. А. Суханова в университете и, возможно, на ВЖК; в составе руководимой им группы посещала психиатрические больницы (см. об этом в ее письме к А. Ф. Кони: РО ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 3. № 710. Л. 3–4). См. некролог Суханова: Отчет ИСПбУ за 1915. С. 19–21. После смерти Суханова (23 декабря 1915 г.) Казанович хотела написать воспоминания о нем, однако, ограничившись вступлением, прекратила работу (см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 28. Л. 1–8). Фотопортрет Суханова с его дарственной надписью от 25 сентября 1910 г., адресованной Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 410. Суханов принимал деятельное участие в работе ПФО и как минимум трижды выступал с докладами «на психопатологические темы» (см.: Милорадович К. М. У меня есть моя истина… С. 93).

17

Уклонение от участия, посещения (англ. absenteeism от лат. absens, absentis – отсутствующий).

18

Латинское слово «Ipse» («сам») употреблялось в русскоязычных текстах в значении «хозяин», «глава» (то есть в том же, что и просторечное «Сам») со второй половины XIX в.

19

Сам сказал (лат.).

20

Имеется в виду О. А. Введенская.

21

Над строкой вариант: «давно».

22

Академический союз слушательниц С.-Петербургских высших женских курсов – объединение, созданное в 1905 г. (см.: Отчет ВЖК 1905–1906. С. 84) и формально выступавшее против участия слушательниц в политической жизни; идеологически наиболее активные академистки придерживались правомонархических убеждений, однако значительная их часть (в том числе и Казанович), не имея сформировавшейся позиции, выступали против навязываемых левыми революционными группами сходок, стачек, бойкотов и т. п. Академический союз действовал координированно с Союзом студентов С.-Петербургского университета. См.: Университет и политика. СПб.: Издание Союза студентов С.-Петербургского университета и Академического союза слушательниц С.-Петербургских высших женских курсов, 1906; см. также: Омельянчук И. В. Академисты // Петр Аркадьевич Столыпин: энциклопедия. М., 2011. С. 25–29; см. также литографированный устав Академического союза слушательниц В. Ж.К.: ОР РНБ. Ф. 326. № 27. Л. 7–7 об. Второй период активности академисток на ВЖК пришелся на весенний семестр 1911 г., когда они организовывали посещение занятий в нарушение принятого «референдумом» (сходкой) постановления о забастовке.

23

В 1901 г. З. А. Ефимовская за участие в студенческих волнениях должна была быть выслана из Петербурга, но благодаря заступничеству С. Ф. Платонова понесла самое легкое наказание и вернулась на курсы без потери года; впоследствии была по-семейному принята в доме Платоновых и смогла ближе познакомиться с бывавшими там профессорами (в том числе с А. И. Введенским и И. А. Шляпкиным; см. письма Ефимовской к Платонову: ОР РНБ. Ф. 585. № 2894. Л. 1–6). Вместе со своей ближайшей подругой К. М. Милорадович была одной из активнейших деятельниц Академического союза (в том числе и после окончания ВЖК, как оставленная при курсах). См. о ней: Востриков А. В., Орлова Н. Х. Ксения Милорадович: хроника жизни в документах и письмах. СПб., 2018. С. 13 и далее.

24

Имеется в виду Елизавета Игнатьевна Платонова – в отличие от дочерей С. Ф. Платонова Нины и Веры.

25

Ф. И. Щербатской в 1910–1911 гг. совершил поездку в Индию: побывал в Бомбее, Пуне, Бенаресе и Дарджилинге для изучения буддийской научной литературы на санскрите.

26

Возможно, речь идет о докладе члена-основателя ПФО В. Е. Вальденберга. Ср.: Вальденберг В. Е. Государственные идеи Крижанича. СПб., 1912.

27

В 1911 г. П. О. Эфрусси «два раза выступала с психологическими докладами» (Милорадович К. М. У меня есть моя истина… С. 93).

28

Имеется в виду Платон П. Казанович.

29

О. С. Эльманович была одной из ближайших подруг Казанович. В фонде Казанович сохранились две ее фотографии: ОР РНБ. Ф. 326. № 420, 421. Эпиграмма Казанович:

Сама ученость Lusignan,

Она годится нам в maman;

Не любит по гостям ходить,

Хотя не прочь и покутить!

(ЕПК. Стихотворения. № 63. 18 октября 1907 г. С. 62).

Происхождение дружеского прозвища Lusignan неизвестно.

30

Имеется в виду: Щербатской Ф. И. Теория познания и логика по учению позднейших буддистов. СПб., 1903–1909. Т. 1–2.

31

Казанович жила в квартире М. В. Небольсиной в доходном доме на 2‑й линии ВО, д. 33. В архиве Казанович сохранился любопытный документ, характеризующий взаимоотношения жилички и ее квартирной хозяйки: «Сим удостоверяю, что жилица моя, девица Евлалия Павловна Казанович, слушательница В. Ж. К., не приготовила заданного на 18 марта сего года урока и не присутствовала на занятиях истекшего 15 сего марта не по лености ниже нерадению, но по причинам весьма серьезным и уважения достойным.

За отсутствующих родителей квартирная хозяйка 86 лет М. Неболь[сина].

Звание: потомственная дворянка.

Чин: Действительная статская советница по морскому ведомству» (ОР РНБ. Ф. 326. № 2. Л. 5а).

32

Ф. И. Щербатской владел унаследованным от отца поместьем Лютка в Новгородской губ. и уезде (сейчас Лужский р. Ленинградской обл.). Перед революцией он продал свои новгородские земли, оставив за собой только усадьбу и сад. В советское время ему удалось сохранить их в качестве дачи. См.: Береснев В. Путешественник, собеседник Далай-ламы и лорда Керзона, друг Чичерина и «последний русский помещик» // Дацан Гунзэчойнэй. Санкт-Петербургский буддийский храм: [эл. ресурс]: https://dazanspb.ru/arb/biografiya-fyodora-ippolitovicha-werbatskogo/.

33

Взятое в прямые скобки зачеркнуто. Далее одна страница вырвана.

34

Далее три с половиной строки тщательно зачеркнуты.

35

Подробнее о ближайшей подруге Казанович см.: Востриков А. В., Панченко Е. З. Историк Мария Андреевна Островская // Петербургский исторический журнал. 2021. № 3. С. 191–209.

36

Окончание записи (три с половиной строки) тщательно зачеркнуто.

37

Повесть «Нигилистка» – наиболее известное литературное произведение С. В. Ковалевской; писалась в 1884 г., не закончена; впервые опубликована в 1892 г. по-шведски в Стокгольме, в том же году по-русски в Женеве; в России впервые в 1906 г., впоследствии до 1917 г. запрещена к переизданию.

38

Казанович посещала журфиксы по четвергам в квартире у А. С. Пругавина (Введенская ул., д. 17).

39

М. А. Островская постоянно посещала домашние собрания у А. С. Пругавина и В. И. Семевского; вероятно, именно она привела Казанович к Пругавину.

40

После смерти своего брата Николая Степановича Пругавина (1862–1909), чиновника и общественного деятеля, жившего в Ярославле, А. С. Пругавин принял участие в судьбе двух его дочерей. 12 апреля 1911 г. он обратился в Литературный фонд с просьбой внести плату за их обучение на ВЖК; за одну из них, Нину, плата была внесена, по поводу другой (имя не названо) было поручено «похлопотать» Е. П. Султановой. 16 сентября 1912 г. сообщено о переходе Н. Н. Пругавиной на Высшие коммерческие курсы с возобновлением просьбы о выдаче пособия для внесения платы за обучение за первое полугодие. 4 февраля 1913 г. записано, что Н. Н. Пругавина освобождена от платы за обучение. См. учетную карточку А. С. Пругавина в Литературном фонде (РО ИРЛИ. Ф. 155. Картотека Литературного фонда). Л. 1–2.

41

Возможно, имеется в виду Евгения Григорьевна Левицкая.

42

В 1910–1911 гг. в Москве разворачивалось преследование общин народных трезвенников «братца Иванушки» (Ивана Николаевича Колоскова; 1876–1932) и его последователей, обвинявшихся в «безнравственных действиях», а именно организации хлыстовских радений и свальном грехе; в конце 1911 г. Колосков и несколько его ближайших последователей были арестованы по ложному доносу. См.: Пругавин А. С. «Братцы» и трезвенники: из области религиозных исканий. М., 1912. Дело рассматривалось Владимирским окружным судом в начале 1913 г.; одним из экспертов защиты был В. Д. Бонч-Бруевич; обвиняемые были оправданы присяжными. См.: Савин А. И. «Рим горит, а христиане виноваты»: жизнь и судьба трезвенника Ивана Колоскова // Исторический курьер. 2018. № 1. С. 103–118.

43

Имеются в виду описания хлыстов в романах П. И. Мельникова (Андрея Печерского) «На горах» (1875–1881) и Д. С. Мережковского «Антихрист. Петр и Алексей» (1904–1905).

44

изобрести порох (фр.).

45

В. А. Данилов отличался эксцентричным поведением и внешним обликом, в частности, никогда не носил головные уборы; прозвище «человек без шапки» стало общеупотребительным и появлялось даже в прессе.

46

мания величия (лат.).

47

Ср. характеристику, данную Гоцу Б. В. Савинковым: «Он, тяжко больной, уже не вставал с постели. Лежа в подушках и блестя своими черными юношескими глазами, он с увлечением расспрашивал меня о всех подробностях дела Плеве. Было видно, что только болезнь мешает ему работать в терроре: он должен был довольствоваться ролью заграничного представителя боевой организации <…>. Официально роль Гоца в терроре, как я выше упомянул, ограничивалась заграничным представительством боевой организации. На самом деле она была гораздо важнее. <…> мы, на работе в России, непрерывно чувствовали его влияние. Азеф был практическим руководителем террора, Гоц – идейным» (Савинков Б. В. Воспоминания террориста // Савинков Б. В. Избранное. М., 1990. С. 70).

48

Имеется в виду император Николай II.

49

Имеется в виду очерк «Отживающая старина».

50

Казанович слушала лекции Котляревского на ВЖК, познакомилась с ним лично. В 1911 г., узнав о ее материальных затруднениях, Котляревский предложил ей работу по описанию книжных собраний, образовавших будущую библиотеку Пушкинского Дома. См.: Пушкинский Дом: материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005 (по указ.). После смерти Котляревского Казанович написала его биографию и приняла участие в составлении библиографического списка его работ для сборника: Памяти Нестора Александровича Котляревского. 1863–1925. [Л., 1926]. Кроме того, она разобрала архив Котляревского, поступивший в Пушкинский Дом, и составила его опись.

51

Тщательно зачеркнуты 25 строк.

52

Л. С. Черняк, знакомая Казанович по ВЖК, дочь Е. Ф. Черняк, у которой Казанович снимала комнату в 1911–1912 гг., отличалась некоторой экзальтированностью поведения. Сохранились ее письма к И. М. Гревсу (в том числе с благодарностью за «духовное наслаждение», полученное от прочтения его статьи; см.: СПФ АРАН. Ф. 726. Оп. 2. № 327) и И. А. Шляпкину (в том числе с просьбой дать ей записку для допуска в «отделение Императорской Публичной библиотеки», потому что ей «безумно захотелось увидеть» иллюстрированное издание басен Лафонтена 1762 г.; см.: РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 2277). В дневнике Казанович иногда называет Л. С. Черняк домашним именем: Ли.

53

Казанович не только нашла упомянутую рукопись, но и уничтожила ее, разрезав листы пополам для дальнейшего использования чистых оборотов. Сохранившиеся фрагменты свидетельствуют о том, что это был не перевод, а оригинальное (хотя и подражательное) произведение; см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 85.

54

Имеется в виду труд К. Фортлаге «Darstellung und Kritik der Beweise fürs Daseyn Gottes» (Heidelberg, 1840). Эта рукопись не обнаружена.

55

Далее 6 строк тщательно зачеркнуты.

56

Летом 1911 г. Казанович вдвоем с М. А. Островской совершила поездку к озеру Светлояр. Оно (Светлое озеро, Святое озеро) расположено возле села Владимирское Макарьевского уезда (сейчас Воскресенского района) Нижегородской губернии; связано с легендой о «невидимом граде Китеже»; во второй половине XIX – начале XX в. центр старообрядческого паломничества; известно по описаниям в романе П. И. Мельникова «В лесах» (1871–1874), в очерках В. Г. Короленко («В пустынных местах. II. Светлояр», 1890; «Река играет», 1892), З. Н. Гиппиус «Светлое озеро» (1904), Н. Н. Оглоблина (На озере Светлояре // Русское богатство. 1905. № 6) и др. По совету А. С. Пругавина Казанович оформила свои впечатления в виде очерка, получившего впоследствии заглавие «Отживающая старина». Он был публично прочитан у Пругавина 1 и 3 декабря 1911 г. и предложен для напечатания в «Русском богатстве»; опубликован не был. Рукопись в архиве Казанович не сохранилась.

57

Лестовка (уменьшит. от лествица) – разновидность четок в Руси до религиозного раскола, сохранившаяся в обиходе старообрядцев.

58

Казанович курила – она упоминает об этом, в частности, в записи от 14.09.1922.

59

Козьмодемьянск – город на Волге, ближайшая пароходная пристань на пути к Светлому озеру.

60

Заглавие и центральный образ стихотворения Н. А. Некрасова (1854).

61

Вероятно, имеется в виду д. 58 по 11‑й линии Васильевского острова, в котором Казанович жила в 1908–1909 гг.

62

Упомянутое письмо не сохранилось. Возможно, речь идет об «Общине свободных христиан».

63

Имеется в виду рассказ Казанович «Wahrheit und Dichtung» (черновик, датированный 29 ноября 1911 г.: ОР РНБ. Ф. 326. № 85. Л. 1–18), события в котором приурочены к Рождеству. Основным материалом для рассказа послужили домашние разговоры Казанович с Л. С. Черняк; впоследствии (в 1912 г.?) он был переделан, получив новое название: «Запись бесед с Лидией Семеновной по вопросам литературы, искусства, философии» (ОР РНБ. Ф. 326. № 29. Л. 1–6).

64

Историческое общество при ИСПбУ было основано в 1889 г. (бессменным председателем был Н. И. Кареев), прекратило деятельность в 1917 г. О студенческих волнениях 1910–1911 гг., позиции профессуры и борьбе министра Л. А. Кассо против университетской автономии, в том числе о привлечении полиции к обеспечению порядка на лекциях и заседаниях обществ, см.: Ростовцев Е. А. 1911 год в жизни университетской корпорации (власть и Петербургский университет) // Кафедра истории России и современная отечественная историческая наука. СПб., 2012. С. 473–507. Доклад С. М. Глаголевой-Данини «О крестьянских волнениях в Дофине в XVIII веке» был прочитан 17 февраля 1912 г.; опубликован: Историческое обозрение. 1912. Т. 17. С. 127–172.

65

В 1911–1912 уч. г. Шляпкин читал на ВЖК лекции по древнерусской словесности и вел семинарий по истории русского театра.

66

Общество русских ориенталистов существовало с 1910 по 1917 г. В деятельности Общества принимал участие живший в Варшаве отец Эльманович Спиридон Дмитриевич; в 1913 г. вышел его труд: Законы Ману / Пер. с санскрита С. Д. Эльманович. СПб., 1913.

67

Имеется в виду «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» (1675).

68

Казанович имеет в виду слова И. С. Тургенева (в передаче А. М. Луканиной): «Я вспомнил житие протопопа Аввакума, вот книга! Груб и глуп был Аввакум, порол дичь, воображал себя великим богословом, будучи невеждой, а между тем писал таким языком, что каждому писателю непременно следует изучать его. Я часто перечитываю его книгу. <…> Вот она, живая речь московская… Так и теперешняя московская речь часто режет ухо, а между тем это речь чисто русская…» (Луканина А. М. Мое знакомство с И. С. Тургеневым // Северный вестник. 1887. № 2. С. 56).

69

Исследование П. О. Морозова «История русского театра до половины XVIII столетия» вышло в 1889 г. и не было переиздано. Вероятно, Казанович имеет в виду литографированное издание лекций Морозова «История драматической литературы и театра» (СПб., 1903. Т. 1).

70

Речь идет о Кондратьевой, в это время на 4‑м курсе ист.-фил. ф. учились две слушательницы с такой фамилией: Антонина Михайловна Кондратьева (1886 – ?) и Евгения Георгиевна Кондратьева.

71

Профессора назначали дни, когда они принимали экзамены (обычно 1–2 в месяц в течение всего года). Любая слушательница, прослушавшая соответствующий курс лекций и/или принявшая необходимое участие в семинарских занятиях, могла записаться (в канцелярии) на экзамен на любой из заявленных дней. После успешной сдачи экзамена курс считался зачтенным; для получения свидетельства об окончании ВЖК нужно было иметь необходимое количество зачтенных курсов по избранной специальности (группе).

72

Речь идет о литературе к отделу (специальному курсу) «История русского театра», который Шляпкин читал в рамках курса «История русской литературы XVII в. и Петровской эпохи». В своем пособии «История русской словесности: программа университетского курса с подробной библиографией» (СПб., 1913) Шляпкин среди прочих рекомендовал книги П. О. Морозова «История русского театра до половины XVIII столетия» (СПб., 1889) и Б. В. Варнеке «История русского театра. Ч. 1: XVII и XVIII век» (Казань, 1908), а также книгу Алексея Н. Веселовского «Старинный театр в Европе: исторические очерки» (М., 1870). Упомянутый Казанович «новый Морозов», вероятно, следующая кн.: Морозов П. О. История драматической литературы и театра. СПб., 1903. Т. 1.

73

накидка (на вечернее платье) (фр.).

74

Последний абзац приписан на поле.

75

В 1899 г. М. А. Антонов послал свою пьесу «Жертва несчастия» Л. Н. Толстому, а получив неблагоприятный отзыв, отвечал: «Лев Николаевич, благодарю вас за откровенный и категорический ответ. Мне было горько слышать от вас совет оставить писательство, но я с благодарностью принимаю его как противоядие от самоуверенности и самомнения, которые, признаюсь, присущи моей натуре» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. М.; Л., 1933. Т. 72. С. 548).

76

Имеется в виду часть «Дневник русской женщины: 1904–1905», посвященная ее жизни за границей после окончания курсов.

77

Журнал «Мир Божий» (Петербург; выходил с 1892 г., с 1906 г. под названием «Современный мир»).

78

Правильно: Илиодор. В конце ноября – начале декабря 1911 г. Илиодор оказался причастен к распространению в Петербурге скандальных писем императрицы и великих княжон к Распутину. 16 декабря (то есть через 2 недели после дневниковой записи Казанович) разразится скандал, в результате которого в январе 1912 г. Илиодор под жандармским конвоем был отправлен в ссылку.

79

Искаженная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Герой» (1830). В оригинале: «низких истин».

80

Начало записи от 07.12.1911 написано имитацией полуустава.

81

Из ничего не происходит ничего (лат.).

82

Начало распространенного выражения: Homo sum, humani nihil a me alienum puto (Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.)).

83

Первая строчка из стихотворения В. К. Тредьяковского «Прошение любве» (1730).

84

Правильно: Haupt- und Staatsactionen – особый род пьес, распространенных в репертуаре немецких и австрийских странствующих трупп XVII–XVIII вв.

85

В терминологии второй половины XVII в. комедией называлась любая пьеса; «жалобной» (или «жалостной») комедией – пьеса с трагическим финалом; «прохладной» (т. е. приятной, доставляющей удовольствие) – пьеса с благополучным концом; «потешной» – собственно комедия в современном значении. См.: Берков П. Н. Из истории русской театральной терминологии XVII–XVIII веков («комедия», «интермедия», «диалог», «игрище» и др.) // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л., 1955. Т. 11. С. 282.

86

Курс Шляпкина основывался в значительной степени на подготовленном им изд.: Шляпкин И. А. Царевна Наталья Алексеевна и театр ее времени. СПб., 1898. Общество любителей древней письменности удостоило работу полной премии А. М. Кожевникова, которая составила 645 рублей; см.: Отчет о третьем присуждении премии имени А. М. Кожевникова в 1899 году // Отчеты о заседаниях Императорского Общества любителей древней письменности в 1898–1899 году: с приложениями. [СПб.], 1900. С. 33–35, 57.

87

Вертеп – святочные народные представления в Белоруссии. Волочёбники ходят по домам на святках и на Пасху и поют особые «волочёбные песни», выпрашивая подаяние (обычай также распространен преимущественно в Белоруссии). В отчете о деятельности своего семинария по истории русской литературы И. А. Шляпкин в числе четырех наиболее интересных работ отметил и Казанович: «Слушательница Е. П. Казанович готовит работу “Волочебники и их отношение к Белорусскому вертепу”» (Отчет ВЖК за 1911–1912. Паг. II. С. 81). Рабочие материалы с обобщающим заглавием «Белорусский вертеп, или История вертепа, райка и марионеток в России» см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 38.

88

Для полного выполнения программы обучения по принятой на ВЖК предметной системе Казанович не хватало пройденного семинария и сданных специальных отделов. После сдачи отдела «История русского театра» у И. А. Шляпкина Казанович намеревалась сдать еще отдел «Шекспир и его время» у Ф. А. Брауна и отдел «Петровский период русской литературы», а также пройти семинарий И. А. Шляпкина по народной словесности с написанием названного выше реферата.

89

Потешная палата государева – специальная постройка, сооруженная в Кремле в конце XVII в. для выступлений скоморохов, акробатов, дрессировщиков и музыкантов. Комедийная хоромина – первое в России театральное здание, построенное по указу царя Алексея Михайловича в 1672 г. в селе Преображенском под Москвой для спектаклей первого русского придворного театра.

90

См.: Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1911 год, сост. акад. Н. А. Котляревским. СПб., 1911.

91

В. О. Ключевский умер 12 мая 1911 г. Некролог, составленный Н. А. Котляревским, был помещен в названном выше отчете.

92

Об истории поступления в Академию наук библиотеки А. С. Пушкина см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 81–86.

93

Ср.: «Одним из важнейших элементов <…> драматических обрядов древней Руси является <…> переряживанье и маскированье, получившее под пером грамотных современников название москолудства или москалоудства (от маска и ludus, игра)» (Веселовский Алексей Н. Старинный театр в Европе: исторические очерки. М., 1870. С. 298).

94

Имеется в виду написанная 19 декабря 1911 г. юмористическая «Похвальная ода» Н. А. Котляревскому (РО ИРЛИ. Ф. 135. № 340. Л. 4–5).

95

14–15 декабря 1911 г. у Казанович родился замысел написать шуточное драматическое произведение в стихах, впоследствии получившее заглавие: «Комическая мистерия, на Рождество Гениуша составленная»; в течение недели было написано несколько сцен с участием многочисленных персонажей (по большей части аллегорических: Религия, Государство, Наука, Мудрость, Купидон, Аполлон, Музы и проч.), однако затем первоначальный энтузиазм иссяк, и «мистерия» не была завершена. Она, скорее всего, задумывалась как некий дивертисмент выступающих с поучениями опекунов, нянек и мамок, с убегающим от них в окно «Гениушем» (или «Несторчиком») в финале: ОР РНБ. Ф. 326. № 89. Л. 1–18; отдельные, наиболее удавшиеся (по мнению Казанович) фрагменты были скопированы в поэтическую тетрадь: ЕПК. Стихотворения. № 143. С. 181–186, с пометой при заглавии: «Предназначалась Н. А., но была не закончена».

96

Ср. его характеристику в дневнике А. М. Соловьева: «Во всю высоту дверей появляется фигура длинноволосого Федора Фогта, одного из самых милейших и курьезных людей» (запись от 08.01.1911; цит. по: Руднев В. В. Александр Михайлович Соловьев: педагог, художник, человек. М., [1970]. С. 34).

97

Рассуждения Казанович (включая неточную цитату) – из статьи В. Г. Белинского «Александринский театр. Велизарий. Драма в стихах»; см.: Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М., 1953. Т. 3. С. 321.

98

Вероятно, имеется в виду Павел П. Казанович, старший единокровный брат Казанович.

99

Байбак – «неповоротливый, мешкотный человек, лентяй и соня» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. 2‑е изд. СПб.; М., 1880. С. 38).

100

Аллюзия на евангельскую притчу о талантах (Мф 25:14–30).

101

Вероятно, имеется в виду А. Е. Яковлев.

102

сестра (англ.).

103

В данном случае сокращенно от «jour fixe» – журфикс.

104

Г. Г. Манизер неплохо рисовал, играл на скрипке; на почве совместного участия в каких-то любительских музыкальных выступлениях весной – летом 1911 г. между ним и Казанович установились короткие приятельские отношения (см. письма Г. Г. Манизера к Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 262 – 7 писем за март – сентябрь 1911 г.). См. о нем: Российский академик Г. И. Лангсдорф и его путешествия в Бразилию (1803–1829). СПб., 2016. С. 8–9.

105

Имеется в виду Ф. А. Фогт.

106

Имеется в виду А. М. Мерварт; возле фамилии позднейшая приписка: «Впоследствии супруг ее, а насколько счастливый – о том не ведаю». В записи также упомянуты родители Л. А. Левиной – Александр Михайлович и Анна Семеновна, а также другие родственники.

107

29 декабря – четверг, по этим дням Казанович обычно ходила на журфиксы к Пругавину.

108

В собрании Академии художеств хранится «авторская модель бюста Луи Пастера», созданная «около 1870 г. будущим почетным членом Академии художеств Огюстом Роденом».

109

Имеется в виду притча («басня») о бабе и луковке, рассказанная Грушенькой в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

110

Далее зачеркнуты 6 строк.

111

Имеется в виду публичное заседание Академии наук 29 декабря 1911 г.

112

Далее зачеркнуты 3 или 4 слова.

113

Далее зачеркнуто 1 слово.

114

Далее зачеркнута 1 строка.

115

Зачеркнуты 1 или 2 слова.

116

Далее зачеркнуты 1 или 2 слова.

117

Далее зачеркнута половина строки.

118

Далее зачеркнуты 3 строки.

119

Имеется в виду стихотворение Казанович «Ответ»; см.: РО ИРЛИ. Ф. 135. № 340. Л. 6–7.

120

Имеется в виду А. И. Введенский, живший в д. 46 по 9‑й линии ВО. О знакомстве Казанович с Введенским и установившихся между ними доброжелательных отношениях см.: Дневник одного живого существа. С. 53–166; см. также письма А. И. Введенского к Казанович 1907–1913 гг. (ОР РНБ. Ф. 326. № 184. Л. 1–16) и посвященные Введенскому ее поэтические произведения 1907 г. (ЕПК. Стихотворения. С. 52–53, 55–56 и 64–68).

121

Императорская Археографическая комиссия была учреждена в 1837 г.

122

Известно только одно печатное издание, в котором участвовал П. П. Казанович: Тумим Г. Г. Моя книжка: книга для классного и домашнего чтения с последующими беседами / С рисунками П. П. Казановича. СПб., 1911. VIII, 200 с., 15 л. илл.

123

В 1911–1912 гг. Неся Яковлевна Хавкина жила в д. 22 по 1‑й линии ВО.

124

Эта запись, а также ряд последующих до 8 марта 1912 г. отражают подготовку Казанович к экзамену у Ф. А. Брауна по специальному отделу «Шекспир и его время». Лучшим изданием Шекспира на тот момент был пятитомник, выпущенный в 1902–1904 гг. издательством Брокгауза – Ефрона под редакцией С. А. Венгерова в серии «Библиотека великих писателей» (в обиходе его называли «венгеровским»). Это прекрасное в полиграфическом отношении, снабженное большим количеством иллюстраций и виньеток собрание содержало в себе лучшие на тот момент переводы произведений Шекспира, отдельные предисловия к каждому тексту были написаны виднейшими учеными, причем не только собственно специалистами-литературоведами, но также философами, историками, антиковедами и проч.; кроме того, в издании было напечатано несколько статей, посвященных отдельным вопросам биографии и творчества Шекспира, а в 5‑м томе был напечатан обобщающий очерк С. А. Венгерова «Вильям Шекспир». Казанович воспринимала это издание как идеальное.

125

Имеется в виду трагедия А. К. Толстого «Царь Борис» (1870).

126

Судя по приведенной цитате, Казанович читала «Макбета» в переводе А. Л. Соколовского; она могла воспользоваться отдельным изданием (СПб., 1884) или же 1‑м томом сборника «Шекспир в переводе и объяснении А. Л. Соколовского» (СПб., 1894; переиздан в начале 1900‑х и в 1909 г.).

127

Имеется в виду трагедия «Царь Федор Иоаннович» (1868).

128

Имеется в виду роман немецкого писателя Вильгельма Мейера-Ферстера «Karl Heinrich» (1898; пер. Ф. Н. Латернера: «Наследный принц»; СПб., 1903), получивший известность благодаря основанной на нем пьесе «Старый Гейдельберг» («Alt-Heidelberg»; 1903; в других переводах: «В старом Гейдельберге», «Наследный принц»). Пьеса неоднократно ставилась на русской сцене, в Александринском театре в 1908 г.

129

Правильно: «Les trois mousquetaires» – «Три мушкетера» (фр.).

130

Упомянут роман Г. Сенкевича «Огнем и мечом» (1883–1884).

131

Казанович имеет в виду изд.: Софья Ковалевская: Воспоминания А. К. Леффлер, герцогини ди-Кайянелло / Пер. со швед. М. Лучицкой. СПб., 1893.

132

Названные пьесы Казанович читала по т. 2 (1902) «венгеровского» издания.

133

О Гросвите и ее пьесах «Каллимах» и «Дульциций» рассказывал на лекциях Ф. А. Браун. См.: Браун Ф. А. Лекции по истории всеобщей литературы: Средние века: чит. в 1903–1904 г. СПб., [1904]. С. 115–118.

134

«Виндзорские кумушки» (в пер. с фр. Н. С. Селивановского) были представлены в Большом театре в Москве в бенефис М. С. Щепкина 4 февраля 1838 г. (Щепкин исполнял роль Форда); спектакль успеха не имел. См.: Белинский В. Г. Литературное объяснение (Письмо к редактору «Московского наблюдателя») // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М., 1953. Т. 2. С. 382–383. Гоголь не видел этого спектакля, но много общался со Щепкиным в 1839–1840 гг. в Москве. См.: Михаил Семенович Щепкин: жизнь и творчество. М., 1984. Т. 1. С. 312–314 и примеч.

135

Имеется в виду предисловие П. О. Морозова к «Королю Генриху V» в «венгеровском» издании.

136

В «венгеровском» издании эта пьеса была опубликована под заглавием «Как вам это понравится?».

137

Дело было не 30, а 20 лет тому назад: юбилей, о котором шла речь, – 50-летие со дня смерти М. Ю. Лермонтова; написанная книга: Котляревский Н. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: личность поэта и его произведения: опыт историко-литературной оценки. СПб., 1891.

138

С 1908 по 1917 г. Н. А. Котляревский был членом Театрально-литературного комитета при Дирекции Императорских театров и заведующим репертуаром русской драматической труппы.

139

«Гамлет» на Александринской сцене был поставлен весной 1911 г. режиссером Ю. Э. Озаровским; заглавную роль исполнял Н. Н. Ходотов. Премьера состоялась 29 марта 1911 г., 31 марта второе представление, и потом еще дважды. Постановка не имела успеха и осенью 1911 г. была перенесена на сцену Михайловского театра в программу абонементов для учащихся. Первая же рецензия начиналась словами: «Вот и похоронили принца датского, по какому-то новому обряду – суконному…» (Обозрение театров. 1911. № 1359. 1 апр. С. 9; по сценографическому решению спектакль игрался «в сукнах»). См.: Теляковский В. А. Дневники директора императорских театров: 1913–1917. М., 2017. С. 267–268 (запись от 26.03); см. также: Ходотов Н. Н. Близкое – далекое. 2‑е изд., испр. и доп. Л.; М., 1962. С. 234–236.

140

Директором Императорских театров (с 1901 по 1917 г.) был В. А. Теляковский.

141

Театральная труппа Литературно-художественного общества была организована в С.-Петербурге в 1895 г.; принадлежала в то время А. С. Суворину; с момента создания играла в здании бывшего Апраксинского театра на Фонтанке. В обиходе театр называли Суворинским или Малым. В 1919 г. национализирован и впоследствии преобразован в Большой драматический театр.

142

К. А. Варламов, пользовавшийся большим успехом в комедийно-буффонадных ролях, с 1880‑х гг. страдал элефантиазом («слоновая болезнь»), ему было трудно передвигаться по сцене, однако для него, как для любимца публики, режиссеры специально адаптировали роли.

143

Михайловский театр (здание на Михайловской пл., теперь пл. Искусств, построено в 1833 г.) управлялся Дирекцией Императорских театров; своей труппы не имел, на сцене ставились как драматические, так и музыкальные спектакли труппами императорских театров (русской и французской оперными, балетной и драматической).

144

«Гамлета» в Московском Художественном театре по приглашению К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко поставил английский актер и режиссер Гордон Крэг, премьера состоялась 23 декабря 1911 г. Большинство современников сочли постановку неудачной.

145

Последние два абзаца приписаны на поле.

146

Слова из застольной песни («музыкальной шутки» для гитары и фортепиано), приписываемой П. А. Федотову: «Брожу ли я, / Пишу ли я, / Все Юлия да Юлия! / Веселья чашу братскую / С друзьями разопью ли я, / И громко песню хватскую / С гитарой пропою ли я… / Все Юлия, все Юлия… / Невольно повторишь… / Ну, вот, поди ж!» См.: Дитерихс Л. К. П. А. Федотов, его жизнь и художественная деятельность. СПб., 1893. С. 75; см. также: Гнедич П. П. Горькое горе: биографический этюд // Нива. 1880. № 24. С. 486; № 25. С. 502. К концу XIX в. цитируемые слова стали расхожим присловьем.

147

Казанович цитирует «Гамлета» по переводу А. И. Кронеберга.

*

В смысле «гнев»? как в подлиннике?

148

Казанович читает 5‑й том «венгеровского» издания (1904), в состав которого вошли: Король Генрих VI / Пер. О. Чюминой; Тит Андроник / Пер. О. Чюминой; Два знатных родича / Пер. Н. А. Холодковского; Эдуард III / Пер. В. С. Лихачева; Венера и Адонис / Пер. А. М. Федорова; Лукреция / Пер. А. М. Федорова; Жалоба возлюбленной / Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник; Страстный пилигрим / Пер. В. А. Мазуркевича; Феникс и голубка / Пер. А. М. Федорова; Сонеты / Пер. Гр. И. Мамуны, Н. Гербеля, С. Ильина, П. Быкова, В. Брюсова, Н. Брянского и др.

149

Сведения о душевных болезнях (в том числе о так называемой аменции Meynerti) почерпнуты Казанович из кн.: Суханов С. А. Семиотика и диагностика душевных болезней (в связи с уходом за больными и лечением их). М., 1904. Ч. 1. С. 96.

150

22 февраля 1912 г. в С.-Петербурге и некоторых других городах России проводился «День колоса ржи» по сбору средств в пользу голодающих (пострадавших от неурожая 1911 г.). Организатором сбора средств выступило Русское общество охранения народного здравия, использовавшее удачный опыт «Дня белого цветка» 20 апреля 1911 г. по сбору средств на борьбу с чахоткой. О разрешении провести сбор на ВЖК см.: Отчет ВЖК за 1911–1912. С. 209. Кроме того, тысячи волонтеров, расположившиеся со специальными кружками на улицах и площадях и обходившие дома, предлагали сделать пожертвования; всем сделавшим таковые вручались специальные жетоны и колоски, которые обычно тут же прикреплялись на одежду.

151

В 1912 г. М. Я. Пергамент жил в том же доме, что и Казанович у Черняков: 10‑я линия ВО, д. 41.

152

Ревень – вышедшее из употребления лекарственное средство горько-вяжущего вкуса, изготовлявшееся из корней особых сортов ревеня; применялось как общеукрепляющее средство, а также при расстройствах желудочно-кишечного тракта и дискинезии желчного пузыря, при малокровии, туберкулезе и пр.

153

В. А. Фаусек пользовался уважением как слушательниц, так и преподавателей и членов Общества для доставления средств ВЖК. См.: Гревс И. М. Памяти Виктора Андреевича Фаусека: речь, произнесенная на СПБ. Высших Женских Курсах 5 сентября 1910 г. // Отчет ВЖК за 1909–1910. С. 11–25.

30 июля 1910 г. Казанович (видимо, узнав о его смерти, наступившей 1 июля) написала стихотворение:

Памяти В. А. Фаусека

Я помню, я в горе была,

Искала сердечного слова;

Я к вам в это время пришла —

Оно у вас было готово.

Видали меня вы с толпой

И лишь как одну из них знали,

Но вашею чуткой душой

Вы горе мое угадали.

Не знаю, добры ли вы были,

Жила ли в вас к людям любовь,

Но горе вы мне облегчили

И дух оживили мой вновь.

Я память о вашем участьи

Надолго в себе сохраню

И снова в минуту несчастья

Ваш образ с мольбой призову.

(ЕПК. Стихотворения. № 134. С. 196–197.)

В память о В. А. Фаусеке Общество для доставления средств ВЖК выделило 1000 руб. на 10 стипендий его имени для слушательниц (см.: Отчет ВЖК за 1909–1910. С. 42; Отчет ВЖК за 1910–1911. С. 12); ряд профессоров, преподавателей и сотрудников ВЖК начали ежемесячно отчислять 2% или 3% от суммы своего вознаграждения в «фонд имени В. А. Фаусека» – для образования капитала, на проценты от которого была бы учреждена ежегодная 600-рублевая стипендия для одной из выпускниц, оставляемых при курсах (см.: Отчет ВЖК за 1910–1911. С. 24); положение о стипендии им. В. А. Фаусека было утверждено в 1915 г. (Отчет ВЖК за 1914–1915. С. 192); читались публичные лекции в пользу фонда. Независимо от этого, слушательницы известили Совет профессоров и дирекцию о том, что «предполагают поставить в актовом зале бюст покойного и издать сборник со статьями профессоров и слушательниц» (Отчет ВЖК за 1910–1911. С. 218). Подготовкой и изданием сборника занималась издательская комиссия Общества вспоможения окончившим курс наук на СПб. ВЖК; книга вышла в 1911 г.: Памяти В. А. Фаусека: сборник, изданный слушательницами Санкт-Петербургских высших женских курсов. СПб., [1911]. Для изготовления бюста предполагалось объявить подписку, однако разрешение градоначальства не было получено (см.: Отчет ВЖК за 1910–1911. С. 235); сбор денег производился неофициально; какие-либо документы не сохранились. Бюст (не мраморный, как написала Казанович, а бронзовый) по заказу слушательниц изготовил по фотографии скульптор В. В. Лишев, в то время обучавшийся в Высшем художественном училище при Императорской Академии художеств. Разрешение на установку бюста в актовом зале ВЖК было получено 6 декабря 1911 г., однако торжество было отложено до февраля. В настоящее время бюст В. А. Фаусека выставлен в экспозиции Музея истории СПбГУ.

154

Имеются в виду «комитетские дамы», то есть члены Комитета Общества для доставления средств ВЖК, составлявшегося обычно наполовину из профессоров, наполовину из энтузиасток женского движения.

155

Названные Казанович профессора принимали самое деятельное участие в жизни ВЖК: М. И. Ростовцев неоднократно избирался в Комитет и Ревизионную комиссию Общества для доставления средств ВЖК; С. К. Булич был директором ВЖК (1910–1919); С. Е. Савич был товарищем председателя (с 1908 г.), а затем председателем Комитета Общества для доставления средств ВЖК (с 1913 г.). А. Е. Сердобинская, выпускница ВЖК первого выпуска, хотя и не могла быть избрана профессором и состояла на должности преподавателя, тем не менее на ВЖК пользовалась уважением наравне с профессорами-мужчинами.

156

Имеется в виду очерк Н. И. Стороженко, помещенный в т. 5 «венгеровского» издания.

157

Имеется в виду книга Марка Твена «Умер ли Шекспир» (1907); извлечения были опубликованы в России: Твен М. Жив ли Шекспир? / Пер. П. Д. Успенского под ред. И. Ясинского. [СПб., ок. 1910]. С. 5–30.

158

«О достоинстве и об усовершенствовании наук» (1605) и «Новый Органон, или Истинные указания для истолкования природы» (1620) – названия философских трудов Ф. Бэкона. Второе латинское заглавие Казанович воспроизводит с ошибкой; правильно: «Novum Organum scientiarum».

159

Таверна на лондонской улице Брэд-стрит, где часто бывали, а одно время специально собирались представители елизаветинской литературной элиты: Уолтер Рэли, Бен Джонсон, Джон Донн и др.; позднейшая легенда помещала в этот круг и Шекспира.

160

Произведения Шекспира (англ.).

161

Так называемый Шекспир-Бэконовский вопрос весьма интересовал Казанович. В тетради дневника сохранились вложенными 6 тетрадных листов, содержащих рассуждения, отчасти перекликающиеся с предшествующей записью и, видимо, представляющие собой план ответа на экзаменационный вопрос (ОР РНБ. Ф. 326. № 17. Л. 146–151).

162

Казанович сделала на отдельном тетрадном листе выписки из завещания Шекспира по книге В. В. Чуйко с добавлением примечаний по этому же изданию; листок этот сохранился вложенным в дневник.

163

«Барминской компанией» Казанович называет группу молодых художников, товарищей ее брата Платона по Высшему художественному училищу, которые летом 1911 г. жили «на этюдах» в селе Бармино на Волге; Казанович это лето провела с ними. На одном из конвертов от посланного туда письма обозначен адрес: «Село Бармино Нижегородской губ. Макарьевского уезда. Священнику Его Преподобию Отцу Виноградову. Покорнейше прошу передать Евлалии Павловне Казанович». Возле имени о. Виноградова позднейшая приписка Казанович: «Снимали у него дом целой колонией» (ОР РНБ. Ф. 326. № 262. Л. 7). Эльза – Э. Я. Зандер – согласно ВП 1912, жила на ул. Сергиевской (с 1923 г. Чайковского), в д. 59; этот же адрес указан и у ее отца, генерал-майора Я. Я. Зандера.

164

Имеется в виду, вероятно, О. В. Обольянинова.

165

Далее зачеркнуто: «так называемые семейные вечеринки “в мастерских”».

166

Имеется в виду А. Е. Яковлев.

167

«Дом интермедий» – театр малых форм (театр-кабаре); директор и режиссер В. Э. Мейерхольд; художник Н. Н. Сапунов; заведующий литературной и музыкальной частью М. А. Кузмин; открылся 12 октября 1910 г. на Галерной ул. Представления предполагалось составлять из фарсов, комедий, пантомим, опереток, водевилей и небольших драм. Осенью 1911 г. закрылся. «Старинный театр» – историко-реконструктивный театр; создан в Петербурге в 1907 г. по инициативе Н. Н. Евреинова и Н. В. Дризена; просуществовал два сезона: в первый сезон (1907–1908) репертуар составился из французских и немецких театральных произведений Средневековья и Ренессанса; во второй (1911–1912) были поставлены испанские пьесы эпохи Ренессанса. Научными консультантами театра выступали известные ученые: Е. В. Аничков, В. Ф. Шишмарев, П. О. Морозов; в оформлении спектаклей участвовали И. Я. Билибин, М. В. Добужинский и др.

168

Журнал «Аполлон» выходил в Петербурге с 1909 по 1918 г., «Сатирикон» – с 1908 по 1914 г.

169

Имеются в виду занятия у С. А. Суханова.

170

Е. Н. Ежова в июле 1911 г. вышла замуж за В. И. Шухаева. Ежова-Шухаева страдала психическим заболеванием; с Шухаевым они расстались ок. 1918 г.

171

Речь идет об эпизоде из преподавательской практики этнографа и антрополога, приват-доцента ИСПбУ Ф. К. Волкова. Вот как он рассказал об этом: «Следуя традиции парижской лаборатории <…>, где для измерений проф. Манувриэ приглашает обыкновенно натурщиц из художественных ателье, так как измерения на женщинах гораздо труднее», он, организуя практические работы в ИСПбУ, «счел необходимым приглашать для измерений не только мужчин (что обходилось дешевле), но также и женщин. Однако первый же опыт приглашения натурщицы окончился довольно громким скандалом, проникшим не только в уличные листки, но и в прения Государственной Думы. В “Вечерн[их] Биржевых вед[омостях]” появилась заметка о том, что в Кабинете географии и антропологии с целью привлечения слушателей была приведена девица, которую раздели и “измерили” в присутствии студентов». Этот факт привлек внимание не только прессы, но и депутата В. М. Пуришкевича (Казанович здесь и далее пишет: Пурышкевич), который не только сообщил о нем в заседании Государственной Думы, но и послал депутатский запрос попечителю С.-Петербургского учебного округа; по распоряжению попечителя округа Ф. К. Волкову было поставлено на вид, «что он не имел права допускать вход в Кабинет постороннему лицу» (цит. по: Тихонов И. Л. Ф. К. Волков в Санкт-Петербурге // Археологiя i давня iсторiя Украïни. Киïв, 2012. Вип. 9. С. 305). Принадлежит ли паронимическая оговорка («антропоморфический» вместо «антропометрический») Казанович или Пуришкевичу, непонятно.

172

Князь С. А. Щербатов после смерти отца (1902) унаследовал подмосковное имение Нара, где у него часто гостили его друзья-художники.

173

Ср. о Локкенберге в воспоминаниях М. В. Добужинского, познакомившегося с ним в 1900 г. в художественной школе А. Ажбе (Мюнхен): «Он был маленький блондин с тонким насмешливым голосом, очень подвижный (мы его звали “штопор”), его этюды в школе выделялись смелой красочностью. Он был пламенным поклонником дягилевского “Мира искусства” и весьма почитал Грабаря <…>» (Добужинский М. В. Воспоминания / Изд. подгот. Г. И. Чугунов. М., 1987. С. 163).

174

О театральном опыте А. Е. Яковлева и В. И. Шухаева см.: «Это было счастливейшее время…» (А. Е. Яковлев, В. И. Шухаев и В. Э. Мейерхольд. К истории создания двойного автопортрета А. Яковлева и В. Шухаева «Арлекин и Пьеро») // Нева. 1987. № 8. С. 171–176.

175

После окончания ВЖК М. А. Островская решила приобрести магистерскую степень и стать преподавателем вуза. Однако декларированное властью после 1905 г. намерение предоставить женщинам право приобретения ученых званий и степеней и занятия классных должностей не было подкреплено механизмом его осуществления и встречало активное противодействие как руководства, так и значительной части преподавателей. Тем не менее Островская была допущена (в виде исключения) к сдаче экзаменов по полному университетскому курсу (1908) и успешно сдала их с получением государственного диплома и разрешением готовиться к магистерским экзаменам (1909), которые также успешно сдала весной 1910 г. Согласно университетскому уставу, «лица, выдержавшие испытание на степень магистра, но еще не защитившие диссертации» (их называли «магистрантами»), могли претендовать на приват-доцентуру, для получения которой должны были прочитать две пробные лекции: «на тему по собственному избранию кандидата» и «на тему, заданную факультетом». В феврале 1911 г. Островская подала прошение декану ист.-фил. ф. ИСПбУ о допущении к чтению пробных лекций и соисканию звания приват-доцента. После долгих консультаций с ректоратом и управлением С.-Петербургского учебного округа прошение было отклонено. 19 декабря 1911 г. вышли новые правила, предоставлявшие право «лицам женского пола приобретать ученые степени и соединенные с ними права на ученую и учебную деятельность»; в феврале 1912 г. Островская подала повторное прошение о допущении к чтению пробных лекций, которое на этот раз было удовлетворено. Подробнее см.: Востриков А. В., Панченко Е. З. Историк Мария Андреевна Островская // Петербургский исторический журнал. 2021. № 3. С. 194–198.

176

Рассуждения Казанович в этом и последующих абзацах в значительной степени опираются на очерк С. А. Венгерова «Вильям Шекспир», напечатанный в 5‑м томе «венгеровского» издания. Эвфуизм – направление барочной литературы в Англии елизаветинского времени.

177

Вино, женщины и песни (нем.). Выражение из старинной немецкой песни, в которой слова «Кто не любит вина, песен и женщин, тот всю свою жизнь – дурак» приписаны Мартину Лютеру.

178

Неточная цитата из «Гамлета» в переводе П. А. Каншина (д. 5, сц. 1).

179

Неточная цитата из «Юлия Цезаря» в переводе П. А. Каншина (д. 1, сц. 2). Цитата приведена, вероятно, по книге В. В. Чуйко «Шекспир. Его жизнь и произведения» (СПб., 1889).

180

Цитата из поэмы М. Ю. Лермонтова «Хаджи Абрек» (1835).

181

Пьеса М. Метерлинка «Монна Ванна» (1902) написана на сюжет из итальянской истории XV в.

182

Политический памфлет Д. И. Писарева «Пчелы» (1862, опубл. в 1868) написан в форме научно-популярного очерка; источником его является памфлет немецкого естествоиспытателя и зоолога К. Фохта «Bieneustaat» («Государство пчел») из книги «Altes und Neues aus Tier und Menschenleben» («Старое и новое из жизни животных и людей», 1859).

183

Имеется в виду упомянутый в книге В. В. Чуйко написанный У. Пейджем живописный портрет Шекспира, основанный на его посмертной маске, обнаруженной в 1849 г. в лавке старьевщика в Майнце и идентифицированной по сходству с также принадлежавшим семейству Кессельштадт портретом, традиционно считавшимся изображением Шекспира.

184

Имеется в виду книга Г. Брандеса «Виллиам Шекспир: историко-литературная монография» (1895–1896; рус. изд.: СПб., 1897). Перевод «scandal» как «сплетня», очевидно, принадлежит переводчику – М. А. Энгельгардту.

185

Имеется в виду монолог Шейлока («Венецианский купец», д. III, сц. 1). Отметим, что Казанович использует слово «еврей», а не «жид», как в переводах П. И. Вейнберга, Н. Х. Кетчера, П. А. Каншина, А. Л. Соколовского и др.

186

Это последняя запись Казанович, посвященная подготовке к экзамену по Шекспиру; когда именно состоялся экзамен – неизвестно (возможно, 20 или 22 марта); в выпускном свидетельстве указано, что на экзамене она получила высшую оценку «весьма удовлетворительно».

187

После смерти А. Н. Островского в 1906 г. вдова с детьми поселилась в доме на углу Соляного пер. и Пантелеймоновской ул. (теперь Пестеля; д. 16/4). М. А. Островская жила в этом доме до конца жизни.

188

Имеется в виду С. С. Венгерова.

189

В отношении М. А. Островской поступило разъяснение МНП, что она может быть избрана приват-доцентом университета только после защиты магистерской диссертации и утверждения в магистерском звании (что произошло осенью 1914 г.).

190

«Состоящая под покровительством Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Михайловича выставка французской живописи за сто лет (1812–1912), устраиваемая журналом “Аполлон” и “Institut Français à St.‑Pétersbourg” в пользу Общества защиты и охранения в России памятников искусства и старины» была открыта в Юсуповском дворце (современный адрес: Литейный проспект, д. 42) 17 января 1912 г. и действовала до 18 марта того же года (то есть Казанович зашла «попрощаться» с выставкой в день закрытия). На беспрецедентной по размаху выставке были представлены картины, гравюры и рисунки более чем 250 мастеров. В частности, в экспозиции были работы Ж.‑Л. Давида, Ж.‑О.‑Д. Энгра, Э. Делакруа, О. Домье, К. Коро, Т. Руссо, Г. Курбе, Э. Мане, О. Ренуара, К. Моне, П. Сезанна, П. Гогена и др. См.: Лавров А. В. Французская выставка под знаком «Аполлона» // Западный сборник: в честь 80-летия Петра Романовича Заборова. СПб., 2011. С. 221–238.

191

Согласно ВП 1912, О. С. Эльманович жила в д. 50 по Офицерской ул. (с октября 1918 г. ул. Декабристов).

192

А. П. Философова умерла 17 марта 1912 г.

193

Вероятно, О. С. Эльманович собиралась в Варшаву к родителям на Пасху, которая в 1912 г. праздновалась 25 марта.

194

Казанович ошибается: из основательниц курсов была тогда жива В. П. Тарновская.

195

Первый Всероссийский женский съезд проходил в Петербурге с 10 по 16 декабря 1908 г.

196

Вероятно, имеется в виду Бюро для приискания занятий, действовавшее в составе Общества вспоможения окончившим курс наук на СПб. ВЖК. См.: Общество вспоможения окончившим курс наук на Санкт-Петербургских Высших женских курсах 1893–1903. [СПб., 1903]. С. 5.

197

Тело А. П. Философовой было перевезено в имение Богдановское близ Бежаниц (Псковская губ.) и захоронено в родовом склепе 22 марта 1912 г.

198

Подробное описание траурных церемоний было помещено в газете «Речь» (22 марта 1912 г.).

199

Собор Владимирской иконы Божией Матери расположен у пересечения Владимирского и Загородного проспектов.

200

Сейчас Витебский вокзал. Расстояние до него от Владимирского собора по Загородному проспекту – чуть больше полутора километров. Примерно столько же гроб с телом А. П. Философовой несли на руках от ее дома (Ковенский пер., д. 16) до Владимирского собора.

201

Среди венков, возложенных на гроб и на могилу А. П. Философовой, были венки от СПб. ВЖК, от Общества вспомоществования слушательницам СПб. ВЖК, от Общества вспоможения окончившим курс наук на СПб. ВЖК и от «Благодарной курсовой семьи В. Ж. К.»; см.: Сборник памяти Анны Павловны Философовой. Пг., 1915. Т. 2. С. 102.

202

А. М. Калмыкова на похоронах А. П. Философовой выступала от имени С.-Петербургского Фребелевского общества, в котором она была вице-председателем.

203

Согласно газетному сообщению, последней (после Калмыковой) выступала председательница Всероссийской лиги равноправия женщин П. Н. Шишкина-Явейн. Рожковой Казанович, вероятно, назвала дочь А. П. Философовой З. В. Ратькову-Рожнову.

204

Русский музей императора Александра III был открыт в 1898 г.; после революции: Государственный Русский музей.

205

В 1911–1912 гг. в Музей Александра III, помимо названного ниже портрета О. К. Орловой, поступили и другие работы В. А. Серова, в частности портрет Иды Рубинштейн. В 1912 г. в музей поступил написанный А. Я. Головиным «Портрет Ф. И. Шаляпина в роли Бориса Годунова».

206

шедевр (фр.).

207

«Портрет княгини Ольги Орловой» был написан В. А. Серовым в 1910–1911 гг.; в 1911 г. выставлялся в персональном зале Серова на международной выставке в Риме; в 1912 г. О. К. Орлова подарила портрет Музею Александра III.

208

В. А. Серов умер в Москве 22 ноября 1911 г. (т. е. за 4 месяца до сделанной записи).

209

Согласно ВП 1912, П. П. Казанович жил по адресу: 16‑я линия ВО, д. 3; А. И. Казанович в справочнике не указана.

210

См.: Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мысли: индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX в. СПб., 1907. Т. 1–2. Книга была очень популярна и несколько раз переиздавалась.

211

«Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор» был учрежден Петром I как шутовская организация в начале 1690‑х гг. и просуществовал до смерти императора. На устраиваемых карнавальных «заседаниях» и праздниках пародирование церковных обрядов и отказ от общепринятых норм поведения превращались в демонстративное кощунство, пьянство и разврат. См.: Трахтенберг Л. А. Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор // Одиссей. Человек в истории. М., 2005. Вып. 17. С. 89–121.

212

П. П. Казанович стал одним из первых знакомых Соловьева в Петербурге; ср.: «9 сентября (27 августа). В перерыве между работой я знакомлюсь с экзаменующимися. <…> Знакомлюсь с тремя очень высокими фигурами. Самый высокий, свыше двух метров, – это Казанович, чуть ниже – Фогт и с ними “сверхрубенсовская” женщина Нина Вехтерштейн» (дневниковая запись А. М. Соловьева от 27 августа 1910 г.; цит. по: Руднев В. В. Александр Михайлович Соловьев: педагог, художник, человек. М., [1970]. С. 21–22; Н. Вехтерштейн вскоре стала женой Ф. А. Фогта). См. сведения о личности А. М. Соловьева: Смирнов А. Г. Заговор недорезанных // Зеркало (Тель-Авив). 2006. № 28.

213

Шестиэтажный доходный дом по адресу: 15‑я линия ВО, д. 44, построен в 1911–1912 гг.; фасадная стена облицована белой глазурованной плиткой с синим декором вокруг окон и по мансардному этажу.

214

Василеостровские ясли с убежищем для бесприютных детей Общества попечения о бедных и больных детях (14‑я линия ВО, д. 65); в 1912–1913 гг. на этом участке был построен пятиэтажный доходный дом.

215

Неточная цитата из «Мыслей и афоризмов (Плодов раздумий)» (1854) Козьмы Пруткова; в оригинале: «Никто не обнимет необъятного».

216

ампир (фр.).

217

Над строкой надписан вариант: «открыло».

218

Имеется в виду Е. Н. Ежова.

219

Сведений о первой жене Соловьева, приехавшей с ним из Казани, обнаружить не удалось. По указанию А. Г. Смирнова, она умерла в психиатрической больнице. См.: Смирнов А. Г. Заговор недорезанных // Зеркало (Тель-Авив). 2006. № 28.

220

Домашнее имя старшего брата Казанович Дмитрия.

221

Л. С. Черняк искажает имя и фамилию французского поэта и прозаика Жерара де Нерваля; см: Нерваль Ж. де. Сильвия; Октавия; Изида; Аврелия: Пер. с фр. / Ред. и вступ. ст. П. Муратова. М., 1912.

222

Казанович имеет в виду свои литературные и научные проекты.

223

По-видимому, имеется в виду легенда об острове-призраке Антилия (Antilla), который европейские картографы XV–XVI вв. помещали в Атлантическом океане.

224

terre-à-terre – практичный, приземленный, деловой (фр.).

225

«Критика чистого разума» (1781) – философский труд Иммануила Канта.

226

Церковь Христа Спасителя в память Гефсиманского борения и святителя Николая Чудотворца («Спас-на-Водах») располагалась на территории Ново-Адмиралтейского завода (сейчас Английская наб., 76; Наб. Ново-Адмиралтейского канала, 1). Храм был заложен 15 мая 1909 г. (в годовщину Цусимского боя) в память о погибших моряках; однокупольный двухэтажный храм; стены облицованы белым старицким камнем и украшены белокаменной резьбой. Храм был освящен в июле 1911 г. Взорван в 1932 г.

227

Имеются в виду «Пароходное общество по Волге, учрежденное в 1843 г.», в 1912 г. принадлежавшее сыновьям купца А. Т. Шитова (1840–1909), и «Общество Финляндского легкого пароходства».

228

Разводной мост через Неву от Университетской набережной в районе 5‑й и 6‑й линий (сейчас площадь Трезини) до Английской набережной в районе Благовещенской площади (сейчас площадь Труда). При открытии в 1850 г. получил название Благовещенского; с 1855 г. Николаевский; с 1918 г. мост Лейтенанта Шмидта; с 2007 г. снова Благовещенский.

229

Новое Адмиралтейство – кораблестроительные верфи на левом берегу Невы, построенные начиная с конца XVIII в. на месте Галерной верфи; с 1908 г. вошли в состав Адмиралтейского судостроительного завода.

230

Императорская яхта «Полярная звезда» (около 100 м в длину) была спущена на воду в 1890 г.

231

Судя по описанию, Казанович прошла к Неве по 10–11‑й линиям и вышла на Николаевскую наб. (с 1918 г. – наб. Лейтенанта Шмидта). В этом районе было несколько пристаней.

232

Горный институт императрицы Екатерины II (сейчас Санкт-Петербургский горный университет) с 1811 г. размещался в собственном здании на углу набережной Невы и 21‑й линии ВО, построенном по проекту арх. А. Н. Воронихина.

233

У входа в здание Горного института установлены две скульптуры (обе из пудожского камня): «Геракл, удушающий Антея» (скульптор С. С. Пименов) и «Похищение Прозерпины Плутоном» (скульптор В. И. Демут-Малиновский).

234

С начала XVIII в. на углу Николаевской наб. и 15‑й линии располагалось подворье Троице-Сергиевской лавры, в 1874 г. передано Киево-Печерской лавре; в 1895–1900 гг. здесь был построен храм Успения Пресвятой Богородицы. В 1935 г. подворье было закрыто; с 1991 г. – подворье Введенской Козельской Оптиной пустыни.

235

С конца XIX в. на ВО происходил постепенный переход с газового уличного освещения на электрическое; см.: Семенович Г. Л. Уличное освещение города С.-Петербурга: очерк развития освещения столицы с ее основания по 1914 г. Пг., 1914. С. 28, 37.

236

В архиве Казанович сохранился проект обложки журнала «Вестник бестужевок», датированный 1907 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 32).

237

Выражение «кающийся дворянин» впервые употребил Н. К. Михайловский в очерках «Вперемежку» (Отечественные записки. 1876–1877). Об эволюции образа см.: Чернец Л. В. Тип «кающегося дворянина» и его вариации в поздних произведениях Л. Н. Толстого // Проблемы изучения российской словесности. СПб., 2016. С. 93–103.

238

См.: Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола. Вып. 7: Чемреки: ответвление Старого Израиля / Вступ. ст., заметки и примеч. Владимира Бонч-Бруевича. Пг., 1916; Эткинд А. М. Хлыст: секты, литература и революция. 2‑е изд. М., 2017. С. 598–600 и по указ. Казанович, зная фамилию Легкобытова только на слух, в этой записи и с дальнейшем пишет ее произвольно: Легкобытов, Лехкобытов и даже Лехкопытов.

239

В якутской ссылке В. А. Данилов женился на якутке.

240

«Русское собрание» – правомонархистская общественная организация, созданная в Петербурге в 1900 г.

241

Ср.: «И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью» (Мф 19:5).

242

Написано поверх первоначального «Золя».

243

«Si Dieu n’existait pas, il faudrait l’inventer» («Если бы Бога не существовало, его следовало бы изобрести») – слова из «Послания к автору новой книги о трех обманщиках» (1769) Вольтера.

244

Дословно: «у каждого несчастного должен быть свой бог» (нем.). Источник цитаты не обнаружен.

245

Британский трансатлантический лайнер «Титаник» в ночь с 14 на 15 апреля 1912 г. столкнулся с айсбергом и затонул; 712 человек спаслись на шлюпках, около полутора тысяч погибли. Первые сообщения о крушении «Титаника» в российской прессе появились 3 (16) апреля.

246

Будничные воспоминания!.. (нем.).

247

Журнал «Русское богатство» (Петербург; 1876–1918) под руководством Н. К. Михайловского (с 1904 г. – В. Г. Короленко) приобрел популярность среди читателей с середины 1890‑х гг. Редакция располагалась в центре Петербурга в д. 9 по Басковой ул. (с 1921 г. ул. Короленко).

248

«Дружеские речи» (Петербург/Петроград; 1903–1917) – еженедельный иллюстрированный журнал; с 1906 г. редактор-издатель – В. И. Бафталовский. В архиве Казанович сохранились вырезки с пятью ее «популярными очерками», опубликованными там в 1910–1911 гг. (ОР РНБ. Ф. 326. № 34. Л. 1–7).

249

17 ноября 1911 г. исполнялось 50 лет со дня смерти Н. А. Добролюбова, в связи с чем его произведения переходили в общественное достояние, и сразу несколько издательств приступили к печатанию его произведений. Н. А. Котляревский участвовал в подготовке сборника «Добролюбов для школы. 1861–1911» (СПб., 1911).

250

В 1912 г. Пасха праздновалась 25 марта.

1

Цитата из стихотворения «Поэту» (1830).

2

Юбилеем, как это зафиксировано, в частности, в Словаре Даля, называли «торжество, празднество, по поводу протекшего пятидесятилетия, столетия, тысячелетия». Однако с конца XIX в. в России юбилеем стали называть любую «круглую дату», хотя многие и понимали условность такого выражения. Так, Ф. Ф. Зелинский писал о 30-летии своей деятельности: «Собственно, о тридцатилетнем “юбилее” не может быть речи: тридцать лет – не юбилейная дата, поэтому в университете и на Высших женских курсах ограничились короткими приветственными речами в аудиториях» (Зелинский Ф. Ф. Автобиография // Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. СПб., 2012. Вып. 4. С. 162). В 1912 г. исполнялось 30 лет научной деятельности И. А. Шляпкина.

3

Кормящая, питающая мать (лат.). Почтительное название студентами своего учебного заведения.

4

Казанович выделила кавычками цитату из оперы Р. Леонкавалло «Паяцы» (1892); перевод либретто И. П. Прянишникова – наиболее известный из переводов, который Казанович могла слышать в театре.

5

Академические четверть часа (нем.). Так называлась установившаяся со Средних веков в европейских университетах традиция, согласно которой чтение лекции начиналось спустя четверть часа после того, как колокол отбивал установленный в расписании час (отсюда же продолжительность «академического часа» в 45 мин.). Впоследствии выражение «академические четверть часа» стало обозначать право профессора на опоздание.

6

Над строкой надписан вариант: «в половине».

7

Секретарство в семинариях не было официальным и заключалось в чисто организационной помощи и посредничестве между слушательницами и преподавателями; О. Н. Батенина выполняла эти обязанности в 1910–1912 гг.; см. ее письма к Шляпкину (РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 751). См. также: Васейко В. Такая большая жизнь: [к 100-летию О. Н. Батениной] // Ленинградская правда. 1990. 27 февр.

8

Е. Н. Яценко с момента поступления на ВЖК (1908) вошла в шляпкинский «ближний круг»: он неоднократно отмечал ее работы, прибегал к ее помощи в разыскании архива К. Н. Бестужева-Рюмина и в подготовке к изданию дневника Е. В. Салиас де Турнемир (см.: Отчет ВЖК за 1911–1912. С. 81; письма: РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 2373; ОР РНБ. Ф. 865. № 254). После начала войны Яценко оставила ВЖК, была сестрой милосердия, но продолжала поддерживать отношения с профессором.

9

См.: Отчет ВЖК за 1911–1912. С. 81. По итогам работы Петрашкевич подготовила статью, однако следов публикации обнаружить не удалось. См. ее письма к Шляпкину: РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 1924. О печатных работах Петрашкевич см. запись от 22.12.1912 и примеч.

10

Вероятно, имеются в виду изд.: Императорский Эрмитаж: собрание лучших картин в цветных копиях-факсимиле, с объяснительным текстом / Под ред. проф. А. Филиппи. СПб.; М., [1911]. [18] с., [43] л., 44 л. ил.; 35 см; 204 фототипогравюры с картин русских художников (Третьяковская галерея). СПб., [1910]. VII с., 52 л. ил.; 35 см; Русский музей императора Александра III / Ред. и пояснительный текст А. Н. Бенуа. М., 1906. 52 см (пояснительный текст: [8], 104 с., ил.). 52 отд. л. гелиогравюр.

11

И. А. Шляпкин с детства имел предрасположенность к полноте; в «автобиографической заметке» «Для немногих» (СПб., [1907]) он писал: «Хорошее питание и деревенский воздух распространили мою поэтическую фигуру до исполинских размеров (отсюда – товарищеское прозвище “Белый Слон”)». Ср. в юношеском послании к нему его гимназического товарища К. А. Иванова (1885):

«О ты, пространством бесконечный

И толсто… рукий, как Самсон, —

То жрец науки, то беспечный,

Кого мы называем – Слон!»

(РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 1362. Л. 5).

Рассказ Казанович о полукресле непосредственно перекликается с анекдотом, записанным в воспоминаниях историка В. Г. Власенко: «Перед лекцией Шляпкина в Женском Педагогическом институте Платонов раз увидел, как один из служителей стремглав летит в аудиторию со стулом.

– Иван! Куда Вы? Зачем?

– Для Ильи Александровича! Им креслице неудобно, им нужен стульчик!

И действительно, Шляпкин не вмещался в кресло или, что было еще хуже, застревал в нем» (цит. по: Медников М. М. И. А. Шляпкин и Псков // Псков. 2007. № 26. С. 67).

12

Над строкой надписан вариант: «старых».

13

25-летие Бестужевских курсов праздновалось осенью 1903 г. См.: Празднование двадцатипятилетия С.-Петербургских высших курсов. СПб., 1904; см. также: С.-Петербургские высшие женские курсы за 25 лет: 1878–1903: очерки и материалы. [СПб.], 1903.

14

Называя В. П. Кулина «помощником» графа М. Н. Муравьева «по усмирению» польского восстания 1863 г., Шляпкин, вероятно, имел в виду его участие в осуществлении плана русификации в области народного образования в Виленском учебном округе, однако значение деятельности Кулина Шляпкиным (возможно, в пересказе Казанович) несколько преувеличено.

15

Имеется в виду жена О. Л. Медема Александра Дмитриевна.

16

Имеется в виду Пушкинский вечер на ВЖК 30 января 1899 г.; инициатором, главным организатором, режиссером и распорядителем был И. А. Шляпкин. Ср. описание репетиции: «…было много хлопот, чтобы всякий знал свой № и не перепутал. Шляпкин просто все горло раскричал – говорить было тихо нельзя за расстоянием и движением; он бегал, кричал, задыхался и… делал, в сущности, все, так как помощниц среди нас ему не нашлось, кроме одной, которая распоряжалась всем в уборной»; и непосредственно вечера: «…наш профессор был все время там [то есть за кулисами], бегал, распоряжался, и удивительно – не сердился; между тем – такая суматоха, такое непослушание, как наше, хоть кого могут рассердить», – и далее: «Уже в 1‑м часу ночи начался апофеоз. Шляпкин как-то удивительно быстро расставил всех, спросил № для чтения стихов и еще раз проверил их», – и в конце вечера: «Наконец, занавес поднялся, нас осветили бенгальским огнем… Буря аплодисментов. Шляпкину сделали шумную овацию. Он выходил, кланялся, улыбался и вскоре ушел страшно усталый, после того, как нас сняли при вспышке магния» (Дневник Елизаветы Дьяконовой. 1886–1902 гг.; Литературные этюды, стихотворения, статьи, письма / Под ред. и с вступ. ст. А. А. Дьяконова. 4‑е изд., знач. доп. М., 1912. С. 379–381).

17

Неприязненное отношение Казанович к К. М. Милорадович зародилось, по-видимому, еще со времени их знакомства в «Академическом союзе слушательниц С.-Петербургских высших женских курсов» (1905–1906), в котором Милорадович и ее подруга З. А. Ефимовская были активными деятельницами; в издании «Университет и политика» (СПб.: Издание «Союза студентов С.-Петербургского университета» и «Академического союза слушательниц С.-Петербургских высших женских курсов», 1906) они названы членами редакционной комиссии издания (с. III–IV). Впоследствии негативное отношение к ним усилилось, поскольку Милорадович как философ (пусть пока еще только начинающий выступать в печати) сторонилась (а иногда и критиковала) А. И. Введенского и пользовалась помощью и покровительством Э. Л. Радлова; могли быть известны Казанович и дружеские отношения, установившиеся у Милорадович со Шляпкиным. Подробнее о К. М. Милорадович см.: Востриков А. В., Орлова Н. Х. Ксения Милорадович: хроника жизни в документах и письмах. СПб., 2018.; Милорадович К. М. У меня есть моя истина…

18

30 декабря 1911 г. был опубликован закон «Об испытаниях лиц женского пола в знании курса высших учебных заведений и о порядке приобретения ими ученых степеней и звания учительницы средних учебных заведений». Выпускницы ВЖК получали возможность сдать экзамен государственной комиссии и получить диплом единого государственного образца. Дипломы различались по степеням: I и II. Диплом I степени давал женщине право на занятие должности 10‑го класса; для его получения необходимо было также сдать письменное сочинение. Весной 1912 г. механизм реализации нового закона еще не был прописан, и все случаи допущения девушек к госэкзаменам были единичными; преувеличения Казанович основаны на предвзятости по отношению к Милорадович и особенно к Ефимовской.

19

И. А. Шляпкин был хорошо знаком с Е. А. Дьяконовой: она обращалась к нему за советом со своими первыми литературными опытами, неоднократно бывала в Белоострове, участвовала в редактированном им переводе книги М. Гершфельд «Скандинавская литература и ее современные тенденции» (СПб., 1899).

20

В. Е. Богдановская на ВЖК пользовалась всеобщей любовью; после ее смерти (при проведении домашних опытов, но не от взрыва, как записала Казанович, а от отравления соединениями фосфора) в химической лаборатории ВЖК был повешен ее портрет; ее книжное собрание сохранено в курсовой библиотеке в именном шкафу. См.: Востриков А. В., Русинова А. Л. Светлая легенда: Вера Евстафьевна Богдановская // Санкт-Петербургский университет. 2013. № 3. С. 29–33.

21

Переводы драмы Г. Д’Аннунцио «Più che l’amore» (1907) с 1908 г. несколько раз издавались в России.

22

Комедия «Lady Windermere’s Fan» (1892) неоднократно переводилась на русский язык, но ни в одном переводе фамилия героини не представлена так, как у Казанович.

23

Просеминарий – вид практических занятий; подготовительный семинарий, посвященный выработке методических навыков научной работы. О Т. М. Глаголевой см.: Татьяна Матвеевна Глаголева-Берхен и ее воспоминания о Бестужевских курсах / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. А. В. Вострикова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2023 г. СПб., 2023. С. 143–195. См. также: Венеция в русской поэзии. 1888–1972: опыт антологии / Сост., предисл. А. Л. Соболев, Р. Д. Тименчик. М., 2019. С. 608–611.

24

Над строкой надписан вариант: «не вяжется с».

25

Ср.: «Малообеспеченных курсисток не только освобождали от платы за право учения, но и давали пособие при условии сдачи минимума. Ведь были “вечные студентки”, которые, собственно, не учились, а только занимались в кружках политикой. Некоторые работали в “кассе взаимопомощи”, в столовой, в библиотеке» (Нестерова О. Г. Отрывки воспоминаний о Высших женских Бестужевских курсах // Наша дань Бестужевским курсам: воспоминания бывших бестужевок за рубежом. Париж, 1971. С. 92).

26

Воспоминания о курсовой столовой и особенно о дешевизне блюд сохранились у многих бестужевок; см., например: Клочко Т. Н. Воспоминания математички // Там же. С. 27; Нестерова О. Г. Отрывки воспоминаний о Высших женских Бестужевских курсах // Там же. С. 92. Управляла столовой специальная Столовая комиссия, избираемая из самих слушательниц; на кухне работали наемные служащие, на раздаче и в зале дежурили слушательницы-доброволки; руководство ВЖК оказывало столовой всевозможную помощь, считая само ее существование крайне важным в жизни курсов; см.: С.-Петербургские высшие женские курсы за 25 лет: 1878–1903: очерки и материалы. [СПб.], 1903. С. 225; Отчет ВЖК за 1911–1912. С. 24, 31.

27

С самых ранних лет И. А. Шляпкин увлекся собиранием книг и предметов старины; размещенные в построенном в Белоострове доме его коллекция и библиотека превратились в своеобразный музей. В данном случае Шляпкин приурочил прием гостей к дню своего рождения – 9 мая (1858). Организацией поездки занималась О. Н. Батенина; 5 мая она «отчиталась» Шляпкину, что набралось 32 бестужевки (в том числе уже окончившие курсы); кроме того, она передала приглашения и ряду учеников профессора по ИСПбУ (в том числе выпускникам); см.: РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 751. Л. 10–11.

28

Казанович начала подготовку к экзамену у И. А. Шляпкина по специальному отделу «История русского театра второй половины XVIII в.». Трагедия А. П. Сумарокова «Артистона» (в тексте дневника с ошибкой: «Аристона») написана на сюжет из древнеперсидской истории.

29

Библиотека и архив П. А. Плетнева были приобретены Академией наук для Пушкинского Дома в 1911 г. См.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 100–101. Составление каталога библиотеки Плетнева стало первым заданием Казанович в Пушкинском Доме.

30

Фамилия первоначально была написана с ошибкой: Мадзолевский; позднее исправлено.

31

Синав и Хорев – персонажи трагедий А. П. Сумарокова «Синав и Трувор» (1750) и «Хорев» (1747); Владисан – заглавный герой трагедии Я. Б. Княжнина.

32

То есть как стих драматурга В. А. Озерова.

33

Димиза (в тексте дневника имя написано неточно: Демиза), Зенида и Избрана – герои трагедий А. П. Сумарокова «Ярополк и Димиза», «Вышеслав» и «Семира».

34

Приводим текст письма В. Г. Короленко, написанного 2 мая 1912 г.:

«Многоуважаемая Евлалия Павловна.

“Отживающая старина”, к сожалению, для “Русск[ого] бог[атства]” не подходит. Рукопись сдана в редакцию, где ее можно получить ежедневно (кроме праздников) от 11 до 4 ч. Если же Вам угодно поговорить о причинах ненапечатания, то это можно сделать в ближайшую пятницу, в редакции, от 2½ до 3½ ч. (Я бываю в эти часы по средам и пятницам.)

С уважением,

Вл. Короленко» (ОР РНБ. Ф. 326. № 241. Л. 1).

35

З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский были на Светлом озере с 15 июня по 8 июля 1903 г. См. очерк об этом путешествии: Светлое озеро (Дневник) // Новый путь. 1904. № 1. С. 150–180; № 2. С. 16–47. В. Г. Короленко запомнился урядник, которого, как пишет Гиппиус, «предложили нам просто как заботливого дядьку и который сам оказался из “немоляев”».

36

Короленко не раз писал о Светлом Яре. Показательно, что именно очерк «Светлояр» он предоставил для напечатания в «Юбилейном сборнике Литературного фонда» (СПб., 1910).

37

отвращение к жизни (лат.); здесь употреблено как термин психиатрии.

38

На ВЖК читали лекции два брата Гримм. В данном случае, скорее всего, имеется в виду историк Эрвин Давидович Гримм, а не правовед Давид Давидович.

39

Жена В. П. Савича, Лидия Ивановна Савич-Любицкая (1886–1982), училась на ВЖК с 1908 г. (не окончила); участник Камчатской экспедиции (1908–1910), с 1912 г. сотрудник Ботанического музея, с 1913 г. сотрудник Ботанического сада; впоследствии доктор биологических наук.

40

И. А. Шляпкин с 1911 г. перестал нанимать городскую квартиру и постоянно жил в своей усадьбе, отстроенной им на родине в д. Александровка Белоостровской волости С.-Петербургского уезда, в 3 верстах от ст. Белоостров Финляндской железной дороги (тогда около часа езды на поезде от Финляндского вокзала). Рассказ Казанович о поездке студентов и слушательниц к Шляпкину в Белоостров (записи от 10.05 и 12.05.1912) впервые был опубликован (в сокращении) в статье: Грачева А. М. Из истории контактов А. М. Ремизова с медиевистами начала XX века (Илья Александрович Шляпкин) // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 1993. Т. 46. С. 158–169. Казанович была в гостях у Шляпкина второй раз; первое ее посещение Белоострова состоялось 7 апреля 1907 г. и произвело на нее сильнейшее впечатление. На следующий день она записала в дневнике: «Иной раз за час переживешь столько, что не удастся пережить в несколько лет. Вчерашнее пребывание в Белоострове было для меня таким часом. Сама не знаю, почему оно произвело на меня такое сильное впечатление <…>. Понятно, не обстановка сама по себе играла здесь роль, потому что обстановки и получше не могли произвести на меня ничего подобного. Но что-то, начиная от самой личности И. А., вплоть до последней собаки, до последнего гвоздя в стене… В моих переживаниях осталось скорее горькое, тяжелое чувство, чем хорошее. <…> Шляпкин, мне кажется, есть наиболее совершенное воплощение жизни, причем жизни исключительно земной, не лишенной своего величия, своей красоты, своей оригинальности. Начиная с головы, особенности лба и глаз. Земная красота сочетается в нем с земным уродством, земная сила и мощь – с земной слабостью и недостатками. Действительно, что может быть уродливее этой ужасной фигуры, этого калечества, и вместе с тем как хороша голова на этом безобразном теле! Это, положим, голова земного бога, голова тирана, сказала бы я, сознающего свое превосходство над людьми. Из этого сознания вытекает и его отношение: внешность, можно сказать, безукоризненная, но в каждом слове, в каждом движении, в манере, в тоне чувствуется полное пренебрежение земного сверхчеловека, всей душой презирающего “маленького моргающего человечка”. В его пренебрежении проглядывает, пожалуй, цинизм даже, к которому придраться нельзя, потому что снаружи он обставлен весьма прилично. Безусловно, громадный ум, огромная эрудиция, самое совершенное знание жизни ставят его высоко над толпой, да и над головами его коллег. С этим вместе тщеславие, хвастовство <…>» (Дневник одного живого существа. С. 126–127). Перед новой поездкой Казанович перечитала старую дневниковую запись.

41

О знакомстве и общении А. М. Ремизова с И. А. Шляпкиным см.: Грачева А. М. Указ. соч. Со Шляпкиным Ремизов познакомился через свою жену Серафиму Павловну Ремизову (урожд. Довгелло; 1874–1943), ученицу профессора по ВЖК (ист.-фил. ф.; вып. 1897) и Археологическому институту (вып. 1912), которая не смогла приехать 9 мая 1912 г. из‑за плохого самочувствия; Казанович могла быть с ней знакома. См. о ней: Ремизов А. М. Собр. соч. Т. 15: В розовом блеске. СПб., 2019.

42

Так постоянно называется превращенный в чудище принц – хозяин волшебного дворца в сказке С. Т. Аксакова «Аленький цветочек» (1858). Аллюзии на этот текст использовались Шляпкиным (в скрытой форме). См.: Востриков А. В. Евлалия Павловна Казанович и ее «Записки о виденном и слышанном»: проблемы изучения и издания // История отечественной культуры в архивных документах. СПб., 2021. Вып. 2. С. 180.

43

Казанович ослышалась, речь шла о В. А. Пасенко.

44

Ср. в воспоминаниях К. М. Милорадович: «…он был необычайно толст. Вопреки этому подвижный и ловкий, он носил широкую окладистую бороду и имел мягкие, слегка курчавые волосы. Когда впоследствии мне случалось видеть его в красной шелковой рубахе, подпоясанной шнурком с кистями, мне казался он воплощением богатыря Ильи Муромца» (Милорадович К. М. У меня есть моя истина… С. 138).

45

Литературно-общественный журнал «Телескоп» (Москва; 1831–1836) издавал Н. И. Надеждин. В. Г. Белинский печатался там с начала издания до закрытия.

46

Комическая ситуация со шляпкинскими ложками описана в письме Н. Н. Платоновой к мужу С. Ф. Платонову от 8 мая 1912 г.: «Вчера утром явился в Институт на экзамен И. А. Шляпкин и прислал ко мне Алексея за хранящимся у тебя его пакетом с документами и ключом от ящика в Лионском кредите. Я попросила его подняться к нам и объяснить мне, что это за пакет. Оказалось, что ему нужен из всего пакета только ключ от ящика в банке, где у него лежит его серебро: он ждет к себе на днях своих учениц и учеников, числом около 25 человек, а ложек дома мало. Тогда я предложила ему не разыскивать у тебя в ящиках его пакета, а просто взять у меня ложек, сколько ему нужно, он на это согласился, и я дала ему 4 дюжины ложек» (ОР РНБ. Ф. 585. № 3857. Л. 1–1 об.; Платоновы жили в квартире при Женском педагогическом институте на Малой Посадской ул., д. 26).

47

Подробное описание шляпкинской коллекции с упоминанием отдельных предметов и пересказом шляпкинских легенд об их приобретении составил его ученик П. А. Горчинский: Библиофильский уголок в Белоострове // Вестник литературы. 1916. № 9/10. Стлб. 162–168. Часть книжного собрания И. А. Шляпкина (около 1000 томов) была передана им в библиотеку ВЖК; основная часть библиотеки и рукописного собрания была пожертвована Саратовскому университету и вывезена в 1915–1918 гг.; судьба картин и других произведений искусства и предметов старины неизвестна. См.: Востриков А. В., Лейбова А. В., Лейбов К. Г. Библиотека Бестужевских курсов: книжное собрание И. А. Шляпкина // Невский архив: историко-краеведческий сборник. М.; СПб., 1995. Вып. 2. С. 398–413; Перетц В. Н. Описание собрания рукописей профессора И. А. Шляпкина, принесенных в дар владельцем Саратовскому государственному университету // Археографический ежегодник за 1959 год. М., 1960. С. 361–461; То же за 1960. М., 1962. С. 397–502. Посещение шляпкинского «музея» в Белоострове запомнилось многим гостям; см., например: Татьяна Матвеевна Глаголева-Берхен и ее воспоминания о Бестужевских курсах / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. А. В. Вострикова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2023 г. СПб., 2023; Милорадович К. М. У меня есть моя истина… С. 139–141.

48

Альбом, о котором пишет Казанович (с заглавием: «Белоостровская памятка дома И. А. Шляпкина. 1892–1912»), сохранился (РГАЛИ. Ф. 1296. Оп. 1. № 26). В нем есть автографы литераторов (П. И. Вейнберга, А. А. Голенищева-Кутузова, Д. В. Григоровича, А. А. Потехина и др.), ученых (А. Н. Веселовского, В. Г. Дружинина, П. А. Лаврова, В. В. Сиповского и др.), художников А. А. Карелина и И. Я. Билибина, гимназических учителей и белоостровских соседей, многочисленных учеников Шляпкина по Александровскому лицею, университету и ВЖК. Многие записи сопровождаются пометами И. А. Шляпкина, сделанными, судя по содержанию, в последние годы его жизни (после 1915 г.).

49

Над строкой позднейшая карандашная приписка: «и имею».

50

Запись Е. П. Казанович была сделана в середине альбома: «Искание и стремление к истине есть самая благородная и высокая цель человеческой жизни. Е. Казанович. 7 апреля 1907 г.» (Л. 25 об.). В своем дневнике 1907 г. Казанович об альбомном сюжете высказалась так: «Просьба о “рукоприкладстве” прозвучала мне так: “Я желаю иметь коллекцию разных видов человеческой глупости, каждый бывающий у меня должен здесь отпечатать свою. Конечно, я умного от вас не жду, да мне и не нужен ваш ум” и т. д.» (Дневник одного живого существа. С. 128). Позднейшая помета И. А. Шляпкина рядом с записью Казанович: «(Библиотекарь А[кадемии] Наук)» свидетельствует, что он следил за судьбой своей бывшей ученицы.

51

Театрально-литературный комитет при дирекции Императорских театров рассматривал драматические произведения, представленные к постановке. И. А. Шляпкин был членом петербургского отделения комитета в 1890–1895 гг.; председателем в это время был Д. В. Григорович, остальные названные литераторы – членами.

52

Имеется в виду Павел И. Вейнберг.

53

Имеется в виду статья: Котляревский Н. А. К пятидесятилетию Литературного фонда. Две поминки: II. Петр Исаевич Вейнберг // Вестник Европы. 1910. № 1. С. 255–258.

54

Часть пословицы: De mortuis aut bene, aut nihil – О мертвых (следует говорить) или хорошо, или ничего (лат.).

55

Первая постановка пьесы А. П. Чехова «Чайка» на сцене Александринского театра – 17 октября 1896 г.; в роли Нины Заречной В. Ф. Комиссаржевская.

56

А. Н. Имшенецкая, ученица В. Н. Перетца по киевским ВЖК, переехав из Киева в Петербург, добивалась встречи с И. А. Шляпкиным, надеясь под его руководством готовиться к магистерскому званию при ИСПбУ; планы не осуществились; см. ее письма к Шляпкину за 1910–1913 гг.: РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 1391. Л. 1–12.

57

Весной 1912 г. среди оставленных при университете по кафедре русского языка и словесности, помимо названного выше В. А. Пасенко, шляпкинскими протеже были Пантелеймон Васильевич Ерхан (1884–1971), Иван Иванович Солосин (1875–1938) и Александр Васильевич Попов. См. письмо П. А. Горчинского И. А. Шляпкину от 19 декабря 1912 г.: РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 1121. Л. 14–15.

58

По убедительному предположению Г. Э. Щеглова, речь в данном случае идет о Ф. М. Морозове, ученике И. А. Шляпкина по Археологическому институту (окончил в 1912 г.). См.: Щеглов Г. Э. Хранитель. Жизненный путь Федора Михайловича Морозова. Минск, 2012. С. 38–46.

59

В 1912 г. Н. К. Пиксанов жил по адресу: 7‑я линия ВО, д. 38.

60

В 1912–1913 учебном году Н. К. Пиксанов вел семинарии по новой русской литературе по темам: «Александровское время», «Тургенев» и «Николаевское время», а семинарий «Эволюция комедии в XIX в.» вела Т. М. Глаголева.

61

Имеется в виду Гоголевский вечер на ВЖК, состоявшийся 22 марта 1909 г.; одним из инициаторов и организаторов вечера была Казанович; на вечере выступали В. В. Сиповский, Н. К. Пиксанов и Казанович; см.: Дневник одного живого существа. С. 151–156.

*

«Вздорщица», «Пустая ссора», «Три брата совместники».

62

Продолжая подготовку к экзамену у И. А. Шляпкина, Казанович здесь и далее упоминает комедии А. П. Сумарокова «Вздорщица» (Бурда – имя главной героини), «Пустая ссора» (один из персонажей – Дюлиж), «Три брата совместники», «Рогоносец по воображению», «Мать, совместница дочери»; Д. И. Фонвизина «Бригадир», а также «Усмирение строптивой» У. Шекспира.

63

На религиозность И. А. Шляпкина Казанович обратила особое внимание и в 1907 г. 9 апреля она записала: «Удивительно оригинально и его отношение к религии. Насколько я слышала, он в высшей степени религиозный, верующий и набожный человек, но религия не оставила на нем следов того высокого, духовного, прекрасного, которое замечается на людях религиозных и гораздо меньшего ума, чем И. А. Сознательное отношение к религии, правильное понимание ее духа, требует иного отношения к человеку, очевидно, И. А. понимает ее по-своему, придает ей свой особый смысл, с которым было бы очень интересно познакомиться» (Дневник одного живого существа. С. 128). О религиозности Шляпкина очень выразительно написала К. М. Милорадович в начале 1918 г.: «По религиозным воззрениям проф. Шляпкин придерживается строгого православия, но с Богом он находится в самых интимно-дружеских отношениях. Часто он упрекает Бога, говоря: “я Тебе то-то и то-то – сироту устроил, дал денег на бедных, а Ты даже не можешь сделать так, чтобы мои книги были распроданы вовремя!” Тогда Богу неприятно, и он спешит восстановить нарушенную справедливость. Вообще, недоразумения между ними быстро и легко улаживаются» (РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 1739. Л. 1 об. – 2).

64

См.: Шляпкин И. А. Памяти графа Л. Н. Толстого. СПб., 1911; Громов А. А. Очерк научной деятельности профессора И. А. Шляпкина: к 25-летию его учебной деятельности. СПб., 1907. 9 мая 1912 г. Громов не смог приехать в Белоостров по семейным обстоятельствам. См.: Илья Александрович Шляпкин в зеркале своих корреспондентов. Письма А. А. Громова. 1904–1918 гг. / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. А. В. Вострикова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2020 г. СПб., 2020. С. 415–460; см. также: Андреева В. В. Александр Александрович Громов: жизнь ученого в эпоху перемен // Русский логос – 2: Модерн – границы контроля. СПб., 2019. С. 628–632.

65

См.: Шляпкин И. А. Возрасты человеческой жизни (из литературной истории человеческих понятий): речь, [произнесенная на акте Императорского Археологического института 25 мая 1907 г.]. СПб., 1909; Он же. Сказка об Ерше Ершове сыне Щетинникове. СПб., 1904. 24 с. (Извлеч. из «Журнала Министерства народного просвещения» за 1904 г.).

66

Магистерская диссертация: Щерба Л. В. Русские гласные в качественном и количественном отношении. СПб., 1912. (Записки Историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета; Ч. 107).

67

См.: Сборник стихотворений в память 19 февраля 1861 г. / [Сост. Ф. Ф. Злотниковым и И. А. Шинманом, дополн. И. А. Шляпкиным и Я. В. Мамаевым]. СПб., 1911.

68

Ср.: «В ученой среде увлечение Ремизова глаголицей воспринималось как милое чудачество древника-любителя <…>» (Грачева А. М. Из истории контактов А. М. Ремизова с медиевистами начала XX века (Илья Александрович Шляпкин) // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 1993. Т. 46. С. 159). Отметим, что 10 мая 1912 г., на следующий день после описанной поездки, Ремизов открыткой благодарил Шляпкина за гостеприимство – также глаголицей (Там же. С. 166).

69

Романс «Сомнение» (1838; музыка М. И. Глинки, стихи Н. В. Кукольника).

70

Голубой цветок, приснившийся герою неоконченного романа немецкого писателя Новалиса (Фридриха фон Гарденберга) «Генрих фон Офтердинген» (1797–1800), стал символом томления по невыразимому и недостижимому идеалу.

71

Строчка из романса Полины из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» (1890), написанного на стихи К. Н. Батюшкова «Надпись на гробе пастушки» (1810?).

72

Далее зачеркнуто: «на первый раз – пообедать сегодня».

73

Народные полурелигиозные песни, исполнявшиеся нищими и бродячими певцами; католические «кантычки» – польского происхождения, были распространены в Белоруссии; «псальмы» также и в Великороссии, и в Малороссии. См.: Квятковский А. П. Поэтический словарь. М., 1966. С. 227.

74

В романе П. П. Гнедича «Ноша мира сего» (СПб., 1898) Пчелиным Кутом назван поселок («культурный скит»), основанный на юге России интеллигентами-толстовцами.

75

А. С. Пругавин родился и вырос в Архангельске. Возможно, имеются в виду так называемые козули – плоские пряники, обычно из ячменной или ржаной муки, с жженым сахаром; часто делались фигурными и расписывались глазурью. См.: Филева Н. А. Архангельские козули. Архангельск, 1999.

76

Каталонский анархист Ф. Феррер-и-Гарда в 1909 г. был арестован, обвинен в организации восстания, осужден и расстрелян.

77

Ср. заглавие одного из трудов: Надеин М. П. Разделительная система: новая санитарная система для оздоровления домов и городов: нолное отделение от воды густых и твердых отбросов. Вода, спускаемая в канализацию – неокрашенная и безвонная. Рациональная ассенизация с обращением отбросов автоматически в землеудобрительный тук. Возможно полное сжигание отбросов. СПб., 1899.

78

Литературно-политический журнал «Заветы» выходил в Петербурге с апреля 1912 г., закрыт по постановлению Петроградской судебной палаты в сентябре 1914 г.

79

Имеется в виду В. М. Чернов.

80

Революционер-анархист П. А. Кропоткин пробыл в эмиграции с 1876 по 1917 г., а Н. В. Чайковский с 1874 по 1907 г.

81

М. А. Островская консультировалась у В. И. Семевского при подготовке магистерской диссертации, потом стала регулярной посетительницей его домашних собраний.

82

визави (фр.).

83

Имеются в виду бедствия, которые Господь наслал на Египет за отказ фараона освободить сынов Израилевых. См.: Исх. 7–12.

84

Над строкой надписан вариант: «оставить меня в покое».

85

Из монолога Гамлета («Быть иль не быть…» – д. III, явл. 1); в таком виде в переводах М. В. Вронченко, П. П. Гнедича, Д. В. Аверкиева и др.

86

У Сумарокова: коль.

*

Узнала, это один из переводчиков и издателей сатирического журнала того времени «Всякая всячина», а также сотрудник сумароковской «Трудолюбивой пчелы».

87

Имеется в виду басня «Осел и Хозяин».

88

Имеется в виду басня «Прохожий и Змея».

89

Роман М. П. Арцыбашева «У последней черты» был опубликован в редактируемых им сборниках «Земля» (сб. 4, 7, 8; 1910–1912); отдельное издание: Мюнхен; Лейпциг, 1910 (кн. 1–2); СПб., 1913. Упомянутый ниже роман «Санин» был напечатан в журнале «Современный мир» (1907. № 1–5, 9); отд. изд.: СПб., 1908.

90

отвращение к жизни (лат.).

91

Повесть опубликована в 1905 г.

92

Некто в сером, именуемый Он, – персонаж пьесы Л. Н. Андреева «Жизнь Человека» (1907); Бабушка – персонаж его пьесы «Анфиса» (1909).

93

Над строкой надписан вариант: «скучающий».

94

Новосаратовская колония – поселение немцев-колонистов на правом берегу р. Невы, основанное в середине XVIII в.; в настоящее время деревня в Свердловском городском поселении Всеволожского района Ленинградской обл., практически на самой границе Петербурга. В 1905 г. в колонии было 132 двора, население составляло 856 душ. В летние месяцы – традиционное дачное место петербуржцев среднего достатка. См.: Памятная книжка С.‑Петербургской губернии. СПб., 1905. С. 362.

95

Традиционные дачные места петербуржцев в северо-западном (финляндском) направлении от города; считались более престижными по сравнению с другими районами. Первое название неточно – правильно в мужском роде: Песочный.

96

Корреспонденцию (в частности, две сохранившиеся открытки от С. П. Петрашкевич) Казанович получала по адресу: Шлиссельбургское пароходство, Верхняя Саратовская Колония, дача № 13 Шторца. См.: ОР РНБ. Ф. 326. № 290. Л. 1–2.

97

мать (нем.); здесь: хозяйка.

98

отец (нем.); здесь: хозяин.

99

Неизвестно, кто имеется в виду: родственники бывшей квартирной хозяйки Казанович М. В. Небольсиной или семья знакомой курсистки В. А. Небольсиной.

100

По соседству с Новосаратовской колонией, выше по течению Невы, располагалось имение, известное как Богословское (Богуславка), дача Дубянского или, по последним владельцам (с середины XIX в.), Зиновьевка, при котором был обширный пейзажный парк, разбитый в конце 1820‑х гг., с несколькими деревянными павильонами.

101

Как будто нашли! Мы не думали сдавать эту комнату. … вы останетесь довольны! (нем.).

102

Флориза и Дамет, Делия и Аминт, Амаранта, Ераст – герои эклог А. П. Сумарокова «Флориза», «Делия», «Амаранта» и «Дафна».

103

В эклоге Сумарокова «Флориза»: «Вырезывала я в лесных корах: Дамет!» В комедии Шекспира «Как вам это понравится» имя Розалинды вырезает на деревьях Орландо (Казанович не вспомнила имя и оставила пропуск в тексте дневника).

104

«Живая старина» (Петербург; 1890–1916) – журнал, издававшийся Отделением этнографии Русского географического общества. Имеется в виду статья: Данилов В. А. Особенности психического мира якутов Колымского округа в зависимости от их культуры // Живая старина. 1907. Вып. 3. С. 170–180; Вып. 4. С. 226–234; 1908. Вып. 1. С. 34–49. В третьей части статьи описывается «ирэр» – специфическое психическое отклонение, распространенное у якутов.

105

Курсавка – село в Александровском уезде Ставропольской губернии.

106

Имеются в виду пароходы Товарищества Шлиссельбургского пароходства, ходившие от Петербурга до Шлиссельбурга с многочисленными остановками. У Летнего сада была устроена одна из городских пристаней.

107

См.: Ремизов А. М. Часы. СПб., 1908; впоследствии повесть вошла во 2‑й том «Сочинений» Ремизова (СПб., [1910]).

108

Официальная церковь и власти относились к Иоанну Чурикову настороженно, он неоднократно подвергался задержаниям, высылкам, ему запрещали вести беседы на религиозные темы; в 1911 г. министр внутренних дел П. А. Столыпин утвердил устав чуриковского «Всероссийского трудового союза христиан-трезвенников», однако его практическая деятельность постоянно встречала противодействие; в 1914 г. указом Петроградской духовной консистории Чуриков был признан сектантом. А. С. Пругавин написал о Чурикове книгу «“Братцы” и трезвенники: из области религиозных исканий» (М., 1912) и брошюру «Братец Иванушка: из современных религиозных исканий» (СПб., 1913).

109

Вероятно, имеются в виду штундисты, переехавшие в конце 1880‑х – начале 1890‑х гг. из Киевской губ. в США и обосновавшиеся впоследствии в Виргинии, а затем и в других штатах. См.: Нитобург Э. Л. Русские религиозные сектанты и староверы в США // Новая и новейшая история. 1999. № 3. С. 34–51.

110

Задуманный Казанович очерк под заглавием «Белорусское кладбище» (см. ниже запись от 29.06.1912).

111

Роман «Огненный ангел» был опубликован в журнале «Весы» (1907–1908); отд. изд.: М., 1908; 2‑е изд., исправленное и дополненное примечаниями: М., 1909.

112

Имеется в виду трилогия Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист», в которую вошли романы «Смерть богов. Юлиан Отступник» (1895), «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» (1901) и «Антихрист. Петр и Алексей» (1904–1905).

113

С. Г. Струмилин познакомился с А. М. Ремизовым во время пребывания в ссылке в Вологде в первой половине 1902 г.

114

Роман А. М. Ремизова «Пруд» был опубликован (с купюрами) в журнале «Вопросы жизни» (1905. № 4–11); отд. изд.: СПб., 1908; 2‑е изд.: СПб., [1911] (в качестве 4‑го т. собрания сочинений).

115

Профессор и директор ВЖК С. К. Булич был племянником и учеником по Казанскому университету Н. Н. Булича, автора книги «Сумароков и современная ему критика» (СПб., 1854).

116

Стоюнин В. Я. Александр Петрович Сумароков. СПб., 1856.

117

«Всякая всячина» (Петербург; 1769–1770) – журнал, выходивший под редакцией секретаря Екатерины II Г. В. Козицкого; в журнале принимали участие А. О. Аблесимов, А. П. Сумароков, А. В. Храповицкий и др., а также императрица.

118

обязательное (необходимое) условие (лат.).

119

Здесь: ему подобных (ит.).

120

Цитата из «Фауста» И. В. Гете (Пролог на небесах; слова Господа о Фаусте). Дословно: «Человек блуждает (заблуждается), пока он стремится» (нем.). В переводе Н. А. Холодковского (1878): «Блуждает человек, пока в нем есть стремленья».

121

«Записки» кн. Я. П. Шаховского были написаны в 1770‑е гг.; 1‑е изд.: М., 1810; 2‑е изд.: СПб., 1821. Казанович, вероятно, пользовалась 3‑м изд. (СПб., 1872), и странно, что она не обратила внимание на именной указатель. Эта запись – последняя, имеющая отношение к подготовке Казанович к экзамену по специальному отделу «Петровский период» русской литературы у И. А. Шляпкина. Когда был сдан экзамен – неизвестно; в свидетельстве указана оценка: весьма удовлетворительно.

122

Очерк, написанный Казанович на основе наблюдений за своими дачными хозяевами и другими обитателями Новосаратовской колонии.

123

Поездка не состоялась. В 1912 г. Казанович передала в Академию наук собранный ею прежде материал: Белорусские народные песни Могилевской губ.: записи Е. П. Казанович 1911 г. [Рукопись]. 6 л., 1 л. нот. // НИОР БАН. 45.12.137. Более ранний вариант (или черновик) – тетрадочка с 16 текстами песен и заголовком «Народные песни Могилевской губернии. 1910 год. Июль, август» – остался в архиве Казанович (ОР РНБ. Ф. 326. № 37. Л. 1–11).

*

Будто по окончании Московского университета, при котором Шахматов был оставлен, он начал читать в нем лекции, на которые ходило очень мало народу. Из этого Шахматов заключил, что он плохой лектор и, следовательно, не по праву и недобросовестно занимает это место, и оставил его, признав себя вместе с тем неспособным к занятиям наукой вообще и занявшись хозяйством в своем саратовском имении. Так он жил там несколько лет, и в тиши, незаметно приготовил какую-то научную работу, к которой его, конечно, тянуло. Когда же этот его труд был опубликован, он сразу обратил на себя такое внимание, что А[лексей] А[лександрович] был избран в Академию, а там и все прочее…

124

Н. М. Каринский защитил магистерскую диссертацию «Язык Великого Пскова и его области в XV в.» в ИСПбУ в 1909 г.

*

Максим Романович тогда сдавал или только что сдал свои магистерские экзамены, что, как известно, он сделал в очень юном возрасте, для звания ученого мужа почти даже неприличном.

125

Казанович познакомилась с М. Р. Фасмером у Левиных. В конце 1926 г. Казанович, предлагая свою статью о Д. И. Писареве и Г. Гейне в «Zeitschrift für Slavische Philologie», напомнила Фасмеру о знакомстве, что вызвало его оживленную реакцию: «Глубокоуважаемая Евлалия Павловна! Конечно, я Вас прекрасно помню, и не только по вечерам у Левиных. <…> Странно, что Вы мне напоминаете Ваше имя-отчество <…>» (ОР РНБ. Ф. 326. № 331. Л. 2). Переписка продолжалась до января 1930 г., однако публикация статьи так и не состоялась (см.: Там же. Л. 2–12; см. также черновики писем Казанович к Фасмеру: ОР РНБ. Ф. 326. № 148. Л. 1–3).

126

Титулование «Ваше Превосходительство» употреблялось при обращении к лицам в чинах III и IV классов (в статской службе – действительным статским советникам и тайным советникам) или состоящим на соответствующих должностях, например академикам и университетским профессорам.

127

Вероятно, имеется в виду изд.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.

128

Имеется в виду д. 12 по 9‑й линии ВО (угол Большого проспекта).

129

Имеется в виду очерк «На даче у русских немцев». Казанович послала очерк в «Русское богатство». В своем отзыве 23 августа 1912 г. В. Г. Короленко писал:

«Милостивая Государыня.

“На даче у русских немцев” не пойдет в “Русск[ом] богатстве”. Немцы, хотя бы и русские, – не такая уж малоизвестная народность, чтобы их стоило описывать как каких-нибудь папуасов. Ничего также особенно замечательного не представляют и их духовные стихи, чтобы приводить их на четырех страницах, да еще по-немецки. Немецкие разговоры тоже затрудняют чтение.

Впрочем, попробуйте сократить (значительно), устраните немецкий диалект и отдайте в какую-нибудь газету. Может быть, и напечатают фельетоном» (ОР РНБ. Ф. 326. № 241. Л. 2). Попытки переработки очерка нам не известны; ни сама рукопись, ни черновики ее в архиве Казанович не сохранились.

130

Ср.: «Иногда я внимал жалобам чудаковатого Ремезова на Максима Горького, не одобрившего художественных опытов этого декадента. А сам Ремезов тем временем с неподражаемым каллиграфическим искусством отображал на изготовляемых им тут же визитных карточках индивидуальный “характер” своих слушателей. Карточки получались очень изящные, а характер в своеобразном начертании имен и фамилий каждого из нас – порой весьма причудливым и оригинальным. Помнится, что мой “характер” был изображен чрезвычайно прямолинейно-остроугольными чертами» (Струмилин С. Г. Избранные произведения. Воспоминания и публицистика. М., 1969. С. 90).

131

У А. М. и С. П. Ремизовых в 1904 г. родилась дочь Наташа. С раннего детства девочка много времени проводила у бабушки (матери С. П.), впоследствии окончательно рассорилась с матерью и отказалась ехать в Петербург. А. М. Ремизов очень тяжело переживал разлуку с дочерью. 25 марта 1912 г. (т. е. за несколько месяцев до дневниковой записи Казанович) Ремизов писал дочери из Петербурга: «Сказок я без тебя не пишу. Давно я тебя не видел, а увижу и напишу: про “Снежок” напишу, как послала Баба-Яга одноглазку, двуглазку и треглазку поймать в поле снежок. А когда ты будешь жить в Петербурге, будешь учиться, я сочиню тебе много сказок и про Зория-царевича и про Василия Кощеевича и про мышь Настасью и про кота Астафея. Целую тебя, птичка моя колосяная, весну встречай, всем кланяйся: полю и цветочкам и бабушке и дому всему» (цит. по: Бунич-Ремизов Б. Б. Супруги Ремизовы в судьбе их дочери и в восприятии ее близких // Алексей Ремизов. Исследования и материалы. СПб., 1994. С. 269). После отъезда Ремизовых за границу связь практически прервалась. Н. А. Ремизова окончила Киевский университет; жила в Киеве, преподавала в школах русский и украинский языки и литературу; умерла в 1943 г. в оккупированном Киеве. См.: Резникова Н. В. Огненная память. Воспоминания о Алексее Ремизове. Berkeley, 1980. С. 44–59.

132

Написано после зачеркнутого: «горлаче». Горлач – «кубань или кринка, балакирь, кувшин без носка и ручки, узкогорлый горшок для молока, высокий горшок с пережабиной» (Словарь В. И. Даля).

133

Московская Дубровка – поселок на левом берегу Невы, в 12 км от Ладожского озера и примерно в 20 км ниже по течению реки от Новосаратовской колонии; в летние месяцы использовался жителями Петербурга для найма дач, но не считался престижным.

134

Клямка (южн., зап., малорос.) – «железная запирка у дверей, защелка, щеколда» (Словарь В. И. Даля).

135

Имеется в виду: хлопчатобумажная.

136

Пьеса П. Д. Боборыкина «Соучастники» была поставлена в московском Малом театре в январе 1914 г.

137

Имеется в виду пьеса А. Шницлера «Профессор Бернарди» (1912). Пругавин, вероятно, читал газетные сообщения; см., например: Обозрение театров. 1912. № 1873. 8 окт. С. 15.

138

Имеются в виду «Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу “Нива”»; уровень печатавшихся в них литературных произведений был ниже, чем в толстых журналах.

139

Ср.: Пругавин А. С. Религиозные отщепенцы: очерки современного сектантства. СПб., 1904. 2 т.

140

Императорское Вольное экономическое общество было учреждено в 1765 г. и имело целью разработку новых методов агрономии и сельского хозяйства; со второй половины XIX в. активно участвовало в общественной деятельности, в том числе в борьбе с голодом; оказавшись в оппозиции официальной власти, подверглось ограничениям (в частности, запрету на проведение публичных заседаний с 1900 г.) и практически прекратило деятельность в 1915 г.; формально закрыто в 1919 г.

141

В личном архиве А. С. Пругавина сохранились только более поздние письма от Н. В. Чайковского (июль 1916 – май 1917 г.; РГАЛИ. Ф. 2167. Оп. 2. Ед. хр. 116. Л. 1–4); пьес Пругавина среди рукописей нет. Чайковский работал над воспоминаниями до конца жизни, особенно интенсивно в эмиграции после 1920 г.; опубликованы только фрагмент «Из воспоминаний» (Николай Васильевич Чайковский: религиозные и общественные искания / Под общей ред. А. А. Титова. Париж, 1929. С. 12–38), а также воспоминания о П. А. Кропоткине (Парижские новости. 1921. № 249. 11. февр.), А. И. Гуковском (Там же. 1925. № 1459. 27 янв.) и «Об архангельском перевороте [1918 г.]» (Там же. 1921. № 441. 23 сент.).

142

См.: Веселовский А. А. Любовная лирика XVIII века: к вопросу о взаимоотношении народной и художественной лирики XVIII в. СПб., 1909.

143

«На воде» Мопассана (фр.). Упомянута автобиографическая повесть-дневник (1888), описывающая средиземноморский круиз автора на яхте.

144

Правильно: bons mots, мн. ч. от bon mot – острое словцо, каламбур (фр.).

145

Цитата из стихотворения А. К. Толстого «Коль любить, так без рассудку…» (1854).

146

бесплодные мечтания, мудрствования (нем.).

147

«И любовь, которую мы дарим ей, смешана с жалостью; мы жалеем ее, как жалеем старую деву, ибо мы смутно догадываемся, что это не мертвая планета, а девственная», и «Вот почему ее робкое сияние внушает нам несбыточные мечты и неосуществимые желания» (фр.).

148

шедевр (фр.).

149

Глава называется «Agay, 8 avril» («Аге, 8 апреля»); мы использовали перевод Г. А. Рачинского.

150

Названы романы П. Бурже «Le disciple» (1889; рус. пер.: «Ученик», 1889) и «L’étape» (1902; рус. переводы под названиями «Этап» и «Перелом», оба 1903).

151

Из стихотворения М. А. Лохвицкой «Весны утраченные дни» (1893).

152

В Заборье Казанович провела лето 1903 г. после окончания гимназии.

153

Летний дворец Петра I был построен в Летнем саду по проекту Д. Трезини в 1710–1714 гг. В настоящее время – подразделение Русского музея.

154

Имеется в виду так называемый Ветровой прибор, три циферблата которого, показывающие время, а также силу и направление ветра, размещены на резной дубовой панели. Прибор был выполнен по заказу Петра I в Дрездене и установлен в 1714 г.; резная дубовая рама прибора исполнена по рисунку И. Динлингера, придворного ювелира саксонского курфюрста, в центре ее – фигура Нептуна.

155

Имеется в виду И. А. Чуриков.

156

далее, следующее (лат.).

157

Апаши – субкультура парижских хулиганов, существовавшая в конце XIX – начале XX в.; название получили в честь популярного в бульварной литературе дикого племени североамериканских индейцев апачей. Апаши выделялись внешним видом: одеждой, специальными татуировками, особыми резкими движениями, специфическими жестами, а также речью. В начале XX в. появился танец, в котором партнер изображал апаша, а партнерша – безответную (но в то же время преданную) жертву его брутальной любви. Со временем «танец апашей» стал распространенным эстрадным номером.

158

также, далее (при перечислении) (лат.).

159

Правильно: желваки. Здесь в значении: вздутие, шишка на теле, небольшая опухоль, нарыв.

160

Неточная цитата из мужского хора в опере А. Г. Рубинштейна «Демон» (1875; либретто П. А. Висковатова по мотивам поэмы М. Ю. Лермонтова). В оригинале: «Ноченька темная, / Скоро пройдет она. / Завтра же с зоренькой / В путь нам опять».

161

Вчера были, понимаете ли, именины… и я немного выпил… А это квас (нем.).

162

именины (нем.).

163

О, нет! Это же были именины!.. А после моя жена… (нем.).

164

Вы позволите, я сяду рядом с вами? Я вам все расскажу… (нем.).

165

хорошо (нем.).

166

Простите, пожалуйста… я совсем не хотел вас побеспокоить (нем.).

167

Роман Андрея Белого «Серебряный голубь» был опубликован в журнале «Весы» (март – декабрь 1909 г.), отд. изд.: М.: Скорпион, 1910.

168

Дилогия П. И. Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (1871–1874) и «На горах» (1875–1881) посвящена жизни поволжских старообрядцев.

169

Над строкой надписан вариант: «законченнее».

170

Старое Село – волостной центр Мстиславского уезда Могилевской губернии; в Старом Селе было имение И. И. Очкина.

171

В селе Курманово Мстиславского уезда находилось имение дворян Алабышевых (или Алабушевых), у которых гостила Казанович. Клавдия Козьминична Алабышева зимой жила в Петербурге, а на лето уезжала в имение, где постоянно жил ее старший сын Константин Платонович Алабышев (1872 – ?), уездный предводитель дворянства и председатель уездной земской управы; впоследствии могилевский вице-губернатор. Казанович и раньше не раз гостила в Курманове (см.: ЕПК. Стихотворения. № 135. С. 174; № 136. С. 175).

172

Мне нравится только то, что красиво… (фр.).

173

Вероятно, имеется в виду И. И. Очкин.

174

Неустановленные лица, гости Алабышевых в Курманове.

175

Ин 8:7.

176

Неустановленное лицо.

177

На поле рядом приписка карандашом: «Какая безвкусица! Фи…»

178

Бакенбарды особой формы, напоминающей котлету на косточке; в России вошли в моду в 1860‑е гг.

179

Имеется в виду повесть Г. фон Аминтора «Cis-moll соната», написанная в 1891 г. и уже на следующий год вышедшая в русском пер. с подзаголовком: «Против Крейцеровой сонаты Л. Толстого» (СПб., 1892; переводчик не указан).

180

См.: Сергеенко П. А. Как живет и работает гр. Л. Н. Толстой. М., 1898; 2‑е изд.: 1903; 3‑е изд.: 1908.

181

Вероятно, Казанович имела в виду слово «парламентарий».

182

Этой постановкой на сцене Михайловского театра была открыта серия спектаклей по классическим пьесам для учащейся молодежи силами Александринского театра. Пьеса ставилась в переводе П. П. Гнедича под названием «Крещенский вечер, или Все что хотите». Режиссер – Ю. Л. Ракитин; отмеченных ниже Казанович персонажей играли артисты: Виола – Н. К. Тхоржевская; шут – Г. Э. Озаровский; Мария, прислужница Оливии, – Н. В. Ростова; Мальволио – В. А. Сухарев; сэр Тоби – И. В. Лерский (Герцак); сэр Энрио – А. А. Усачев; Курио – Н. Д. Локтев.

183

Осенью 1912 г. Казанович переехала от Черняков на Петроградскую сторону, в только что построенный пятиэтажный доходный дом по Мытнинскому пер., № 12.

184

Имеется в виду так называемая Великая французская революция (1789–1799).

185

На полях приписка карандашом: «Да и какое пролитие крови вообще-то благородно!»

186

в высшей степени (фр.).

187

Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Не то, что мните вы, природа…» (1836); ниже приведено первое четверостишие этого стихотворения.

188

Стихотворение Ф. И. Тютчева «Успокоение» (1829).

189

Стихотворение Ф. И. Тютчева «Полдень» (1829).

190

Стихотворение Ф. И. Тютчева «Есть в осени первоначальной…» (1857).

191

Первая часть стихотворения Ф. И. Тютчева «Два голоса» (1850).

192

Имеется в виду стихотворение М. Ю. Лермонтова «Три пальмы» (1839).

193

Первые три строфы стихотворения Ф. И. Тютчева «Пошли, господь, свою отраду…» (1850).

194

Первая строфа стихотворения Ф. И. Тютчева «Из края в край, из града в град…» (1834–1836).

195

Стихотворение Ф. И. Тютчева «Слезы людские, о слезы людские…» (1849).

196

Над строкой надписан вариант: «звенят».

197

Первая строка стихотворения Ф. И. Тютчева «Слезы людские, о слезы людские…» (1849).

198

Н. А. Котляревский был членом правления Литературного фонда, а также членом (а с 1910 г. председателем) Постоянной комиссии для пособия нуждающимся ученым, литераторам и публицистам, состоявшей при Академии наук. Пругавин неоднократно обращался за единовременными пособиями и в Литфонд (с 1882 г.), и в академическую комиссию (с 1909 г.), причем начиная с 1911 г. обращения стали постоянными. С середины 1912 г. Пругавин получал пособие в размере 50 р. в месяц и от Литфонда, и от академической комиссии. С 1913 г. это пособие было установлено как постоянное. В 1918–1920 гг. деньги пересылали или передавали с оказиями в Уфу, куда уехал Пругавин, причем обе организации увеличивали суммы выплат в связи с «вздорожанием жизни». См. учетную карточку А. С. Пругавина в Литературном фонде (РО ИРЛИ. Ф. 155. Картотека Литературного фонда) и его личное дело в академической комиссии (РО ИРЛИ. Ф. 540. Оп. 2. № 1462).

199

После смерти П. А. Ефремова Академия наук вела переговоры о покупке его библиотеки и собрания рукописей для Пушкинского Дома, однако вдова предпочла книгопродавца А. Ф. Фельтена. В 1908 г. Академия наук приобрела у Фельтена часть библиотеки Ефремова (более 1500 ед.); см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 90–100.

200

Брак Н. А. Котляревского с актрисой В. В. Котляревской (Пушкаревой) в это время находился в состоянии распада, что делало газетные нападки на нее особенно болезненными. Формальный развод был оформлен только в 1924 г. См.: Кузьмина Л. И. В. В. Пушкарева-Котляревская: по материалам архивов К. Р. и Н. А. Котляревского и по личным воспоминаниям // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2002 г. СПб., 2006. С. 24–32; Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. / Публ. и коммент. Н. А. Прозоровой // Пушкинист Н. В. Измайлов в Петербурге и Оренбурге / Сост. А. Г. Прокофьева и С. А. Фомичев. Калуга, 2008. С. 29, 78; Ганин А. В. Болгарин, защитивший Россию: судьба Иордана Пехливанова // Русский сборник: исследования по истории России. М., 2012. Т. 11. С. 261–265, 321–326.

201

19 октября 1912 г. на Бестужевских курсах проходило чествование библиотекаря ВЖК Е. В. Балобановой по случаю 30-летия ее службы; Казанович приготовила поздравительную речь, однако выступить ей не удалось; см. также: Отчет ВЖК за 1912–1913. С. 35. Вероятно, на традиционном чаепитии после официальных поздравлений и состоялся разговор, который Казанович припомнила спустя полторы недели.

202

Е. В. Балобанова и О. М. Петерсон могли встречать Н. А. Котляревского в доме сестер-художниц В. П. и А. П. Шнейдер (в частности, на Варварин день (4 декабря) – именины старшей сестры), где царила непринужденная атмосфера. «Раскипевшаяся чайная фирма» – намек на родственную связь Котляревского с чаеторговцами Поповыми.

203

Герои романа И. С. Тургенева «Рудин» (1855).

204

См.: Греч Н. И. Письма с дороги по Германии, Швейцарии и Италии. СПб., 1843. Т. 1–3. К каждому тому прилагалось несколько гравированных видовых иллюстраций на отдельных листах (всего 12).

205

Всероссийское литературное общество (1912–1914) было создано как преемник С.-Петербургского литературного общества (1907 – закрыто 1 июня 1911 г.), которое, в свою очередь, было задумано как продолжение Союза взаимопомощи русских писателей (1897 – закрыт 12 марта 1901 г.). Устав Всероссийского литературного общества был зарегистрирован в феврале 1912 г., первое общее собрание состоялось 6 апреля того же года. См.: Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов: словарь. М., 2004. С. 40–41, 192–195, 223–224.

206

Федор Иванович Лаврецкий – герой романа И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» (1859).

207

См.: Бунин И. А. Суходол // Вестник Европы. 1912. № 4. С. 3–60.

208

«Критические наброски» С. А. Адрианова, затрагивающие в том числе творчество И. А. Бунина, были напечатаны в № 11 журнала за 1912 г.

209

В среду, 31 октября, на сцене Михайловского театра в рамках абонемента для учащейся молодежи шла пьеса Фридриха Гальма «Гризельда» (1835) в пер. П. Г. Ободовского.

210

«Ты победил, Галилеянин!» – фраза, по христианской легенде сказанная перед смертью римским императором Флавием Клавдием Юлианом и воспроизведенная в романе Д. С. Мережковского.

211

Кассандра – в древнегреческой мифологии троянская царевна, наделенная даром пророчества и предвидевшая гибель Трои. В. В. Пушкарева-Котляревская исполняла роль Кассандры в пьесе Леконта де Лилля «Эринии» (1872).

212

Здесь: девушка/девочка-подросток (нем.).

213

в конце концов (фр.).

214

Здесь Казанович имеет в виду книгу И. А. Бунина «Суходол: повести и рассказы 1911–1912 гг.» (М., 1912), открывающуюся заглавной повестью.

215

И. А. Бунин был избран почетным академиком по разряду изящной словесности в 1909 г.

216

То есть протекцию. Выражение взято из басни А. Х. Франка «Хвостик» (опубл.: Складчина: литературный сборник. СПб., 1874).

217

«Житейские воззрения кота Мурра» – роман Э. Т. А. Гофмана (1819–1821).

218

Имеется в виду рассказ В. А. Жуковского о разговоре с умирающим А. С. Пушкиным (из письма к С. Л. Пушкину от 15 февраля 1837 г.). Казанович прочитала цитату из Жуковского в статье В. С. Соловьева «Судьба Пушкина» в изд.: Соловьев В. С. Собрание сочинений. СПб., 1903. Т. 8. С. 27–53.

219

Имеется в виду И. П. Котляревский, автор травестийной поэмы «Енеида. На малороссійскій язык перелицїованная И. Котляревским» (1798), созданной под влиянием русскоязычной «Виргилиевой Енеиды, вывороченной наизнанку» Н. П. Осипова (1791).

220

«Тарас на Парнасе» – бурлескная поэма, написанная в 1850 г. на белорусском языке К. В. Вереницыным и получившая распространение в списках; опубликована впервые в 1889 г.

221

Далее Казанович упоминает статьи В. С. Соловьева, вошедшие в названный выше в связи с Пушкиным т. 8 собрания сочинений (1‑е изд.): «О красоте в природе», «О смысле искусства», «К душевной драме Платона», «О поэзии Тютчева» и «Три разговора».

222

См.: Стихотворения А. А. Фета. СПб., 1856.

223

Г. П. Блок, приводя эту эпиграмму в письме к Б. А. Садовскому от 5 июня 1921 г., ссылается на то, что слышал ее от Н. И. Лазаревского, «одного из отпрысков Шеншинского древа» (см.: Влюбленные в Фета. Письма Г. П. Блока к Б. А. Садовскому. 1921–1922 / Публ. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2007. № 83/84. С. 103.); авторство Тургенева здесь не указано. М. А. Островская, на которую ссылается Казанович, могла узнать эпиграмму и историю ее написания от своей матери Н. А. Островской, бывшей в молодости хорошо знакомой с Тургеневым и его окружением и написавшей воспоминания, впервые опубликованные в газете «Волжский вестник» в 1884–1885 гг., а после ее смерти переизданные М. А. Островской с дополнениями по рукописи: Островская Н. А. Воспоминания о Тургеневе // Тургеневский сборник. Пг., 1915. С. 62–133. Казанович была знакома с Н. А. Островской и могла сама слышать ее рассказы. Интерес к ним отразился в недатированной попытке их беллетризованного пересказа: ОР РНБ. Ф. 326. № 30. Л. 1–2. Подробнее см.: Востриков А. В. Неизвестная эпиграмма И. С. Тургенева на А. А. Фета // Тургеневский сборник. СПб., 2024. Вып. 5. С. 180–186.

224

Название рассказа и скобки с вопросом вписаны карандашом; описание рынка содержится в рассказе «Тифлисские сакли» (1853), главную героиню которого зовут Магдана.

225

В этой записи Казанович отражены ее впечатления от ежегодной конкурсной выставки работ в Академии художеств.

226

На конкурсной выставке 1912 г. В. А. Зверев представил картину «Пикник».

227

В. И. Шухаев представил картину «Вакханалия», за которую он получил звание художника, но не заграничную командировку. А. Н. Бенуа в обзоре выставки в цикле «Художественные письма», критикуя АХ и ее профессоров в самых резких выражениях, из выставленных работ выделил именно картину Шухаева; см.: Бенуа А. Н. Экзамен Академии // Речь. 1912. № 308 (2262). 9 нояб. С. 2. Впоследствии в ежегодном обзоре Бенуа повторил свою высокую оценку Шухаева и добавил А. Е. Яковлева (на основании выставки «Мира искусства» в Москве); см.: Бенуа А. Н. Художественные итоги // Ежегодник газеты «Речь» на 1913 г. СПб., [1913]. С. 412–413. «Вакханалия» была похищена у автора в 1949 г. в Тбилиси.

228

Возможно, имеется в виду Гавриил Никитич Горелов (1880–1966), ученик И. Е. Репина и Ф. А. Рубо, который окончил АХ в 1911 г. и был премирован годовой командировкой за границу, а после командировки вернулся в Петербург.

229

Имеются в виду «Парафразис псалма 143» («Крепкий, чудный, бесконечный…») и «Ода XXI. Парафразис Исаиина проречения: От нощи утреннюет дух мой».

230

Н. А. Дурова с 1806 г., переодевшись мужчиной, служила в армии (под именем Александра Андреевича Александрова), участвовала в боевых действиях, вышла в отставку в 1816 г. в чине штаб-ротмистра; в течение всей жизни одевалась и вела себя как мужчина, предпочитала мужское имя; опубликовала воспоминания и несколько повестей и романов, в том числе «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения» (1838), «Гудишки» (1839), «Клад» (1840), «Ярчук. Собака-духовидец» (1840).

231

Писатель А. А. Тихонов с 1890‑х гг. жил в г. Луга С.-Петербургской губ. (отсюда его псевдоним: А. Луговой). Сборник «Стихи. 1884–1912» (СПб., 1912) – единственный отдельный поэтический сборник автора.

232

«Рассказ вдовы» Я. П. Полонского впервые напечатан в т. 3 его «Сочинений» (СПб., 1869).

233

В поэтической тетради Казанович записаны два перевода: из Мицкевича и Беранже (ЕПК. Стихотворения. № 152. 20 мая 1912 г. С. 193–194 и № 153. 1–4 июня 1912 г. С. 194–196). Первый сопровожден следующим позднейшим карандашным примечанием на поле: «В апреле или раньше, кажется, я начала составлять каталог для библиотеки Пушкинского Дома и часто зачитывалась ими, т. к. работа была не по часам, а поштучно. Этот и следующий перевод написаны, кажется, там же, в самой Академии, вместо каталога…» (С. 193). Здесь и далее сверка упомянутых Казанович книг с экземплярами, хранящимися в Библиотеке Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, произведена научным сотрудником библиотеки Николаем Сергеевичем Беляевым, за что мы выражаем ему глубочайшую признательность. Часть экземпляров и выявленных в них записей учтена в изд.: Издания с дарственными надписями из собрания библиотеки Пушкинского Дома: каталог / Б-ка Рос. Акад. наук; [сост.: Н. С. Беляев; науч. ред.: Г. В. Бахарева]. СПб.: БАН, 2014–2020. Вып. 1–5.

234

Савельев и Всеволод – герои романа Ал. Лугового «Наши дни: семейная история» (Вестник Европы. 1907. № 11–12; отд. изд.: СПб., 1910).

235

Библиотека И. Л. Леонтьева-Щеглова, состоявшая из 1500 томов, была передана в Пушкинский Дом по завещанию. См.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 101–103.

236

Н. А. Котляревский едва ли не с момента учреждения библиотеки Пушкинского Дома передавал в нее книги из своего книжного собрания. См.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 142–145.

237

См.: Минский Н. Альма: трагедия из современной жизни в 3 д. СПб., 1900.

238

Имеется в виду Н. А. Котляревский.

239

Е. С. Котляревская страдала психическим заболеванием. Ср. в «Автобиографии» Ф. Ф. Зелинского о сестре Н. А. Котляревского Александре (в замуж. Лебедевой): «Ухаживая за умалишенной матерью, она позднее пристрастилась к кокаину и впала в помешательство» (Зелинский Ф. Ф. Автобиография // Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. СПб., 2012. Вып. 4. С. 150).

240

Циклотимия, проявляющаяся в болезненных колебаниях настроения, – психическое расстройство, сведения о котором были почерпнуты Казанович из лекций С. А. Суханова; она находила признаки этой болезни и у себя.

241

См.: Котляревский Н. А. Старинные портреты: Е. А. Баратынский, Д. В. Веневитинов, кн. В. Ф. Одоевский, В. Г. Белинский, И. С. Тургенев, гр. А. К. Толстой. СПб., 1907.

242

Помимо раздела в книге «Старинные портреты», творчеству А. К. Толстого посвящены следующие статьи Н. А. Котляревского: Историческое значение поэзии гр. А. К. Толстого // Под знаменем науки. М., 1902. С. 582–604; Трилогия гр. А. К. Толстого, как национальная трагедия // Вестник Европы. 1902. № 10. С. 697–712; Исторические мотивы в стихотворениях гр. А. К. Толстого // Мир Божий. 1904. № 2. С. 174–195; Гр. Алексей Толстой как сатирик // Вестник Европы. 1906. № 7. С. 5–48.

243

См.: Котляревский Н. А. Литературные направления Александровской эпохи. 2‑е изд. СПб., 1913.

244

См.: Он же. Михаил Юрьевич Лермонтов: личность поэта и его произведения: опыт историко-литературной оценки. СПб., 1891.

245

Произведения с таким названием среди опубликованных трудов Н. А. Котляревского нет.

246

См.: Котляревский Н. А. Тургенев-драматург // Старинные портреты. СПб., 1907. С. 259–271; Он же. Первый разговор России с Западом на общекультурную тему // Биржевые ведомости. Утренний вып. 1912. № 12854. 25 марта. С. 1–2.

247

Котляревский Н. А. Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842. Очерк из истории русской повести и драмы. СПб., 1903.

248

Имеются в виду следующие труды Н. А. Котляревского: Мировая скорбь в конце прошлого и в начале нашего века: ее основные этические и социальные мотивы и их отражение в художественном творчестве. СПб., 1898 (2‑е изд.: 1909; 3‑е изд.: 1914); Очерки новейшей русской литературы. Т. 1: Поэзия гнева и скорби. М, 1890; Очерки из истории общественного настроения в России в шестидесятых годах прошлого века. Шестидесятые годы в освещении нашего времени // Вестник Европы. 1910. № 8. С. 190–212; № 10. С. 111–136.

249

Казанович, скорее всего, имела в виду входившее в употребление слово «античник».

250

Ф. Ф. Зелинский в 1885 г. женился на Луизе Гибель (1863–1923); в браке родилось четверо детей: Феликс (1886–1970), Людмила (Амата; в замуж. Бенешевич; 1888–1967), Корнелия (в замуж. Канокога; 1889–1970) и Вероника (1893–1942). Про внебрачные связи Зелинского с ученицами и рождение внебрачных детей было широко известно, однако обсуждались они преимущественно в частных разговорах, имена «жертв» и подробности огласке не предавались. Многие (как и Казанович) сравнивали обсуждаемый случай с обстоятельствами ухода с курсов А. И. Введенского осенью 1906 г.; тогда Введенский, обвиненный в неблаговидном поведении в отношении одной из курсисток, демонстративно покинул ВЖК и вернулся только через полтора года, после длительных уговоров и публичных заявлений о нелепости и гнусности возведенных на него обвинений (см.: Отчет ВЖК за 1906–1907. С. 109–110; Отчет ВЖК за 1907–1908. С. 142–143, 156). С Зелинским было иначе; о его внебрачных детях было известно многим и давно, в частности о сыне от выпускницы ВЖК (1895) Веры Викторовны Петуховой (в замуж. Митрофановой; 1874–1942) – Адриане Ивановиче Пиотровском (1898–1937), однако ни она, ни другие «жертвы», в том числе Людмила Федоровна Завалишина (1885–1936), выпускница ВЖК 1911 г., родившая в ноябре 1911 г. сына Валентина (вероятно, именно это событие послужило толчком к обострению скандала), обвинений не выдвигали; оснований для административного вмешательства не было, а на усилившееся общественное осуждение Зелинский ответил публичной лекцией «Трагедия верности», впоследствии напечатанной в виде статьи (Вестник Европы. 1912. № 11. С. 135–182); несмотря на общеизвестную подоплеку, ситуация оставалась в рамках приличий. Рождение в 1913 г. дочери Тамары от слушательницы Софьи Петровны Червинской (1892–1978; вып. ВЖК 1916 г.) прошло незамеченным. Дневниковые и мемуарные отклики на эту историю см.: Зелинский Ф. Ф. Автобиография // Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. СПб., 2012. Вып. 4. С. 148–155; Анциферов Н. П. Из дум о былом: воспоминания / Вступ. статья, сост. и примеч. А. И. Добкина. М., 1992. С. 159–160; Варнеке Б. В. Старые филологи / Публ. и коммент. И. В. Тункиной // Вестник древней истории. 2014. № 1. С. 153–156; Платонова Н. Н. Дневник (1889–1921). Рязань, 2020. С. 158; Руднева С. Д. Воспоминания счастливого человека: Стефанида Дмитриевна Руднева и студия музыкального движения «Гептахор» в документах Центрального московского архива-музея личных собраний. М., 2007. С. 134–149. Статья Зелинского послужила для Казанович толчком к написанию пьесы «Трагедия любви»: первый черновой вариант датирован 6 декабря 1912 г.

251

Имеется в виду изд.: Тулин Г. Н. Воздушные корабли (авиация): стихи. СПб., 1910 (2‑е изд.: СПб., 1911; 3‑е изд.: СПб., 1914). Кроме этого, в библиотеку Пушкинского Дома поступили изд.: Тулин Г. Н. Мой голод: дневник. Лист 1. СПб., 1910 и Тулин Г. Н. Песни ратников. Пг., 1915 (с дарственным тиснением на переплете). Тулин выпустил еще несколько поэтических сборников: «На рассвете» (СПб., 1907), «Озарение» (СПб., 1909) и др., а также биографический очерк К. С. Баранцевича, составленный в 1909 г. «к тридцатилетнему юбилею его литературной деятельности».

252

После смерти Н. А. Котляревского Казанович написала «Краткие биографические сведения» для сборника «Памяти Нестора Александровича Котляревского: 1863–1925» (Л., 1926).

253

В библиотеке Пушкинского Дома есть два экземпляра сборника стихов Л. И. Андрусона «Сказка любви» (СПб., 1908), подаренные автором Н. А. Котляревскому в 1908 и 1911 гг.

254

Сб. рассказов Н. А. Крашенинникова «Мечты о жизни» (1911) вышел как т. 1 его собрания сочинений. Издание поступило в библиотеку Пушкинского Дома от Н. А. Котляревского.

255

См.: Хмурова А. Из плена: [рассказ]. СПб., 1907. 32 с. В каталогах РНБ и Российской государственной библиотеки авторство С. П. Петрашкевич не указано; не указано и то, что Алла Хмурова – псевдоним. О литературном слоге подруги Казанович могла знать по ее очерку, опубликованному без указания автора в книге мужа: Струмилин С. Г. Аристократия духа и профаны: два идеала; С приложением критического очерка «Символика “Черных масок” Л. Андреева». СПб., 1910. С. 191–204; об авторстве С. П. Петрашкевич см.: Отчет ВЖК за 1908–1909. С. 97; впоследствии С. П. Петрашкевич поместила две работы в «Тургеневском сборнике», подготовленном Тургеневским кружком ВЖК (Пг., [1915]): «Тургенев об императоре Александре III: новооткрытая статья И. С. Тургенева» (с. 1–23) и «Библиография воспоминаний о Тургеневе» (с. 135–215).

256

С. Г. Петрашкевич весной 1912 г. окончил экономический факультет; семья (на попечении Петрашкевичей находилось четверо детей – племянников жены) жила в Лесном – по тем временам достаточно удаленном пригороде Петербурга, и запись Казанович, вероятно, отражает впечатление от поездки к ним в гости. Об их семейной жизни в те годы см.: Струмилин С. Г. Избранные произведения. Воспоминания и публицистика. М., 1969. С. 162–163.

257

Правильно: saumon – «сомон» (от фр. saumon – семга), желто-розовый.

258

Имеется в виду граф Д. А. Толстой, который, будучи министром народного просвещения, в 1871 г. инициировал проведение реформы среднего образования, заключавшейся в значительном увеличении количества часов, выделяемых на преподавание в гимназиях классических языков, и в ограничении прав выпускников реальных училищ.

259

Императорский Александровский лицей (название с 1843 г.) – привилегированное учебное заведение для дворян; совмещало в себе среднее и высшее образование; Н. А. Котляревский состоял в лицее преподавателем истории всеобщей и русской литературы с 1893 по 1909 г.

260

Имеется в виду министр народного просвещения Л. А. Кассо, происходивший из бессарабской дворянской семьи с греческими корнями. См. о нем: Ростовцев Е. А., Баринов Д. А. Образ чужого: «проклятый цыган» (Л. А. Кассо в воспоминаниях современников) // Клио. 2018. № 12 (144). С. 27–36.

261

См.: Веселовский А. Н. В. А. Жуковский: поэзия чувства и «сердечного воображения». СПб., 1904.

262

А. А. Котляревский.

263

И. И. Срезневский в молодости активно занимался изданием (в том числе в собственных переводах на русский язык) славянской (преимущественно украинской) поэзии. См.: Словацкие песни. Харьков, 1832; Запорожская старина. Харьков, 1833–1838. Вып. 1–6. Во второй половине 1830‑х гг. Срезневский написал ряд беллетризованных очерков по истории Малороссии и несколько повестей. После 1838 г. сосредоточился на научной работе.

264

Библиотека И. И. Срезневского после его смерти хранилась в семье; в 1903–1919 гг. входившая в ее состав славистическая коллекция была приобретена Академией наук у наследников (в настоящее время – в Славянском фонде БАН). См.: Гусева О. В. Книжные коллекции русских славистов как источник изучения эпохи славянского национального возрождения (из собрания Библиотеки Российской академии наук) // Материалы Кирилло-Мефодиевских чтений. СПб., 2006. Вып. 1. С. 118–119.

265

А. Н. Пыпин был двоюродным братом Н. Г. Чернышевского (по линии матери); семьи Пыпиных и Чернышевских в Саратове жили в одном доме; Пыпин был дружен с Чернышевским с детства, помогал семье Чернышевского, когда тот находился в заключении и в ссылке; впоследствии разобрал и систематизировал архив Чернышевского.

266

8 июля 1872 г. М. И. Жихарев, племянник П. Я. Чаадаева, распоряжавшийся его архивом, писал редактору и издателю «Вестника Европы» М. И. Стасюлевичу: «Чувствуя живейшее желание, чтобы хозяин журнала, в котором Александром Николаевичем Пыпиным так много сделано для памяти покойного Чаадаева, имел у себя в его воспоминание какую-нибудь безделицу из его вещей, позволяю себе вместе с этим к вам препроводить одно из его кресел, его портрет с собственноручной подписью и подсвечник <…>». Спустя некоторое время Стасюлевич писал Пыпину: «Сию минуту получил от нашего милого чудака М. И. Жихарева письмо с тремя вещами Чаадаева: портрет, подсвечник и кресло. Посылаю вам львиную долю для кабинета» (Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. М., 1991. Т. 1. С. 756–757).

*

Это описание показалось мне непонятным, но я не хотела прерывать Н. А. расспросами, а после – попросту забыла.

267

Сестра жены А. Н. Пыпина Ю. П. Пыпиной Мария Петровна Гурскалин жила с семьей Пыпиных.

268

«Свисток» – сатирический раздел журнала «Современник» в 1859–1862 гг.; в нем принимали участие Н. А. Добролюбов, Н. А. Некрасов, Н. Г. Чернышевский, М. Л. Михайлов, М. А. Антонович, В. П. Буренин, М. Е. Салтыков, А. Н. Аммосов, А. К. Толстой, А. М. и В. М. Жемчужниковы.

269

То есть радующимися – по первому слову студенческого гимна («Gaudeamus igitur juvenes dum sumus…»), означающему в переводе с латыни: Возрадуемся!

270

Училище живописи и ваяния Московского художественного общества было учреждено в 1843 г.; в 1865 г., после присоединения к нему Дворцового архитектурного училища, получило название Московское училище живописи, ваяния и зодчества; с 1844 г. размещалось в доме Юшкова на углу Мясницкой ул. и Боброва переулка. Е. С. Сорокин был женат на Анне Семеновне Поповой – родной сестре Е. С. Котляревской; преподавал в Училище живописи и ваяния с 1859 г., жил на казенной квартире в здании училища.

271

Имеется в виду В. Г. Перов.

272

Речь идет об окончательном варианте трагедии в стихах «Два мира»: Русский вестник. 1882. № 2. С. 659–740.

273

Н. А. Котляревский в 1881 г. окончил киевскую Коллегию Павла Галагана и в том же году поступил на ист.-фил. ф. ИМУ; окончил в 1885 г.

274

Над строкой надписан вариант: «изрекает».

275

Над строкой надписан вариант: «раздумчиво-бесстрастная».

276

Имеются в виду организованные врачом и педагогом П. Ф. Лесгафтом Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования (1896–1905). В 1905–1906 уч. г. Н. А. Котляревский читал на курсах Лесгафта лекции по истории литературы. В весеннем семестре 1905 г. нормальное течение занятий во всех высших учебных заведениях было прервано революционными событиями; чтение курсов по расписанию было приостановлено, однако администрация поддерживала неформальные занятия профессоров с учащимися как на квартирах, так и в стенах самих учебных заведений (в последнем случае они иногда становились объектом нападок со стороны радикально настроенных студентов и курсисток); решение о признании семестра несостоявшимся и запрете производить экзамены было объявлено высочайшим указом от 16 апреля.

277

Слушательница ВЖК М. Ф. Ветрова в декабре 1896 г. была арестована по обвинению в связях с подпольными революционными организациями и помещена в Дом предварительного заключения, в январе 1897 г. переведена в Петропавловскую крепость, 8 февраля в результате тяжелого нервного потрясения от условий содержания и обращения с ней тюремного персонала облила себя керосином из лампы и подожгла; 12 февраля скончалась от ожогов. Известие о ее смерти послужило причиной студенческих волнений по всей стране и демонстрации 4 марта 1897 г. у Казанского собора в Петербурге. См.: Куделли П. Ф. Памяти Марьи Федосьевны Ветровой (†12 февраля 1897 года в Петропавловской крепости). [СПб.], 1898 (нелегальное издание); Ростов Н. М. Драма в Бастионе. М., 1933. Письмо М. Ф. Ветровой к Н. А. Котляревскому, написанное, вероятно, весной 1895 г. и содержащее размышления о роли и ответственности педагога, было с разрешения Котляревского напечатано: Пругавин А. С. В казематах. Шлиссельбург. Суздальская тюрьма. Петропавловская крепость: очерки и материалы по истории русских тюрем. СПб., 1909. С. 352–356.

278

Над строкой надписан вариант: «пир».

279

Имеется в виду рассказ «Рыжий Альфонс» из сборника И. Л. Леонтьева-Щеглова «Смех жизни: новые юмористические рассказы» (СПб., 1910. С. 165–191). По сюжету герой, столичный художник, приезжает в Могилев с желанием покончить с собой из‑за измены жены. Затягивая исполнение своего намерения, он отправляется на цирковое представление, где клоун Рыжий Альфонс вдруг объявляет во всеуслышанье, что собирается застрелиться на глазах у публики – тоже из‑за измены жены! Он достает огромный пистолет и стреляет себе в лоб, – естественно, ничего страшного не происходит, и клоун объясняет, что его самого надули: вместо пистолета системы Браунинга ему подложили пистолет «системы Кошевского». И тут на арену выбегают девицы с рекламой кондитера Сигизмунда Кошевского, который теперь не только продает конфеты, но и может на заказ сделать любое оружие из шоколада. После этого художник, вдоволь насмеявшись, возвращается в столицу. В рассказе действительно содержится много деталей, свидетельствующих о личном знакомстве автора с Могилевом и местным цирком.

280

В первой половине января Казанович съездила в Кошелёво – село Рогачевского уезда Могилевской губ. (сейчас Буда-Кошелёвского района Гомельской обл. Беларуси), в котором жил ее брат Д. П. Казанович, занимавший должность земского начальника 5‑го участка Рогачевского уезда.

281

«Une vie» («Жизнь»; 1883) – первый романа Ги де Мопассана.

282

Имя поэта, героя пьесы Казанович «Трагедия любви».

283

Во время своей поездки в Кошелёво Казанович занималась доработкой своей пьесы «Трагедия любви» (первое название: «Ричард – Орлиное сердце»). Текст пьесы сохранился в ее архиве (ОР РНБ. Ф. 326. № 67. Л. 1–66); сохранились и черновые варианты (Там же. Л. 67–126). Пьеса была задумана и написана в значительной степени под влиянием статьи Ф. Ф. Зелинского «Трагедия верности». Главный герой, поэт по имени Ричард, считающий себя гением, стоящим над пошлыми законами толпы, пресытившись любовью жены, пытается соблазнить ее невинную младшую сестру, а кроме того, эмансипированную кузину и некую работницу в их имении. Однако после многословных объяснений и натянутых квипрокво жена и ее кузина его бросают, а невинная сестра кончает с собой, и герой остается в трагическом одиночестве. Пьеса неудачна как в сценическом, так и в литературном отношении: действие отсутствует, речь героев напыщенна, добавленные для оживления сценки деревенской жизни не спасают положение. Судя по пометам, работа над черновым вариантом велась в Петербурге с 6 декабря 1912 г., а закончена пьеса была в Кошелёве 8 января 1913 г., последние поправки внесены 13 и 18 января 1913 г.

284

Здесь и далее (кроме специально оговоренных случаев) имеется в виду Владимир Рышков, казначей Академии наук, участвовавший в делах Пушкинского Дома. См. о нем: Пушкинский Дом: материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005. С. 85.

285

В выставке объединения «Мир искусства», проходившей в Москве в ноябре – декабре 1912 г., приняли участие Н. С. Гончарова, М. Ф. Ларионов и Г. Б. Якулов; в январе – феврале 1913 г. эти же картины выставлялись в Петербурге.

286

Названы псевдонимы К. М. Антипова в журнале «Сатирикон». Казанович была знакома с Антиповым по студенческому литературному кружку «Грядущий день» (1907).

287

Возможно, имеется в виду «Новый Сатирикон», основанный в 1913 г.; первый номер вышел в июне 1913 г.

288

Названием «свободные христиане» пользовались разные группы «религиозных искателей». См.: Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола / Под ред. В. Бонч-Бруевича. Вып. 3: Штундисты. Постники. Свободные христиане. Духовные скопцы. Старообрядцы. СПб., 1910.

289

Геологический комитет Горного департамента Министерства государственных имуществ с момента создания (1882) по 1917 г. располагался в арендованном особняке по адресу: ВО, 4‑я линия, № 15.

290

Персонаж пьесы У. Шекспира «Как вам это понравится» (в пер. П. И. Вейнберга).

291

«Декамерон» (ок. 1352 – 1354) – книга итальянского писателя Джованни Боккаччо; рус. перевод под ред. Александра Н. Веселовского (М., 1891).

292

Женский педагогический институт был основан в 1903 г. на основе существовавших с 1859 г. Педагогических классов при С.-Петербургских женских гимназиях; входил в Ведомство учреждений императрицы Марии; имел два отделения (словесно-историческое и физико-математическое) с 4-летним курсом обучения; размещался в собственном здании (Малая Посадская ул., д. 26). В 1918 г. преобразован в 1‑й Петроградский государственный педагогический институт. Первым директором (1903–1916) был С. Ф. Платонов, живший вместе с семьей на квартире в здании института.

293

Н. Н. Платонова, жена директора Женского педагогического института С. Ф. Платонова; выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1885), считала себя ученицей А. И. Введенского и 9 декабря 1907 г. организовала чествование учителя по поводу 25-летия его научно-педагогической деятельности. Праздник был устроен на квартире Платоновых – в здании Женского педагогического института на Малой Посадской, д. 26. Через пять лет, когда возникли планы поздравить Введенского с 30-летней датой, Платонова уже «по традиции» приняла на себя труды по организации торжества. Чествование было назначено на 17 февраля; в архиве Казанович сохранился пригласительный билет (ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 4). В качестве подарка юбиляру был поднесен литографированный портрет И. Канта работы немецкого художника Карла Бауэра; на паспарту расписались «ученики, друзья и почитатели» Введенского; портрет впоследствии хранился в семье младшей дочери Введенского Зинаиды Александровны Лихаревой (1888 – не ранее 1959). Всего на паспарту более 50 подписей преподавателей, выпускниц ВЖК разных поколений (включая саму Казанович) и знакомых. Отзывы об удавшемся чествовании см. в письме Л. С. Павловской Н. Н. Платоновой от 19 февраля (ОР РНБ. Ф. 585. № 5970. Л. 10), письме С. Ф. Платонова Э. Л. Радлову от 18 февраля (РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 1212. Л. 59). Благодарность А. И. Введенского за поздравление см. в его письме Казанович от 24 февраля: ОР РНБ. Ф. 326. № 184. Л. 14–15.

294

«Жизнь человека» – философско-аллегорическая трагедия Л. Н. Андреева; написана в 1906 г., впервые поставлена в Московском Художественном театре (1907 г., реж. К. С. Станиславский).

295

«Профессор Сторицын» – драма Л. Н. Андреева; написана в 1912 г. и сразу же поставлена в ряде городов. В Петербурге премьера состоялась в Александринском театре 14 декабря. Казанович могла видеть пьесу 28 января или 7 февраля. В архиве Казанович сохранились газетные вырезки с откликами на постановку (ОР РНБ. Ф. 326. № 13. Л. 5, 6, 12).

296

Казанович ошиблась: актера Яковлева звали Кондратом Николаевичем.

297

Имеются в виду «Воспоминания о Стасюлевиче» В. В. Тимофеевой-Починковской (Вестник Европы. 1913. № 1. С. 224–236).

298

Е. В. Балобанова во время обучения на ВЖК входила в круг ближайших учениц акад. Александра Веселовского; подготовила под его руководством перевод оссиановских поэм: Макферсон Д. Поэмы Оссиана / Исслед., пер. и примеч. Е. В. Балобановой. СПб., 1890. См.: Балобанова Е. В. [Из писем к А. Н. Веселовскому] / Публ. Ю. Д. Левина // Наследие Александра Веселовского: исследования и материалы. СПб., 1992. С. 286–311.

*

Этим я отнюдь не хочу сказать, что я исключение. Вернее всего, что и я такова же.

299

См.: Луговой А. Девичье поле // Нива. 1909. № 14–23.

300

Рукопись пьесы «Наконец, курсистка!» с подзаголовком: «Драма в 7 действиях. Петербург», датированная февралем 1906 г., сохранилась: ОР РНБ. Ф. 326. № 66. Л. 1–79.

301

Над строкой надписан вариант: «может».

302

«Господи! Да неужели это не кошмар!» – лейтмотивная реплика из цикла очерков М. Е. Салтыкова (Н. Щедрина) «Круглый год» (1879).

303

В марте 1913 г. было введено новое Положение о Военно-медицинской академии: студенты переименовывались в слушателей, принимали присягу и приравнивались к юнкерам; в учебный план было введено преподавание военного законодательства, воинских уставов, топографии, военно-медицинской администрации, военно-полевой хирургии и др., слушатели обязывались по ходу обучения отбывать лагерные сборы и практики в военно-лечебных заведениях. См.: Шевченко Ю. Л., Карпов О. Э., Матвеев С. А., Шевченко Е. А. Императорская Военно-медицинская академия накануне Первой мировой войны // Вестник Национального медико-хирургического Центра им. Н. И. Пирогова. 2014. Т. 9. № 2. С. 4.

304

В. Ф. Джунковский был назначен товарищем министра внутренних дел и командующим Отдельным корпусом жандармов 25 января 1913 г.

305

Вероятно, речь идет о слухах о восстановлении патриаршества, усилившихся в 1913 г. на фоне празднования 300-летия Дома Романовых (торжества в Петербурге 21 февраля) и прославления церковью патриарха Гермогена (торжества в Москве 12 мая).

306

Какая именно история имеется в виду, неизвестно.

307

Владимир был назначен митрополитом С.-Петербургским и Ладожским в ноябре 1912 г.

308

В 1898–1899 гг. около семи с половиной тысяч русских духоборов эмигрировали в Канаду, где им были выделены земли в провинции Саскачеван.

309

В конце статьи о «патологическом резонерстве», выделенном им в «разновидность патологического характера», С. А. Суханов писал: «В заключение я хотел бы остановиться еще на литературе, в которой проявляется своеобразное творчество патологических резонеров. Среди этих произведений одни написаны так, что уже самая обложка и заглавие сочинения указывают на то, что это труд больного ума; в других случаях недостатки сочинения патологического резонера не сразу бросаются в глаза, и для иных, незнакомых с такого рода произведениями, может показаться, что тут нет ничего особенного. Индивидуумы, о которых идет речь сейчас, пишут работы по разным научным и общественным предметам; в этих работах патологический резонер, с ложными идеями необыкновенных открытий и изобретений, излагает свои взгляды и наблюдения. Тут вы встречаетесь с сочинениями, касающимися физики, химии, медицины, психологии, астрономии, какого-нибудь отдела филологии» (Суханов С. А. Патологическое резонерство // Вопросы философии и психологии. 1909. Кн. 97. С. 307). Ни в этой, ни в других статьях или публичных выступлениях конкретные примеры не назывались. Казанович упоминает следующую книгу: Успенский П. Д. Tertium organum: ключ к загадкам мира: Тайна пространства и времени. Тени и действительность. Оккультизм и любовь. Одушевленная природа. Голоса камней. Математика бесконечного. Логика экстаза. Мистическая теософия. Космическое сознание. Новая мораль. Рождение сверхчеловека. СПб., 1911; см. рецензию С. Л. Франка: Русская мысль. 1912. Кн. 3. 2‑я паг. С. 90–91.

310

Щетинин А. Г. Ключ тайн завета. СПб., 1910.

311

В 1900–1910‑х гг. философские труды М. В. Безобразовой, одного из членов-основателей ПФО, практически не были востребованы: ее перестали приглашать на заседания Философского общества, статьи не принимались редакциями; изданные на собственные средства труды (в частности: «Мысли, афоризмы и негативы» (СПб., 1902), «О безнравственности» (СПб., 1911), «Из одного альбома» (СПб., [1912]), «Исследования, лекции, мелочи» (СПб., 1914)) не принимались всерьез философским сообществом. См. письма М. В. Безобразовой к Э. Л. Радлову 1890–1910‑х гг.: РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 120.

312

См.: Каульбарс К. В. Луч света!.. в «Животрупность», окружившую пьесу Л. Толстого! Проект уничтожения явных противоречий в «Живом трупе», в строгом согласии с указанной самим Л. Толстым идеей и целью пьесы! СПб., 1912. Об авторе см.: Шамров С. Барон Каульбарс и его «Перелом» // Тарпон: журнал. 2014. № 2 (4). С. 54–57.

313

См.: Негин. Грядущий Фауст: драматическая поэма в 2 ч. Рязань:, 1910; 2‑е изд.: 1911. Ср.: Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии // Аполлон. 1910. № 10. 2‑я паг. С. 26.

314

заранее (лат.).

315

нонсенс (англ.).

316

Ровно за год до этого, в записи от 13.04.1912, Казанович привела это выражение, приписывая его И. Канту.

317

у каждого несчастного должен быть свой бог (нем.).

318

Фамилия Казанович указана в списке окончивших ВЖК в 1912–1913 уч. г. (см.: Отчет ВЖК за 1912–1913. С. 37 2‑й паг.), однако свидетельство об окончании ВЖК она получила только 24 июля 1919 г. (см.: Бестужевка в цифрах: к 130-летнему юбилею Санкт-Петербургских Высших женских курсов (1878–1918 гг.). СПб., 2008. С. 221; см. также ее личную карточку выпускницы: ЦГИА СПб. Ф. 113. Оп. 1. № 424-1. Л. 13 об.). Документ сохранился:

«Свидетельство.

Совет Третьего Петроградского государственного университета сим удостоверяет, что Евлалия Павловна Казанович, поступившая на Петроградские Высшие Женские курсы по аттестату Могилевской женской гимназии Ведомства учреждений императрицы Марии, окончила в 1912–1913 учебном году полный курс наук историко-филологического отделения, по группе русской филологии, подгруппы литературы. По основным предметам группы ею выдержаны следующие испытания: по общим курсам: введения в языкознание – весьма удовлетворительно; сравнительно-исторической фонетики русского и старославянского языков – весьма удовлетворительно; истории русской литературы: древней – удовлетворительно; новой – весьма удовлетворительно; русской народной словесности – удовлетворительно. По избранным ею трем специальным отделам: двум по русской литературе (Петровский период) – весьма удовлетворительно; (История русского театра) – весьма удовлетворительно; по всеобщей литературе (Шекспир и его время) – весьма удовлетворительно. Пять семинариев: два по литературе, один по языку и два по философии – пройдены ею вполне удовлетворительно. На испытаниях по подготовительным или вспомогательным предметам отделения она оказала следующие успехи: в логике – весьма удовлетворительные; психологии – весьма удовлетворительные; истории древней философии – весьма удовлетворительные; истории западноевропейских литератур – весьма удовлетворительные; латинском языке – удовлетворительные.

Кроме того, ею выдержаны испытания: по энциклопедическому введению в философию науки – весьма удовлетворительно; введению в славяноведение – весьма удовлетворительно; русской истории – весьма удовлетворительно.

На основании § 31 Положения о Петроградских Высших Женских курсах 3 июля 1889 г., изданного согласно утвержденного 25 июня 1889 г. Положения Комитета министров, выдано Евлалии Павловне Казанович это свидетельство за надлежащим подписанием и с приложением печати университета.

Петроград, 24 июля 1919 г.

Директор Третьего Петроградского государственного университета проф. [С. Булич – подпись].

Декан Историко-филологического факультета проф. [И. Гревс – подпись].

Секретарь Совета [Тонский? – подпись].

Заведующая факультетскою канцеляриею [Т. Быкова – подпись]» (ОР РНБ. Ф. 326. № 2. Л. 6; машинопись с печатью и подписями-автографами; на поле регистрационный номер: 542/4117).

319

Возможно, имеется в виду директор Могилевской гимназии И. К. Михалевич.

320

См. запись от 03.12.1912 и примеч.

321

Речь идет о Я. Е. Мачерете.

322

По-видимому, А. Я. Меснянкин.

323

Имеется в виду журнал «Вестник гражданского права» (Петербург/Петроград; 1913–1917), издаваемый М. М. Винавером.

324

В ВП 1912–1917 домашний адрес С. И. Добрина на ВО не отражен.

325

Действие повести Л. Ф. Бегуна «Бескрылое счастье» (Современный мир. 1911. № 5. С. 25–53) происходит на некоем сказочном острове, правители которого запрещают жителям мечтать о полетах в небе, – естественно, безуспешно.

326

Приехав в гости к брату и познакомившись с его товарищами по земской службе, Казанович увлеклась местными событиями. Используя местный сюжет, связанный с выборами в IV Государственную Думу, она написала рассказ «Камергерский ключ»; беловая рукопись датирована 5–9 августа 1913 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 86. Л. 11–16; там же черновики: л. 3–10). Вернувшись в Петербург, Казанович намеревалась предпринять шаги к напечатанию рассказа (см. черновик ее письма к редактору газеты «Русские ведомости» В. А. Розенбергу от 27.08.1913 – ОР РНБ. Ф. 326. № 86. Л. 1–2), однако опубликован он не был.

327

Ландшевские – рогачевские знакомые Казанович: Александр Андреевич был врачом в учебных заведениях, Лидия Николаевна была председательницей правления музыкально-драматического кружка. Упомянутый Сережа впоследствии был кадетом Киевского, затем Одесского кадетских корпусов, участвовал в Гражданской войне в составе Вооруженных сил Юга России; в 1920 г. окончил 1‑й Русский великого князя Константина Константиновича кадетский корпус в Сараеве; дальнейшая судьба неизвестна; см.: Зирин С. Г., Лаврентьев Н. В., Попов И. В. Увековечение памяти героев Белой борьбы на Северо-Западе России // Военная история России XIX–XX веков: материалы XII Международной военно-исторической конференции <…>. СПб., 2019. С. 763–766.

328

«Бюллетени литературы и жизни: двухнедельный журнал нового типа» (Москва; 1909–1918) – журнал, издаваемый В. А. Крандиевским.

329

Н. И. Забела-Врубель умерла 21 июня 1913 г.

330

Забелло (Забела) – литовский и малороссийский род, известный с XIV в.

331

Имеется в виду Женский педагогический институт.

332

И. И. Лапшин с детства любил музыку, хорошо играл на фортепиано и пел (у него был приятный баритон); интересовала его музыка и как объект изучения, в особенности творчество Н. А. Римского-Корсакова (см.: Лапшин И. И. Философские мотивы в творчестве Н. А. Римского-Корсакова. СПб., 1911; Он же. Римский-Корсаков: два очерка. Пг., 1922; см. также: Бабаева Л. Я. Проблемы художественного творчества в эстетике И. И. Лапшина. М., 1995); впечатление от музыки неразрывно соединялось с обаянием личности самого композитора, с которым Лапшин познакомился в первой половине 1890‑х гг. и поддерживал близкие дружеские отношения до самой его смерти, неоднократно выступал с публичными чтениями, посвященными творчеству Римского-Корсакова. См.: Тихонова Э. В. Русский интеллигент и истинный джентльмен Иван Иванович Лапшин (1870–1952) // Методология и история психологии. 2010. Т. 5. Вып. 3. С. 160 и след.

333

В 1911–1913 гг. между Н. И. Забелой и И. И. Лапшиным установились очень близкие дружеские отношения. В июне 1913 г. он должен был сопровождать ее в путешествии в Англию, однако Забела скончалась. Подробнее о взаимоотношениях Забелы и Лапшина см.: Письма И. И. Лапшина к Н. И. Забеле-Врубель / Публ., вступ. заметка и примеч. Л. Г. Барсовой // Звезда. 1999. № 12. С. 110–124. «17-летний юбилей» И. И. Лапшина с участием Н. И. Забелы легко датировать: вербное воскресенье в 1913 г. праздновалось 7 апреля. В фонде Комитета бестужевок Музея истории СПбГУ сохранилась фотография, в центре большой группы находятся Н. И. Забела и И. И. Лапшин, в руках у многих из присутствующих (в том числе у Забелы) веточки вербы.

334

См.: Пушкарев Н. Л. Стихотворения. СПб., 1869.

335

Казанович писала стихи, по-видимому, с детства: поздравления родителям к праздничным датам, послания к братьям и подругам, лирические размышления о жизни. В 1908 г. она завела общую тетрадь: ЕПК. Стихотворения, – в которую переписала наиболее удачные, на ее взгляд, произведения в хронологическом порядке (90 текстов) и далее продолжала пополнять; всего в тетради около 250 текстов, последние датированы осенью 1939 г.; кроме того, в тетрадь вложены стихотворения на отдельных листах (одно датировано 1940 г.).

336

См.: Гейерстам Г. В тумане жизни / Пер. В. Торнеус // Гейерстам Г. Полное собрание сочинений. М., 1912. Т. 8. Роман начинается так: «Есть человеческие судьбы, над которыми невольно хочется остановиться и молить неведомые силы о пощаде. Они внушают нам чувство, которое неизмеримо глубже сострадания; мы сознаем, что наш собственный жребий счастливее, но душа наша наполняется страхом от сознания, что между нами есть все-таки связь» (с. 5).

337

М. П. Погодин с 1818 по 1821 г. обучался в ИМУ; во время учебы сблизился с проф. С. Е. Раичем и образовавшимся вокруг него кружком студентов – будущих «любомудров» (Д. В. Веневитинов, В. Ф. Одоевский, И. В. Киреевский и др.). Казанович читала об этом в труде Н. П. Барсукова «Жизнь и труды М. П. Погодина» (СПб., 1888. Т. 1.).

338

Профессора ИМУ в 1810–1820‑е гг.

339

Имеется в виду Больница Св. Николая Чудотворца для душевнобольных; располагалась на наб. Мойки, 126. В советское время Городская психиатрическая больница № 2.

340

См.: Элиот Джордж. Мельница на Флоссе / Пер. В. Кошевич. СПб., 1902. Возможно, Казанович с Островской читали роман в оригинале (на английском).

341

Скорее всего, имеется в виду С. П. Боткин. Известен его портрет работы И. Н. Крамского.

342

Имеются в виду предполагаемые публичные лекции почетных академиков в пользу Пушкинского Дома. Состоялись две лекции: 1 марта 1914 г. Д. Н. Овсянико-Куликовского (см. запись от 07.03.1914) и 28 марта 1914 г. Алексея Н. Веселовского (см. запись от 31.03.1914).

343

Имеется в виду Музей этнографии и антропологии им. Имп. Петра Великого, состоявший в ведении Академии наук.

344

Историческая выставка архитектуры и художественной промышленности была организована Обществом архитекторов-художников в залах АХ в апреле 1911 г. На выставке были представлены планы, чертежи, эскизы, макеты зданий, архитектурные проекты, предметы интерьера и многое другое. См.: Каталог Исторической выставки архитектуры и художественной промышленности, устроенной в залах Императорской Академии художеств Обществом архитекторов-художников / Сост. И. А. Фомин. СПб., 1911; Историческая выставка архитектуры. 1911: [каталог]. СПб., [1912]; Лукомский Г. К. Историческая выставка архитектуры и художественной промышленности // Старые годы. 1911. № 4. С. 17–36.

345

Имеется в виду Аполлон Николаевич Майков.

346

Директор Императорских театров – В. А. Теляковский. Ниже упоминаются пьесы Л. Н. Андреева «Не убий!» (1913), а также «Дни нашей жизни», «Анатэма» и «Жизнь человека» (все – 1908).

347

Пьеса Л. Н. Андреева «Не убий!» («Каинова печать»), принятая к постановке в Александринском театре, вызвала резкое неприятие со стороны корифеев труппы (М. Г. Савиной, В. Н. Давыдова и др.) и не была поставлена.

348

О приобретении журналов начала XIX в. у В. П. Семенникова см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 50. Семенников жил на 6‑й линии ВО, д. 25, т. е. совсем недалеко от Академии наук, но Казанович, по-видимому, пришлось взять извозчика для перевозки купленных изданий.

349

Вероятно, имеется в виду изд.: Семенников В. П. Собрание старающееся о переводе иностранных книг, учрежденное Екатериной II. 1768–1783 гг. СПб., 1913.

350

Имеется в виду открытка, присланная Фасмером: «Дорогой Евлалии Павловне шлю сердечный привет из Берлина. Надеюсь, что скоро удастся помузицировать в Питере. Искренне преданный М. Фасмер» (ОР РНБ. Ф. 326. № 331. Л. 1; почтовые штемпели: Berlin, 25.9.13; С.-Петербург, 14.9.13).

351

Имеется в виду Виктор Александрович Рышков. См. о нем: Прозорова Н. А. Виктор Рышков и его фонд в Рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2015 г. С. 183–227.

352

Письма С. Е. Малова в архиве Казанович не сохранились.

353

Цитата из статьи «Черты для характеристики русского простонародья» (Современник. 1860. Кн. 9. Современное обозрение. С. 84).

354

См.: Островская М. А. Земельный быт сельского населения русского севера в XVI–XVIII веках. СПб., 1913.

355

Чествование С. К. Булича по случаю 30-летия его научно-педагогической деятельности состоялось в актовом зале ВЖК 7 октября 1913 г. Оно было воспринято как общекурсовое торжество и превратилось в самый многолюдный праздник в истории ВЖК.

356

«Утраченные иллюзии» («Illusions perdues»; 1836–1843) и «Блеск и нищета куртизанок» («Splendeurs et misères des courtesanes»; 1838–1847) – романы О. де Бальзака из цикла «Человеческая комедия».

357

Одна строка текста тщательно зачеркнута.

358

«Прохожие» – пьеса Виктора А. Рышкова, поставленная Александринским театром в 1911 г.

359

«Кулисы» (другое название: «Барышня с фиалками»; 1913) – пьеса Т. Л. Щепкиной-Куперник; в октябре 1913 г. в Александринском театре спектакль шел дважды: 18 и 23 октября.

360

См.: Княжнин В. Н. Архив Н. А. Добролюбова: описание бумаг, принадлежащих Пушкинскому Дому при Императорской Академии наук // Временник Пушкинского Дома. 1913. СПб., [1914]. С. 1–77. Казанович впоследствии попросила Княжнина оставить запись в ее альбоме; он вписал стихотворение «Пасха» (дата: 11 января 1922 г.).

361

Коллекция Ф. Ф. Фидлера, включавшая в себя, помимо портретов и автографов русских и немецких писателей, целый ряд ценных архивных материалов, а также книжное собрание (преимущественно с авторскими дарственными записями), получила широкую известность с конца XIX в. Фидлер надеялся продать ее Академии наук (с этим связано упоминание «великого князя», то есть президента Академии наук в. кн. Константина Константиновича), однако планы не осуществились: после смерти Фидлера (в феврале 1917 г.) наиболее ценная часть собрания была продана дочерью петроградскому букинисту и библиофилу А. Е. Бурцеву; впоследствии часть фидлеровских материалов попала в Пушкинский Дом, часть – в РГАЛИ, часть – в частные собрания. Библиотека Фидлера (или часть ее) в 1920‑е гг. оказалась в распоряжении Советской трудовой школы № 176 Петроградского района и была в 1928 г. приобретена Пушкинским Домом. См.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 163–166; см. также: Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения / Изд. подгот. К. М. Азадовский. М., 2008.

362

Библиотека села Тригорское, пожертвованная баронессой С. Б. Вревской Пушкинскому Дому, была привезена М. Л. Гофманом в июле 1913 г. См.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 87–89.

363

А. А. Голенищев-Кутузов умер 28 января 1913 г.; торжественное заседание его памяти состоялось 27 октября 1913 г. в Большом конференц-зале Академии наук.

1

Неточная цитата из «идиллии в картинах» Н. В. Гоголя «Ганц Кюхельгартен» (1829).

2

Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Русской женщине» (1848 или 1849).

3

См.: «Пушкинский Дом». История его возникновения // Временник Пушкинского Дома. 1913. СПб., [1914]. С. IX–XVII.

4

См.: Понтоппидан Х. Счастливчик Пер [1898–1904] / Пер. М. П. Благовещенской // Понтоппидан Х. Собрание сочинений. СПб., 1912–1913. Т. 1–3.

5

в конце концов (фр.).

6

Шлиссельбуржцы – Комитет помощи освобожденным узникам Шлиссельбургской крепости, общественная благотворительная организация, созданная в 1905 г. для оказания материальной помощи бывшим узникам Шлиссельбургской крепости и изучения ее истории как тюрьмы; среди основателей П. Ф. Якубович и В. Н. Фигнер, председатель комитета В. И. Семевский, секретарь А. С. Пругавин. Активное участие в культурной деятельности Шлиссельбургского комитета принимала М. В. Ватсон. П. В. Гайдебуров и его жена, актриса Н. Ф. Скарская, были основателями и руководителями Передвижного Общедоступного театра. В архиве Казанович сохранился пригласительный билет, присланный ей М. В. Ватсон, «на вечер Шлиссельбуржцев, устраиваемый П. П. Гайдебуровым в суб[боту] 30/XI 1913» (ОР РНБ. Ф. 326. № 183. Л. 1; почтовый штемпель: 25.11.1913).

7

См.: Сабанеева Е. А. Воспоминания о былом: из семейной хроники. 1770–1838 / Предисл. Д. А. Корсакова; ред. и примеч. Б. Л. Модзалевского. СПб., 1914.

8

См.: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., Т. 1. 1888. С. 56–61 и далее. Словосочетание получило широкое распространение после публикации: Грибоедовская Москва в письмах М. А. Волковой к В. И. Ланской. 1812–1818 // Вестник Европы. 1874. № 8–10, 12; 1875. № 1, 2, 8. См. также: Гершензон М. О. Грибоедовская Москва. М., 1914; Анциферов Н. П. Грибоедовская Москва // А. С. Грибоедов, 1795–1829: сб. статей. М., 1946. С. 150–183.

9

Измененная начальная строка стихотворения Ф. И. Тютчева «Silentium!» (1829, начало 1830‑х).

10

Вицмундир – повседневный мундир гражданских чиновников.

11

Ср.: Ходотов Н. Н. «Госпожа» пошлость: пьеса в 4 д. СПб., 1909.

12

См.: Казанович Е. К истории сношений Гоголя с Погодиным (новые материалы) // Временник Пушкинского Дома. 1914. Пг., [1915]. С. 69–87.

13

Всегда возвращаются к своей первой любви (фр.). Выражение из комической оперы «Жоконд, или Искатели приключений» (1814) Н. Изуара, либретто Ш. Г. Этьена.

14

Спектакль по пьесе А. В. Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского» (1854) впервые на сцене Александринского театра был поставлен в 1872 г. и впоследствии неоднократно возобновлялся. Казанович говорит о представлении вечером в воскресенье, 29 декабря 1913 г. В. Н. Давыдов исполнял роль Расплюева.

15

Театр эксцентрической пародии «Кривое зеркало» был открыт в С.‑Петербурге в 1908 г.; основателями были А. Р. Кугель и З. В. Холмская. Премьера «Ревизора» – «режиссерской буффонады в 5-ти “построениях” одного отрывка» – прошла 11 декабря 1911 г.; текст был написан Н. Н. Евреиновым при участии А. Р. Кугеля и С. И. Антимонова. Спектакль состоял из 5 частей; о «Ревизоре по Станиславскому» как самой смешной части спектакля см. в воспоминаниях З. В. Холмской: Петербургский театральный журнал. 1994. № 5. С. 5–11.

16

Казанович ошиблась: О. К. Нечаева никогда не училась на ВЖК.

17

Имеется в виду Е. М. Каменская.

18

Имеется в виду Е. В. Ернштедт.

19

В. П. Тарновская умерла 19 декабря 1913 г.; ее память была почтена на годовом общем собрании Общества для доставления средств ВЖК 9 февраля 1914 г. (см.: Отчет ВЖК за 1912–1913. С. 23–27), а затем, через несколько дней, на специальном вечере в день ее рождения – 17 февраля (см.: Отчет ВЖК за 1913–1914. С. 22–24). См. о ней: Памяти Варвары Павловны Тарновской: сборник. [СПб., 1914].

20

В 1913 г. была начата постройка нового здания ВЖК на участке 41–43 по Среднему проспекту ВО. Весной 1914 г. было получено разрешение МНП присвоить зданию название Физико-химический институт ВЖК им. В. П. Тарновской. После начала Первой мировой войны Общество для доставления средств предоставило здание для устройства в нем лазарета, часть расходов по содержанию общество взяло на себя. После 1917 г. в здании размещались различные учреждения, а в середине 1920‑х гг. оно было передано ЛГУ.

21

Н. Н. Ге написал портрет Е. О. Лихачевой в 1892 г.; осенью 1906 г. сын Е. О. Лихачевой пожертвовал портрет курсам (см.: Отчет ВЖК за 1906–1907. С. 112 2‑й паг.). В настоящее время портрет находится в собрании Русского музея.

22

О. К. Нечаева заведовала устройством воскресных собраний Общества попечения о молодых девицах в С.-Петербурге.

23

После смерти В. П. Тарновской (декабрь 1913 г.) председателем Комитета Общества для доставления средств был избран С. Е. Савич, а О. К. Нечаева стала товарищем председателя.

24

Пьеса И. Д. Сургучева «Торговый дом» (1913) шла на сцене Александринского театра в 1913–1914 гг. (премьера 25 октября 1913 г.).

25

См.: Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого. М., 1911–1912. Т. 1–3. Незаконченная повесть «Фальшивый купон» была впервые напечатана в первом томе этого издания.

26

Тщательно зачеркнуты 7 строк.

27

Имеется в виду персонаж пьесы Э. Ростана «Шантеклер» (1904). Пьеса в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник была поставлена в петербургском Малом театре, премьера состоялась 7 апреля 1910 г.

28

Отец О. К. Нечаевой К. В. Ракусо-Сущевский принадлежал к польскому дворянскому роду; был начальником Охтенского порохового завода, а затем инспектором всех пороховых заводов; с 1875 г. он владел усадьбой Колище (сейчас Калищи) в Лужском уезде С.-Петербургской губернии (см.: Ольга Константиновна Нечаева (1860–1926): сб. / Под ред. Ек. Летковой-Султановой и проф. И. М. Гревса. Л., 1928. С. 13–24). Род Ракусо-Сущевских (как и род Войнич-Сяноженцких) внесен в родословные книги Могилевской губернии.

29

Когда муж разорился, О. К. Нечаева оставила его и поступила делопроизводителем в Попечительство об учительницах и воспитательницах в России (свои обязанности в Обществе для доставления средств ВЖК и в Обществе попечения о молодых девицах она продолжала исполнять безвозмездно). См.: Там же. С. 35–36.

30

Родители Е. П. Летковой: Павел Степанович и Анна Павловна Летковы; дед по матери был греком (см. воспоминания: Маковский С. К. Портреты современников. Нью-Йорк, 1955. С. 39). Леткова участвовала во многих благотворительных обществах и комитетах, поддерживала знакомство с обширным кругом либеральных литераторов и общественных деятелей. Муж ее Н. В. Султанов – автор проектов собора Петра и Павла в Петергофе (1893–1905), православной церкви в Мариенбаде, архитектурной части памятника Александру II в Московском Кремле (1893–1898) и др.; исследователь и страстный пропагандист «русского стиля». См.: Савельев Ю. Р. Николай Владимирович Султанов: портрет архитектора эпохи историзма. СПб., 2009. С. К. Маковский вспоминал: «Николай Владимирович Султанов художественной даровитостью не отличался, но был человек образованный и на редкость умен, – русский до фанатизма, с уклоном – увы – к черносотенству» (Маковский С. К. Портреты современников. Нью-Йорк, 1955. С. 143).

31

С Н. К. Михайловским Леткова познакомилась в начале 1883 г., между ними возник своеобразный «роман по переписке», продолжавшийся около года и закончившийся резким разрывом; отношения возобновились только в 1900 г. См.: Леткова Е. П. Оборванная переписка // Русское богатство. 1902. № 3. С. 117–162; № 4. С. 77–121; Она же. Из писем Н. К. Михайловского // Русское богатство. 1914. № 1. С. 370–398

32

Имеются в виду Н. П. Барсуков и граф С. Д. Шереметев.

33

Цитируется монолог Чацкого в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1824).

34

Осенью 1913 или в самом начале 1914 г. Казанович переехала на новую квартиру на ул. Зверинскую, д. 33, кв. 10.

35

Имеется в виду статья «Пушкинский Дом» (Бесплатное приложение к газете «День». 1914. № 25. 26 янв. С. 7–8), в которой Казанович неоднократно упоминается – и как заведующая библиотекой, и как автор заметки об истории Пушкинского Дома. Статья подписана: Ив. Этим псевдонимом в «Дне» пользовался С. О. Португейс (см.: Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. М., 1956. Т. 1. С. 418), так что Казанович приписала ее В. Н. Княжнину (Ивойлову) ошибочно. Вырезка сохранилась в архиве Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 63. Л. 25–28.

36

Н. Н. Трубицын защищал магистерскую диссертацию «О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой трети XIX века» (СПб., 1912).

37

Скандал с диссертацией Н. Н. Трубицына стал публичным. В день защиты газета «День» напечатала статью П. Е. Щеголева «История одной диссертации», в которой труд был оценен как слабый и «подрывающий авторитет университета» и сообщалось, что два официальных оппонента (В. В. Сиповский и А. К. Бороздин) высказались о нем отрицательно, после чего были по настоянию научного руководителя И. А. Шляпкина заменены далекими от проблематики Д. К. Петровым и А. А. Шахматовым. Казанович сохранила вырезку (ОР РНБ. Ф. 326. № 63. Л. 29–30). См.: Сиповский В. В. Отзыв о книге г. Трубицына, представленной на соискание степени магистра русского языка и словесности <…>. СПб., 1913; Трубицын Н. Н. Вынужденный ответ г-ну Сиповскому. СПб., 1913.

38

Имеется в виду В. С. Враская.

*

Ни больше ни меньше как сенатор. 9.III.1916.

39

Вероятно, Иван Павлович Корсаков.

40

Имеется в виду В. Д. Думбадзе; см. о нем: Фуллер У. Внутренний враг. Шпиономания и закат императорской России. М., 2009. С. 131–132, 231–233, 301; см. также: Альбом лиц, зарегистрованных жандармской, сыскной и общей полицией по подозрению в шпионстве. Пг., 1916. С. 45.

41

Над своей пьесой скульптор И. Я. Гинцбург работал в течение нескольких лет; издана: Гинцбург И. Я. У сына: драматический этюд в 3 актах. Пг., 1919. 32 с.

42

Имеется в виду изд.: Временник Пушкинского Дома. 1913. СПб., [1914]. Содержание: Котляревский Н. А. Предисловие; Казанович Е. П. «Пушкинский Дом». История его возникновения; Список лиц, сделавших пожертвования в Пушкинский Дом; Архив Н. А. Добролюбова, принадлежащий Пушкинскому Дому / Описание Вл. Княжнина.

43

Лекция Д. Н. Овсянико-Куликовского в пользу Пушкинского Дома состоялась 1 марта 1914 г.

44

М. А. Островская была принята в доме Венгеровых и дружила с дочерью профессора Софьей.

45

Во время обучения на ВЖК Островская слушала лекции С. Ф. Платонова и занималась в его семинарии по русской истории, однако он категорически отказался руководить ею при подготовке магистерской диссертации. Руководителем Островской стала историк А. Я. Ефименко, в 1907 г. принятая преподавателем на ВЖК, а в 1910 г. удостоенная Харьковским университетом степени доктора русской истории honoris causa (см. запись Казанович об этом в раннем дневнике: Дневник одного живого существа. С. 164–166). Отношение Платонова к Островской после защиты и в особенности после революции переменилось, и он неоднократно оказывал ей помощь. См.: Историк М. А. Островская. С. 196–198; Востриков А. В. Александра Яковлевна Ефименко: первая женщина – доктор русской истории // История отечественной культуры в архивных документах. СПб., 2024. Вып. 5. С. 90–102; см. также письма М. А. Островской к С. Ф. Платонову: ОР РНБ. Ф. 585. № 3741.

46

Окна зала выходят во внутренний коридор второго этажа университетского здания.

47

16 марта 1914 г. в ИСПбУ состоялся публичный диспут по защите представленной Островской магистерской диссертации «Земельный быт сельского населения русского севера в XVI–XVIII веках»; официальными оппонентами были С. Ф. Платонов и А. Е. Пресняков, неофициальными – специалист по истории права и политической экономии А. А. Кауфман и архивист А. С. Раевский. Диспут был обставлен весьма торжественно; в зале собралась многочисленная публика, почетные гости (включая ректора университета Э. Д. Гримма и директора ВЖК С. К. Булича). После соблюдения процедуры декан Ф. А. Браун огласил единогласное решение факультета о присуждении Островской степени магистра русской истории. Так завершилась магистерская эпопея Островской, растянувшаяся на 8 лет (с 1906 по 1914 г.).

48

См.: Защита диссертации М. А. Островской / П.Щ[еголев] // День. 1914. № 74. 17 марта. С. 2; см. также: Первая русская женщина – магистр русской истории / М. Райский [псевд.] // Петербургская газета. 1914. № 74. 17 марта. С. 2. Вырезки с этими статьями сохранились в архиве Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 132.

49

В «Новом времени» от 17 марта было помещено короткое сообщение без заглавия и подписи (№ 13654. С. 3).

50

Премия «за лучшие научные труды и произведения изящной словесности», учрежденная Академией наук в память М. Н. Ахматова на проценты с пожертвованного им по завещанию капитала, присуждалась с 1909 по 1916 г.: полная премия (1000 руб.), «малая» (500 руб.) и почетные отзывы; рассматривались только произведения, представленные авторами. М. А. Островская была удостоена почетного отзыва. См.: VII соискание премий им. т. с. М. Н. Ахматова по Историко-филологическому отделению в 1915 г. // СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1–1913. № 29.

51

Легендарный древнеримский военачальник, заглавный герой трагедии У. Шекспира.

52

Толчком к этой эскападе Вл. А. Рышкова послужила, по-видимому, статья «Пушкин и Пушкинский Дом», напечатанная накануне в рубрике «Маленький фельетон» в «Новом времени» (1914. № 13661. 24 марта; подпись: М. Н–ский). Вырезка сохранилась в архиве Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 63. Л. 33.

53

Пасха в 1914 г. праздновалась 6 апреля.

54

Имеется в виду продолжение цикла публичных лекций в пользу Пушкинского Дома. Алексей Н. Веселовский был приглашен как почетный академик по разряду изящной словесности (1906).

55

Повесть Ф. М. Достоевского «Слабое сердце» была впервые опубликована в 1848 г.

56

О каком произведении Казанович идет речь, неизвестно.

57

Первая строка не имеющего названия стихотворения К. Д. Бальмонта (1892).

58

Запись сделана на отдельном листе, позднее вложенном в тетрадь.

59

Имя зачеркнуто; возможно, здесь, как и в предыдущей записи, имеется в виду С. Е. Малов.

60

Знаменитый французский авиатор Селестен Пегу в 1913–1914 гг. выступал с демонстрационными полетами во многих странах. В Петербург он прибыл в начале мая 1914 г.; показательные выступления были организованы на Комендантском аэродроме. См.: Лазарев Л. Л. Коснувшись неба. М., 1984. С. 28–31; см. также: «Король воздуха» в Москве // Искры. 1914. № 20. 25 мая. С. 154.

61

Мечта о полете, по-видимому, сохранилась у Казанович на всю жизнь. В поэтической тетради записано стихотворение «Вечернему летчику» (ЕПК. Стихотворения. 3 сентября 1922 г. С. 237–238). Кроме того, в ее архиве отложилось следующее объявление 1939 г.:

«Уважаемый товарищ!

2 сентября с. г. Дом Писателя им. Маяковского организует полеты на самолетах Гражданского воздушного флота над городом.

Стоимость путевки (10-тиминутный полет) для членов и кандидатов ССП и Группкома писателей – десять рублей.

Для членов семей пятнадцать рублей.

Автотранспорт от Дома Писателя до аэродрома и обратно обеспечен.

Запись и прием денег в канцелярии Дома Писателя ежедневно с 11 до 4 час. дня по 28 августа включительно.

Справки по тел. Ж 2-88-03 в те же часы.

Время полетов с 5 до 7 час. вечера» (ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 18).

62

Весной 1914 г. Ал. Луговой (А. А. Тихонов) предложил Пушкинскому Дому купить часть своего архива. В связи с этим Н. А. Котляревский попросил Казанович съездить в Лугу и произвести предварительный осмотр архива. Казанович 1 мая приехала туда вместе с Тихоновым, а 3‑го они вернулись в Петербург. В тот же день состоялось заседание Пушкинской комиссии, предложившее Тихонову 300 руб. сейчас и отложившее вопрос о выплате полной суммы (1500 руб.) до осени. См.: Хрисанфов В. И. Лужский затворник: страницы жизни русского писателя А. А. Тихонова-Лугового. Луга, 2013. С. 172–175.

63

См.: Тихонов А. А. Возврат: роман колеблющихся настроений. СПб., [1914].

64

См.: Он же. Тенета // Он же. Соч. СПб., 1901. Т. 5. С. 194–195.

65

Жена А. Лугового.

66

О преданности Л. А. Тихоновой памяти ее мужа см.: Чуковский К. И. Дневник / Сост., подгот. текста, коммент. Е. Чуковской. М., 2011. Т. 2. С. 293.

67

Названы имена детских персонажей романа А. Лугового «Возврат». У А. А. и Л. А. Тихоновых общих детей не было; дочь Л. А. Тихоновой от первого брака Наталья Никитична Мишукова, слушательница театральных курсов при Суворинском театре, погибла в феврале 1910 г. (разбилась, катаясь с горы на санках). См.: Хрисанфов В. И. Лужский затворник: страницы жизни русского писателя А. А. Тихонова-Лугового. Луга, 2013. С. 123.

68

Неточно процитирована фраза из первого действия комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (у Гоголя «ушибла»), ставшая расхожей.

69

Кирка (устар.) – то же, что кирха (лютеранская церковь).

70

См.: Погодин М. П. Из воспоминаний о Пушкине // Русский архив. 1865. № 1. Стлб. 95–108; Он же. Отрывок из записок: о жизни в Риме с Гоголем и Шевыревым в 1839 году // Там же. 1865. № 7. Стлб. 887–895. «Марфа, посадница Новгородская» (М., 1830) – историческая трагедия в стихах М. П. Погодина.

71

Продолжение записи, сделанной на отдельном листе 11.04.1914.

72

Последующая запись сделана под впечатлением от воспоминаний С. Т. Аксакова «История моего знакомства с Гоголем», писавшихся автором в последние годы его жизни и впервые полностью опубликованных в 1890 г. (Русский архив. № 8). Казанович могла воспользоваться и недавно вышедшим вторым изданием: Аксаков С. Т. История моего знакомства с Гоголем. СПб., [1913].

73

Имеются в виду сын и дочь С. Т. Аксакова.

74

Далее зачеркнуто окончание фразы: «с ними душно и невыносимо сколько-нибудь свободному, не похожему на других человеку!»

75

Имеется в виду М. Н. Сперанский, член-корр. Академии наук с 1902 г.

76

В. Н. Перетц был избран ординарным академиком Академии наук 8 февраля 1914 г.; избрание было высочайше утверждено приказом от 14 апреля. См.: Известия Имп. Академии наук: [бюллетень]. VI серия. Т. 8. 1914. № 15. 1 нояб. Пг., 1914. С. 1062.

77

Эта и последующие записи (до 30 июня 1914 г. включительно) посвящены поездке Казанович в Озераны – село Рогачевского уезда Могилевской губернии, расположенное на реке Друть (приток Днепра). Казанович получила поручение проверить сведения о необычном «озеранском» говоре (см.: Романов Е. Р. Белорусский сборник. Витебск, 1887. Вып. 3. С. 88, 329, 336, 401, 410; см. также: Прыгодзіч А. А., Прыгодзіч М. Г. Да пытання аб азяранскай гаворцы (на матэрыяле фальклорна-дыялекталагічных запісаў Е. Раманава // Фальклорная спадчына Р. Шырмы і Г. Цітовіча. Минск, 2008. С. 17–21). Официально командировка не была оформлена, из документов Казанович имела только рекомендательное письмо. Экспедиция Казанович была прервана началом войны. По возвращении Казанович составила отчет, общий смысл которого можно свести к одной фразе: «…от указанных г. Романовым фонетических особенностей почти не осталось и намека» (Отчет о поездке в Белоруссию). Остальной собранный материал, тетради с полевыми записями и их расшифровки сохранились в архиве Казанович (ОР РНБ. Ф. 326. № 40; черновик отчета: ОР РНБ. Ф. 326. № 39). Подробнее см.: Востриков А. В. Поездка Евлалии Павловны Казанович в Могилевскую губернию летом 1914 г. // Белорусский сборник. СПб., 2021. Вып. 8. С. 103–112.

78

Рогачевским уездным исправником был П. Г. Евтодьев, его помощником – С. В. Родионов. См.: Памятная книжка Могилевской губернии. Могилев, 1914. С. 220.

79

Вероятно, имеется в виду К. К. Черепанов, член Рогачевской уездной земской управы. В «Отчете о поездке в Белоруссию» Казанович выражает благодарность Рогачевской управе.

80

По-видимому, имеется в виду клуб Рогачевского дворянского собрания.

81

Чаусы – уездный город в Могилевской губернии.

82

Имеется в виду Л. А. Пушкин, рогачевский уездный предводитель дворянства и внучатый племянник А. С. Пушкина; Казанович могла быть с ним знакома по Петербургу.

83

Могилевским губернатором с 1910 по 1915 г. был А. И. Пильц.

84

В «Отчете о поездке в Белоруссию» Казанович выразила благодарность «уездному Рогачевскому полицейскому управлению, давшему мне разрешение беспрепятственно странствовать по деревням и вести беседы с крестьянами» (с. 78).

85

Подробное описание Озеран и окрестностей см.: Отчет Е. П. Казанович о поездке в Белоруссию // Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год / Составленный акад. Н. А. Котляревским. Пг., 1914. С. 68–73. Все названные деревни находятся в Тихиничской волости Рогачевского уезда.

86

Имеется в виду П. И. Таберко.

87

В 1911 г. сад в Озеранах, принадлежавший К. М. Кутаёву, располагался на площади в 4 десятины и содержал 565 яблонь, 45 груш и 63 дерева косточковых; см.: Список садовладельцев Могилевской губернии. Могилев, 1911. С. 33. Казанович сравнивает его с садом в имении ее матери Юзиново в Могилевском уезде, см.: Митявская-Жлёб Л. Террористка Езерская. Койданава, 2014. С. 5.

88

Казанович имеет в виду деревянную скульптуру из так называемой Лесной серии С. Т. Коненкова.

89

Ср.: «По выходе из Селибы, в поле, на берегу реки, бросается в глаза довольно большой живописный “екатерининский” курган с углублением внутри, на котором “hадоу с тысичу а моhа и боли нъзад вялbкая Кътярына” обедала со своим воинством во время войны со шведом. (Может быть, это и не курган, а действительно какое-нибудь военное укрепление из времен Петровских войн со шведами, на котором побывала в свой приезд в Могилевскую губернию и Екатерина II, но в голове крестьян все эти события, в сущности, мало для них интересные, перемешались)» (Отчет о поездке в Белоруссию. С. 73).

90

Имеется в виду А. В. Химина; фамилия установлена по изд.: Памятная книжка Могилевской губернии. Могилев, 1914. С. 228.

91

Подселы и Хомичи – деревни Тихиничской волости Рогачевского уезда.

92

Паша – пастбище, выпас.

93

Казанович имеет в виду белорусских свадебных музыкантов («вяселле» – свадьба).

94

В феврале 1839 г. в Полоцке состоялся Собор епископов Белорусской и Литовской униатских епархий, провозгласивший отмену Брестской унии (1596). Он обратился с прошением к Святейшему синоду и к императору всероссийскому принять их в лоно православной церкви; в том же году прошение было удовлетворено Синодом и одобрено Николаем I; в течение нескольких последующих лет была проведена секуляризация земель, принадлежавших униатским монастырям и костелам. Костел в Озеранах был закрыт в 1867 г.

95

хорошую мину (фр.). От выражения «делать хорошую мину при плохой игре».

96

Великовское – село на левом берегу Волги, примерно в 30 км от Бармина, стоящего на правом берегу.

97

Позднее Казанович записала эту легенду и опубликовала ее: Казанович Е. П. Легенда о Святом озере в Белоруссии // Живая старина. 1916. Вып. 3. С. 273–276.

98

Аер – белорусское название растения аир.

*

Учитель на днях уехал на урок к богатому крестьянину по соседству, где занимается с его двумя сыновьями – реалистами.

99

Имеется в виду сын К. М. и И. Н. Кутаёвых – Константин Константинович.

100

нет, нет, нет… (нем. с ошибкой; правильно: nein, nein, nein…).

101

Имеется в виду ария Виолетты из 3‑го акта оперы Дж. Верди «Травиата» (1852; либретто Ф. М. Пьяве) – «Addio del passato».

102

Монополия – казенная винная лавка, в которой продавалась водка, согласно введенной с 1894 г. государственной монополии на продажу крепких напитков.

103

Монастырь в Озеранах был построен в 1773 г., просуществовал до 1844 г.

104

Войт (белорусск.) – староста.

105

Пропуск в тексте.

106

Начало латинской пословицы: «Sic transit gloria mundi» – «Так проходит мирская слава».

107

Вероятно, имеется в виду село Заполье Тихиничской волости.

108

Имеются в виду романсы на стихи М. Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу» (музыка Е. С. Шашиной; 1861), А. Ф. Мерзлякова «Среди долины ровныя» (1810; музыка народная) и В. А. Соллогуба «Накинув плащ, с гитарой под полою…» (1830‑е гг.; музыка неизвестного автора).

109

Прач – здесь: работник, от белорусского працаваць – работать.

110

Имеются в виду брат Казанович Дмитрий и поручик запаса И. И. Очкин.

111

Задача решается следующим образом: нужно три раза из 10-ведерной бочки наполнить 3-ведерную, первые два раза перелить в 7-ведерную целиком (в ней наберется 6), а потом добавить до полного объема еще 1 ведро; после этого опустошить 7-ведерную бочку в 10-ведерную и в пустую перелить 2 ведра, остававшиеся в 3-ведерной, и потом еще раз наполнить 3-ведерную бочку из 10-ведерной и перелить эти 3 ведра в 7-ведерную: в ней наберется таким образом 5 ведер, и столько же останется в 10-ведерной.

112

Имеется в виду В. Н. Скорубский.

113

Первая буква – заглавная латинская H – в рукописном готическом варианте.

114

В скобках Казанович уточняет произношение. Фрикативное «г» она передает латинским «h». Прописная буква h выглядит как русская буква Н, поэтому Казанович написала ее готическим шрифтом.

115

Заозерье (Зазерье) – незаболоченный юго-западный берег Святого (Крушиновского) озера, противоположный тому, на котором располагаются Озераны.

116

Добротин – деревня Тихиничской волости Рогачевского уезда.

117

Петровки, день свв. апостолов Петра и Павла, – 29 июня (ст. ст.).

118

ружье (белорус.).

119

О добротинском крестьянине Апанасе, «умном, талантливом, редком наблюдателе и рассказчике», см.: Отчет о поездке в Белоруссию. С. 76–77.

120

Здесь, в верхней части листа 63 – рисунок чернилами: деревья, «окно» на озеро, охотник, утки.

121

Над строкой надписан вариант: «очень».

122

Tout beau (фр.; дословно: все хорошо) – команда собаке: смирно, будь на месте.

123

За прошедшие со времени предыдущей записи (30 июня) полтора месяца произошли следующие события: 4–14 июля всеобщая забастовка рабочих в Петербурге; 17 июля указ Николая II о всеобщей мобилизации; 19 июля Германия объявила России войну; 20 июля манифест Николая II о вступлении в войну с Германией; 20 июля германская армия начала наступление на Восточном фронте; взят г. Калиш; 24 июля Австро-Венгрия объявила России войну; 4 августа началось наступление русской армии в Восточной Пруссии (Северо-Западный фронт); 5 августа началась наступательная Галицийская операция русской армии (Юго-Западный фронт).

*

Я ехала в Пб. для того, чтобы хлопотать о назначении меня вместо брата земским начальником!! О юность, это была еще ты!.. 9.III.1916.

124

Летом 1914 г. заканчивалась постройка нового здания БАН (угол Биржевой линии и Тифлисского пер.); в связи с началом войны Академия наук передала здание Военному министерству, которое разместило в нем 166‑й сводный эвакуационный госпиталь.

125

Директор II отделения БАН и Азиатского музея К. Г. Залеман был по происхождению эстляндским немцем; академик и директор Музея антропологии и этнографии Академии наук В. В. Радлов родился и вырос в Германии, в российском подданстве находился с 1859 г.

126

Имеется в виду президент Академии наук в. кн. Константин Константинович.

127

Высочайшее повеление «Об именовании впредь города Петербурга – Петроградом» последовало 18 августа 1914 г.

128

С начала мобилизации летом 1914 г. вводились разовые ограничения, а 26 июля 1914 г. – полный запрет на продажу крепкого алкоголя в военное время повсюду, за исключением ресторанов первой категории, клубов и аптек.

129

С 1913 г. Илиодор (С. М. Труфанов) жил на родине, на хуторе Большом станицы Мариинской Области Войска Донского. После неудавшегося покушения на Распутина, совершенного 16 июня 1914 г. последовательницей Илиодора Хионией Кузьминой, опасаясь преследования, переправился за границу (сначала в Германию, затем в США), где написал книгу о Распутине, дополнив документы произвольными предположениями, а в отдельных случаях измышлениями (Илиодор (Труфанов С. М.). Святой Черт (записки о Распутине) / С предисл. С. П. Мельгунова. М., 1917). В 1917 г. вернулся в Россию, в 1918–1922 гг. жил в Царицыне, где создал секту «Вечный мир»; сотрудничал с органами Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). В 1922 г. эмигрировал в Германию, затем переехал в США. А. С. Пругавин интересовался личностью Илиодора, особенно после его расстрижения и поселения на хуторе Большом. См.: Сажин Б. Б., Никитина Е. А. К вопросу о принадлежности Григория Распутина к секте «хлыстов» (по материалам личного фонда А. С. Пругавина) // Сретенские чтения. М., 2018. С. 285–290.

130

Имеется в виду знакомый с Илиодором С. С. Кондурушкин.

131

Отец С. М. Труфанова (Илиодора), псаломщик М. М. Труфанов, с 1869 г. служил в Покровской церкви хутора Большой; все шесть его сыновей: Феофан, Михаил, Сергей, Александр, Максимилиан и Аполлоний – также избрали духовную стезю.

132

1 августа 1914 г. Верховный главнокомандующий русской армии в. кн. Николай Николаевич обратился к полякам всех воюющих держав с воззванием, обещавшим послевоенное объединение всех польских земель в единую автономию под эгидой русского царя. Текст был составлен военным министром В. А. Сухомлиновым и министром иностранных дел С. Д. Сазоновым при участии начальника Генерального штаба Н. Н. Янушкевича и посланника России в Сербии князя Г. Н. Трубецкого; слухи приписывали авторство П. Б. Струве и Г. Е. Львову (см.: Гиппиус З. Н. Живые лица: стихи, дневники. Тбилиси, 1991. С. 238). Подробнее см.: Бахтурина А. Ю. Воззвание великого князя Николая Николаевича к полякам 1 (14) августа 1914 г.: значение и политические последствия // Acta historica Universitatis Klaipedensis. 2015. Vol. 31. С. 46–72.

133

В воспоминаниях С. Г. Струмилин писал, что пошел в армию, чтобы «революционизировать ее изнутри» (Струмилин С. Г. Избранные произведения. Воспоминания и публицистика. М., 1969. С. 165). Дружина, в которую был определен С. Г. Петрашкевич, формировалась в селе Медведь Новгородского уезда.

134

Япония участвовала в Первой мировой войне на стороне Антанты с августа 1914 г. См.: Саркисов К. О. Японское оружие и добровольцы в российской армии в Первую мировую войну // Япония-2014. Ежегодник. М., 2014. С. 210–223.

135

Лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк 18 июля 1914 г. выступил к театру военных действий (Северо-Западный фронт). Деревня Трубичино находится в нескольких верстах от Новгорода (сейчас Новгородский район Новгородской обл.).

*

Миша недавно только вернулся.

136

Готический собор в г. Реймс на северо-востоке Франции, построенный в XIII–XIV вв.; в течение нескольких веков был местом коронации французских монархов. Практически с первых дней войны собор оказался в зоне военных действий, что привело к значительным разрушениям, вызвавшим волну выступлений французских деятелей культуры, их поддержали и русские деятели. См., в частности: Добиаш-Рождественская О. А. Потревоженные святыни // Вестник знания. 1915. № 1. С. 57–81.

137

Д. И. Пихно был женат на вдове издателя «Киевлянина» В. Я. Шульгина; после ее смерти в 1883 г. он сошелся с ее старшей дочерью (то есть своей падчерицей) Павлой Витальевной, которая заключила фиктивный брак с А. П. Могилевским. Родившиеся дети – сыновья Филипп, Александр и Иван – носили фамилию Могилевский. После смерти Пихно в 1913 г. «Киевлянин» издавал В. В. Шульгин.

138

Менахем Бейлис был обвинен в ритуальном убийстве 12-летнего Андрея Ющинского 12 марта 1911 г. Следствие продолжалось более двух лет; суд проходил в Киеве с 23 сентября по 28 октября 1913 г. и закончился оправданием Бейлиса присяжными.

139

В. кн. Николай Николаевич (Младший) 20 июля 1914 г. был назначен Верховным главнокомандующим.

140

Сын в. кн. Константина Константиновича Олег был тяжело ранен в бою 27 сентября 1914 г., 29 сентября скончался в госпитале. Впоследствии Казанович разбирала его личную библиотеку, поступившую в Пушкинский Дом; см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 114–119, 648–649.

141

См.: Русский патриот [Чичерин Б. Н.] Россия накануне двадцатого столетия. Берлин, 1900.

142

Эпизод, послуживший основой анекдота, привел к Боснийскому кризису осенью 1908 г.

143

В архиве Казанович сохранилось два письма к ней от бывшего проф. С.-Петербургской римско-католической духовной академии Ф. Бучиса за 1915 г., свидетельствующие об их дружеских встречах (ОР РНБ. Ф. 326. № 178).

144

Согласно ВП 1914 и 1915, Н. Д. Флиттнер жила в д. 171 по Фонтанке.

145

В 1914 г. Н. А. Котляревский был произведен в чин действительного статского советника, соответствующий армейскому генерал-майору.

146

27 декабря 1914 г. в Михайловском театре состоялась премьера спектакля по пьесе А. Кистемекерса «La Flambée» («Вспышка») с участием знаменитой французской актрисы Генриетты Роджерс и актеров французской труппы императорских театров. См.: Обозрение театров. 1914. № 2627. 27 дек. С. 20.

147

Произведение с названием «Портрет» в фонде Казанович в ОР РНБ не сохранилось.

148

Дед Н. А. Котляревского по линии матери Семен Абрамович Попов и его брат Константин родились в посаде Большие Соли Костромской губ. (сейчас поселок Некрасовское Ярославской обл.), были приказчиками в Костроме, а затем в Петербурге; в 1843 г. основали собственную чаеторговую фирму. С. А. Попов в 1856 г. умер, оставив семью (в том числе сына Константина и дочерей Анну и Екатерину) на попечении брата. Под руководством К. А. Попова, а после его смерти – К. С. Попова, дяди Н. А. Котляревского, Товарищество на паях «Братья К. и С. Поповы» стало одной из крупнейших чаеторговых фирм с миллионными оборотами. См.: Очерк торговой и общественной деятельности потомственного почетного гражданина коммерции советника К. А. Попова, с его портретом. СПб., 1866; Смирнов И. П. Очерк деятельности товарищества чайной торговли и складов «Братья К. и С. Поповы» // Московский архив. М., 2006. Вып. 4. С. 131–142.

149

Начало слова – вероятно: «душевно-» – тщательно зачеркнуто.

150

Перед этим словом тщательно зачеркнуто слово «безумный».

151

Имеется в виду изд.: Письма М. П. Погодина к М. А. Максимовичу / С поясн. С. И. Пономарева. СПб., 1882. Письмо, привлекшее внимание Казанович, было написано Погодиным 28 августа 1871 г. (с. 125–130) и содержало приветствие к готовящемуся 50-летнему юбилею научной и литературной деятельности Максимовича.

152

Школа народного искусства была открыта в 1911 г. Женским патриотическим обществом под покровительством имп. Александры Федоровны; попечительницей школы была назначена художница В. П. Шнейдер. В программу школы входило «основательное обучение мастериц женским рукоделиям или таким производствам, которые доступны женскому труду. Вместе с тем, ученицы должны находиться все время в атмосфере отечественного искусства, а потому все образцы художественных пособий и словесные объяснения должны относиться к области народного творчества, и все исполненные ученицами работы заключаются в воспроизведении и комбинировании разнообразных мотивов, почерпаемых из орнамента преимущественно великороссийского, а равно и других народностей, входящих в состав империи» (Шумигорский Е. С. Императорское женское патриотическое общество (1812–1912): исторический очерк. СПб., 1912. С. 205–206). При открытии были учреждены две мастерские: 1) вышивальная и кружевная и 2) ткацкая и ковровая. В 1914–1915 гг. для школы было построено специальное здание на Екатерининском кан., 2 (сейчас Наб. канала Грибоедова), стилизованное под постройки петровского барокко. Е. В. Балобанова была давнишней знакомой В. П. Шнейдер. Н. А. Котляревский также был коротко знаком с ней с 1891 г.

153

Граф П. Н. Игнатьев после смерти Л. А. Кассо был назначен управляющим МНП (9 января 1915 г.), утвержден министром 6 мая того же года.

154

Связь министра народного просвещения Л. А. Кассо с С. П. Денисовой, женой шталмейстера и члена Государственного совета В. И. Денисова, и ее вмешательство в деятельность министерства (через ее протеже Р. К. Бертольди) не раз становились предметом слухов и сплетен. В первой половине января 1915 г., т. е. через полтора месяца после смерти Кассо (26 ноября 1914 г.), в петербургских газетах были напечатаны выдержки из писем Бертольди к Денисовой, касавшиеся «продажи профессур», «раздачи мест, командировок и прочих благ» (см.: Пути и методы немецкого карьеризма / В. П–в // Петроградский листок. 1915. № 10. 11 янв. С. 3–4; Как делались карьеры // День. 1915. № 11. 12 янв. С. 3). Бертольди был уволен 29 марта 1915 г.

155

Среди документов отца, сохранившихся в архиве Казанович, есть письмо к нему от ее брата Вениамина, отправленное в июле 1907 г. из Владивостока, в котором он сообщает, что «все бумаги получил как Юрий Павлович Турухан Казанович» (ОР РНБ. Ф. 326. № 358. Л. 1–2). Подробностей этой истории выяснить не удалось. Годы жизни Вениамина Павловича Казановича (1881–1916) указаны в семейном родословии (ОР РНБ. Ф. 326. № 11. Л. 2).

156

Помещение библиотеки ВЖК было устроено на первом и втором этажах построенного в 1899 г. дворового флигеля здания ВЖК (10‑я линия ВО, д. 33). Интерьер главного зала был создан по эскизу архитектора А. Ф. Красовского в стилистике северной псевдоготики, ранее использованной им при устройстве библиотеки Николая II в Зимнем дворце: открытые книжные шкафы по стенам, балюстрада по второму ярусу, отделка из мореного дуба и т. п. Окна зала выходят в небольшой внутренний двор, и прямой солнечный свет попадает в помещение только на непродолжительное время во второй половине дня. В те годы, когда Казанович посещала курсовую библиотеку, в ее штате состояло несколько помощниц библиотекаря, а Е. В. Балобанова осуществляла общее руководство и контроль. Сохранилась фотография, на которой Балобанова сидит в кресле в глубине помещения, см.: Востриков А. В. С. Ф. Платонов и судьба библиотеки Е. Е. Замысловского // Судьбы книжных собраний России до и после революции 1917 года. СПб., 2022. Ч. 1. С. 112. В настоящее время в этом помещении располагается мемориальная Библиотека Бестужевских курсов, входящая в состав Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ. См.: Библиотека Бестужевских курсов: историческая хроника в свидетельствах и документах / Сост. А. В. Востриков. СПб., 2009.

157

Е. В. Балобанова в поздние годы жизни работала над воспоминаниями; первая часть: «Пятьдесят лет назад: воспоминания институтки» (СПб., 1913) – охватывала период от раннего детства до окончания Нижегородского института благородных девиц в 1862 г., работа над второй частью была доведена только до поступления на курсы (1878 г.). См.: Балобанова Е. В. Записки слушательницы С.-Петербургских высших женских курсов I выпуска (1882 г.) / [Публ. А. В. Вострикова] // Петербургский исторический журнал. 2015. № 4 (8). С. 227–248; Екатерина Балобанова, библиотекарь Бестужевских курсов: труды, документы, воспоминания / Сост., автор статьи и коммент. А. В. Востриков. СПб., 2014.

158

местной особенности (фр.).

159

Е. В. Балобанова родилась и выросла в Нижегородской губ.

160

здесь накурено… (фр.).

161

В первые годы существования ВЖК (находившиеся в ведении МНП) проводили занятия в Александровской женской гимназии (ул. Гороховая, 20); принц Ольденбургский зашел на лекцию как главный начальник женских учебных заведений Ведомства императрицы Марии.

162

Н. К. Михайловский был членом Общества для доставления средств ВЖК с момента основания (1878), поддерживал дружеские отношения с деятелями Комитета общества, а также со многими преподавателями, принял участие в сборнике «К свету», изданном к юбилею ВЖК (СПб., 1903). Известен адрес, поднесенный Михайловскому от слушательниц ВЖК: РО ИРЛИ. Ф. 181. Оп. 3. № 221. Л. 1–2; подробнее об отношениях Михайловского и ВЖК см.: Инскрипты писателей и общественных деятелей в библиотеке Н. К. Михайловского: каталог / Сост. А. В. Востриков // Литературное наследство. М., 2022. Т. 107. Кн. 2. С. 514–516. Приведенный рассказ относится к чествованию Михайловского по случаю 40-летия его литературной и общественной деятельности, отмечавшегося в 1900 г.; Е. В. Балобанова поздравляла юбиляра от имени Общества вспоможения окончившим ВЖК (см.: Общество вспоможения окончившим курс наук на Санкт-Петербургских Высших женских курсах. 1900 г. СПб., 1901. С. 19). Михайловский никогда не был артиллерийским офицером; в молодости он был кадетом Института Корпуса горных инженеров.

163

Физика и химия не входили в число популярных специальностей обучения на ВЖК. Так, в 1913–1914 уч. г. из 846 выпускниц по группе физики окончили 38 слушательниц, химии – 18; для сравнения: по группе русской филологии, подгруппа литературы – 243, по группе русской истории – 221, по группе биологии – 124 (см.: Отчет ВЖК за 1913–1914. С. 44 2‑й паг.). О дополнительных расходах на здание, в котором уже располагался лазарет, см.: Отчет ВЖК за 1913–1914. С. 48.

164

Имеется в виду второй выпуск «Временника Пушкинского Дома» – на 1914 год. Предисловие Н. А. Котляревского, датированное 29 января 1915 г., помещено на с. V–VIII.

165

Измененные слова Пимена из «Бориса Годунова».

166

Далее зачеркнуто: «и не наговорить массу совсем уж не академических вещей».

167

По-видимому, речь идет о члене Государственного совета Н. П. Балашове.

168

Чиновник Военного министерства и личный знакомый министра полковник С. Н. Мясоедов в 1912 г. был обвинен в шпионаже, уволен со службы, но затем оправдан. После начала войны он вернулся на службу, но 18 февраля 1915 г. снова арестован на основании доноса перебежчика, 18 марта того же года осужден военным судом в Варшаве, приговорен к повешению и казнен. «Мясоедовская история» воспринималась как наглядный пример коррупции и предательства в Военном министерстве. См.: Фуллер У. Внутренний враг. Шпиономания и закат императорской России. М., 2009. С. 144–170.

169

Капитуляция австрийской крепости Перемышль (сейчас польский г. Пшемысль) после продолжительной осады состоялась 9/22 марта 1915 г. и была воспринята как важнейшая победа российской армии.

170

См.: Гоголь Н. В. Письма: [В 4 т.] / Ред. В. И. Шенрока. СПб., [1901].

171

Должность заведующего архивом Конференции Академии наук занимал Б. Л. Модзалевский с момента учреждения этой штатной должности в 1912 г. (неформально – с 1907 г.).

172

Н. Н. Гернет 4 марта 1915 г. защитила в ИМУ магистерскую диссертацию, после чего была избрана проф. ВЖК (см.: Отчет ВЖК за 1914–1915. 2‑я паг. С. 181, 183, 192). См. воспоминания о Гернет (в том числе и о сохранившейся привычке благодарить всех по поводу и без повода): Вентцель Е. С. Ленинградский университет в 20‑х годах // Е. С. Вентцель – И. Грекова: к столетию со дня рождения. М., 2007. С. 29–31.

173

Вероятно, Казанович встретилась с Т. Н. Кладо на собрании Общества русских писателей для помощи жертвам войны; Кладо была избрана членом общества 8 марта 1915 г.

174

Белоподкладочники – студенты преимущественно из богатых семей, чаще всего монархически настроенные, во время студенческих волнений поддерживающие правительственные меры (название произошло от щегольства в соблюдении введенного в 1884 г. студенческого мундира). Казанович соединяет «союзника» (члена Академического союза; чаще употреблялось слово «академист») с «белоподкладочником», хотя эти типы не вполне совпадали: академист хочет заниматься наукой, а белоподкладочник стремится к богатой жизни и вполне земным удовольствиям. Живое описание «белоподкладочников» см.: Шульгин В. В. Последний очевидец: мемуары, очерки, сны / Сост., вступ. ст., послесл. Н. Н. Лисового. М., 2002. С. 436.

175

Годовщина смерти А. С. Пушкина.

176

Временник Пушкинского Дома. [Вып. 2:] 1914. Пг., [1915]. X, 133 с., 5 портр., 14 фототип. В состав вошли следующие публикации: Котляревский Н. А. Предисловие; Список лиц и учреждений, сделавших пожертвования Пушкинскому Дому в 1914 году; Модзалевский Б. Л., Казанович Е. П. Описание рукописей, принадлежащих Пушкинскому Дому; Княжнин (Ивойлов) В. Н. Архив Н. А. Добролюбова (дополнение); Казанович Е П. К истории сношений Гоголя с Погодиным (новые материалы); Гофман М. Л. Неизданное письмо Гоголя к императору Николаю I; Модзалевский Б. Л. Из переписки Гончарова (письма к М. А. и Е. А. Языковым, И. Ф. Горбунову, Ю. Д. Ефремовой, А. В. Дружинину и А. В. Плетневой).

177

В. И. Шухаев начал «Карусель» в 1912 г., работал над ней несколько лет; впервые картина была представлена на выставке «Мира искусства» в январе 1918 г. в Петрограде. Работа не сохранилась.

178

Т. Н. Кладо с ранней юности писала стихи, переводила; единичные тексты были опубликованы в журналах в 1910‑е гг. См.: Кладо Т. Н. Стихотворения / Публ. и предисл. Л. И. Володарской // Toronto Slavic Quarterly. 2005. № 14: http://sites.utoronto.ca/tsq/14/index14.shtml; см. также: Антология английской поэзии: [сборник переводов] / Под ред. Н. Гумилева; [предисл., коммент. Л. Володарской]. М., 2000. Среди опубликованных стихотворений Т. Н. Кладо упомянутого нет.

179

Казанович участвовала в домашних концертах Э. А. Лунц, жившей на 1‑й линии ВО, д. 22. См. письма к Казанович М. Я. Каца (также принимавшего участие в этих концертах): ОР РНБ. Ф. 326. № 232. Л. 1–8. Мы благодарны Татьяне Бусыгиной, правнучке Э. А. Лунц, за предоставленные биографические сведения.

180

С. Ю. Витте скончался в Петрограде 28 февраля 1915 г. Слухи о его самоубийстве были широко распространены; см.: Аксенов В. Б. Слухи, образы, эмоции: массовые настроения россиян в годы войны и революции, 1914–1918. М., 2020. С. 374.

181

С. Е. Малов женился в 1915 г., но не на Казанович.

182

Имеется в виду Пасхальная неделя. Пасха в 1915 г. праздновалась 22 апреля.

183

Очевидно, имеются в виду соседи по квартире или по дому. Казанович жила по адресу: Зверинская, д. 33, кв. 10.

184

Премьера спектакля по комедии Ал. Лугового «Избалованный» состоялась в бенефис актера Н. Н. Рыбникова на сцене петербургского Малого театра вечером в пасхальную пятницу, 27 марта 1915 г. См.: Обозрение театров. 1915. № 2707. 27 марта. С. 19.

185

См.: Санжарь Н. Записки Анны. СПб., 1910; 2‑е изд.: М., 1916.

186

Экземпляр первого изд. «Записок Анны» с пометами А. А. Тихонова-Лугового хранится в библиотеке Пушкинского Дома.

187

Взрыв взрывчатых веществ на Охтинском заводе произошел вечером 16 апреля 1915 г. В результате следствия признаков диверсии не выявлено; причиной взрыва были признаны технологические нарушения, за что начальник завода генерал-майор В. Н. Никольский, его помощник генерал-майор Ю. Н. Россевич и старший техник П. Н. Шамшев были сняты со своих должностей. См.: ОАО «НПП «Краснознаменец». Первое капсюльное предприятие России. 170 лет: создание, становление и деятельность / Под общей ред. В. И. Варенницы. СПб., 2013. С. 50–51.

188

Вероятно, имеется в виду И. А. Кубасов.

189

Имеется в виду архив Академии наук.

190

Прокламация была написана А. И. Бенни. Полный текст опубликован: Эджертон В. Лесков, Артур Бенни и подпольное движение начала 1860‑х годов: о реальной основе «Некуда» и «Загадочного человека» // Неизданный Лесков. М., 1997. Кн. 1. С. 624–625.

191

Имеется в виду Франко-прусская война (1870–1871).

192

О распространенности антинемецких настроений см.: Туманова А. С. «Немецкое засилье» и борьба с ним в России в годы Первой мировой войны // Неприкосновенный запас. 2015. № 5. С. 190–210.

193

Во вторник, 12 мая 1915 г., приехавший на гастроли (с 30 апреля по 30 мая) Московский Художественный театр давал на сцене Михайловского театра «Пушкинский спектакль», состоявший из объединенных в триптих «маленьких трагедий» «Пир во время чумы», «Каменный гость» и «Моцарт и Сальери» в постановке А. Н. Бенуа; см.: Обозрение театров. 1915. № 2752. 12 мая. С. 9. Спектакль не имел успеха ни в Москве, ни в Петрограде и в том же 1915 г. был снят с репертуара.

194

Правильно: Рустайкис.

195

Имеются в виду следующие здания. Манеж Первого кадетского корпуса с флигелем, выходящим фасадом на набережную Большой Невы как раз напротив Сенатской площади (Университетская наб., 13 / Филологический пер., 2, 4; построены в 1756–1759 гг.); во флигеле в 1915 г. располагалось Главное управление военно-учебных заведений, манеж принадлежал Николаевской академии Генерального штаба. «Оттовский институт» – Императорский Клинический повивально-гинекологический институт (Университетская (сейчас Менделеевская) линия, д. 3; построено в 1897–1904 гг.). Старый Гостиный двор (первоначально Мытный двор) на углу Биржевой линии и Тифлисского пер. был построен в 1732–1733 гг.; основная часть была демонтирована при постройке нового здания БАН (1913–1914 гг.) и здания Министерства торговли и промышленности (1914–1915 гг.); сохранившийся фрагмент Гостиного двора (современный адрес: Тифлисская ул., 1) впоследствии был передан Пушкинскому Дому, который разместится в нем в 1922–1927 гг. (в настоящее время принадлежит БАН). См.: Груздева Е. Н. Пушкинский Дом: обретение собственного дома (по документам СПФ АРАН) // Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук: [официальный сайт]: http://ranar.spb.ru/rus/books6/id/519/.

196

Австро-германские войска вернули Перемышль 21 мая (3 июня) 1915 г.

197

Судьба Галиции и Львова, а в стратегическом отношении и всего Варшавского выступа была определена Горлицким прорывом. Львов будет отдан 9 (22) июня, 19 июля (1 августа) немецкая армия войдет в Варшаву. Рига будет сдана только в августе 1917 г.

198

В. кнж. Татьяна Николаевна была почетной председательницей Комитета для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий, созданного осенью 1914 г. См.: Комитет ее императорского высочества великой княжны Татьяны Николаевны по оказанию временной помощи пострадавшим от военных бедствий: 14 сент. 1914 – янв. 1916: [сб. документов]. Пг., 1916–1917. Т. 1–2; Матвеева Н. Л. Деятельность Комитета вел. княжны Татьяны Николаевны в годы Первой мировой войны // История российской монархии: мнения и оценки. СПб., 2000. С. 139–141.

199

В. кн. Константин Константинович (К. Р.) был президентом Академии наук с мая 1889 г.; умер 2 июня 1915 г. в Павловске.

200

Имеются в виду напечатанные в газете «Новое время» в 1915 г. статьи с нападками на Академию наук: «Академическое германофильство» (№ 13954. 29 янв. С. 5), «Российская Академия наук и немцы» (№ 13983. 14 февр. С. 14), «Ломоносов и преступления Академии наук» (№ 13993. 25 февр. С. 7), «Какому отечеству служат немцы – члены Российской Императорской Академии наук» (№ 13999. 2 марта. С. 4), «Поругание государственного языка в русской Академии наук» (№ 14011. 14 марта. С. 13), «Академия наук и немцы» (№ 14012. 15 марта. С. 5) и др.

201

В. кнж. Ольга Николаевна, старшая дочь императора Николая II.

202

Королева эллинов – Ольга Константиновна, вдова короля Греции Георга I.

203

Об Ольге Штейн см.: Щербак В. П. Самые известные русские мошенники: история России в аферах. М., 2011. С. 79–87.

204

15 июня 1915 г. Казанович исполнилось 30 лет.

205

В. А. Сухомлинов был уволен от должности военного министра высочайшим приказом от 13 июня 1915 г. Приказом от того же числа на эту должность назначен А. А. Поливанов.

206

Н. А. Маклаков уволен с должности министра внутренних дел 5 июня 1915 г.

207

Лесной участок – исторический пригородный район (полицейская часть) на севере Петербурга, получивший название по расположенному там Лесному училищу (1803; впоследствии Лесной корпус, Лесной институт); неподалеку в 1899 г. был построен Политехнический институт. Лесная полицейская часть, помимо собственно Лесного участка, включала в себя Удельную, Озерки, Сосновку, Гражданку и Пискаревку – все эти местности богатыми петербуржцами использовались для постройки пригородных особняков, а менее состоятельными – для найма дач.

208

См.: Записки и дневник (моя повесть о самом себе и о том, чему свидетель в жизни был). СПб., 1893. 3 т.; 2‑е изд., испр. и доп. по рукописи под ред. М. К. Лемке: Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был». СПб., 1904–1905. 2 т.

209

Возможно, имеется в виду М. П. Ватаци, одна из руководительниц благотворительного общества «Единение»; см.: Ватаци М. П. Общество «Единение». Цели «Единения». Программа для детей «Семейного очага» (приспособленная к обстоятельствам военного времени). Задачи будущего. [Пг.], ценз. 1916.

210

Дата повторена.

211

Эвакуация научных и культурных учреждений Варшавы проводилась в спешке в июне и июле 1915 г. См.: Данилов А. Г. Варшавский университет в Ростове-на-Дону (1915–1917 гг.). Ч. 1 // Известия вузов. Северо-кавказский регион. Общественные науки. 2005. № 3. С. 29–31. 22 июля 1915 г. Варшава была оставлена.

212

И. Г. Щегловитов был уволен с должности министра юстиции 6 июля 1915 г.

213

Петроградское восьмиклассное Коммерческое училище в Лесном располагалось в здании на углу Малой Объездной ул. и Институтского проспекта.

214

Возможно, имеется в виду Евдокия Михайловна Тараканова, выпускница ВЖК (ист.-фил. ф.; 1885); в 1890–1903 гг. она была руководительницей женского училища в Бейт-Джале (см.: Федотов П. В. Кадровая политика Императорского Православного Палестинского общества на Ближнем Востоке (1882–1914 гг.): русские сотрудницы учебных заведений // Вестник СПбГУ. Сер. 17. 2015. Вып. 2. С. 103). Тараканова была членом Общества вспоможения окончившим ВЖК и Общества для доставления средств ВЖК, и Казанович могла познакомиться с ней на курсах.

215

В апреле 1915 г. на базе мастерских Императорского Технологического института были созданы Объединенные мастерские Петроградских высших учебных заведений (при участии Института инженеров путей сообщения, Института гражданских инженеров, Горного института и Училища дальнего плавания и судовых механиков); работали в мастерских студенты и курсистки практически всех вузов столицы.

216

См. примеч. 97 на с. 678.

217

В архиве Казанович сохранился составленный буквально накануне черновик письма на высочайшее имя:

«Ваше Императорское Величество.

Наступил в русской жизни такой момент, когда каждый из граждан нашего обширного и великого государства обязан оставить занятия мирного времени, забыть свои годы и немощи, кто от них страдает, свои семейные и иные заботы личного характера и стать грудью – в ряды ли защитников отечества, в ряды ли облегчающих защитникам их трудную задачу.

Тем больше лежит такая обязанность на молодых, здоровых гражданах; и это хорошо осознали все русские люди, которые, воодушевившись высоким примером членов Императорской Фамилии, стали сплоченно против врага, кто с чем может: кто с ружьем, кто с крестом, кто с иглой. Исчезли грани, разделявшие представителей разных обществ; в совместной работе по снабжению армии всем необходимым перемешались богатые и бедные, знатные с незнатными, мужчины с женщинами; у станков, изготовляющих военные снаряды, плечо в плечо – представители того и другого пола.

Поддались общему всем сынам родины порыву члены моей родной семьи, мои братья, ушедшие на войну.

Не могу и я остаться равнодушной к жестокому бедствию, так незаслуженно обрушившемуся на мою многострадальную, но прекрасную, величественную и в горе своем родину. Правда, я несу кое-какие обязанности в лазарете Императорской Академии Наук, состоявшем прежде под покровительством Его Императорского Высочества покойного Великого Князя Константина Константиновича, но моя работа в нем так ничтожна в сравнении с моими силами и желанием, что дать нравственное удовлетворение в сознании исполненного перед отечеством долга она мне не может. А между тем больше отдавать своего времени лазарету при настоящих условиях моей жизни я не могу: я связана службой и другими обязанностями, являющимися источником моих материальных средств. Кроме того, я чувствую себя достаточно сильной, чтобы нести более обширный и ответственный труд, чем тот, который ложится на нашу долю в лазаретах.

Прошу Вас, Государь, не видеть в этих словах моих тщеславия или желания выдвинуться из общей массы женщин, честно несущих сейчас свою долю труда на алтарь родины: я прошу большего, чем доступно мне в настоящее время, только потому, что сознаю себя способной выполнить это большее, потому что хочу дать родине наибольшее количество того, что в состоянии дать, а также потому, что родина нуждается в возможно большем числе честных, мужественных и энергичных работников.

Ввиду этого я умоляю Ваше Императорское Величество открыть мне доступ к более сложной задаче служения родине, назначив в действующую армию одною из уполномоченных от Общества Красного Креста деятелей по снабжению армии, полевых лазаретов, госпиталей, питательных пунктов и т. п. всем необходимым, и даю Вашему Величеству слово, что там, свободная от посторонних забот и обязанностей, я сделаю все, чтобы оправдать высокое доверие Вашего Величества, если вы мне его окажете, и с радостью отдать жизнь, если этого потребует дело. Здоровья и энергии у меня достаточно, а силы удесятерятся от сознания святости лежащего на мне долга.

Не откажите, Государь, исполнить мою горячую просьбу, дайте возможность быть достойной своего отечества гражданкой!

С чувством верной преданности Вашему Императорскому Величеству [и глубокого уважения] остаюсь [дочь потомственного дворянина]

Евлалия Казанович

15 июля 1915 года»

(ОР РНБ. Ф. 326. № 129. Л. 5–6; в квадратных скобках приведен зачеркнутый текст). Был ли составлен и тем более отправлен чистовик этого письма – неизвестно. См. также: Дневник одного живого существа. С. 46–49.

218

Ин 15:13.

219

А. А. Ильин был председателем Главного управления Российского общества Красного Креста, располагавшегося на Инженерной ул., д. 9.

220

20 июля – день памяти пророка Илии (так называемый Ильин день); 22 июля – день табельный (неприсутственный): «тезоименитство вдовствующей Государыни Императрицы Марии Федоровны, в день памяти равноапостольной Марии Магдалины, мироносицы».

221

19 июля 1915 г. открылась 11‑я сессия Государственной Думы IV созыва.

222

Статут и рисунок знака отличия Святой Равноапостольной Ольги 3 степеней были утверждены Николаем II 11 июля 1915 г. Состоялось только одно награждение – В. Н. Панаевой (рескрипт от 2 апреля 1916 г.). См.: Шишков С. С. Награды России, 1698–1917: справочник. Владивосток; Днепропетровск, 2003. Т. 3. С. 60–68.

223

Е. А. Самсонова, вдова генерала А. В. Самсонова, долго не верила в его смерть. Получив звание сестры милосердия и работая в госпитале Елисаветградской общины Красного Креста, она добивалась разрешения поехать в Германию на поиски мужа. Будучи включенной в группу представительниц Российского общества Красного Креста и приняв самое деятельное участие в осмотре условий содержания российских военнопленных в августе – сентябре 1915 г., она с разрешения германских властей поехала в Восточную Пруссию и нашла место гибели и захоронения мужа; тело было эксгумировано, отправлено в Россию и захоронено в семейном склепе в Елисаветградской губ. См.: Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сент. 1915 – 2 июля 1916). Пг., 1920. С. 504–505; Рыбас С. Ю. Генерал Самсонов: роман; Переворот: историческая хроника. М., 2015. С. 205–218. Фамилию третьей участницы поездки Казанович приводит неточно; правильно: Казем-Бек. О поездке представительниц Российского общества Красного Креста в Германию для осмотра условий содержания военнопленных см.: Казем-Бек П. А. Отчет по осмотру лагерей военнопленных в Германии. Пг., 1916; Она же. Поездка в Германию во время войны русской сестры милосердия. Пг., 1916.

224

Имеется в виду Е. З. Субботина.

225

Процитировано стихотворение М. Ю. Лермонтова «Благодарность» (1940).

226

Барон Ф. Е. Мейендорф в 1915 г. был товарищем председателя Главного управления Российского общества Красного Креста.

227

Экономическое общество офицеров Гвардейского корпуса было создано в 1891 г. и имело целью «доставлять своим потребителям необходимые для них предметы <…> главным образом, обмундирование, снаряжение, обувь и белье вполне хорошего качества, по возможно дешевым ценам» (Устав общества потребителей под названием «Экономическое общество офицеров гвардейского корпуса». [СПб., 1891]. С. 3).

228

Зачеркнуто определение: «хорошее».

229

А. Н. Бенуа часто обращался в своей живописи к культуре французского XVII и русского XVIII в.; помимо собственно изобразительных работ, Казанович могла вспомнить и обильно иллюстрированное исследование Бенуа «Царское Село в царствование императрицы Елизаветы Петровны» (СПб., 1910).

230

Управляющим канцелярией Главного управления Российского общества Красного Креста был А. Д. Чаманский.

231

После возвращения из своей короткой поездки на Могилевщину Казанович прошла обучение на курсах Русского женского взаимно-благотворительного общества: квитанция об оплате датирована 16 августа 1915 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 2. Л. 40), свидетельство об окончании – 3 октября 1915 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 2. Л. 10). О системе обучения и деятельности см.: Срибная А. В. Организация деятельности сестер милосердия в годы Первой мировой войны // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. II: История. История Русской Православной Церкви. 2014. Вып. 5 (60). С. 70–87.

232

В примечании Казанович маршрут указан прямо противоположный: из Ревеля в Севастополь.

*

Разговор был такого рода (но, конечно, не солдату разбираться во всех тонкостях языка и интонации, и я вовсе не думаю снимать с себя вины):

– Это что, наши трофеи? У немцев или у австрийцев отобрали?

– Никак нет, это наши.

– Как наши? Негодные, что ли? Расстрелянные? Их что ж, везут в Петроград, в ремонт? (Поезд стоял локомотивом в ту сторону, откуда мы приехали.)

– Они не в Петроград едут, а в Севастополь; везем их из Ревеля…

233

Крупный железнодорожный узел в Рогачевском уезде Могилевской губ. (сейчас районный центр Гомельской обл. Белоруссии).

234

Рогинь – село в Рогачевском уезде.

235

Второразрядный – ратник ополчения 2‑го разряда, к которому причислялись физически негодные к службе в постоянных войсках, но способные носить оружие, и льготные 1‑го разряда (единственный сын или единственный работник в семье). Ратники 2‑го разряда не отправлялись для пополнения частей постоянного войска, а призывались только в ополченные части.

236

«Речь» (Петербург/Петроград; 1906–1918) – орган кадетской партии. «Русские ведомости» (Москва; 1863–1918) – либеральная «профессорская» газета; после 1905 г. ее направление определяли правые кадеты и поздние народники. Перед войной они печатались тиражом 35–40 тыс. экз. и уступали только «Русскому слову» И. Д. Сытина (ок. 500 тыс. экз.) и суворинскому «Новому времени» (ок. 60–65 тыс. экз.). См.: Богомолов И. К. Образ противника в русской периодической печати 1914–1915 гг. М., 2015. С. 23–24.

237

Дословно: пять часов (англ.); здесь в значении: прием за чаем.

238

Имеются в виду Н. Н. Друцкой-Соколинский и его жена А. А. Друцкая-Соколинская.

239

Имеются в виду варшавское Акционерное общество машиностроительного и чугунолитейного завода «К. Рудзский и К°», возможно, «Киевский машиностроительный завод Гретера, Криванека и К°», а также бердичевское Общество машиностроительного завода «Прогресс».

240

Особая верховная комиссия для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиной несвоевременного и недостаточного пополнения запасов воинского снабжения армии, была образована 25 июля 1915 г.; помимо Н. П. Петрова в нее вошли вице-председатель Государственного совета И. Я. Голубев, члены Государственной Думы С. Т. Варун-Секрет и граф В. А. Бобринский, генерал-адъютант А. И. Пантелеев, сенатор Н. П. Посников и председатель Варшавской судебной палаты А. Н. Наумов; по итогам работы 9 февраля 1916 г. было составлено донесение на имя Николая II о необходимости привлечения В. А. Сухомлинова к суду. См.: Евдокимов А. В. Деятельность комиссии генерала Петрова и арест В. А. Сухомлинова (1915–1916) // Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Вып. 50. Июнь. С. 168–189; Комиссия генерала Н. П. Петрова и материалы, компрометирующие бывшего военного министра В. А. Сухомлинова (1915–1916 гг.) / Публ. А. В. Евдокимова и Ф. А. Селезнева // Новейшая история России. 2017. № 2. С. 216–227.

241

Имеются в виду немецкие погромы, произошедшие в Москве 27–29 мая 1915 г. См.: Аксютин Ю. В. Немецкие погромы в Первопрестольной летом 1915 г. По материалам Центрального государственного архива города Москвы // Вестник архивиста. 2018. № 2. С. 536–549.

242

В конце весны 1915 г., в условиях «снарядного кризиса», предприниматели и промышленники стали создавать военно-промышленные комитеты, ставившие целью оказание помощи правительственным чиновникам в распределении военных заказов и контроле за их исполнением. На IX съезде представителей промышленности и торговли, состоявшемся в Петрограде 8–11 июня 1915 г., вопросы координации экономической деятельности дополнились критикой правительственных мер. Председателем Центрального военно-промышленного комитета был избран А. И. Гучков.

243

С начала войны Ставка Верховного главнокомандующего русской армии располагалась на станции Барановичи Новогрудского уезда Минской губ. 8 августа 1915 г. Ставка была переведена в Могилев.

244

Очевидно, имеется в виду Могилев: поезд шел через станции Кошелёво – Жлобин – Рогачев – Быхов – Могилев – и далее на Петроград.

245

Ковенская крепость (г. Ковно, сейчас Каунас) была оставлена 9 (22) августа 1915 г.

246

Имеется в виду С. С. Эльманович.

247

О «разменном кризисе» и произошедших в связи с ним беспорядках в Петрограде 17–19 августа 1915 г. см.: Гусаков А. Д., Дымшиц И. А. Денежное обращение и кредит СССР. М., 2013. С. 56; Сенилов Б. В. Денежный кризис и расстройство валютной системы царской России во время мировой войны 1914–1918 гг. // Нумизматический альманах. 2000. № 4. С. 39–46; Румянцев А. Разменный бунт // Санкт-Петербургские ведомости. 2017. № 30 (5892). 17 февр.

248

Э. А. Вольтер, библиотекарь 1‑го Отделения БАН.

249

23 августа 1915 г. Николай II принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. В. кн. Николай Николаевич был назначен наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказским фронтом.

250

И. Г. Горемыкин был председателем Совета министров.

251

В августе 1915 г. были созданы Особые совещания – чрезвычайные органы, действовавшие под эгидой правительства, но включавшие в себя также представителей Государственной Думы, Государственного совета, общественных организаций и частных предприятий. 17 августа были созданы Особые совещания по обороне, по топливу, по продовольствию и по перевозкам, 30 августа – Особое совещание по беженцам. При Особых совещаниях действовали специальные комиссии. Прогрессивный блок – объединение оппозиционных правительству депутатских фракций, созданное в 20‑х числах августа 1915 г.; в него вошли, помимо инициировавших его создание кадетов, значительная часть октябристов, «прогрессивные националисты» и левые. 3 сентября 1915 г. Дума была досрочно распущена на каникулы без объявления срока возобновления сессии. Депутаты, вошедшие в составы Особых совещаний, продолжили свою работу.

252

О слухах о готовящихся забастовках после роспуска Думы см: Платонова Н. Н. Дневник (1889–1921). Рязань, 2020. С. 196 (запись от 04.09.1915).

253

С. Ф. Ольденбург происходил из старинного мекленбургского дворянского рода, переселившегося в Россию при Петре I. В конце 1860‑х – начале 1870‑х гг. семья жила в Европе: во Франции, затем в Германии, в Гейдельберге; см.: Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург. Опыт биографии. 2‑е изд. СПб., 2013. С. 11.

254

Наталья Александровна – жена А. А. Шахматова. Золовкой (belle soeur (фр.)) здесь названа старшая сестра А. А. – Евгения Александровна Масальская-Сурина; перед войной она с мужем жила в имении в Виленской губ.; с приближением немецких войск семья перебралась в Петроград и первоначально остановилась на квартире А. А. Шахматова (в здании Академии наук); см.: Масальская-Сурина Е. А. Записки беженца. Пг., 1916.

255

Здесь и ниже в этой записи инициалы – две заглавные буквы – тщательно зачеркнуты.

256

Пушкинский Дом формально числился на бюджете Пушкинской комиссии Академии наук. «Академическая библиотека русских писателей» – серия изданий, подготовленных Академией наук.

257

И. А. Кубасов заведовал книжным складом Академии наук (то есть курировал издательскую деятельность). См.: Пушкинский Дом: материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005. С. 68.

258

Имеются в виду деньги, потраченные на издание книги: Аполлон Александрович Григорьев: материалы для биографии / Под ред. Влад. Княжнина. Пг., 1917.

259

П. В. Никитин был вице-президентом Академии наук.

260

19 августа 1915 г. В. Ф. Джунковский был уволен от должностей товарища министра внутренних дел и командующего Отдельным корпусом жандармов и отправлен на фронт. А. Д. Самарин, назначенный обер-прокурором Святейшего синода 5 июля 1915 г., был освобожден от этой должности 26 сентября того же года.

261

Казанович повторяет слова В. И. Гурко, сказанные на собрании представителей губернских земств в Москве 7 сентября 1915 г.: «Наше желание – создать крепкую власть, а не колебать ее. <…> Мы не требуем строгого соблюдения законов, мы и в мирное время не против чрезвычайных полномочий власти, <…>. Мы не отрицаем необходимости при известных условиях хлыста в руках власти, но мы не можем допустить, чтобы сама власть находилась под влиянием хлыста» (Всероссийский земский союз. Собрание уполномоченных губернских земств в Москве 7–9 сентября 1915 г. Журналы заседаний. М., 1916. С. 152–153). На следующий день фраза попала в газеты, причем иногда в более афористичной форме, чем в стенограмме; ср.: «Мы желаем сильной власти, – сказал Гурко, – мы понимаем власть, вооруженную исключительным положением, власть с хлыстом в руках, но не такую власть, которая сама находится под хлыстом» (Новое время. 1915. № 14187. 8 сент. С. 4). Речь Гурко вызвала резкие протесты сторонников Распутина, в том числе имп. Александры Федоровны; см.: Переписка Николая и Александры Романовых. Пг., 1923. Т. 3. С. 320–321.

262

А. Н. Хвостов был назначен министром внутренних дел 26 сентября 1915 г.

263

Первые стихотворения Янки Купалы были написаны по-польски (опубл. 1903–1904); с 1904 г. он начал публиковать произведения на белорусском языке.

264

Отец С. Ф. Ольденбурга, Федор Федорович, был лютеранского вероисповедания, мать, Наталья Федоровна Берг, «наполовину француженка из рода Нурмис-и-Кандель», – православной; оба сына были крещены по православному обряду. См.: Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург. Опыт биографии. 2‑е изд. СПб., 2013. С. 10–11.

265

«Славянские обеды» («трапезы») устраивало Петроградское (до 1914 г. Петербургское) славянское общество, созданное в 1877 г.

266

1 (14) октября 1915 г. Болгария, придерживавшаяся с начала войны нейтралитета, объявила войну Сербии и, таким образом, вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии. Румыния с начала войны соблюдала нейтралитет; при этом в переговорах со странами Антанты выражала готовность вступить в войну на их стороне, однако Россия выступала против, в первую очередь из‑за низкой боеспособности румынской армии. После вступления Болгарии в войну и последовавшего разгрома Сербии (к концу 1915 г.) Румыния приняла большое количество сербских беженцев, содержание которых в значительной степени обеспечивалось Россией. Румыния вступила в войну только в августе 1916 г. По итогам войны Румыния присоединила к себе Трансильванию (ранее входившую в состав Венгрии) и Бессарабию (бывшую Бессарабскую губ. Российской империи).

267

26 октября 1915 г. Главное управление землеустройства и земледелия было преобразовано в Министерство земледелия, а руководивший им А. В. Кривошеин отправлен в отставку.

268

Граф Э. П. Беннигсен в 1915–1916 гг. был главноуполномоченным Российского общества Красного Креста на Западном фронте.

269

Вероятно, имеется в виду изд.: История западной литературы (1800–1910 гг.) / Под ред. проф. Ф. Д. Батюшкова, при ближайшем участии проф. Ф. А. Брауна, акад. Н. А. Котляревского, проф. Д. К. Петрова [и др.]. М., 1912–1917. К 1915 г. вышло 3 тома, с титульным листом т. 4 в 1917 г. вышла только первая тетрадь (80 с.).

270

Вероятно, речь идет о В. Н. Перетце и П. Н. Сакулине. Перетц после избрания членом Академии наук (февраль 1914 г.) переехал из Киева в Петербург, однако не смог найти в столице профессорского места или другой достойной должности и остро нуждался в заработке. П. Н. Сакулин в 1911 г. покинул ИМУ вместе с профессорами и преподавателями, протестовавшими против действий министра Л. А. Кассо, в 1913 г. был приглашен на профессорскую кафедру в Гельсингфорс, но приглашение не было утверждено МНП; в 1914 г. Сакулин был приглашен на должность профессора в Женский педагогический институт (который не подчинялся МНП) и переехал в столицу. Обоим ученым положение казалось неудовлетворительным (см.: Платонова Н. Н. Дневник (1889–1921). Рязань, 2020. С. 155; запись от 31.01.1915). В итоге Перетц стал профессором в Саратове.

271

О библиотеке в. кн. Константина Константиновича и ее передаче в Пушкинский Дом см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 113–119; об архивном фонде см.: Иванова Т. Г. К истории архивного фонда великого князя Константина Константиновича в Пушкинском Доме // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1998–1999 г. СПб., 2003. С. 23–48.

272

Вероятно, имеется в виду изд.: Котляревский Н. А. Канун освобождения. 1855–1861: из жизни идей и настроений в радикальных кругах того времени. Пг., 1916. Степень магистра Котляревский получил в 1899 г. в ИМУ, докторской диссертации он не представлял.

273

В. А. Микулина (псевд. Вера Жуковская) в 1914 г. была близка к Г. Е. Распутину (описано А. С. Пругавиным в очерке «Около старца» (журнал «Русская иллюстрация», 1915; отдельное издание под заглавием «Леонтий Егорович и его поклонницы», М., 1916, тираж уничтожен цензурой; 2‑е изд. под заглавием «“Старец” Григорий Распутин и его поклонницы», М., 1917)); написала «Мои воспоминания о Григории Ефимовиче Распутине 1914–1916 гг.» (Российский архив. М., 1992. Вып. 2/3. С. 252–317).

274

Правильно: Laveleye.

275

Имеются в виду следующие работы Н. А. Котляревского: Лавелей Э. Образование народных эпопей и происхождение песни о Нибелунгах / [вступ. заметка, перевод с фр. и примеч. Н. К.] // Филологические записки. 1882. № 1, 5; 1883. № 1. С. I–II, 1–76 отд. паг.; отд. отт.: 1884; Очерки новейшей русской литературы. 1: Поэзия гнева и скорби. М., 1890; Михаил Юрьевич Лермонтов: личность поэта и его произведения: опыт историко-литературной оценки. СПб., 1891; Калитин Сергей. Из детских воспоминаний. I. Иван Семенович // Детский отдых. 1905. № 2. С. 3–42; Z. Z. Отрывок из неоконченного разговора: молодой писатель продолжает начатый разговор с старым поэтом // В память С. А. Юрьева: сборник, изданный друзьями покойного. М., 1891. С. 215–220. В «Списке трудов Н. А. Котляревского» учтены 14 статей и заметок, опубликованных в «Биржевых ведомостях» в 1912–1916 гг. (см.: Памяти Нестора Александровича Котляревского. 1863–1925. [Л., 1926]). Некоторые неточности, перешедшие в этот «Список…» из дневника Казанович, позволяют приписать ей его (со)авторство.

276

Имеется в виду Общество русских писателей для помощи жертвам войны, учрежденное в ноябре 1914 г.; членами-учредителями, вошедшими в состав Совета, были Н. А. Котляревский (председатель), Ф. Д. Батюшков (товарищ председателя), С. А. Венгеров, Д. Н. Овсянико-Куликовский и др. Казанович была избрана членом Общества и сразу же секретарем комиссии по отправке книг на фронт на общем собрании 29 ноября 1915 г. См.: Отчет Общества русских писателей для помощи жертвам войны. Год первый (27 ноября 1914 – 31 декабря 1915). Пг., 1916. С. 3, 4, 8, 20. Императорское Вольное экономическое общество, основанное в 1765 г., в 1915 г. фактически прекратило свою деятельность; формально закрыто в 1919 г. Казанович сохранила письма от членов Общества русских писателей для помощи жертвам войны, в частности от Ф. Д. Батюшкова (ОР РНБ. Ф. 326. № 164) и Е. А. Нагродской (Там же. № 273). Помещение на курсах Лесгафта (Английский пр., д. 32) комиссии не предоставили, заседания устраивались на квартире О. С. Некрасовой-Яновской.

277

В конце последней записи года – в конце листа – рисунки: настольная лампа, роза, лимон, наручные часы на ремешке и пресс-папье.

278

М. М. Ковалевский умер 23 марта 1916 г.

279

Вероятно, имеется в виду копия бюста работы Ж. А. Гудона (1778).

280

Гражданской женой М. М. Ковалевского в последние 15 лет его жизни была итальянка, австрийская подданная Луиза Лоренцини. См.: М. М. Ковалевский: ученый, государственный и общественный деятель и гражданин: сб. статей. Пг., 1917. С. 23.

281

Ах, не оставляй меня, мой толстяк! Только неделю назад я потеряла свою маленькую Биби (собачонка), и теперь ты оставляешь меня!.. (фр.).

282

Слух был ложным.

283

Вероятно, имеется в виду И. А. Кубасов.

284

Академик князь Б. Б. Голицын скончался 4 мая 1916 г. на своей даче в Новом Петергофе от воспаления легких.

285

За предшествующий год умерли академики в. кн. Константин Константинович (2 июня 1915 г.), М. М. Ковалевский (23 марта 1916 г.), Б. Б. Голицын (4 мая 1916 г.), П. В. Никитин (5 мая 1916 г.).

286

Имеется в виду Э. Д. Гримм, проф. ист.-фил. ф. ВЖК.

287

Высшие женские историко-литературные и юридические курсы Н. П. Раева были учреждены бывшим директором ВЖК Николаем Павловичем Раевым (1855–1919) в декабре 1905 г. при финансовой поддержке МНП; после назначения Раева обер-прокурором Синода (с 30 августа 1916 по март 1917 г.) обязанности директора курсов исполняла его жена, С. Г. Раева.

288

Это последнее прямое упоминание брата в дневнике. Неизвестно, вернулся ли П. П. Казанович в действующую армию. Его имя значится в ВП 1917 с указанием места службы: Петроградская контора Государственного банка (см.: ВП 1917. Отд. 3. С. 288; банк показал его как не имеющего чина помощника 3‑го разряда в Учетно-ссудном отделении: Там же. Отд. 1. Стлб. 115). После революции Казанович оказался в Румынии. Его имя (Platon Cazanovici) упоминается в числе художников, преподававших в частной школе живописи в Бухаресте в конце 1930‑х – начале 1940‑х гг. (см.: Dumitrescu-Staia, Venera E. Un pictor roman in Germania: [George Stefanescu] // Acum: https://acum.tv/articol/7599/). Знала ли Казанович, где живет Платон, поддерживала ли с ним какие-то отношения – неизвестно; в личной карточке, заполненной при подаче заявления о вступлении в Союз советских писателей в 1938 г., в графе «Живет ли кто-либо из родственников за границей» Казанович написала: «Нет» (ОР РНБ. Ф. 326. № 11. Л. 8). Он перевел изд.: Ботез Е. Европолис / Жан Барт [псевд.]; пер. с рум. П. П. Казановича. Бухарест: Изд-во лит. на иностр. яз., 1958. Платон Казанович, «брат одного из трех основателей Пушкинского Дома», художник и переводчик, «друг крупнейших румынских художников», упоминается в интервью румынского литературоведа Альберта Ковача; см.: Презентация книги Альберта Ковача «Поэтика Достоевского» в Петербурге // Radio Romania International. Интеррадио Румыния: http://old.rri.ro/arh-art.shtml?lang=9&sec=229&art=19076. В листах ознакомления с материалами некоторых дел фонда Казанович в ОР РНБ первым записан П. П. Казанович, с датировкой маем 1968 г. Другими сведениями о П. П. Казановиче мы не располагаем.

289

В. И. Семевский умер в среду, 21 сентября 1916 г. Весной Казанович обращалась к нему как к редактору «Голоса минувшего», предлагая для напечатания заметку «Народная легенда по поводу закона 9 ноября», и получила деликатный отказ, датированный 25 мая 1916 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 87. Л. 17; текст заметки и черновики: Там же. Л. 1–16). Обстоятельства смерти Семевского неоднократно упоминались в печати; см. некрологи и отклики в специально посвященном его памяти номере: Голос минувшего. 1916. № 10. Там же описание похорон Семевского 23 сентября 1916 г. на Литераторских мостках Волковского кладбища (С. CXXXIX–CXLIX).

290

Ни фамилии В. И. Семевского, ни упоминаний о вызове на дуэль в опубликованном тексте нет; см.: Батюшков Ф. Д. Одна из встреч с Н. Ф. Анненским: из воспоминаний о нем // Русское богатство. 1912. № 9. С. 221–224.

291

Настроение Казанович отчасти связано с переездом: в конце сентября – октябре она оставила квартиру на Зверинской (д. 33, кв. 10), где прожила больше двух лет (и, судя по поданным в ВП 1917 сведениям, собиралась жить и дальше), и переехала в уютный двухэтажный дом на ул. Петрозаводской (д. 1, кв. 1; первое адресованное сюда письмо – 16 ноября 1916 г.). Ранее по этому адресу жила О. С. Эльманович, которая, видимо, передала квартиру Казанович, уезжая из Петрограда.

292

См.: Рахманов В. В. Л. Н. Толстой и «толстовство» в конце восьмидесятых и начале девяностых годов // Минувшие годы. 1908. № 9. С. 3–33; Он же. Князь Георгий Александрович Дадиани: по личным воспоминаниям. М., 1905.

293

Имеется в виду очерк «Толстовцы» в изд.: Пругавин А. С. О Льве Толстом и о толстовцах: очерки, воспоминания, материалы. М., 1911.

294

Из стихотворения Ф. И. Тютчева «Эти бедные селенья…» (1855).

295

Цитируется ода Г. Р. Державина «Бог» (1784).

296

См.: Введенский А. И. О пределах и признаках одушевления: новый психо-физиологический закон в связи с вопросом о возможности метафизики. СПб., 1892.

297

Л. Ф. и С. В. Пантелеевы жили на ул. Бассейной, д. 42. После смерти Пантелеева собранная им коллекция портретов, часть библиотеки и другое имущество поступили в Пушкинский Дом (архив в РО ИРЛИ: Ф. 224; 625 ед. хр.). См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 109.

298

Союз городов (Всероссийский союз городов помощи больным и раненым воинам) был создан в августе 1914 г.; практически одновременно был создан и Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам. Вскоре оба союза приняли участие в деятельности созданного Московской городской управой в июле 1914 г. Временного комитета для организации помощи возвращающимся на родину, который первоначально занимался помощью интернированным, а потом обратился и к военнопленным. См.: Абдрашитов Э. Е. Деятельность общественных и международных организаций в деле оказания помощи российским военнопленным в Германии и Австро-Венгрии // Научные ведомости БелГУ. Сер. История. Политология. Экономика. Информатика. 2013. № 8 (151). Вып. 26. С. 125–131.

299

Центральные державы – устойчивое название Германии и Австро-Венгрии, противостоявших в Первой мировой войне странам «дружеского соглашения» (Антанте). После вступления в войну Османской империи (октябрь 1914 г.) и Болгарии (октябрь 1915 г.) чаще употреблялось новое название: Четверной союз.

300

Г. Е. Распутин был убит в ночь с 16 на 17 декабря; в убийстве принимали участие в. кн. Дмитрий Павлович, кн. Феликс Феликсович Юсупов, В. М. Пуришкевич, а также поручик Сергей Михайлович Сухотин, доктор Станислав Лазоверт и, по одной из версий, английский разведчик Освальд Рейнер. В. кн. Михаил Александрович и названный ниже князь императорской крови Гавриил Константинович в убийстве Распутина участия не принимали.

301

«Русская воля» (Петроград; декабрь 1916 – октябрь 1917) – ежедневная политическая, общественная и литературная газета.

302

Конец последней записи календарного года. После нее – рисунок: дерево, свежая могилка (холмик), на нем надпись: «Распутин», в могилку мужик обухом топора забивает осиновый кол.

303

Государственная Дума возобновила работу 14 февраля.

304

В самом конце 1916 или начале 1917 г. (точную дату установить не удалось) Казанович, сократив (но не оставляя) свои обязанности в библиотеке Пушкинского Дома, получила работу в Комиссии по научному описанию архива МНП (действовала с марта 1915 по октябрь 1918 г.), которой руководил С. Ф. Платонов. Архив размещался в здании министерства у наб. Фонтанки недалеко от Мариинского театра и ИПБ.

305

Знаменская (с 1918 г. площадь Восстания) – площадь, на которой был расположен Николаевский (ныне Московский) вокзал.

306

Государственная Дума была распущена указом от 25 февраля. 27 февраля был избран «Временный комитет Государственной Думы для водворения порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами» во главе с М. В. Родзянко.

307

В Мариинском дворце заседал Государственный совет, членом которого был С. Ф. Ольденбург.

308

Дом Мурузи – доходный дом «в мавританском стиле», построенный на пересечении Литейного пр., Пантелеймоновской ул. и Баскова пер. в 1874–1877 гг.

309

Имеются в виду расположенные на Литейном проспекте недалеко от набережной Невы обширные комплексы «Старого Арсенала» и «Нового Арсенала». Здание «Старого Арсенала» (Литейный пр., д. 4, полностью занимало квартал между ул. Захарьевской и Шпалерной) в 1865 г. было передано окружному суду и судебной палате; во время событий Февральской революции здание было захвачено, разгромлено и сожжено. В здании «Нового Арсенала» (напротив «Старого» – Литейный пр., д. 3) с 1869 г. размещался С.-Петербургский патронный завод. На противоположной стороне Невы на Арсенальной наб. немного выше по течению реки расположены завод «Арсенал», построенный в середине XIX в. и действующий до сих пор, и тюрьма «Кресты», построенная в 1884–1892 гг.; во время Февральской революции тюрьма была захвачена, все содержавшиеся в ней заключенные были освобождены.

310

Большая Зеленина – ближайшая параллельная Петрозаводской улица.

311

В данном случае имеются в виду Петропавловская крепость и отделенный от нее Кронверским проливом Арсенал на Кронверке, построенный в 1840‑е гг. как фортификационное дополнение крепости, но с 1870‑х гг. постепенно превращенный в Артиллерийский музей, каковым и является по настоящее время.

312

С 1952 г. – Чкаловский проспект.

313

Петербургское отделение по охранению общественной безопасности и порядка размещалось в здании по Александровскому пр., д. 2 (сейчас пр. Добролюбова, здание не сохранилось), в трех кварталах от Введенской ул., где жил Пругавин.

314

Имеется в виду хранитель Отдела рукописей БАН В. И. Срезневский.

315

Ф. И. Покровский, хранитель славянских рукописей БАН.

316

Набережная Малой Невы, на Петроградской стороне, от Биржевого моста до Петропавловской крепости; здание охранного отделения находилось на месте схождения Александровского пр. с Мытнинской наб.

317

Министр внутренних дел А. Д. Протопопов 28 февраля 1917 г. в 23 ч. 15 мин. добровольно явился в Таврический дворец и сдался; с 1 марта по сентябрь 1917 г. содержался в Петропавловской крепости, после прихода к власти большевиков переведен в Москву и в октябре 1918 г. расстрелян без суда.

318

В. кн. Кирилл Владимирович, двоюродный брат царя, командир Гвардейского экипажа; в дни Февральской революции первым из членов императорской фамилии перешел на сторону Государственной Думы; в марте 1917 г. эмигрировал.

319

Из стихотворения Ф. И. Тютчева «Умом Россию не понять…» (1866).

320

Отречение Николая II состоялось только на следующий день, поздно вечером 2 марта; под арестом в Александровском дворце Царского Села он вместе с семьей содержался с 9 марта.

321

А. И. Коновалов был товарищем (заместителем) председателя Центрального военно-промышленного комитета А. И. Гучкова.

322

У А. Ф. Керенского был туберкулез почек, одна почка была удалена весной 1916 г.; см.: Колоницкий Б. И. «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа»: март – июнь 1917 года. М., 2017. С. 197.

323

Пантелеймоновский мост через Фонтанку у Летнего сада является продолжением Пантелеймоновской ул. (с 1923 г. ул. Пестеля).

324

3 марта министр юстиции А. Ф. Керенский подписал приказ № 1, предписывавший академику Н. А. Котляревскому «вывезти из Департамента полиции все бумаги и документы, какие он сочтет нужным, доставить и поместить их в Академию наук» (Летопись Российской академии наук. СПб., 2007. Т. 4. С. 295). В тот же день министр внутренних дел Г. Е. Львов предложил Академии «принять на вечное хранение Архив бывшего III отделения Собственной Его Величества канцелярии и Архив Департамента полиции по 1905 г. включительно; озаботиться приведением этих архивов в порядок и открытием их в возможно близком будущем для общего пользования на условиях, какие Академии наук покажутся целесообразными» (Колчинский Э. И. Академия наук в турбулентном поле революций 1917 г. // Политическая концептология. 2018. № 2. С. 81–99. С. 84).

325

Окончание фамилии тщательно зачеркнуто. Возможно, имеется в виду М. И. Гучкова.

326

С 1910 по 1917 г. Н. А. Котляревский и В. В. Котляревская (Пушкарева) нанимали квартиру по адресу: Кирочная ул., д. 32–34.

327

Окончание фамилии после первой буквы тщательно зачеркнуто, затем надписано сверху карандашом.

328

Пажеский его императорского величества корпус с 1810 г. располагался в Воронцовском дворце (ул. Садовая, 26), неподалеку от ИПБ (с 1955 г. дворец передан Суворовскому училищу).

329

Вероятно, имеется в виду Николаевское кавалерийское училище, размещавшееся по адресу: Лермонтовский пр., д. 54 (с 1966 г. в здании работает Завод радиотехнического оборудования).

330

Окончание фамилии тщательно зачеркнуто.

331

Имеется в виду Андрей Еремеевич Деревенько – матрос Гвардейского экипажа, проходил службу на императорской яхте «Штандарт»; в 1906 г. был назначен дядькой цесаревича Алексея Николаевича (1904–1918); в первые дни Февральской революции ушел вместе с революционными матросами Гвардейского экипажа, потом вернулся и в июле был назначен камердинером к Алексею Николаевичу, однако в Тобольск с царской семьей не был отправлен. Дальнейшая судьба неизвестна, по некоторым сведениям, умер в Петрограде от тифа в 1921 г. См. о нем: Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сент. 1915 – 2 июля 1916). Пг., 1920. С. 96; Зимин И. В. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. Повседневная жизнь Российского императорского двора. М., 2010. С. 79–88.

332

Окончание фамилии тщательно зачеркнуто, затем надписано сверху карандашом.

333

Возможно, речь идет о приветствии новой власти, составленном С. Ф. Ольденбургом и А. П. Карпинским от имени Общего собрания Академии наук. См.: Колчинский Э. И. Академия наук в турбулентном поле революций 1917 г. // Политическая концептология. 2018. № 2. С. 84–85.

334

Римско-католический собор Св. Екатерины был построен в 1780‑е гг. (по проекту П. А. Трезини) на Невском пр. (д. 32).

335

Начальник архива МНП А. С. Николаев.

336

1 марта 1917 г. Николай II, неудачно попытавшись проехать в Царское Село, вернулся в Псков, где находился штаб армий Северного фронта, и командующий фронтом Н. В. Рузский принимал его на правах «хозяина».

337

Торжественные похороны жертв революции по первоначальному решению Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов должны были пройти 10 марта на Дворцовой площади, однако это место было признано неудобным для захоронения (в первую очередь из‑за почвенных вод, однако в слухах фигурировали и другие причины), и похороны, в которых приняло участие более 600 тысяч человек, состоялись 23 марта на Марсовом поле.

338

Далее зачеркнуто предложение: «Так, пожалуй, мы попадем из огня да в полымя».

339

Имеется в виду заметка без подписи и заглавия, начинающаяся словами: «До самых последних дней старого режима едва ли не больше всего страдала от него русская печать». После пересказа сообщений о запрещениях и ограничениях, наложенных на различные издания, авторы подводят итог: «Нельзя начинать новой жизни с воскрешения старых порядков, с выдачи разрешений на издание газет, с зажимания рта противнику, с прославления физической силы» (Речь. 1917. № 58. 9 марта. С. 2). О причинах перебоев в издании газет, приостановке и запрещении некоторых из них см.: Антонов-Овсеенко А. А. Газеты Петрограда и Москвы в период активной фазы Февральской революции 1917 г. // Вестник Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2011. № 3. С. 62–73.

340

В. М. и Е. С. Истрины в 1917 г. жили по адресу: Большая Зеленина ул., д. 26-б, т. е. совсем недалеко от квартиры Казанович на Петрозаводской. Казанович поддерживала дружеские отношения с Истриными как минимум до 1930 г., с Е. С. Истриной ходила вместе в театр; см. их письма к Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 222 и № 223.

341

12 марта 1917 г. было опубликовано правительственное постановление о повсеместной отмене смертной казни. 12 июля того же года смертная казнь будет восстановлена на фронте за совершение тяжких преступлений (убийство, разбой, уход с поля боя, переход на сторону врага и т. п.). 28 октября 1917 г. декретом II Всероссийского съезда Советов смертная казнь опять была отменена и опять восстановлена 21 февраля 1918 г. с принятием Декрета «Социалистическое отечество в опасности!». См.: Тоскина Г. Н. Эволюция института смертной казни в РСФСР и СССР (1917–1926 гг.) // LEX RUSSICA. 2016. № 12 (121). С. 106–112; Ратьковский И. С. Восстановление в России смертной казни на фронте летом 1917 г. // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 48–58.

342

Главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта Р. Н. Вирена 1 марта 1917 г. революционные матросы закололи штыками на центральной (Якорной) площади Кронштадта.

343

Двинск (до 1893 г. Динабург, после 1920 г. Даугавпилс) находился на стратегическом направлении движения германских войск к Петрограду; с 1915 г. под Двинском образовался фронт, город устоял до конца войны.

344

«Декларация прав солдата» – документ, законодательно предоставлявший солдатам все гражданские права, отменявший телесные наказания и вводивший в частях элементы солдатского самоуправления. Обсуждалась с первой половины марта, введена в действие приказом Керенского 11 мая 1917 г.; см.: Гальперина Б. Д. Февральская революция и права солдат: опыт источниковедческого исследования // Вопросы истории. 2000. № 10. С. 55–71; Тарасов К. А. Дискуссия о «Декларации прав солдата» в Петроградском гарнизоне в 1917 г // Петербургский исторический журнал. 2015. Вып. 4 (8). С. 145–154.

345

В. кн. Николай Николаевич, которому перед отречением Николай II передал должность Верховного главнокомандующего, прибыл в Могилев в Ставку 11 марта, однако после получения письма от главы Временного правительства Г. Е. Львова и совещания с генералом М. В. Алексеевым заявил об отказе от должности и увольнении от службы. После этого жил в Крыму, не участвуя в политической жизни; с конца марта 1919 г. жил в эмиграции во Франции.

1

Цитируется стихотворение А. С. Хомякова «Подвиг» (1859). Возле эпиграфа карандашом приписано: «Вписано при начале тетради, 28 августа 1917 г. Увы – много пророчества, но подвига так и нет… 3 августа 1923».

2

Комитет петроградских журналистов образовался 27 февраля 1917 г. для издания «Известий», ставших печатным органом Временного комитета Государственной Думы.

3

Имеется в виду Н. В. Некрасов, с июля 1917 г. заместитель министра-председателя и одновременно министр финансов Временного правительства.

4

Калуш – город в Галиции (сейчас в Ивано-Франковской обл. Украины); был занят войсками российской 8‑й армии под командованием генерала Л. Г. Корнилова 28 июня 1917 г., в самом конце так называемого июньского наступления; вскоре Корнилов был назначен командующим Юго-Западным фронтом (7 июля), а затем Верховным главнокомандующим (19 июля). Между тем началось отступление, а иногда и паническое бегство; взятые города сдавались без боя (Калуш – 8 июля). См.: Деникин А. И. Очерки русской смуты: крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917. Минск, 2002. С. 408.

5

Далее зачеркнуты 5 строк.

6

Сведения, которые передает Казанович, верны лишь отчасти: вышло только 4 номера петроградской газеты «Слово» (25–29 августа 1917 г.; ранее «Живое слово»), затем еще один номер в сентябре под названием «Новое слово», и она прекратила свое существование; газеты «На страже», издававшейся правой офицерской «Военной лигой», вышло только два номера (14 и 28 августа 1917 г.). А две самые популярные газеты России, петроградское суворинское «Новое время» и московское сытинское «Русское слово», были закрыты только после установления советской власти – 26 октября и в конце декабря 1917 г. соответственно.

7

Имеются в виду кадеты. Газета «Дело народа» – орган ЦК партии социалистов-революционеров, издавалась в Петрограде с 1 марта по 31 декабря 1917 г.

8

28 августа В. М. Чернов вышел из состава Временного правительства и выступил с резкой критикой А. Ф. Керенского.

9

В конце августа Л. Г. Корнилов предпринял попытку взять на себя всю полноту власти в стране. Первоначально взаимные требования Корнилова и Керенского предъявлялись через посредников (упомянутых Казанович Б. В. Савинкова и В. Н. Львова), а движение нескольких частей на Петроград, начатое 25 августа, объяснялось необходимостью защиты столицы от предполагаемого выступления большевиков, но уже 28 августа Керенский объявил Корнилова мятежником и изменником и отстранил от должности; в тот же день «корниловские» части взяли Лугу (ок. 150 км от Петрограда) и вступили в перестрелку с войсками Петроградского гарнизона. 29 августа продвижение корниловских войск было остановлено. 30 августа Керенский принял на себя Верховное главнокомандование армией; 2 сентября Корнилов был арестован в ставке начальником штаба М. В. Алексеевым.

10

Название месяца надписано над строкой.

11

Имеется в виду обращение Петроградского совета «К народам мира», опубликованное 15 марта 1917 г. в «Известиях Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов».

12

Мария Николаевна Островская – младшая сестра драматурга и тетка подруги Казанович. Вероятно, имеется в виду д. 25 по Большой Садовой ул. (возле Тверской); по этому адресу в 1917 г. жила ее родная сестра, педагог и писательница Надежда Николаевна (см.: Вся Москва: адресная и справочная книга на 1917 год. М., 1917. 3‑й отд. С. 369).

13

Московский литературно-художественный кружок был основан в 1899 г. Кружок размещался на Большой Дмитровке (сейчас № 15), здесь же была и столовая.

14

Матерью Марии Николаевны была вторая жена Николая Федоровича Островского (с 1837 г.) – Эмилия Андреевна (урожд. баронесса фон Тессин; 1796–1853), дочь обрусевшего шведа.

15

Окончание обеих фамилий тщательно зачеркнуто, затем надписано сверху карандашом.

16

Е. М. Мясникова впоследствии была упомянута Казанович в числе корреспондентов, к которым она обращалась за сведениями о Писареве и которые «очень охотно и предупредительно поделились тем, что им было известно» (Казанович Е. П. Д. И. Писарев (1840–1856 гг.). Пг., 1922. С. 9).

17

В июле 1919 г. были утверждены штаты Пушкинского Дома. Казанович была принята на должность библиотекаря. Это позволило ей отказаться от всех других занятий и сосредоточиться исключительно на работе в библиотеке Пушкинского Дома.

18

С этой записи Казанович проставляет даты по новому стилю, т. е. по григорианскому календарю, введенному в России с 14 февраля 1918 г. (декрет от 26 января (8 февраля) 1918 г.).

19

Портрет в настоящее время хранится в Мемориальном музее-квартире А. С. Пушкина в Санкт-Петербурге. См.: Февчук Л. В. Портреты и судьбы: из ленинградской Пушкинианы. [2‑е изд.]. Л., 1990. С. 84–86; Римская-Корсакова С. В. Художники и модель: портреты Н. Н. Пушкиной-Ланской // Наше наследие. 2009. № 89/90. С. 86–92.

20

Д. В. Ульянинский составил библиотеку (более 5000 книг), славившуюся не только редкими изданиями, но и их безупречным состоянием; кроме того, имел коллекцию гравированных и литографированных портретов и книжных знаков; служил в Московском удельном округе (перед 1917 г. – заведующий канцелярией); жил на служебной квартире по адресу: Пречистенский бул., д. 12, кв. 4 (Вся Москва: адресная и справочная книга на 1917 год. М., 1917. 3‑й отд. С. 500).

21

Юрист, поэт и пушкинист Б. В. Никольский был арестован 17 мая 1919 г. как монархист, 11 июня расстрелян по постановлению Петроградской чрезвычайной комиссии (ЧК). Библиотека Б. В. Никольского, насчитывавшая около 60 000 томов, поступила преимущественно в ГПБ. См.: Голлербах Е. А. Книги революции: государственный книжный фонд как инструмент советской культурной политики между двумя мировыми войнами. Saarbrücken, 2011. С. 53, 253–260.

22

Архив Я. П. Полонского хранится в ИРЛИ (РО ИРЛИ. Ф. 241).

23

Библиотека и архив М. Н. Лонгинова после его смерти (1875) перешли к его дочери Александре Михайловне, жене князя М. И. Козловского, в последние годы хранились в их поместье Ивановское-Козловское (сейчас Истринский район Московской обл.); библиотека, насчитывавшая около 18 000 томов, помимо собрания самого М. Н. Лонгинова, содержала в себе также собрание его отца, сенатора Николая Михайловича Лонгинова (1780–1853), и книги князей Козловских. В 1917 г. кнг. А. М. Козловская приняла решение передать ее в Пушкинский Дом. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 14, 110 (запись от 01.06.1920); Библиотека Пушкинского Дома. С. 127–135.

24

О С. В. Штейне см.: Пономарева Г., Шор Т. Сергей Штейн: миф и реальность // Toronto Slavic Quarterly. № 70: http://sites.utoronto.ca/tsq/15/ponomareva15.shtml.

25

О собрании Дашкова и обстоятельствах его приобретения Пушкинским Домом см.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 108.

26

По-видимому, отклик на известия о ходе наступления Вооруженных сил Юга России.

27

В сентябре 1919 г. органами ЧК были произведены массовые аресты «буржуазной» интеллигенции; всего в Москве и Петрограде было арестовано несколько сотен человек; аресты были санкционированы В. И. Лениным, и обращения с просьбой «разобраться и освободить» не дали быстрых результатов, но большинство арестованных (не имевших отношения к подпольной деятельности) к концу сентября были выпущены на свободу. С. Ф. Ольденбург (в прошлом член ЦК кадетской партии и министр народного просвещения Временного правительства) оказался одной из самых заметных фигур среди арестованных. О реакции М. Горького на его арест см.: Чуковский К. И. Дневник / [Сост., подгот. текста, коммент. Е. Чуковской]. М., 2011. [Т. 1]: 1901–1921. С. 255 (запись от 04.09.1919).

28

Профессора Петроградского университета С. К. Булич, Д. Д. Гримм и М. Я. Пергамент были знакомы Казанович по ВЖК; все трое были освобождены до конца сентября, как и не названные, но тоже хорошо знакомые Казанович О. А. Добиаш-Рождественская, А. Ф. Кони, П. Г. Мижуев, Л. В. Щерба и др.

29

Купец Николай Яковлевич Колобов вместе со своим братом Федором собрал огромную библиотеку, содержавшую, по разным оценкам, от 200 до 500 тысяч томов, помещенную в специально для нее построенный трехэтажный дом на ул. Большой Зелениной, д. 43 (не сохранился). Библиотека содержала разнородные издания, не была систематизирована, книги располагались в шкафах иногда в семь рядов в глубину. После национализации ГПБ и Академия наук получили право отобрать необходимые издания. Пушкинский Дом получил 2641 том из библиотеки Колобовых. См.: Голлербах Е. А. Книги революции: государственный книжный фонд как инструмент советской культурной политики между двумя мировыми войнами. Saarbrücken, 2011. С. 47, 136–137; Библиотека Пушкинского Дома. С. 72–73.

30

Рейд по тылам Южного фронта Красной армии был совершен 4‑м Донским казачьим корпусом под командованием генерала К. К. Мамонтова с 10 августа по 19 сентября 1919 г.

*

Я бы сказала лучше – по выражению, они имеют свою физиономию, не уступающую в выразительности той, которая на человеке.

31

Д. Я. Дашков в августе 1919 г. получил от Академии наук за проданный семейный архив 150 000 руб. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 58–59, 108.

32

Дом предварительного заключения, расположенный по адресу: Шпалерная ул., д. 25; здание было построено в 1875 г.

33

В. И. Шифф пользовалась уважением не только на ВЖК. Вместе с мужем, генерал-лейтенантом, проф. Михайловской артиллерийской академии и ВЖК П. А. Шиффом, она была среди членов-основателей С.-Петербургского математического общества (1890); до 1905 г. заседания Общества проводились у них на квартире. В. И. Шифф не имела научных званий и степеней и формально не могла быть избрана профессором (по министерским документам она числилась преподавателем), но на это не обращали внимание даже те, кто об этом знал, и на ВЖК она пользовалась всеми профессорскими правами.

34

пенсне (фр.).

35

Обращение к слушательницам: «Господа!» – было общепринятым на курсах как со стороны профессоров и преподавателей, так и между собой.

36

В 1905–1906 уч. г. занятия на ВЖК начались 19 сентября, но уже 15 октября были прекращены (как и в других вузах) и не возобновились до конца учебного года; см.: Отчет ВЖК за 1905–1906. С. 47. Преподаватели искали возможности для чтения лекций и проведения занятий на дому или в других помещениях. Гимназия Карла Мая, основанная в 1856 г., с 1861 по 1910 г. располагалась в доме № 13 по 10‑й линии ВО, в одном квартале от Бестужевских курсов.

37

В. И. Шифф была похоронена на Смоленском православном кладбище.

38

Русское библиологическое общество существовало с 1899 по 1931 г.; см.: Михеева Г. В. Русское библиологическое общество в Петрограде в первое послереволюционное пятилетие, 1917–1921 гг. // Вестник СПбГИК. 2015. № 3 (24). С. 23–28.

39

Ф. Д. Батюшков умер 19 марта 1920 г.

40

«Всемирная литература» – петербургское издательство (1919–1924) при Наркомпросе, созданное по инициативе М. Горького и ставившее своей целью дать русскому читателю лучшие достижения мировой литературы в качественных переводах, с предисловиями и примечаниями.

41

Имеется в виду Николай Дмитриевич Батюшков. Он был женат на Надежде Васильевне (урожд. Мешковой; 1855–1924), у них было 10 детей; во втором гражданском браке с Юлией Ивановной Мецлер (? – 1913) родилось трое детей: Елена (1907–1994), Марианна (1908–1931) и Алексей (1910–1920). Трое младших детей Н. Д. Батюшкова жили в родовом имении Батюшковых Даниловское Устюженского уезда (до 1918 г. Новгородской губ., с 1918 по 1927 г. Череповецкой губ., сейчас Устюженский р-н Вологодской обл.). После смерти Ф. Д. Батюшкова о детях заботились друзья покойных братьев, в том числе Н. А. Котляревский (он же, вероятно, был для Казанович основным источником сведений о Батюшковых). 6 июля 1922 г. Н. Д. Батюшков писал В. П. Шнейдер (также хорошо знакомой с семейством Батюшковых с 1890‑х гг.): «С тех пор как мы с Вами не виделись [то есть за два года] у меня в один день родились две дочки – Елена и Марианна. Очень милые девицы, и одна с несомненным талантом к рисованию. Помещены в Павл[овский] институт, где им хорошо. Дивлюсь я? откуда в них такая деликатность и культурность при условиях, в которых они росли, – но вполне достойные семьи Батюшковых» (РО ИРЛИ. Ф. 340. Оп. 1. № 75. Л. 130). Елена и Марианна впоследствии жили в детском доме; Марианна умерла от туберкулеза, Елена окончила медицинский вуз и стала врачом, жила в Ленинграде. В хлопотах об их судьбе принимали участие родственники и друзья Батюшковых, в том числе и Казанович; см. письмо Василия Батюшкова к С. Ф. Ольденбургу от 17 мая 1925 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 364. Л. 1–1 об.) и черновик письма Казанович к М. Горькому 1931 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 105. Л. 3–4).

42

Ф. Д. Батюшков с 1913 г. жил по адресу: ул. Рыночная, д. 4. По сведениям ВП 1922, по этому же адресу указан проживающим Н. П. Ашешов.

43

Дом литераторов существовал в 1918–1922 гг. в д. 11 по ул. Бассейной (теперь ул. Некрасова). Там проводились лекции, литературные вечера и концерты; во главе его стоял комитет, в который входили Н. А. Котляревский, А. А. Блок, А. А. Ахматова, А. М. Ремизов и др.

44

Имеется в виду А. Е. Кауфман.

45

Ф. Д. Батюшков окончил ИСПбУ (1880), после сдачи магистерских экзаменов стал приват-доцентом и под руководством А. Н. Веселовского готовил магистерскую диссертацию, однако перед самой защитой (1891 г.) между руководителем и учеником произошел разрыв (причины его неизвестны), прекративший как научные, так и установившиеся довольно близкие личные отношения. После этого, несмотря на успешную защиту диссертации, Батюшков отошел от академической науки, докторскую диссертацию не писал, а в 1899 г. окончательно оставил ИСПбУ. В научных кругах сложилась легенда о руководителе, отвергшем талантливого и верного ученика и тем самым разрушившем его многообещающую карьеру. Воспоминания Батюшкова о Веселовском, очень теплые по интонации и оканчивающиеся 1891 г., см.: Из неизданной книги Ф. Д. Батюшкова «Около талантов»: Александр Николаевич Веселовский // Русская литература. 2006. № 4. С. 62–91.

46

О славяноведе, проф. ВЖК А. Л. Петрове см.: Робинсон М. А. К биографии Алексея Леонидовича Петрова (по архивным материалам) // Славянский альманах. 2017. № 1/2. С. 385–409. Он был семейным человеком; его сын Владимир Алексеевич Петров (1893–1967) был историком и библиографом; служил в Главархиве (1920–1929), в БАН (1929–1953), а с 1953 г. до смерти работал в Архиве ЛОИИ (с 1959 г. – заведующий).

47

Ср. в воспоминаниях бестужевки О. Г. Нестеровой: «Латынь преподавал и экзаменовал проф. Гельвих, который во все время экзамена нюхал табак и сморкался в красный платок» (Наша дань Бестужевским Курсам: воспоминания бывших бестужевок за рубежом. Париж, 1971. С. 91).

48

Имеется в виду так называемый воронцовский архив, перешедший после смерти С. М. Воронцова к его племяннику, графу П. А. Шувалову, а от него к кнг. Е. А. Воронцовой-Дашковой и хранившийся в ее петербургском особняке (ул. Моховая, д. 10). Архив Воронцовых был передан в БАН. Об обстоятельствах обнаружения архива см.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 11, 103–104. См. также: Троцкий И. Архив Воронцовых // Литературное наследство. М., 1933. Т. 9/10. С. 397–420. Портрет М. С. Воронцова работы К. К. Гампельна сейчас хранится во Всероссийском музее А. С. Пушкина в Петербурге.

49

драгоценности (фр.).

50

Китайская миссия в 1917 г. располагалась не на Моховой, а на соседней Сергиевской ул. (теперь ул. Чайковского), в д. 22.

51

Б. Л. Модзалевский упомянул еще две «экспедиции» за воронцовским архивом: 30 и 31 марта. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 12.

52

Дом ученых был открыт 31 января 1920 г. по инициативе Петроградской комиссии по улучшению быта ученых, располагался в бывшем дворце в. кн. Владимира Александровича («Владимирский дворец») на Дворцовой наб., д. 26. См.: Ноздрачев А. В., Петрицкий В. А. Первый в России Дом ученых // Вестник РАН. 1995. Т. 65. № 10. С. 922–930.

53

Тарле рассказывал о так называемой Ноябрьской революции, кульминацией которой было отречение кайзера и провозглашение независимой Германской республики 9 ноября 1918 г. Наиболее активную роль в борьбе против монархических сил, а потом и против социал-демократического буржуазного правительства играли Союз Спартака под руководством К. Либкнехта и Р. Люксембург и их союзники, образовавшие Коммунистическую партию Германии. В январе 1919 г. они подняли вооруженное восстание, закончившееся их разгромом и убийством Либкнехта и Люксембург. Революционные выступления в стране продолжались и окончились только с подписанием Веймарской конституции 11 августа 1919 г.

54

Сатира «Чужой толк» (1794) И. И. Дмитриева.

55

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 80.

56

См.: Гершензон М. О. Исторические записки. М., 1910; последний из четырех очерков посвящен Н. В. Гоголю.

57

Особняк на ул. Миллионной (с 1918 по 1991 г. ул. Халтурина), д. 22 был построен в 1735–1737 гг. для графа Ф. А. Апраксина, впоследствии неоднократно менял владельцев и перестраивался; последним владельцем был кн. С. С. Абамелек-Лазарев. Особняк был выделен Пушкинскому Дому в конце 1919 г. См.: Груздева Е. Н. Пушкинский Дом: обретение собственного дома (по документам СПбФ АРАН) // Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук: http://ranar.spb.ru/rus/books6/id/519/. Акт приемки особняка Пушкинским Домом был подписан 16 апреля 1920 г. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 12.

58

действующей причины, движущей силы (лат.).

59

Генерал А. А. Брусилов был отстранен от должности Верховного главнокомандующего в июле 1917 г., в отставке жил в Москве, получил случайное ранение осколком снаряда, попавшего в его дом во время октябрьских боев, лечился. В мае 1920 г. вступил в Красную армию и обратился с воззванием «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились» (опубликовано в газете «Правда» 30 мая 1920 г.).

60

Воспоминания графини А. Потоцкой были опубликованы по-французски в Париже в 1897 г.; рус. перевод А. Н. Кудрявцевой: Мемуары графини Потоцкой (1794–1820). СПб., [1915].

61

Имеется в виду Советско-польская война (1919–1921).

62

Привезти лонгиновскую библиотеку было поручено М. Л. Гофману, который пользовался полным доверием Б. Л. Модзалевского (после возвращения в Петроград в апреле 1920 г. он одно время жил у Модзалевских). В середине июня Гофман съездил в Москву и Ивановское «на разведку»; по возвращении он доложил, что для скорейшей организации доставки книг ему будет нужен «помощник, хорошо знакомый с делом перевозки библиотек». Именно в этом качестве ему и была «придана» Казанович. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 14–16, 113.

63

дело необычайной трудности, подвиг (фр.).

64

Вероятно, имеются в виду материалы о Писареве у Н. А. Янчука.

65

Окончание имени – 4–5 букв – тщательно зачеркнуто.

66

Окончание обоих слов тщательно зачеркнуто. Видимо, имеется в виду В. В. Абрикосов.

67

Имеется в виду Ф. Бучис.

68

Вероятно, это Любовь Левшина, знакомая Казанович первых курсовых лет.

69

Девичье поле – историческая местность в Москве в излучине Москвы-реки в нынешнем районе Хамовники к северу от Новодевичьего монастыря до Садового кольца.

70

ампир (фр.).

71

Стиль мебели, вошедший в России в моду после 1812 г.; название получил по имени французского мебельщика Жоржа Жакоба.

72

Имение Ивановское-Козловское Клинского уезда Московской губ. на берегу речки Нудоль (сейчас в Истринском районе, на берегу Истринского водохранилища) в начале XVIII в. принадлежало кн. И. П. и М. П. Гагариным; впоследствии неоднократно меняло владельцев; в 1770‑е гг. был построен главный трехэтажный каменный дом. В 1890 г. имение перешло в собственность кн. М. И. Козловского, после 1917 г. национализировано; позднее в нем располагался интернат для детей с нарушениями слуха; в настоящее время в запустении. См.: Памятники архитектуры Московской области. Каталог / Под общей ред. Е. Н. Подъяпольской. М., 1975. Т. 1. С. 195.

73

Ивановский совхоз относился к Родионцевскому сельсовету Спас-Нудельской волости Клинского уезда Московской губернии. Согласно переписи 1926 г. в нем состояли 53 мужчины и 6 женщин. От Родионцева до ближайшей железнодорожной станции (Подсолнечной) 16 км, до ближайшего Пятницкого шоссе – 5 км. См.: Справочник по населенным местам Московской губернии: по материалам Всесоюзной переписи 1926 года. [М.], 1929. С. 274–275.

74

Воскресенье приходилось на 18 июля.

75

Станция Подсолнечная Николаевской (с 1923 г. Октябрьской) железной дороги у деревни Солнечная Гора (сейчас город Солнечногорск), на расстоянии 64,5 км от Москвы.

76

Правильно: pour boire – на чай (фр.).

77

Согласно накладной, груз составлял 78 мест (24 ящика, 49 рогожных кулей и один сверток в газетной бумаге, 3 ящика с портретами в рамах и 1 ящик с мраморными и алебастровыми бюстами) и весил 1500 пудов. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 115.

78

Имеется в виду Петроградская комиссия по улучшению быта ученых (ПетроКУБУ), располагавшаяся во Владимирском дворце (по Миллионной, впоследствии Халтурина, д. 27).

79

Ср.: «Прибыла в Акад[емию] библиотека Лонгинова. Разгружали ее с Нест[ором] Ал[ексан]др[овичем] (обедавшим у меня) с 6½ до 9½ ч. вечера. Сокровища!» Затем на следующий день: «Разгружали библиотеку Лонгинова. Оч[ень] устал». И еще днем позже: «Разгружали и кончили разбирать библиот[еку] Лонгинова <…>, кот[орую] сложили в кучах на большой лестнице» (Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 16 (записи за 5–7 августа)).

80

Отклики ученых на скоропостижную трагическую смерть Шахматова см. в изд.: Робинсон М. А. Судьбы академической элиты: отечественное славяноведение (1917 – начало 1930‑х годов). М., 2004. С. 98–102.

81

Над строкой надписан вариант: «несчастно».

82

Панихиды 18 и 19 августа служились у его тела на квартире Шахматовых в главном здании Академии наук. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 17, 116; 17–19 августа 1920 г. Служил, вероятно, Н. К. Чуков, поставленный в апреле 1918 г. настоятелем церкви Св. апостолов Петра и Павла при Петроградском университете (в 1919 г. храм был закрыт; после этого службы проводились на квартире Вс. И. Срезневского в д. 8 по Биржевой).

83

А. А. Шахматов не преподавал на ВЖК.

84

14 декабря 1919 г. умерла тетя А. А. Шахматова Ольга Николаевна Шахматова (урожд. Челюсткина), жена Алексея Алексеевича Шахматова, – в этой семье воспитывались А. А. Шахматов и его сестры после смерти в начале 1870‑х гг. их родителей. 11 февраля 1920 г. умерла его младшая сестра Ольга Александровна (1867–1920). См.: Масальская Е. А. Воспоминания о моем брате А. А. Шахматове. М., 2012. С. 9, 565.

85

Ср. в письме Н. А. Котляревского к В. П. Шнейдер: «…приветствую Вас, прогуливаясь по нашему широко раскинувшемуся кладбищу и высматривая для себя место. Я был всегда очень хладнокровен ко всем местам, но когда мы вчера Шахматова опустили в воду – даже моей афеистической душе стало страшно» (РО ИРЛИ. Ф. 340. Оп. 1. № 75. Л. 12). Ср. также: «Похороны на Александровской дорожке. Чудесная, простая речь В. И. Чернышева, больше никто не говорил» (Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 17, 116; запись от 20.08.1920). Прах А. А. Шахматова впоследствии был перенесен на Литераторские мостки Волковского кладбища.

86

К середине августа 1920 г. потерпел неудачу штурм Варшавы войсками Красной армии, 16 августа польские войска перешли в контрнаступление, а Красная армия отступала, неся катастрофические потери.

87

В конце предложения одно слово тщательно зачеркнуто.

88

В архиве Казанович сохранился написанный от руки документ:

«Мандат.

Библиотекарь Пушкинского Дома Российской Академии Наук Евлалия Павловна Казанович командируется Библиотекой Академии для личных переговоров с тов. В. Д. Бонч-Бруевичем в Кремле.

Старший Ученый Хранитель Библиотеки Р[оссийской] Академии Наук В. Срезневский» (Печать 1‑го Отделения Библиотеки Российской Академии Наук. ОР РНБ. Ф. 326. № 319. Л. 1).

89

Рабочий факультет Петроградского университета был открыт 8 декабря 1919 г. и разместился в бывшем здании ВЖК на 10‑й линии ВО, д. 33. См.: Кривоноженко А. Ф. Деятельность рабочего факультета Петроградского университета в 1919–1922 гг. // Вестник СПбГУ. Серия 2. 2012. Вып. 4. С. 166–171.

90

Над строкой надписан вариант: «ласкает».

91

Имеются в виду Острова – исторический район Петербурга, объединяющий Крестовский, Елагин и Каменный острова; до революции пригородная зона, место строительства дач и устройства пикников и летних прогулок на природе.

92

Имеется в виду В. Д. Бонч-Бруевич.

93

Новодевичий Богородице-Смоленский монастырь – православный женский монастырь в Москве, расположен на Девичьем поле в излучине Москвы-реки, основан в 1524 г.; после 1917 г. был практически упразднен, в 1922 г. официально закрыт, здания использовались для музейных нужд (с 1934 г. филиал Государственного Исторического музея). На территории монастыря к началу XX в. было около 2800 захоронений; большинство из них было уничтожено в 1930‑е гг.; до настоящего времени сохранилось около 100 захоронений.

94

Последние два слова надписаны над строкой другими чернилами.

95

Далее зачеркнуто предложение из 5–7 слов.

96

Московский Музей изящных искусств имени Александра III был открыт в 1912 г. в специально построенном здании на Волхонке; в 1917 г. национализирован и переименован в Государственный музей изобразительных искусств, с 1937 г. – имени А. С. Пушкина.

97

Художественное собрание И. Е. Цветкова размещалось в построенном для него в 1901 г. особняке на Пречистенской наб. В 1909 г. Цветков пожертвовал собрание и особняк Москве. В 1917 г. галерея была национализирована, открыта для свободного доступа; в 1925 г. картины переданы Третьяковской галерее.

98

Собрание С. И. Щукина с 1882 г. располагалось в особняке в Большом Знаменском пер.; с 1909 г. было открыто для посещения публики; в 1918 г. национализировано и получило название Первый музей новой западной живописи; в 1920‑е гг. объединено с коллекцией И. А. Морозова.

99

подбор (фр.).

100

Коллекция И. А. Морозова с 1905 г. размещалась в особняке на Пречистенке; в 1918 г. национализирована (сам он эмигрировал в 1919 г.) и в 1919 г. открыта для публики под названием Второй музей новой западной живописи. В 1925 г. русская часть собрания была передана Третьяковской галерее; в 1928 г. в морозовский особняк была переведена бывшая коллекция С. И. Щукина с общим названием Государственный музей нового западного искусства; в 1948 г. музей расформирован, коллекция разделена между Музеем изобразительных искусств им. А. С. Пушкина и Эрмитажем. Местонахождение автопортрета А. Я. Головина, купленного И. А. Морозовым у автора в 1903–1904 гг., неизвестно; см.: Головин А. Я. Встречи и впечатления: воспоминания художника / Ред. и коммент. Э. Ф. Голлербаха. Л.; М., 1940. С. 69.

101

В 1914 г. М. О. Гершензон в рецензии высоко оценил публикацию Казанович «К истории сношений Гоголя с Погодиным» (Русская мысль. 1915. Кн. 7. 2‑я паг. С. 4–5), что стало первым серьезным откликом на ее научную деятельность. Видимо, именно чувство благодарности объясняет этот визит – практически незнакомому лично человеку, без каких-либо поручений или практических целей. Вместе с тем с творчеством Гершензона Казанович была знакома выборочно, что и обусловило ее поверхностные суждения: зная Гершензона как одного из инициаторов «сборника статей о русской интеллигенции» «Вехи» (1909), исследователя и публикатора произведений русских писателей и мыслителей, она, видимо, не была знакома с его практической деятельностью последних лет на постах члена бюро Литературного отдела Наркомпроса, члена коллегии 4‑й секции Главархива и заведующего литературной секцией Государственной академии художественных наук. Упоминание «Красной газеты», выходившей в Петрограде с января 1918 г. как орган горкома ВКП(б) и Петросовета, не вполне ясно.

102

Далее два или три слова тщательно зачеркнуты. Вероятно, этот человек ниже в записи обозначен инициалом Б.

103

вечного двигателя (лат.).

104

Знакомая Казанович, у которой она останавливалась в этот приезд в Москву; вероятно, она же ниже обозначена инициалами В. М. Скорее всего, это была В. М. Невежина, знакомая Казанович по первым годам учебы на курсах; в первые послереволюционные годы она занимала должность ученого секретаря Отдела Наркомпроса РСФСР по делам музеев.

105

С 1919 по 1921 г. Казанович жила в кв. 4 дома № 11 по 18‑й линии ВО в одной квартире с А. В. Савицкой, которая проживала в этой квартире с 1914 г.

106

Казанович «переворачивает» формулу «сапоги выше Шекспира» (вариант: «…Пушкина»), которую традиционно считали квинтэссенцией антиэстетизма крайних нигилистов (и иногда персонально Д. И. Писарева). На самом деле формула восходит к «отрывку из романа “Щедродаров”» – пародийному тексту, вставленному Ф. М. Достоевским в его памфлет «Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах» (1864).

107

Здесь и далее цитаты из стихотворения Ф. И. Тютчева «Пошли, господь, свою отраду…» (1850).

108

Имеется в виду изд.: Ростопчина Л. А. Семейная хроника (1812 год) / Пер. А. Ф. Гретман. М., [1912]. (Наука, искусство, литература; № 4). Автор, графиня Л. А. Ростопчина, была внучкой московского генерал-губернатора графа Ф. В. Ростопчина и его жены Екатерины Петровны, тайно перешедшей в католичество в 1806 г. и в течение последующих лет употребившей все свое огромное состояние на поддержку католиков и пропаганду католичества в России. Мать Л. А. Ростопчиной – поэтесса и хозяйка литературного салона Е. П. Ростопчина.

109

Имеется в виду изд.: Толстой И. Л. Мои воспоминания. Berlin, [1913] (переиздание: М., 1914).

110

Речь идет о басне И. А. Крылова «Лягушка и Вол» (1807).

111

Слова К. П. Победоносцева из разговора с С. А. Толстой в 1885 г.; см.: Толстая С. А. Моя жизнь. М., 2014. Т. 1. С. 495–496.

112

Вероятно, мать Казанович в это время была с кем-то из сыновей – Дмитрием или Платоном, однако где – неизвестно: о судьбе Дмитрия после 1915 г. сведений обнаружить не удалось. А. И. Казанович приехала к дочери в Петроград предположительно осенью 1922 г.

113

См.: Котляревский Н. А. Девятнадцатый век: отражение его основных мыслей и настроений в словесном художественном творчестве на Западе. Пг., 1921.

114

Заседания памяти А. А. Шахматова состоялись в Академии наук 10 октября, а в университете – 30 октября 1920 г. Материалы были опубликованы в полностью посвященном памяти Шахматова томе «Известий ОРЯС РАН» (Т. XXV за 1920 г. Пг., 1922): Соединенное заседание Российской Академии наук, Петроградского университета, Русского географического общества, Академии истории материальной культуры и Археографической комиссии (тексты В. М. Истрина, П. А. Лаврова, С. Ф. Ольденбурга и Е. Ф. Карского); Заседание факультета общественных наук Петроградского университета (тексты М. Д. Приселкова, Л. В. Щербы, Е. С. Истриной, М. Г. Долобко, Д. И. Абрамовича, С. Ф. Платонова и Д. К. Петрова). В архиве Казанович сохранилось печатное приглашение на заседание в университете (ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 6).

115

Коронка – выигрышная комбинация старших карт. Кроме А. А. Шахматова и Д. Н. Овсянико-Куликовского, в 1920 г. умер Ф. Д. Батюшков, в 1919 г. – академики А. С. Лаппо-Данилевский и М. А. Дьяконов и почетный академик К. К. Арсеньев.

116

Лекции Овсянико-Куликовского в 1907–1908 гг. произвели на Казанович сильное впечатление, отразившееся в том числе в нескольких посвященных ему стихотворениях; см.: ЕПК. Стихотворения. С. 71–73, 134–137, 140–146.

117

Казанович выступила с воспоминаниями на вечере памяти Овсянико-Куликовского, который состоялся в Доме литераторов 10 мая 1921 г. Текст опубликован: Казанович Е. П. Д. Н. Овсянико-Куликовский на Бестужевских курсах // Начала. 1922. № 2. С. 21–35.

118

Российская (с 1926 г. Государственная) Академия истории материальной культуры была организована в 1919 г. на основе существовавшей с 1859 г. Императорской Археологической комиссии. В 1937 г. преобразована в академический институт, с 1959 по 1991 г. называвшийся Институтом археологии; в настоящее время Институт истории материальной культуры РАН.

119

То есть на получении академического пайка.

120

Жена В. В. Струве (с 1914 г.) Мария Леонидовна, «добрый гений Василия Васильевича и всей семьи – более полустолетия создавала вокруг Василия Васильевича атмосферу любви и душевного покоя, столь необходимого для научной работы» (Петровский Н. С. Василий Васильевич Струве // Страны и народы Востока. М., 1969. Вып. 8. С. 8).

121

Имеется в виду В. Н. Панаева, все три сына которой, георгиевские кавалеры, погибли во время Первой мировой войны.

122

Образ из басни И. А. Крылова «Синица» (1811).

123

Первый Всероссийский съезд преподавателей русского языка и словесности проходил в Москве с 27 декабря 1916 г. по 4 января 1917 г. См.: Всероссийский съезд преподавателей русского языка и словесности: [программа и положение о Съезде]. М., 1916; Всероссийский съезд преподавателей русского языка и словесности: [доклады и резолюции]. М., 1917.

124

Кооперативное книгоиздательство «Наука и школа» существовало в Петрограде/Ленинграде в 1918–1929 гг.; оно печатало научные и научно-популярные книги (в том числе в 1922 г. книгу Казанович о Д. И. Писареве).

125

См.: Грошиков Ф. Неразгаданная загадка: мечты и догадки о судьбах русской литературы // Красная газета. 1920. № 266 (847). 26 нояб. С. 2.

126

великий князь (фр.).

127

Имеется в виду, что в. кн. Константин Константинович был «справа».

128

Неофилологическое общество при ИСПбУ было образовано в 1887 г. из Романо-германского отделения Филологического общества; председателем был А. Н. Веселовский, а после его смерти (1906) – Ф. А. Браун. Казанович была избрана членом общества осенью 1913 г.; см.: Записки Неофилологического общества (бывшего Отделения Филологического общества по романо-германской филологии) при С.-Петербургском университете. СПб., 1914. Вып. 7. С. 74, 82. Доклад А. С. Полякова был использован им в книге: Поляков А. С. О смерти Пушкина: по новым данным. Пг., 1921.

129

О том, как Сологуб представлен на страницах дневника Казанович, см.: Ф. К. Сологуб в дневнике Е. П. Казанович / Подгот. текста А. В. Вострикова; вступ. статья и коммент. М. М. Павловой при участии А. В. Вострикова // Русская литература. 2023. № 4. С. 90–110.

130

Воспоминания Казанович об Овсянико-Куликовском начинаются словами: «Бывают люди, о которых и думается светло, и грустится светло».

131

Банда Ивана Бальгаузена по прозвищу Живой Труп, уголовника с дореволюционным стажем, была известна как «живые мертвецы» (за специфические маскарадные наряды), но еще больше как «попрыгунчики» – за приделанные к обуви пружины. Банда орудовала с 1917 г. преимущественно возле кладбищ, грабя и раздевая ночных прохожих; всего на счету банды было более сотни эпизодов. Весной 1920 г. преступники были задержаны и осуждены, Бальгаузен и его ближайший помощник расстреляны, остальные отправлены в лагеря, однако слухи о «попрыгунчиках» – «мертвецах» продолжали распространяться. См.: Константинов А. Д., Шушарин И. В. Бандитский Петербург. СПб.; М., 2005. Т. 2. С. 45–47.

132

Выражение «поставить к стенке» только входило в употребление, и Казанович выделила его кавычками.

133

По адресу: ВО, 18‑я линия, д. 11 расположен доходный дом с трехэтажной фасадной частью, построенный в 1870‑е гг.

134

Возможно, это Михаил Миронов, один из самых популярных (после «Иванушки» Чурикова) «братцев» – проповедников трезвости, духовный наставник существовавшего в Ленинградской губ. в 1924–1928 гг. «Общества духовно-нравственных народных трезвенников братца Михаила Миронова». См.: Зарембо Н. Г. Русская православная церковь в общественной жизни Санкт-Петербурга, 1907–1914 гг. СПб., 2011. С. 129; Крапивин М. Ю., Лейкин А. Я., Далгатов А. Г. Судьбы христианского сектантства в Советской России (1917 – кон. 1930‑х гг.). СПб., 2003. С. 259–260.

135

Имеется в виду Васильевский остров.

136

Ср. свидетельство В. Н. Ипатьева, хлопотавшего в 1919 г. об арестованном коллеге и направленного к А. Л. Апатову М. Горьким: «Достаточно было взглянуть на физиономию этого ученого, чтобы вывести почти безошибочное заключение, что его скорее всего можно было охарактеризовать как дельца по всяким житейским вопросам, чем кабинетного ученого» (Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика: воспоминания. Т. 2. Нью-Йорк: издание автора, 1945. С. 96–97).

137

На торжественном публичном заседании Академии наук 29 декабря 1920 г. были оглашены составленный С. Ф. Ольденбургом отчет по Отделениям физико-математических наук и исторических наук и филологии и составленный Н. А. Котляревским отчет по Отделению русского языка и словесности. См.: Летопись Российской академии наук. СПб., 2007. Т. 4. С. 395. Отчет Ольденбурга был напечатан: Российская академия наук в 1920 году. Отделение физико-математических наук и Отделение исторических наук и филологии. Речь непременного секретаря академика С. Ф. Ольденбурга. Пг., 1921. Отчет Котляревского и речь С. Ф. Платонова напечатаны не были (Казанович, не запомнив название речи Платонова, оставила в тексте пропуск).

139

Далее зачеркнуты полторы строки текста.

140

Далее зачеркнуто окончание предложения – примерно полторы строки.

141

В 1930‑е гг. Казанович так рассказала историю своего альбома: «…на толкучке в быв[шем] Александровском рынке <…> мне как-то попался в руки старинный альбом. Тотчас возникла мысль – недаром же я столько лет работала в Пушкинском Доме! – попробовать заполнить этот альбом записями современных мне поэтов, писателей и других представителей искусства, и естественно, что первым среди них должен был быть Блок. <…> Мысль эта, зародившаяся давно, начала осуществляться, однако, довольно поздно, и побудительным толчком к этому явилось быстрое исчезание людей в годы революции; надо было торопиться поймать тех, которые еще оставались на нашем горизонте» (ОР РНБ. Ф. 326. № 62. Л. 3; статья предназначалась для «Литературной газеты», но в печати не появилась; опубликована с сокращениями: Казанович Е. П. Как было написано А. Блоком стихотворение «Пушкинскому Дому» / Публ. и примеч. В. Н. Сажина // Звезда. 1977. № 10. С. 199–201). Альбом впоследствии был передан в Пушкинский Дом; обстоятельства неизвестны; поступление по документам датировано 1945 г., когда Казанович уже не было в живых. В настоящее время хранится в РО ПД: РО ИРЛИ. Р I. Оп. 12. № 282. Альбом 26 х 21 см в переплете из коричневой кожи с узорным золотым тиснением по периметру верхней и нижней крышки; из 206 листов заполнены первые 36. Всего в альбом записано 18 стихотворных текстов (А. А. Блока, А. А. Ахматовой, Ф. К. Сологуба, А. Белого, О. Э. Мадельштама, Вс. А. Рождественского, Ю. Н. Верховского, Г. И. Чулкова и др.), 4 прозаических (Е. И. Замятина, О. Д. Форш, В. А. Жуковской и грамота А. М. Ремизова), 4 рисунка (К. С. Петрова-Водкина, М. А. Волошина, В. П. Рупини и Н. Э. Фогт) и 2 нотные записи (С. М. Ляпунова и В. Щербачева). Записи датированы; самая ранняя А. А. Блока (5 февраля 1921 г.), самая поздняя И. А. Оксенова (1936 г.). В названной выше заметке Казанович, кроме того, рассказала о том, что ее знакомство с Блоком состоялось летом 1915 г., когда она показывала поэту по просьбе сопровождавшего его В. Н. Княжнина материалы Пушкинского Дома. Последующий рассказ о разговорах и встречах с Блоком в связи с его стихотворением «Пушкинскому Дому», записанным в альбом, составлен по большей части на основании дневниковых записей. Упомянутый в заметке, как и в дневниковой записи, первый альбом (предназначенный не для «представителей мира искусств», а для «остальных») не сохранился.

142

В архиве Казанович сохранился пригласительный билет: ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 7.

143

Имеется в виду стихотворение «Пушкин» («Он жив! у всех душа нетленна…»); впоследствии М. А. Кузмин, возможно по просьбе Казанович, именно это стихотворение записал в ее альбом; см.: ЕПК. Альбом. Л. 8–9; дата: 8 января 1922 г. Здесь и далее в тексте дневника фамилия написана с ошибкой: Кузьмин.

144

Имеется в виду Кронштадтское восстание, начавшееся 24 февраля 1921 г. с забастовок на заводах и объявления военного положения и закончившееся к утру 18 марта штурмом фортов и самой крепости.

145

Предложение надписано над строкой другими чернилами.

146

См.: Смирнова С. И. Попечитель учебного округа: роман в 3 ч. СПб., 1874.

147

Алмазов Б. Н. Роланд (La chanson de Roland): древняя французская поэма / Вольный перевод [в стихах]. М., 1869. Казанович могла обратиться к более точному позднему переводу Ф. Г. де Ла Барта (СПб., 1897; переизд.: М.; Пг., 1919).

148

18 марта 1921 г. в Риге был подписан мирный договор между РСФСР (за себя и по полномочию правительства БССР) и УССР с одной стороны и Польской республикой с другой. Польскую делегацию возглавлял Я. Домбский, советскую – А. А. Иоффе; Л. Л. Оболенский был одним из членов. С. Ф. Ольденбург входил в состав в качестве эксперта. Объединенная делегация Советской России и Советской Украины, состоявшая из 44 человек, прибыла в Ригу вечером 13 сентября и была размещена в отеле «Петербург» на Замковой площади. См.: Забытый мир. Рижский договор 1921 года: интерпретации и споры. М., 2014. С. 270.

149

Разногласия между правыми кадетами (так называемая Берлинская группа во главе с В. Д. Набоковым и И. В. Гессеном) и левыми (Парижская группа во главе с П. Н. Милюковым) обозначились в 1920 г. и обострились после поражения П. Н. Врангеля в Крыму (декабрь 1920 г.); раскол произошел в июле 1921 г. См.: Кувшинов В. А. Кадетская эмиграция: историография, организация, политика. Год первый (май 1920 – июль 1921). М., 2005.

150

Поэмы А. А. Блока «Двенадцать» и «Скифы» были опубликованы в газете «Знамя труда» 7 (20) февраля и 18 февраля (3 марта) 1918 г. соответственно.

151

Имеется в виду статья Иванова-Разумника «Испытание в грозе и буре», опубликованная в первом номере журнала «Наш путь» (апрель 1918 г.) вместе с поэмой А. А. Блока «Двенадцать».

152

«Торжественное открытие», то есть первое открытое научное заседание Пушкинского Дома в здании на Миллионной, состоялось 5 мая 1921 г.; присутствовало около 100 человек, в том числе президент Академии наук А. П. Карпинский и непременный секретарь С. Ф. Ольденбург; вступительное слово произнес Н. А. Котляревский, с докладами выступили Казанович («К истории Пушкинского Дома»), Н. К. Козмин («Пушкин и Оленина»), М. Л. Гофман («Неизданные стихотворения А. А. Дельвига»); кроме того, М. Л. Гофман прочитал доклад отсутствовавшего по болезни Б. Л. Модзалевского («Новые тексты Пушкина»). См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. C. 20, 124–125 (запись от 05.05.1921).

153

С. А. Венгеров с 1908 г. вел в ИСПбУ для студентов-филологов семинарий, посвященный творчеству А. С. Пушкина; аналогичные семинарии были устроены им на ВЖК и в Психоневрологическом институте. Со временем деятельность семинария вышла за пределы собственно учебных занятий; с 1915 по 1918 г. при Петроградском университете образовалось «Историко-литературное общество имени Пушкина» под председательством Венгерова, в деятельности которого принимали участие как бывшие участники семинариев, так и другие молодые ученые; наиболее интересные доклады, а также обзоры деятельности общества и библиография печатались в сборниках «Пушкинист» (вып. 1–3 под ред. Венгерова: Пг., 1914, 1916, 1918; вып. 4: Пушкинский сборник памяти профессора Семена Афанасьевича Венгерова под ред. Н. В. Измайлова: М.; Пг., 1922). Казанович называет имена нескольких деятельных участников общества, работавших в Институте истории искусств, основанном в 1912 г. В. П. Зубовым.

154

То есть с 26 апреля по 3 мая (Пасха в 1921 г. праздновалась 1 мая).

155

Имеется в виду собрание в Доме литераторов памяти Д. Н. Овсянико-Куликовского.

156

Текст в скобках надписан над строкой другими чернилами.

157

В тексте описка: VI.

158

Имеются в виду воспоминания о Д. Н. Овсянико-Куликовском.

159

Собрание памяти Д. Н. Овсянико-Куликовского в Доме литераторов состоялось во вторник, 10 мая 1921 г.

160

Котляревский Н. А. Памяти Д. Н. Овсянико-Куликовского. (Заседание Дома литераторов 10 мая 1921 г.) // Начала. 1922. № 2. С. 5–6.

161

М. С. Королицкий.

162

для приятного завершения, на (послеобеденную) закуску (фр.).

163

В 1918–1919 гг., после архива Министерства народного просвещения / Госархива и до возвращения в Пушкинский Дом, Казанович служила в Петроградском бюро статистики труда.

164

По штатному расписанию Пушкинского Дома (июль 1919 г.) хранителем книжных собраний был принят И. А. Кубасов, однако в октябре того же года освобожден от этой должности, и до октября 1920 г. ее занимал С. Н. Трофимов; в октябре 1920 г. Кубасов вернулся, но уже в декабре уехал в командировку в Астрахань (на родину), где задержался по семейным обстоятельствам. На его место с апреля 1921 г. был назначен работавший в Рукописном отделе М. Л. Гофман. В марте 1922 г. Кубасов вернулся в Петроград и снова занял должность хранителя книжных собраний Пушкинского Дома, а Гофман был назначен заведующим Рукописным отделом (в мае он уехал в командировку во Францию и уже не вернулся). Казанович с июля 1919 г. занимала должность библиотекаря, с 1 января 1921 г. – помощника хранителя книжных собраний библиотеки, с 1 апреля 1922 г. она перешла в Рукописный отдел на должность научного сотрудника 2‑го разряда. О личном составе библиотеки Пушкинского Дома в первые годы ее существования см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 31–38; см. также: Пушкинский Дом: материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005. С. 192–202. Независимо от формального распределения должностей, в начале 1920‑х гг. Казанович воспринималась если не как главное, то как старшее действующее лицо в библиотеке; ср.: «Характерным лицом была Евлалия Павловна Казанович, до приезда из Астрахани И. А. Кубасова заведовавшая библиотекой Пушкинского Дома. Высокого роста, суровая на вид, уже немолодая девица, типичная старая “бестужевка”, державшая в строгости своих молодых сотрудниц, она держалась несколько особняком; когда должность заведующего библиотекой возвратилась к И. А. Кубасову, она перешла в Рукописный отдел» (Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. / Публ. и коммент. Н. А. Прозоровой // Пушкинист Н. В. Измайлов в Петербурге и Оренбурге / Сост. А. Г. Прокофьева и С. А. Фомичев. Калуга:, 2008. С. 39).

165

Пугало, предмет ненависти; дословно: черный зверь (фр.). Возможно, Казанович имела в виду «mouton noir» – черная (паршивая) овца.

166

Б. Л. Модзалевский заболел в конце марта и вышел на службу только в 10‑х числах мая; см.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 123.

167

Фамилия первоначально была написана полностью, затем окончание (5–6 букв) было тщательно зачеркнуто.

168

в полном составе (лат.).

169

Книжные собрания в. кн. Константина Константиновича (К. Р.) и его сына Олега Константиновича находились в принадлежавшем им до революции Мраморном дворце. В 1919 г. здание было передано Академии материальной культуры; в конце 1920 г. историко-литературная часть библиотеки (около 3000 томов) была передана Пушкинскому Дому. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 19, 120; Библиотека Пушкинского Дома. С. 113–119.

170

На 29 мая 1921 г. было назначено заседание Неофилологического общества, на котором Казанович должна была выступить с докладом «Детские годы Писарева и его детский роман “Орден Горы”».

171

27 мая Казанович получила пригласительный билет, из которого узнала, что после ее доклада состоится баллотирование в члены Неофилологического общества В. М. Алексеева, А. Л. Волынского и М. Л. Лозинского (см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 8).

172

В д. 2 по ул. Гороховой с 1917 г. размещалась ВЧК; после переезда правительства в Москву в марте 1918 г. – ПетроЧК, с 1922 г. – Государственное политическое управление.

173

К концу ноября 1920 г. в конференц-зале Академии наук, где содержалось имущество и работали сотрудники Пушкинского Дома, стало настолько холодно, что пришлось переместиться в две комнаты квартиры Шахматовых в этом же здании; в мае 1921 г. состоялся обратный переезд.

174

Главный Ботанический сад РСФСР; первоначально Аптекарский огород (основан в 1713 г.); сейчас Ботанический сад Петра Великого Ботанического института им. В. Л. Комарова РАН, расположен на Аптекарском острове. А. В. Савицкая работала помощником библиотекаря в библиотеке Ботанического сада в 1921–1924 гг. См.: СПФ АРАН. Ф. 273. Оп. 003. № 198.

175

Здесь, а также 8–9, 10, 11 и 12 июня слово «июня» надписано над зачеркнутым «мая».

176

Последующая запись посвящена роману Жюля Верна «20 000 лье под водой» (1870); упоминаются персонажи: командир подводного корабля «Наутилус» капитан Немо и его невольные попутчики профессор Пьер Аронакс и его слуга Консейль.

177

Над строкой надписан вариант: «встряхивает».

178

Здесь латинское слово «интеллигенция» (intelligentia) употреблено в его исходном значении: понимание, способность восприятия и анализа.

179

Имеется в виду роман Ж. Верна «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» (1866).

180

См.: Браун Л. Роман моей жизни: мемуары социалистки / Пер. с нем. З. Н. Журавской. Пг., 1918. Т. 1–2.

181

Курульное кресло – особый тип кресла без спинки с Х-образно скрещенными ножками; в Древнем Риме атрибут власти высших магистратов; в переносном значении – сакральный символ власти.

182

I отделение Василеостровского района Петроградского народного суда располагалось на углу 5‑й линии ВО и Малого пр. (ВП 1922).

Названная выше копия сохранилась в архиве Казанович – написанная на обороте дореволюционного бланка красным карандашом, с многочисленными сокращениями, она тем не менее снабжена оттиском официальной печати:

«Копия.

Уг[оловное] д[ело] 290.

Приговор

Им[енем] Р. С.Ф. С. Р. Нар[одный] Суд I Отд[еления] В[асиле]О[стровского] района в составе пост[оянного] судьи Левицкой, заседателей Байбириной и Платонова, рассмотрев уг[оловное] дело по обв[инению] Казанович Евлалии в небрежном отношении, принимая во внимание, что по делу заявитель не явился, свидетелей нет, обвинение голословное, а посему постановил:

обв[иняемую] Казанович Евлалию по суду оправдать.

Нар[одный] судья, заседатели – [подписи].

С подлинным верно секретарь [подпись нрзб.]» (ОР РНБ. Ф. 326. № 2. Л. 63).

183

В совместном собрании Пушкинского Дома и академической комиссии по изданию сочинений А. С. Пушкина были прочитаны доклады Н. А. Котляревского («История академического издания произведений А. С. Пушкина»), П. Е. Щеголева («История Петра Великого. Новые материалы»), Н. К. Козмина («Пушкин и дальняя чужбина»), М. Л. Гофмана («К текстам Пушкина») и П. Е. Рейнбота (о судьбе пушкинских рукописей). На собрании присутствовало около 150 человек. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 21, 126 (запись от 08.06.1921).

184

См.: Майков Л. Н. Батюшков, его жизнь и сочинения. СПб., 1887.

185

О рукописях А. С. Пушкина с подготовительными материалами к «Истории Петра Великого», оказавшихся с 1918 г. в распоряжении П. Е. Щеголева и купленных Пушкинским Домом в 1923 г., см.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 29, 152 (запись от 05.07.1923).

186

Гастроли Первой студии МХАТа в Петрограде проходили с 10 по 23 июня 1921 г.; были показаны «Потоп» Х. Бергера, «Сверчок на печи» по Ч. Диккенсу и «Эрик XIV» А. Стриндберга. В главной роли Фрэзера в «Потопе» выступали как М. А. Чехов, так и (как в данном случае) сам постановщик Е. Б. Вахтангов; в роли Чарли – В. С. Смышляев.

187

См. примеч. 175 на с. 721.

188

Описываемый Казанович концерт состоялся в Доме ученых в субботу, 18 июня 1921 г. Названия исполненных произведений и фамилии композиторов в тексте дневника с ошибками; приведем правильные написания: «La Ténébreuse Allemande», «Les Fastes de la grande et anciénne Ménestrandise», «Les Satires Chèvre-pieds», «Les Tricoteuses» и «Les Ombres Errantes» Ф. Куперена; «Les Tourbillons. Rondeau», «Tambourin», «Menuet» и «La Poule» («Курица») Ж.‑Ф. Рамо; «Le Coucou» Л.‑К. Дакена и «La Gémissante» Ж.‑Ф. Дандрие; фортепианные пьесы «Clair de lune», «La fille au cheveux de lin», «Le vent dans la plaine» и «Les moines» К. Дебюсси и «Une barque sur le’océan», «Nocturne» и «Del gracioso» М. Равеля. Неточна Казанович и в написании фамилий художников П.‑О. Ренуара, П. Сезанна, П. Гогена и П. Пикассо.

189

«Бессмертными» называют членов Французской академии; Казанович не отличает ее от Французской (или Парижской) академии наук. В России некоторой аналогией Французской академии был учрежденный в 1899 г. разряд изящной словесности Отделения русского языка и словесности – в почетные академики по этому разряду избирались литераторы и общественные деятели. Н. А. Котляревский был избран почетным академиком по разряду изящной словесности в 1906 г., а в 1909 г. – ординарным академиком по Отделению русского языка и словесности; при этом из числа почетных академиков он выбыл.

190

С 5 по 12 июня 1921 г. в Париже прошел съезд «Национального объединения», в котором приняли участие правые кадеты, некоторые социалисты и беспартийные центристы. На съезде был создан Русский национальный союз, целями которого были провозглашены политическая борьба против большевизма и попыток соглашения с ним.

191

праздность, ничегонеделание (ит.).

192

См.: Авдеев М. В. Подводный камень: роман. СПб., 1863.

193

Вероятно, имеется в виду изд.: Милль Д. С. Система логики силлогистической и индуктивной / Пер. с англ. под ред. прив.-доц. Моск. ун-та В. Н. Ивановского. 2‑е изд., вновь обработ. М., 1914.

194

Имеется в виду изд.: Эдда: скандинавский эпос / Пер., введ., предисл. и коммент. С. Свириденко; полный перевод с древне-скандинавского языка в стихах размером подлинника, удостоенный большой премии Академии наук. М., 1917. Перевод получил высокую оценку специалистов (см.: Браун Ф. А. Отзыв о труде С. Свириденко: «Эдда. Полный перевод в стихах». Пг., 1916).

195

Имеется в виду Е. А. Масальская-Сурина.

196

О намерении П. П. Гайдебурова «откликнуться на смерть А. А. Блока» постановкой в Передвижном театре специального представления см.: Записки Передвижного общедоступного театра. Вып. 30/32. Пг., [1921]. С. 30.

197

Имеется в виду А. Е. Кауфман.

198

О реакции на известие о смерти Блока см.: Чуковский К. И. Дневник / [Сост., подгот. текста, коммент. Е. Чуковской]. М., 2011. Т. 1. С. 363.

199

Н. С. Гумилев был арестован 3 августа 1921 г. по подозрению в участии в организации В. Н. Таганцева, расстрелян в ночь на 26 августа (постановление от 24 августа; сообщено в газетах 1 сентября).

200

С. А. Ухтомский был арестован в июне 1921 г. по «делу Таганцева»; расстрелян 26 августа.

201

7 августа 1921 г., в день смерти А. А. Блока, А. М. Ремизов с женой выехал в Эстонию; с этого началась их эмиграция. См. очерк «К звездам. Памяти А. А. Блока» в его книге «Ахру: повесть петербургская» (Берлин; Пб.; М., 1922). За три месяца до этого Казанович попросила Ремизова оставить запись в ее альбоме, и он написал в нем Манифест Обезьяньей Великой и Вольной Палаты; дата: 1919 – 10.V.1921; см.: ЕПК. Альбом. Л. 6; текст опубликован: Обатнина Е. Р. Царь Асыка и его подданные: Обезьянья Великая и Вольная Палата А. М. Ремизова в лицах и документах. СПб., 2001. С. 105–106, 109.

202

Имеется в виду А. А. Кублицкая-Пиоттух.

203

Институт живого слова – научное и учебное заведение, основанное актером и театроведом В. Н. Всеволодским-Гернгроссом в 1918 г.; среди преподавателей были А. В. Луначарский, Ф. Ф. Зелинский, А. Ф. Кони и мн. др.; с лета 1920 г. размещался в здании на пл. Александринского театра (теперь пл. Островского), д. 7; закрыт в 1924 г. См.: Шатаева Г. А. Институт живого слова // Шестые открытые слушания «Института Петербурга». СПб., 1999. С. 73–83.

204

Имеется в виду здание Физического института во дворе университетского комплекса на Васильевском острове (построен в 1898–1900 гг.).

205

Имеется в виду начало известного стихотворения К. Д. Бальмонта: «Я – изысканность русской медлительной речи, / Предо мною другие поэты – предтечи <…>».

206

Частное книгоиздательство «Алконост» было основано в 1918 г. С. М. Алянским при деятельном участии А. А. Блока. В издательстве выходили книги А. А. Блока (почти все послереволюционные произведения), Андрея Белого, Вяч. И. Иванова, А. М. Ремизова, А. А. Ахматовой, сборники «Записки мечтателей» и «Серапионовы братья» и др.; с 1923 г. книги печатались в Берлине, и в том же году издательство прекратило существование.

207

Имеется в виду А. А. Кублицкая-Пиоттух.

208

Александр Иванович Введенский – церковный деятель, полный тезка философа. Храм Захария и Елизаветы на Захарьевской ул., д. 22, до 1917 г. был полковой церковью Кавалергардского полка; закрыт в 1935 г., снесен в 1948 г.

209

Вольная философская ассоциация (Вольфила) была создана в 1919 г. по инициативе Иванова-Разумника, Андрея Белого, А. А. Блока и др.; с 1921 г. заседания проходили в помещении на наб. Фонтанки, д. 50; закрыта в 1924 г. О заседании памяти Блока см.: Штейнберг А. З. Литературный архипелаг / Вступ. ст., подгот. текста, сост. и коммент. Н. Портновой и В. Хазана. М., 2009. С. 117. Там же рассказ о ночи, проведенной А. А. Блоком и А. З. Штейнбергом «на одной койке» под арестом в ЧК на Гороховой (с. 62–68).

210

Запись (полторы строки) тщательно зачеркнута.

211

Сообщения о раскрытии антисоветского заговора, впоследствии получившего название «Дело “Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева”», появились в «Известиях ВЦИК» 24 июля, в июле – августе были произведены массовые аресты, а 1 сентября 1921 г. в «Петроградской правде» был напечатан список расстрелянных (61 человек); помимо Н. С. Гумилева, в их числе были представители научного сообщества. Академик И. П. Павлов по декрету Совнаркома РСФСР от 24 января 1921 г. «Об условиях, обеспечивающих научную работу академика И. П. Павлова и его сотрудников» (за подписью В. И. Ленина) оказался на особом положении, что, естественно, вызывало раздражение, особенно в сочетании с его декларативной критикой власти. Предложение Павлова выступить с заявлением от имени Академии наук не получило поддержки Общего собрания. См.: Черняев В. Ю. Дело «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» // Репрессированные геологи. 3‑е изд. М.; СПб., 1999. С. 391–395; Измозик В. С. Петроградская боевая организация (ПБО) – чекистский миф или реальность? // Исторические чтения на Лубянке. 1997–2007. М., 2008. С. 140–149; Перченок Ф. Ф., Зубарев Д. И. На полпути от полуправды: о таганцевском деле и не только о нем // In Memoriam: исторический сборник памяти Ф. Ф. Перченка. М.; СПб.; Париж, 1995. С. 362–370.

212

Императорская придворная певческая капелла, ведущая начало от Хора государевых певчих дьяков, учрежденного в Москве в 1476 г., в начале XVIII в. была переведена в Петербург и в начале XX в. включала в себя хор, симфонический оркестр и хоровое училище. Дирижер-хормейстер М. Г. Климов руководил капеллой с 1913 по 1935 г. «Всенощное бдение» было написано С. В. Рахманиновым в 1915 г.

213

Журнал «Записки мечтателей» выпускало издательство «Алконост» в 1919–1922 гг. (вышло 6 номеров). № 2/3 вышел в 1921 г. Содержание: Андрей Белый. «Я» эпопея; Блок А. Возмездие; Андрей Белый. Дневник писателя; Павлович Н. Стихотворения; Иванов Вяч. Вступление в поэму «Деревья»; Alter Ego [Андрей Белый]. Утопия; Блок А. Призрак Рима и Monte Luca. Ремизов А. Из «Семидневца» три рассказа; Блок А. Владимир Соловьев и наши дни; Шапошников Н. Стихотворения; Замятин Е. Тулумбас. Послание Замутия, Епископа Обезьянского.

214

Е. И. Замятин покинул Россию только в 1931 г.

215

Имеется в виду П. В. Орешин.

216

См.: Львов-Рогачевский В. Л. Поэзия новой России: поэты полей и городских окраин. М., 1919.

217

Имеется в виду статья: Виноградов В. В. Сюжет и композиция в повести Гоголя «Нос» // Начала. 1921. № 1. С. 82–105.

218

Далее зачеркнуты две строки.

219

Через 4 дня – 16 октября 1921 г. – Горький покинул Россию.

220

О судьбе, болезни и гибели жены Ф. К. Сологуба А. Н. Чеботаревской см. вступительную статью Сологуба в изд.: Чеботаревская А. Н. Женщина накануне революции 1789 г / С портр. авт. и вступ. ст. Федора Сологуба. Пг., 1922. С. 21; см. также: Лавров А. В. Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская: [предисловие к публ.: Федор Сологуб. Письма к Анастасии Чеботаревской] // Неизданный Федор Сологуб: Стихи. Документы. Мемуары / Под ред. М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М., 1997. С. 290–384.

221

См.: Потапенко И. Н. Ряса: пьеса в 4 д. Вологда, 1922. В помещении Государственного народного дома в Александровском парке работали оперная и драматическая труппы; сейчас там размещены планетарий и Санкт-Петербургский мюзик-холл.

222

Открытие Некрасовского семинария под руководством В. Е. Евгеньева-Максимова состоялось в Доме просвещения имени Некрасова (до 1917 г. Лиговский народный дом; Тамбовская ул., д. 63; сейчас Дворец культуры железнодорожников); в ноябре 1921 г. семинарий был преобразован в Некрасовское общество. Воспоминания А. Ф. Кони о Н. А. Некрасове см.: Кони А. Ф. Некрасов. Достоевский: По личным воспоминаниям. Пб., 1921.

223

Казанович ослышалась: Д. И. Писарев погиб (утонул) не в Дублине, а в Дуббельне (современное название Дубулты); воспоминания А. Ф. Кони о пребывании там вместе с И. А. Гончаровым (но без упоминания Писарева) см.: Кони А. Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989. С. 72. Улица Гончарова (Gončarova iela) существует в Дубултах до сих пор.

224

В альбоме Казанович записи А. Ф. Кони нет; по-видимому, он сделал запись в несохранившемся альбоме, предназначенном для ученых.

225

Тургеневское общество было образовано в Петрограде в 1919 г. по инициативе Л. С. Утевского; среди членов-учредителей общества были С. А. Венгеров, Б. Л. Модзалевский, А. С. Поляков и др.; А. Ф. Кони был избран председателем; см.: Утевский Л. С. Последний этап жизненного пути // Памяти Анатолия Федоровича Кони. Л.; М., 1929. С. 80–83; Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 108–109.

226

Имеется в виду готовившаяся в Пушкинском Доме выставка, посвященная 100-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского.

227

Речь идет о вдове Ф. М. Достоевского.

228

Имеется в виду рассказ И. И. Ясинского «Исповедь» (Новое время. 1888. № 4415. 15 июня. С. 2), в котором говорилось о якобы сделанном Достоевским Тургеневу признании в растлении малолетней девочки; писатели были выведены под вымышленными именами, но узнаны современниками. См.: Федоренко Б. В. Еще раз о Достоевском и Тургеневе: из истории их отношений // Новые аспекты в изучении Достоевского: сб. научных трудов. Петрозаводск, 1994. С. 242–264.

229

Роман Ф. М. Достоевского «Бесы» впервые был опубликован в издаваемом М. Н. Катковым «Русском вестнике» (1871–1872). «Полное собрание сочинений» Ф. М. Достоевского в 12 т. (24 кн.) вышло в издательстве А. Ф. Маркса в 1894–1895 гг. Пропущенную в прижизненных публикациях «Бесов» главу «У Тихона» и обзор истории ее написания и публикации см.: Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 11. Л., 1974. С. 5–30; Т. 12. 1975. С. 108–133, 237–246.

230

Имеется в виду разговор Полония с Гамлетом (акт III, сцена 2).

231

Дед А. Ф. Кони по отцовской линии писался «прусской нации московским купцом». См.: Русские писатели: 1800–1917. М., 1994. Т. 3. С. 56 (статья В. А. Кошелева). Сам А. Ф. Кони был православного вероисповедания. На чем основывается предположение Казанович об «иудейском» происхождении Кони – неизвестно.

232

Имеется в виду герой поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» «холоп примерный – Яков верный» («Пир на весь мир»).

233

Над строкой надписан вариант: «числами».

234

Имеется в виду готовившееся изд.: Достоевский: однодневная газета Русского библиологического общества. СПб.: Знание – сила, 30 октября [12 ноября н. ст.] 1921. 34 с. Казанович подготовила вступительную статью «Федор Михайлович Достоевский (1821–1921)», посвятив первую ее часть давно занимавшей ее теме «Пушкин и Достоевский». В газете участвовали В. В. Виноградов, Л. К. Ильинский, А. Ф. Кони, Б. И. Коплан, А. И. Малеин, Б. Л. Модзалевский, А. С. Поляков и др.

235

В архиве Казанович сохранилось приглашение на это торжественное заседание памяти Ф. М. Достоевского, которое должно было открыться в здании Пушкинского Дома на Миллионной 11 ноября 1921 г. в 2 часа дня; заявлены речи А. Ф. Кони, В. Н. Перетца и Вас. И. Немировича-Данченко; в 4 часа – открытие выставки (ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 9).

О выставке см.: Модзалевский Б. Л. Выставка в память столетия со дня рождения Ф. М. Достоевского в Пушкинском Доме: 1821 30/X 1921: путеводитель. Пб., 1921. В предисловии указано: «Ближайшим образом устройством ее [выставки] заведовали сотрудники Пушкинского Дома: М. Д. Беляев (комиссар Выставки), Г. П. Блок, Б. И. Коплан и Е. П. Казанович и представитель Петроградского института книговедения И. А. Соколов» (с. 2).

236

Первоначально фамилия была написана полностью, затем окончание зачеркнуто. О Б. И. Коплане см.: Коплан Б. И. Старинный лад: собрание стихотворений (1919–1940) / Сост., послесл., примеч. В. Э. Молодякова. СПб., 2012; Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 65–66, 459; Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. / Публ. и коммент. Н. А. Прозоровой // Пушкинист Н. В. Измайлов в Петербурге и Оренбурге / Сост. А. Г. Прокофьева и С. А. Фомичев. Калуга, 2008. С. 19–20.

237

Имеется в виду Алеша Карамазов.

238

Казанович использует выражение Б. М. Энгельгардта, вынесенное им в заглавие очерка творчества А. А. Блока: Энгельгардт Б. М. В пути погибший. [Пг., 1921].

239

Над строкой надписан вариант: «ни того, ни другого».

240

Выражение из стихотворения А. А. Блока «Все это было, было, было…» (1909), использованное Ивановым-Разумником в речи памяти А. А. Блока в заседании Вольфилы.

241

Открытое заседание Комитета Дома литераторов, посвященное памяти А. С. Пушкина и приуроченное к 85-летию со дня его смерти, состоялось 10 февраля. В заранее опубликованной программе были заявлены вступительное слово председательствующего на заседании А. Ф. Кони, речи Н. А. Котляревского и П. Е. Щеголева, новые стихи А. А. Ахматовой, Ф. К. Сологуба, В. Ф. Ходасевича и М. А. Кузмина, сообщение Е. М. Браудо («Пушкин и Моцарт») и романсы композиторов – современников Пушкина в исполнении З. Н. Артемьевой; см.: Летопись Дома литераторов. 1922. № 7. 1 февр. С. 1; см. также: Котляревский Н. А. Пушкин и Россия: [речь, сказанная в Доме литераторов на торжеств. заседании 11 февраля (29 января) 1922 г. председателем Комитета Дома Нестором Котляревским]. Пб., 1922.

242

9 февраля (28 января ст. ст.) 1922 г. А. Ф. Кони исполнилось 78 лет.

243

Книжная палата была основана 27 апреля 1917 г., директором был назначен С. А. Венгеров; в 1920 г. в Москве была учреждена Российская центральная книжная палата, а оставшиеся в Петрограде отделы были реорганизованы в Петроградский институт книговедения; в его состав входил Литературно-библиографический институт, занимавшийся архивом С. А. Венгерова (умершего 14 сентября 1920 г.). С 1922 г. Институт книговедения разместился в бывшем доме А. Н. Голицына (наб. Фонтанки, д. 20). См.: Книговедение: энциклопедический словарь. М., 1981. С. 120, 370–371.

244

Имеется в виду А. С. Каган, руководитель кооперативного издательства «Наука и школа». Разговор касался издания книги Казанович о Писареве.

245

21 декабря 1921 г. вместо упраздненной военной цензуры был создан отдел политконтроля Главного политического управления, в функции которого, помимо перлюстрации корреспонденции, вошел и контроль за работой типографий и книжных магазинов. Эта структура оказалась недолговечной, и 6 июня 1922 г. было создано Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), взявшее на себя все цензурные функции и просуществовавшее с видоизменениями до 1991 г.

246

В тетради ошибочно написано: «февраля».

247

До образования 6 июня 1922 г. Главлита (Главного управления по делам литературы и издательств Народного комиссариата просвещения РСФСР) цензурные функции принадлежали Госиздату, где М. К. Лемке был членом редколлегии. См.: Жирков Г. В. История цензуры в России XIX–XX вв. М., 2001; см. также: Бессонова Н. Н. История цензуры в работах М. К. Лемке: исследователь и источник // Известия Иркутского государственного университета. Сер. История. 2018. Т. 23. С. 127–133.

248

Процитировано стихотворение М. Ю. Лермонтова «Благодарность» (1840).

249

Установить источник цитаты не удалось.

250

В 1922 г. Пасха праздновалась 16 апреля.

251

Имеется в виду выставка «Пушкин и его современники», устроенная в здании Пушкинского Дома на Миллионной к 123‑й годовщине со дня рождения поэта. Открытие состоялось в четверг, 8 июня 1922 г., в 2 часа дня. В архиве Казанович сохранился пригласительный билет: ОР РНБ. Ф. 326. № 4. Л. 10.

252

Кубасов вернулся в Петроград и приступил к работе в Пушкинском Доме с 1 марта (по другим сведениям – 1 апреля) 1922 г. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 68. Здесь и далее первоначально фамилия Кубасова была написана полностью, затем окончание зачеркнуто, в ряде случаев надписано над строкой.

253

Имеется в виду Вс. И. Срезневский, ученый хранитель Отдела рукописей БАН.

254

Часть книг из колобовского собрания до сих пор входит в состав Библиотеки Пушкинского Дома. См.: Беляев Н. С. История библиотеки Пушкинского Дома, 1906–2016. СПб., 2019. С. 72–73.

255

С июля 1922 г. Казанович перешла на должность научного сотрудника II разряда РО Пушкинского Дома.

256

Книга Ф. Нансена об арктической экспедиции выходила под разными названиями: «Среди ночи и льда» (СПб., 1897), «Среди льдов и во мраке полярной ночи» (М., 1897–1898), «В стране льда и ночи» (СПб., 1897–1898), «Во мраке ночи и во льдах» (СПб., 1897), «Среди льдов и во мраке ночи» (СПб., 1898) и пр.

257

См.: Перцов П. П. Ранний Блок. М., 1922; Чуковский К. И. Книга об Александре Блоке. Пб., 1922.

258

См.: Витте С. Ю. Воспоминания: царствование Николая II. Берлин:, 1922. 2 т.

259

Портсмутский мирный договор, завершивший Русско-японскую войну 1904–1905 гг., заключенный 23 августа (5 сентября) 1905 г. в г. Портсмут (США); с российской стороны подписан С. Ю. Витте, занимавшим в это время должность председателя Комитета министров; благодаря его неуступчивости удалось отклонить значительную часть требований японской стороны.

260

Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Деревня» (1819).

261

16 июля 1922 г. – воскресенье.

262

Смотрите, смотрите, здесь купаются! А кто-то смотрит! Это как в Африке… (фр.).

263

Далее зачеркнуто предложение из 8–10 слов.

264

26 июля Казанович письмом благодарила Кони за любезный прием; см.: РО ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 3. № 710. Л. 3–4.

265

Статья «Улыбка Блока» опубликована: Верховский Ю. Н. Струны: собрание сочинений / Сост., ст. и коммент. В. Калмыковой. М., 2008. С. 706–715.

266

О Блоковском вечере 2 сентября 1922 г. см.: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. / Публ. и коммент. Н. А. Прозоровой // Пушкинист Н. В. Измайлов в Петербурге и Оренбурге / Сост. А. Г. Прокофьева и С. А. Фомичев. Калуга:, 2008. С. 28. Программа: РО ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 2. № 20. Л. 4–7. В дневнике Казанович среди вложений сохранился пригласительный билет: ОР РНБ. Ф. 326. № 20. Л. 153.

267

Нотная запись романса С. М. Ляпунова: ЕПК. Альбом. Л. 12–14; дата: 6 сентября 1922 г. См.: Неопубликованный романс С. М. Ляпунова на стихи А. А. Ахматовой / Публ. М. А. Лобанова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1980 г. Л., 1980. С. 246–251.

268

«Звучащая раковина» – объединение поэтов Петербурга, образованное младшими (по сравнению с участниками «Цеха поэтов») слушателями Студии Н. С. Гумилева в начале 1921 г. В состав его входили К. К. Вагинов, сестры И. М. и Ф. М. Наппельбаум, А. И. Федорова (в замуж. Вагинова), Н. К. Чуковский и др.; заседания проводились в Доме искусств, а после смерти Гумилева – в ателье фотографа М. С. Наппельбаума. Ни Вс. А. Рождественский, ни тем более Ю. Н. Верховский в состав объединения не входили.

269

В стихотворении Ю. Н. Верховского «Старинный дом. На красном – серы…» и Вс. А. Рождественского «Было это небо как морская карта…» упоминается особняк Абамелека на Миллионной, предоставленный Пушкинскому Дому. Стихотворение Верховского было записано раньше; см.: ЕПК. Альбом. Л. 10; дата: 6 мая 1922 г. Стихотворение Рождественского: Там же. Л. 11; дата: 29 августа 1922 г. Кроме того, в альбоме есть еще одно стихотворение Рождественского – «Св. Князь Всеволод Гавриил» (Л. 4–4 об.; дата: «1922. Лето»). Верховский также представлен в альбоме двумя стихотворениями; второе – «Мы ходим, говорим, смеемся, спорим…» (Л. 26; дата: 1 марта – 2 декабря 1925 г.).

270

Ю. Н. Верховского и В. В. Бородаевского связывали многолетние дружеские отношения.

271

После 1917 г. Островская оставила университет, с 1918 г. работала в Главархиве, участвовала в так называемом Кружке молодых историков, печаталась в научных изданиях. В середине 1920‑х гг. у нее обострилось психическое заболевание, и в 1925 г. ее пришлось поместить в клинику; от болезни она уже не оправилась, обстоятельства и дата ее смерти неизвестны. См. письмо к Казанович племянника Островской В. Д. Метальникова от 19 октября 1925 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 266. Л. 1–2); см. также: Штакельберг Н С. «Кружок молодых историков» и «Академическое дело» // In memoriam: исторический сборник памяти Ф. Ф. Перченка. М.; СПб.; Париж, 1995. С. 37–41; Востриков А. В., Панченко Е. З. Историк Мария Андреевна Островская // Петербургский исторический журнал. 2021. № 3. С. 198–199.

272

В альбом Казанович Ю. Н. Верховский записал стихотворение «Старинный дом. На красном – серы…» (ЕПК. Альбом. Л. 6; дата: 6 июня 1922 г.); упомянутое Казанович второе стихотворение было записано, вероятно, в другом, несохранившемся альбоме. Позднее Верховский записал еще одно стихотворение: «Мы ходим, говорим, смеемся, спорим…» (ЕПК. Альбом. Л. 26; дата: 2 декабря 1925 г.). В поэтической тетради Казанович записаны 3 стихотворения, посвященные Верховскому, датированные 23 ноября 1922 г. и 26 октября и 16 ноября 1939 г.; см.: ЕПК. Стихотворения. С. 248, 279–280, Л. 149–149 об.

273

А. Белый записал в альбом Казанович фрагмент из поэмы «Первое свидание»; см.: ЕПК. Альбом. Л. 7; без даты.

274

Имеется в виду изд.: Пушкин А. С. Гаврилиада: поэма / Ред., примеч. и коммент. Б. Томашевского. СПб., 1922. (Труды Пушкинского Дома.)

275

Ф. К. Сологуб записал в альбом отрывок из незавершенного романа в стихах «Григорий Казарин»; см.: ЕПК. Альбом. Л. 15–15 об.; без даты.

276

То есть из санатория Дома ученых.

277

Имеется в виду Мария Федоровна, жена К. С. Петрова-Водкина.

278

Установленный по желанию вдовы на могиле А. А. Блока простой деревянный белый крест впоследствии также был утрачен; в 1944 г. прах Блока был перенесен на Литераторские мостки Волковского кладбища; на месте первого захоронения поэта сейчас установлен мемориальный камень и деревянный крест.

279

Здесь и далее первоначально было написано: Царское. 7 ноября 1918 г. было переименовано в Детское Село; в 1936 г. город включен в состав Ленинграда, 10 февраля 1937 г. переименован в г. Пушкин. «Сандомуч» – санаторий Дома ученых – был устроен Комиссией по улучшению быта ученых весной 1920 г. в Детском Селе в двухэтажном каменном доме бывшей лечебницы доктора А. А. Эбермана (Московское шоссе, д. 7). См.: Груздева Е. Н. Из жизни санатория Дома ученых в Детском Селе: «обсанаты» и «сандомученики» // Миллеровские чтения – 2018: преемственность и традиции в сохранении и изучении документального академического наследия. СПб., 2018. С. 312–321.

280

Памятник А. С. Пушкину («Пушкин-лицеист») в Царском Селе (скульптор Р. Р. Бах) был установлен в 1900 г. Екатерининский дворец, построенный в Царском Селе в 1717–1724 гг., в 1752–1756 гг. был полностью перестроен Б. Растрелли. Одновременно с перестройкой дворца начато переустройство прилегающего Екатерининского парка, продолжавшееся до конца XVIII в.

281

«Обсанат» (сокращенно от «обитатель санатория»; судя по ошибке, Казанович этого еще не поняла) – шутливое самоназвание отдыхающих.

282

А. А. Васильев был известен как талантливый пианист. В фонде Казанович сохранилось его письмо от 23 июля 1926 г. из Парижа с просьбой найти для него экземпляр книги о Н. А. Котляревском; см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 182. Л. 1–1 об.

283

А. М. Калмыковой было 72 года, С. Я. Гессену только что исполнилось 19.

284

Над строкой надписан вариант: «имели в виду улицу».

285

Над строкой надписан вариант: «станешь».

286

Несколько собственных буриме Казанович записала: ЕПК. Стихотворения. С. 239; 22 сентября и 1 октября 1922 г.

287

Казанское кладбище – кладбище у Казанской церкви на Гусарской улице Детского Села (на южной окраине города). Изначально православное, после революции стало многоконфессиональным.

288

Тексты, посвященные Д. Я. Айзману, в архиве Казанович не сохранились.

289

О знакомстве Балобановой с Н. И. Костомаровым в середине 1870‑х гг. Казанович упоминала также в речи на чествовании Е. В. Балобановой в 1912 г.; см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 5. Л. 3.

290

См. о ней: Воробьева И. Г. Наталья Федоровна Ольденбург – хранитель традиций Приютинского братства // Диалог со временем. 2015. № 50. С. 307–321.

291

См.: Бухарин Н. И., Преображенский Е. А. Азбука коммунизма: популярное объяснение программы РКП(б). СПб., 1919. Книга многократно переиздавалась в 1920–1925 гг.

292

Бронзовый бюст на гранитном постаменте был установлен в Греческом саду на углу ул. Некрасова (до 1918 г. Бассейной) и Греческого пр.; сад был переименован в Некрасовский. В 1946 г. памятник был перенесен на Литейный пр. к д. 37, напротив последней квартиры поэта.

293

Имеются в виду Я. А. Нетупская и В. Е. Евгеньев-Максимов.

294

Помещение в бывшем Гостином дворе на Тифлисской ул., в котором Пушкинский Дом размещался с 1922 по 1927 г. Переживания Казанович связаны, вероятно, с тем, что она успела привыкнуть к дому Абамелека на Миллионной.

295

По-видимому, у Казанович поселилась ее мать, Анна Ивановна Казанович, что для обеих было очень болезненно. Кроме того, на общее настроение Казанович осени 1922 г. повлияла высылка из страны «антисоветской интеллигенции». Среди высланных был ряд знакомых ей по ВЖК. Кроме того, 16 ноября на одном пароходе с высланными уехал в командировку Н. А. Котляревский.

296

После проставленной даты записи нет.

297

В этой записи, посвященной С. Ф. Ольденбургу, он ни разу не назван по имени.

298

Здесь и далее в этой записи первоначально фамилия была написана полностью или с сокращением (Изм.), затем зачеркнута и заменена обозначением «Х».

299

А. Ф. Онегин (Отто), живший во Франции, в 1909 г. по договору предназначил все свое собрание Академии наук для Пушкинского Дома, оставив за собой право быть его пожизненным хранителем. Переговоры с А. Ф. Онегиным об оформлении и порядке перевозки коллекции велись вплоть до смерти владельца (1925) и закончились перевозкой собрания в СССР в 1927 г. См.: Краснобородько Т. И. Хранитель // «Тень Пушкина меня усыновила…»: рукописи, книги, изобразительные материалы, памятные вещи из музея А. Ф. Онегина: каталог выставки. СПб.; Болонья; Кембридж, 1997. С. 9–19.

300

Над строкой надписан вариант: «промеж себя».

301

Догадка Казанович верна; см.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 23.

302

Далее зачеркнуто предложение (6–7 слов).

303

Объяснение нелегко далось и Модзалевскому: «Днем – шпильки Казанович по поводу проекта обращ[ения] к Онегину за денежн[ой] пом[ощью] (не хотела подписаться) <…>»; на следующий день: «Ночь не спал: объяснялся с Казанович» (Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 23, 133; записи от 15.01, 16.01). Вместе с тем ситуация с финансированием Пушкинского Дома и, в частности, ремонтом здания по Тифлисской ул. действительно была очень тяжелой; тем не менее письмо послано не было. Денежный капитал А. Ф. Онегина, предназначенный по завещанию Пушкинскому Дому и составивший около 500 000 франков, почти полностью ушел на оплату наследственной пошлины и перевозку Онегинского музея в Россию. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 133; примеч. к записи от 15.01.

304

Десятитомный роман «Жан-Кристоф» Р. Роллана был опубликован в 1904–1912 гг.; в 1915 г. автор был удостоен Нобелевской премии. Перевод романа был издан в 1911–1923 гг., но Казанович могла читать его и в оригинале. Впоследствии она перевела книгу публицистических статей писателя.

305

Роман Л. Н. Толстого «Воскресение» был опубликован в 1899 г.

306

Романы французского писателя Виктора Гюго «Девяносто третий год» («Quatrevingt-treize»; 1874) и «Собор Парижской Богоматери» («Notre-Dame de Paris»; 1831).

307

Над строкой надписан вариант: «серо-стальной отблеск которых скрывает глубину».

308

Имеется в виду кн.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: записи за пятнадцать лет. М., 1922–1923. Т. 1–2.

309

Ю. М. Юрьев в постановке «Антония и Клеопатры» У. Шекспира исполнял роль Антония.

310

Несколько зданий по соседству с д. 11 по 18‑й линии, где жила Казанович, принадлежали лейб-гвардии Финляндскому полку и продолжали использоваться как казармы.

311

В тексте описка: «не доезжая».

312

В 1923 г. Сергиевская была переименована в ул. Чайковского, а Воскресенский проспект – в проспект Чернышевского.

313

Из статьи Н. А. Добролюбова «Черты для характеристики русского простонародья» (1860).

314

«Калибан» (1878) – философская драма Э. Ренана.

315

«Самсон» (1743) – оратория Г. Ф. Генделя.

316

Речь идет о рассказе «Спектакль в селе Огрызове» (1923).

317

Имеется в виду рассказ «Хируроид» (1923). Впоследствии Казанович предложила О. Д. Форш сделать запись в альбоме; Форш 12 сентября 1923 г. вписала фрагмент из 2‑й главы романа «Одеты камнем»; см.: ЕПК. Альбом. Л. 16.

318

Е. И. Замятин был включен в списки высылаемых из страны осенью 1922 г., однако высылку ему удалось отменить. Незадолго до описанного вечера Казанович пригласила Замятина оставить запись в ее альбоме; Замятин 6 марта 1923 г. вписал отрывок из рассказа «Мамай»; см.: ЕПК. Альбом. Л. 18.

319

Далее зачеркнуты 2,5 строки.

320

Свадьба Б. И. Коплана и С. А. Шахматовой состоялась 28 мая 1923 г. Бобом Коплана называли друзья. Родился он в Петербурге, отец его был караим, мать русская, и сына крестили по православному обряду. В архиве Казанович сохранились 6 писем и записок к ней от Б. И. Коплана за 1935–1940 гг. и 3 письма от С. А. Шахматовой-Коплан за 1935–1936 гг. (ОР РНБ. Ф. 326. № 239, 240), свидетельствующие о том, что между ними установились достаточно близкие дружеские отношения.

321

Далее зачеркнута одна строка.

322

Экземпляр впоследствии поступил в библиотеку Пушкинского Дома в составе книжного собрания Ф. К. Сологуба. Запись гласит: «Глубокоуважаемому Федору Кузьмичу Сологубу на добрую память автор. 18.IV.1923» (Издания с дарственными надписями из собрания библиотеки Пушкинского Дома: каталог / Сост. Н. С. Беляев. СПб., 2016. Вып. 2. С. 71).

323

25 апреля 1923 г. в Большом зале филармонии М. В. Юдина играла с оркестром филармонии под управлением главного дирижера Э. Купера. В программу входили Концерт для фортепиано с оркестром № 5 и Симфония № 9 ре минор (заканчивающаяся «Одой к радости» на стихи Фридриха Шиллера). Осенью 1923 г. Казанович познакомилась с Юдиной и поддерживала знакомство до конца 1920‑х гг. В архиве Казанович сохранились письма и записки Юдиной; см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 340, 385.

324

Здесь: целое (фр.).

325

Здесь и далее фамилия сначала была написана полностью, затем окончание густо зачеркнуто. Имеется в виду кн.: Деникин А. И. Очерки русской смуты. Paris, 1921–1922. Т. 1–2.

326

Роман Федора Сологуба «Мелкий бес» впервые был опубликован в 1905 г.

327

Здесь и ниже в московских записях в ряде фамилий окончания были зачеркнуты и сохранены только инициалы; в некоторых случаях зачеркнутое восстановлено над строкой неизвестной рукой. М. Н. Розанов и Г. А. Рачинский были товарищами Н. А. Котляревского по учебе в ИМУ.

328

Возможно, речь шла о сборнике к 35-летию со дня смерти В. М. Гаршина. Гаршинский сборник был подготовлен к осени 1923 г. сотрудниками Пушкинского Дома (Б. Л. Модзалевским, Е. М. Гаршиным и М. С. Королицким), но не был издан. См.: Модзалевский Б. Л. Из записных книжек. С. 24, 135–136.

329

См.: Розанов М. Н. Очерк истории английской литературы XIX века. Ч. 1: Эпоха Байрона. М., 1922.

330

М. Н. Сперанский был сыном военного врача.

331

Г. И. Чулков жил по адресу: Смоленский бульвар, д. 8. К Чулкову Казанович пришла с рекомендательным письмом от Ю. Н. Верховского, в котором, помимо прочего, содержалась и просьба сделать запись в альбоме Казанович; кроме того, Верховский просил Чулкова познакомить ее с прозаиком и поэтом И. А. Новиковым (также в связи с «альбомным делом»); см.: Ю. Н. Верховский. Письма к Г. И. и Н. Г. Чулковым / Подгот. текста и коммент. А. Л. Соболева // Литературный факт. 2023. № 1 (27). С. 73. Чулков на следующий день вписал стихотворение «Петербургские сны и поныне…» (см.: ЕПК. Альбом. Л. 19). И. А. Новиков 16 мая 1923 г. вписал в альбом стихотворение «Пушкин» (см.: Там же. Л. 20).

332

Произведения, которые слышала Казанович, в том числе очерк «Гибельное описание», впоследствии были опубликованы: Озаровская О. Э. Из дневника фольклориста // На Северной Двине: сборник Архангельского общества краеведения. Архангельск, 1924. С. 4–18.

333

Муж О. Н. Бутомо-Названовой – М. К. Названов.

334

Казанович неправильно расслышала фамилию: ее собеседницей была О. А. Мочалова. Стихотворение «Дебют Паганини» было включено в подготовленный ею в 1923 г. сборник «Рассветный час» (не опубликован; см.: РГАЛИ. Ф. 273. Оп. 1. № 1. Л. 18 об.).

335

А. Н. Толстой с семьей с 1919 г. жил в эмиграции; в мае 1923 г. он совершил краткую поездку в СССР, где был тепло принят, и уже в августе того же года вернулся на родину окончательно. «Обществом писателей» Казанович здесь называет, вероятно, Всероссийский союз писателей, размещавшийся в Доме Герцена на Тверском бул., д. 25.

336

Трагедия В. М. Волькенштейна «Далай-лама» была окончена в 1926 г.

337

Государственная академия художественных наук – научно-исследовательское учреждение, существовало в Москве с 1921 по 1931 г.; председателем правления в 1923 г. был П. С. Коган.

338

Имеется в виду П. С. Коган.

339

30 января 1922 г. декретом ВЦИК был создан Центральный архив РСФСР (Центрархив), распоряжающийся всеми архивными материалами страны, объединенными в Единый государственный архивный фонд, который разделялся на 5 секций: политическую, экономическую, юридическую, военно-морскую и историко-культурную; внутри секций были свои подразделения на отделы или отделения. Руководящим органом Центрархива была Коллегия. Четыре письма Писарева к матери, В. Д. Писаревой, написанные в Петропавловской крепости в ноябре – декабре 1862 г., в 1878 г были пересланы ею Ф. М. Достоевскому по его просьбе и впоследствии в составе прочих материалов оказались в Центрархиве. Опубликованы: Письма Д. И. Писарева из крепости / Предисл. Б. Козьмина // Красный архив. 1924. № 5. С. 248–257.

340

Музей-усадьба Л. Н. Толстого в Хамовниках (современный адрес: Москва, ул. Льва Толстого, д. 21) был открыт в 1921 г.; с 1939 г. часть Государственного музея Л. Н. Толстого.

341

Имеются в виду С. А. и Н. С. Сухотины.

342

Вероятно, Ю. А. Белевская; см. о ней запись от 22.01.1918 и примеч. Фамилия сначала была написана полностью, затем окончание зачеркнуто.

343

Московский Дом ученых Центральной комиссии по улучшению быта ученых был открыт в 1922 г. на Пречистенке, д. 16.

344

Музей Льва Толстого в Москве был открыт в 1911 г.; с 1920 г. располагается в особняке на Пречистенке (с 1921 по 1990 г. ул. Кропоткинская), д. 11. Портрет Л. Н. Толстого был написан И. Н. Крамским в 1873 г.; оригинал в Третьяковской галерее, в музее Л. Толстого находится копия, выполненная в 1912 г. Н. В. Орловым.

345

Возможно, имеется в виду В. М. Невежина.

346

«Первое свидание» – поэма Андрея Белого, написанная в 1921 г. В поэме есть описание посещения героем московского Новодевичьего монастыря.

347

О. Э. Мандельштам в 1923 г. жил в комнате общежития Всероссийского союза писателей в Доме Герцена (Тверской бульвар, д. 25).

348

С. Г. Петрашкевич с женой жил во 2‑м Доме Советов (бывш. гостиница «Метрополь»: Театральный проезд, д. 2), комн. 432 (ВМ 1923). Собираясь в эту поездку и подыскивая место для жилья, Казанович обращалась и к С. П. Сумилло-Петрашкевич, однако получила вежливый отказ; см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 290. Л. 15. Впоследствии Казанович поддерживала со Струмилиными эпизодические отношения до конца 1930‑х гг.; см.: Там же. Л. 17–21.

349

Российская центральная книжная палата размещалась на Тверской, д. 48.

350

Авиаконструктор А. А. Микулин и его сестра В. А. Микулина (Жуковская) были дальними родственниками Н. А. Котляревского.

351

Имеется в виду Е. А. Домбровская.

352

Далее зачеркнуты 7 строк.

353

Брошюра в архиве Казанович не сохранилась. Впоследствии Казанович обращалась к академику С. Г. Струмилину с просьбой поддержать представление о назначении ей академической пенсии. См. его ходатайство: ОР РНБ. Ф. 326. № 13. Л. 25.

354

Общество истории литературы было учреждено в Москве в 1910 г. (первое заседание – в январе 1911 г.). В Обществе состояли известные ученые, в том числе М. Н. Сперанский (председатель), М. Н. Розанов (товарищ председателя с 1912 г.), Н. Л. Бродский, В. Я. Брюсов, Алексей Н. Веселовский, М. О. Гершензон, П. Н. Сакулин и др. См.: Беседы: сборник Общества истории литературы в Москве. М., 1915. Вып. 1.

355

Первоначально фамилия была написана полностью, затем середина зачеркнута. Н. Л. Туницкий в это время преподавал во 2‑м МГУ.

356

Жуковская 21 мая 1923 г. вписала в альбом отрывок из своей повести «Сестра Варенька»; см.: ЕПК. Альбом. Л. 21.

357

В. Я. Брюсов с 1910 г. до самой смерти нанимал 1‑й этаж в доме по адресу: 1‑я Мещанская, д. 32 (современный адрес: проспект Мира, д. 30, стр. 1). У него было три сестры: Надежда (1881–1951) – музыковед, педагог, общественный деятель; в 1923 г. проф., проректор Московской консерватории; Евгения (в замуж. Калюжная; 1882–1977) – пианистка; Лидия (в замуж. Киссина; 1888–1964) – химик. Казанович не удалось получить запись В. Я. Брюсова в свой альбом. В 1934 г. эта лакуна была восполнена вклеенным туда автографом Брюсова (списком стихотворения К. С. Аксакова «К. К. Павловой»), подаренным Казанович его вдовой; см.: ЕПК. Альбом. Л. 28. О. Э. Мандельштам 21 мая вписал в альбом стихотворение «Век»; см.: Там же. Л. 23.

358

«Грядущий день» – студенческий научно-литературный кружок, существовавший при ИСПбУ в 1907 г.; кружок провел 7 собраний и выпустил два сборника: Грядущий день. Сб. 1. СПб.: Издание литературного студенческого кружка, 1907; Грядущий день. Сб. 2 / Под редакцией М. П. Арцыбашева. [СПб.]: [Издание литературного студенческого кружка], 1907. См.: Пяст В. Встречи. М., 1997. С. 306 (коммент. Р. Д. Тименчика). Секретарем правления кружка был студент ИСПбУ М. И. Саско; среди членов кружка, поместивших свои произведения в сборниках, были С. М. Городецкий, К. М. Антипов-Зарницын, Ю. Л. Слезкин, Д. М. Цензор и др. Первый сборник был конфискован (сообщено в объявлении на обложке сб. 2); заявленный там же сб. 3 не вышел. Об участии Казанович в кружке ничего не известно, о ее знакомстве с К. М. Антиповым-Зарницыным см. запись от 21.01.1913 и примеч. Ничего не известно и об участии в кружке А. Н. Толстого, на тот момент студента С.-Петербургского технологического института, но в сб. 2 в рекламных объявлениях наряду с изданиями членов кружка (С. М. Городецкого, Д. М. Цензора и др.) были представлены и «Стихи» А. Н. Толстого (видимо, сборник «Лирика» [СПб., 1907]).

359

Первоначально фамилия написана полностью, затем зачеркнута, затем надписана над строкой.

360

Речь идет о спектакле по пьесе С. Моэма «Обетованная земля» 4‑й студии МХАТа на сцене БДТ.

361

См.: Синклер Э. Б. Христос в Уэстерн-Сити / Пер. с англ. А. Острогорской. Пг.; М., 1923; Бенуа П. Дорога гигантов / Пер. Н. М. Эфрос под ред. Евг. Замятина. М.; Пг., 1923.

362

Имеется в виду статья Л. Д. Троцкого «О своевременности лозунга “Соединенные Штаты Европы”» (Правда. 1923. № 144. 30 июня).

363

Весной 1923 г. на факультете общественных наук Петроградского университета прошла чистка, был уволен ряд преподавателей, в том числе проф. И. М. Гревс и Н. И. Кареев.

364

Литературные портфели: статьи, заметки и неизданные материалы по новой русской литературе из собрания Пушкинского Дома. [Вып.] 1: Время Пушкина. Пб., 1923.

365

И. А. Гончаров и И. С. Тургенев по неизданным материалам Пушкинского дома / С предисл. и примеч. Б. М. Энгельгардта. СПб., 1923.

366

Ощущение предвзятости Модзалевского и одиночества в кругу коллег по Пушкинскому Дому усиливалось у Казанович переживаниями по поводу отъезда Котляревского. Со стороны атмосфера в Пушкинском Доме могла восприниматься почти идиллической. Ср. отзыв И. Н. Розанова, побывавшего в Петрограде летом 1923 г.: «И в архиве, и [в] библиотеке [Пушкинского Дома] я видел необычайно внимательное отношение ко всем посетителям. Пример показывает сам заведующий, известный пушкинист Модзалевский. Более деликатного, внимательного и предупредительного человека мне даже и в Петрограде не случалось видеть» (Богомолов Н. А. Собиратель: Иван Никанорович Розанов и его время. М., 2021. С. 593). Ср. там же: «В ученых кругах Петрограда очень большие надежды возлагаются на Евл. П. Казанович, выпустившую в 1922 году книгу о Писареве».

367

Павловский институт (при основании в 1836 г.: Павловский сиротский женский институт) с 1851 г. располагался в специально для него построенном дворце на ул. Знаменской (с 1923 г. ул. Восстания); при дворце сад для прогулок. С 1918 г. в здании располагался Институт живого слова; в 1923 г. – 20‑я Единая трудовая школа.

368

Первоначально написанное слово тщательно зачеркнуто, над строкой с ошибкой надписано: «ксенз».

369

Далее зачеркнуты 5–6 слов.

370

Окончание написанного слова зачеркнуто, над строкой надписано: «ксенз».

371

Над строкой надписан вариант: «работу».

372

«Мессиада» (1773) – поэма немецкого поэта Ф. Г. Клопштока.

373

Роман Э. Золя «Париж» («Paris»; 1898); упомянуты персонажи: аббат Пьер Фроман, его брат Гильом и рабочий, анархист Сальва, бросивший бомбу в богатый особняк; его казнь на гильотине описана в заключительной, 5‑й книге романа.

374

Мошков переулок проходит от Дворцовой набережной до набережной реки Мойки, пересекая Миллионную ул. в одном квартале от дома, где жила Казанович.

375

Вероятно, имеется в виду брат Казанович Всеволод, умерший в 1890‑е гг.

376

Казанович обратилась не в районное отделение милиции, а сразу в Управление Петроградского губернского уголовного розыска, располагавшееся в здании Генерального штаба.

377

На этом месте тетрадь заканчивается. Запись обрывается, как будто она была продолжена на вкладном листе или в новой тетради, однако ни того, ни другого в архиве Казанович нет. Дата этой записи – 9 августа 1923 г. – продублирована на заглавном листе тетради как дата ее окончания. Окончание записи дописано здесь же на обложке – другими чернилами и несколько отличающимся почерком, судя по содержанию, не менее полугода спустя.

378

Возможно, речь идет о вознаграждении милиционеров; см.: Премирование сотрудников уголовного розыска за раскрытие краж // Бюллетень НКВД. 1922. № 29.

1

Автобиография была написана для представления вместе с заявлением о вступлении в Союз советских писателей. Черновая рукопись на тетрадных листах, текст написан с одной стороны. ОР РНБ. Ф. 326. № 11. Л. 24–31.

2

Предки Казановичей принадлежали к могилевской шляхте. В выписках о кратком родословии Казановичей (составленных Казанович, видимо, со слов родителей) упоминается некий могилевский войт «природный шляхтич» Петр Казанович, который в 1661 г. за воинскую доблесть получил от польского короля Яна Казимира «чин секретарский со всеми привилегиями» (ОР РНБ. Ф. 326. № 1. Л. 3). Его правнук Гаврила Петрович в 1778 г. получил грамоту на российское дворянство (Там же). Род был внесен в 6‑ю часть родословной дворянской книги Могилевской губ. (см.: Алфавитный список дворянских родов, внесенных в родословные дворянские книги Могилевской губернии. Могилев, 1908. С. 19). Далее в выписках указаны 10 колен предков. Дед Е. П. Казанович, Иларий (Гилярий, Гилерий, Илларион) Гаврилович Казанович, служил в Ахтырском гусарском (с 1809 г.), а затем Арзамасском конно-егерском (с 1814 г.) полках, участвовал в Отечественной войне и заграничных походах, упомянут в «Дневнике партизанских действий» Дениса Давыдова; вышел в отставку в 1827 г. подполковником 35 лет (см. копию «указа о службе»: ОР РНБ. Ф. 326. № 359. Л. 2–3). В отставке жил в своих имениях в Могилевской губ.; женился на Елизавете Дмитриевне Ивановой; у них родилось пять детей: три дочери и два сына. Старший сын Алексей (1830 – до 1860) после окончания ИМУ служил судебным следователем в Могилевской губ., упомянут П. И. Бартеневым как «закадычный друг» «милый “Ларич”» (Бартенев П. И. Воспоминания // Российский архив. М., 1991. Вып. 1. С. 61–62). Младший сын – отец Е. П. Казанович Павел Иларьевич Казанович.

3

Имеется в виду баллада А. К. Толстого «Поток-богатырь» (1871), в которой герой на вопрос, уважает ли он «мужика вообще, что смиреньем велик», отвечает: «Есть мужик и мужик: / Если он не пропьет урожаю, / Я тогда мужика уважаю!»

4

Павел Иларьевич Казанович (1842–1908), отец Е. П. Казанович, родился в поместье Кудин Могилевского уезда. В формулярном списке о службе он написал: «По окончании курса наук в 1‑й московской гимназии поступил в Московский университет по физико-математическому факультету и, не окончив в оном курс наук, перешел в Горы-Горецкий земледельческий институт и, выбыв из оного также до окончания курса наук, согласно постановлению Могилевского губернского правления зачислен кандидатом на должность судебного следователя» 5 ноября 1863 г. Служебная карьера П. И. Казановича развивалась следующим образом: 30 марта 1865 г. он был назначен исправляющим должность ямбургского уездного стряпчего, 2 сентября 1865 г. произведен в чин коллежского регистратора. 9 ноября 1866 г. перемещен на должность судебного следователя 2‑го участка Фатежского уезда Курской губернии. 29 ноября 1867 г. причислен к Министерству юстиции и откомандирован к исполнению должности судебного следователя при Курском окружном суде. 26 февраля 1868 г. назначен во 2‑й участок Фатежского уезда, 2 апреля 1877 г. назначен мировым судьей 5‑го участка Могилевского уезда. 30 июня 1881 г. уволен от должности по прошению. Владел родовым имением в Городковской волости Смоленской губернии при сельце Алексеевском (ОР РНБ. Ф. 326. № 343. Л. 1–3; см. также: Стецкевич-Чебоганов А. В. Я – сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск, 2012. С. 432–433). Казанович, конечно, знала все эти сведения (документ сохранился в ее архиве), но несколько приукрасила биографию отца, ничего в жизни не добившегося и пустившего по ветру и собственное наследство, и приданое двух жен и оставившего семью без средств к существованию.

5

Звание частного поверенного П. И. Казанович приобрел в 1888 г.; материалы некоторых дел, с которыми, видимо, он работал, см.: ОР РНБ. Ф. 326. № 344–346. Первым браком П. И. Казанович был женат на Марии Густавовне (Августовне) Эренбуш (1838–1869), от которой имел дочь Лидию (1866) и сына Павла (1868). Лидия Павловна (1866–1915) после окончания гимназии жила в Могилеве, в 1887 г. вышла замуж за владельца цветочного заведения С. В. Езерского, в 1892 г. родила сына Григория, но через несколько лет оставила семью, уехала в Петербург, окончила курсы зубных врачей и открыла практику; одновременно она вступила в боевую организацию партии эсеров. В 1904 г. она была арестована в Москве по делу о подготовке покушения на В. К. Плеве, осуждена и приговорена к 1 году заключения, но вскоре амнистирована и выслана в Могилев. 29 октября 1905 г. Езерская, придя на прием к могилевскому губернатору Н. М. Клингербергу, дважды выстрелила в него из браунинга; губернатор был тяжело ранен, но выжил. Езерская была арестована, осуждена и приговорена к 13 годам каторги; отбывала наказание сначала в Акатуйской каторжной тюрьме; потом ее перевели в Мальцевскую тюрьму. Езерская болела астмой и туберкулезом; в 1909 г. ее выпустили на поселение в Забайкальскую обл., в 1912 г. перевели в Якутскую обл., где она и умерла в 1915 г. (см.: Митявская-Жлеб Л. Террористка Езерская. Койданава, 2015). В архиве Казанович отложилась тетрадь с выписками о Л. П. Езерской, сделанными по различным источникам в 1928 г. (ОР РНБ. Ф. 326. №. 31. Л. 1–13).

6

Второй женой П. И. Казановича (с середины 1870‑х гг.) была Анна Ивановна Казанович (урожд. Дещинская; 1854 – ?). А. И. Казанович принадлежала к старому польскому роду Дещинских (см.: Алфавитный список дворянских родов, внесенных в родословные дворянские книги Могилевской губернии: составлен в 1908 году. Могилев, 1908. С. 2). Ее отец, Иван Станиславович Дещинский, служил уездным судьей в Бессарабской губ., а затем попечителем улуса в Калмыцкой степи (см.: АК 1873, 1874–1879). Дочь Анна получила от родителей могилевское имение Юзиново, с которым связаны воспоминания Казанович о детстве (см. запись от 09.06.1914 и примеч.); это было последнее владение Казановичей, с которым пришлось расстаться в начале 1900‑х гг. У П.И. и А. И. Казанович было 8 детей: «Дмитрий – Святослав † – Всеволод † 189_ – Антон † – Вениамин † 1916 – Евлалия – Нина † 189_ – Платон» (ОР РНБ. Ф. 326. № 1. Л. 1). Отмеченные поминальным значком без даты Святослав и Антон, вероятно, умерли в младенчестве; отмеченные с неопределенной датой Всеволод и Нина умерли детьми. Старший сын, Дмитрий, родился в 1877 г., младший, Платон, – в 1888 г.

7

Н. Г. Чернышевский жил в Астрахани под особым надзором полиции с 1883 г. по 1889 г.

8

Персонажи поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» (1842).

9

Сведений о курсах или мастерской А. И. Казанович в Могилеве обнаружить не удалось. В 1911 г., при активизации подготовки к празднованию 100-летнего юбилея Отечественной войны, она попыталась получить пенсию за своего свекра, раненого при Бородине; собрать и оформить документы помогал младший сын Платон. В прошении на имя председателя Высочайше утвержденной Междуведомственной комиссии по обсуждению вопросов, связанных с юбилейными торжествами Отечественной войны, А. И. Казанович писала: «Оставшись после смерти мужа моего Павла Иларьевича Казановича (сына участника Отечественной войны подполковника Илария Гавриловича Казановича) без всяких средств к существованию и лишенная возможности, по старости лет и расстроенному здоровью, заработать личным трудом средства к существованию, осмеливаюсь почтительнейше просить Ваше Высокопревосходительство не отказать, во внимание к заслугам свекра моего, ветерана подполковника Илария Гавриловича Казановича, в веском ходатайстве Вашем о назначении мне пожизненной пенсии» (ОР РНБ. Ф. 326. № 359. Л. 1). Попытка не удалась, и документы отложились в архиве Казанович.

10

П. И. Казанович был начитан; о некоторых его интересах свидетельствуют сделанные его рукой списки оды «Вольность» А. С. Пушкина и анонимных сатирических стихотворений на политические темы (ОР РНБ. Ф. 326. № 355, 356). Он и сам не чуждался литературного творчества, в первую очередь как переводчик; опубликованы следующие его переводы: Франс А. На белом камне. СПб., 1906; Лабуле Э. Р. Л. Принц-пудель. СПб., 1907. Кроме того, в архиве Казанович сохранились рукописи подготовленных им переводов, среди них: «Орлеанская девственница» Вольтера, «Достопамятные происшествия и воспоминания одного рабочего» П. Гере, «Париж в Америке» Э.Р. Л. Лабуле, «Беседы о происхождении и основах неравенства между людьми» Ж.-Ж. Руссо (ОР РНБ. Ф. 326. № 349–351, 353).

11

Имеются в виду «Могилевские губернские ведомости» (1863–1917).

12

Имеется в виду журнал «Дружеские речи»; см. запись от 20.04.1912 и примеч.

13

Согласно записи в личной карточке слушательницы, Казанович поступила на ВЖК в 1905 г., с 10 сентября 1909 г. была уволена по прошению, вновь принята с 1 января 1911 г., окончила в 1913 г.; свидетельство об окончании выдано 24 июля 1919 г. (ЦГИА СПб. Ф. 113. Оп. 1. Д. 424-1. Л. 13–13 об.). Само свидетельство в архиве Казанович: ОР РНБ. Ф. 326. № 2. Л. 6.

14

Имеется в виду Общество русских писателей для помощи жертвам войны; см. запись от 29.12.1915 и примеч.

15

«Личная карточка члена/кандидата Союза советских писателей СССР» с анкетными данными Казанович и списком ее публикаций, датированная 20 января 1938 г. (ОР РНБ. Ф. 326. № 11. Л. 8–9).

16

В архиве Казанович сохранился следующий документ:

«Справка.

Е. П. Казанович в 1917 г., по моей рекомендации тт. Новорусскому и Фигнер, принимала участие в перевозке и разборе части только что образованного тогда Музея Революции, именно в работе над хранившейся в Рукописном Отделении Б[иблиоте]ки АН библиотекой В. Я. Богучарского, которая была тогда перевезена в здание б[ывшего]Сената.

Заведующий Рукописным Отделением Библиотеки АН В. Срезневский.

28 июня 1930 г. <…>» (ОР РНБ. Ф. 326. № 319. Л. 2). К справке прилагалось сопроводительное письмо:

«Многоуважаемая Евлалия Павловна!

Посылаю вам “справку” о вашей работе по Революционному архиву. Я думаю, что для ответа в анкете будет достаточно, но, если нет, напишите мне. <…>

Ваш В. Срезневский.

28.VI.30» (Там же. Л. 3).

17

Имеется в виду Петроградское/Ленинградское отделение Всероссийского союза писателей, созданное в июле 1920 г. Ф. К. Сологуб в 1926–1927 гг. был председателем правления.

18

ОР РНБ. Ф. 326. Л. 14–15. Это позднейшая переработка текста, возможно, для представления вместе с ходатайством о назначении академической пенсии. Рукопись на листах большого формата, текст написан печатными буквами с обеих сторон – так Казанович имитировала машинопись.

19

Возможно, имеется в виду В. М. Невежина; см. о ней запись от 21.12.1920 и примеч.

20

«Женский вестник» (Петербург; 1904–1917) – ежемесячный общественный научно-литературный журнал, посвященный женскому вопросу.

21

См.: Дневник одного живого существа. С. 151–164.

22

Последние годы жизни В. Л. Кигн (лит. псевдоним Дедлов) провел в своем имении Федоровка Рогачевского уезда Могилевской губ. Архив и библиотека В. Л. Кигн-Дедлова были получены Казанович от вдовы писателя в январе 1916 г. и привезены в Петроград (см.: Библиотека Пушкинского Дома. С. 50). Поездка за архивом Дедлова в дневнике не отражена.

23

См. записи от 09.07–20.08.1920.

24

Описка Казанович; имеется в виду М. Л. Михайлов.

25

В заглавие нами вынесено удачное выражение Н. А. Котляревского, адресата этих шутливых стихотворений, из его телефонного разговора с ЕПК; см. запись от 30.12.1911. Так он назвал написанные к этому времени и уже полученные им «Рыдания девы Еулалии» (копия вписана в дневник – см. запись от 07.12.1911) и «Похвальную оду» (об истории их написания см. запись от 15.12.1911).

26

Написана по случаю получения от Н. А. Котляревского открытки, в которой он жаловался на нехватку времени и чрезвычайную загруженность; см. запись от 15.12.1911. Публикуется по оригиналу, посланному Н. А. Котляревскому: РО ИРЛИ. Ф. 135. № 340. Л. 4–5. В верхней части листа – рисунок пером, изображающий двух свиней. Рядом приписан текст: «Только и житья нам, что осенью. Эх!.. и для чего это Бог солнце создал! 23/VIII 1911 г. с. Бармино. (С натуры)». Стихотворный текст скопирован в поэтическую тетрадь: ЕПК. Стихотворения. № 142. С. 179–180 (с сокращениями в заглавии и без приписки).

27

В поэтической тетради над строкой надписан вариант: «строчишь».

28

В поэтической тетради карандашное примеч. ЕПК на поле: «В Академии наук была получена библиотека Пушкина, которую Н.А. сам расставлял по шкапам».

29

В поэтической тетради в скобках приписан вариант: «(нетлеющий)».

30

Стихотворение написано после телефонного разговора, приведенного в записи от 30.12.1911. Публикуется по оригиналу: РО ИРЛИ. Ф. 135. № 340. Л. 6–7. В поэтической тетради копия с заглавием: «Стишки. В ответ на один разговор с Н. А. К.»; возле заглавия позднейшая карандашная приписка: «Все это пересылалось и получалось» (ЕПК. Стихотворения. № 148. С. 189).

31

Имеется в виду рисунок на первой странице «Похвальной оды», неожиданно ставший аллюзией на известное выражение «подложить свинью».

32

Имеется в виду «Послание к Н. А. Котляревскому», написанное ЕПК 31 января – 1 февраля 1909 г. и, видимо, вскоре после этого переданное адресату. Сохранились копия в поэтической тетради (ЕПК. Стихотворения. № 116. С. 155–156) и черновики (ОР РНБ. Ф. 326. № 92. Л. 1–2). В отличие от «юмористики», «Послание», как и другие образцы версификационного творчества ЕПК, состоит исключительно из многочисленных клишированных образов («глупое дитя», «отрада неземная». «тайны бытия», «гимны хвалебные Богу незримому» и проч.), расположенных в достаточно произвольном порядке и имеющих косвенное отношение к реальному адресату.

33

Отметим, что стихотворение оказалось отчасти провидческим, и Казанович после смерти Котляревского довелось самой описывать свои шуточные послания, сохранившиеся в его архиве.

34

Список составлен на основании автобиблиографий Казанович (ОР РНБ. Ф. 326. № 11. Л. 9–11, 34–36) и указаний в автобиографиях (Curriculum vitae) и дневнике; описания сверены по изданиям.

35

В издании публикация не подписана; указана в автобиблиографии 1940 г. без оговорки, была ли Казанович единственным составителем, или это была коллективная работа. Об участии Казанович в составлении этого списка см. запись от 05.12.1915 и примеч.

36

В рубрике «Печатается» указаны «Новое стихотворение Ф. И. Тютчева» и «Некрасов в Комитете цензуры иностранной» (обе работы в 7‑м выпуске сборника «Звенья», но он не был издан) и три статьи в рубрике «Подготовлено к печати»: «Пушкин о Тютчеве», «Воскрешенные тени (Каролина Павлова и Е. Милькеев)» и «К источникам “Каштанки” Чехова» (машинопись статьи Казанович «“Каштанка” Чехова» хранится среди неопубликованных материалов сборников «Литературное наследство»: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. Ед. хр. 108).

1

В указатель не внесены литературные и мифологические персонажи, лица, названные в тексте только по имени или имени и отчеству, а также лица, упомянутые только в комментариях.

138

Начало предложения (3–4 слова) тщательно зачеркнуто.

Content

Евлалия Павловна Казанович
Записки о виденном и слышанном

Евлалия Казанович и ее «Записки о виденном и слышанном»

Записки о виденном и слышанном

Тетрадь I

1911 год

1912 год

Тетрадь II

1913 год

Тетрадь III

1914 год

1915 год

1916

1917

Тетрадь IV

1918

1919

1920

1921

1922

1923

Приложения

1 Автобиографии Е. П. Казанович

2 Е. П. Казанович. «Юмористика»

3 Список публикаций Е. П. Казанович

Аннотированный указатель имен

Список сокращений, использованных в комментариях и аннотированном указателе имен

Список сокращений, использованных в ссылках

Иллюстрации

1