Стивен Коткин

Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928

Stephen Kotkin

Stalin: Paradoxes of Power, 1878–1928

Copyright © 2014, Stephen Kotkin

All rights reserved

© Издательство Института Гайдара, 2025

* * *

Посвящается Джону Бирклунду — бизнесмену, благодетелю, коллеге-историку

…те, которые понимали его, пересмеивались и покачивали головой, однако для меня это было греческой тарабарщиной.

Шекспир. «Юлий Цезарь»

Перевод М. Зенкевича

Предисловие и благодарности

Главная тема трехтомной работы «Сталин» — место России в мире и место Сталина в России, принявшей обличье Советского Союза. В некоторых отношениях эта книга приближается к чему-то вроде всемирной истории, какой она виделась из окна сталинского кабинета (по крайней мере я писал ее примерно с таким чувством). Ранее из-под моего пера вышла работа, в которой сталинская эпоха рассматривалась на конкретном примере, поданном с точки зрения повседневной жизни простого человека — в форме всеобщей истории одного промышленного города[1]. Взгляд из окна кабинета по самой своей природе имеет меньшее разрешение при изучении широкого общества — маленьких тактик выживания, — но, с другой стороны, политический режим сам представляет собой своего рода общество. Более того, темой этой моей книги, как и предыдущей, служит власть: откуда она исходит, в чем выражается и какие последствия влечет за собой. Для изложения данного сюжета выбрана точка зрения, открывающаяся из окна сталинского кабинета, — но не точка зрения самого Сталина. Наблюдая за тем, как он стремился завладеть рычагами власти над Евразией и остальным миром, мы должны помнить, что он не был первым человеком, кто стоял у штурвала российского государства, и что Советский Союз имел такое же сложное географическое положение и был окружен теми же великими державами, что и Российская империя. Однако в геополитическом плане Советскому Союзу было еще тяжелее, поскольку некоторые бывшие территории, подвластные царю, превратились в независимые враждебные государства. В то же время советское государство имело более современное и идеологизированное авторитарное политическое устройство, чем царская Россия, и обладало вождем в лице Сталина, выделявшегося сверхъестественным сочетанием твердых марксистских убеждений и великодержавных устремлений, социопатических тенденций и исключительной трудоспособности и решительностью. Выявление момента, когда возник этот персонаж, вполне различимый к 1928 году, и причин, по которым это произошло, составляет одну из наших задач. Вторая сводится к изучению роли индивидуума — пусть и такого, как Сталин, — на грандиозном историческом повороте.

В то время как исследования, посвященные большой стратегии, зачастую выстроены на уровне крупномасштабных структур и в недостаточной мере учитывают случайности или отдельные события, авторы биографических работ склонны ставить в центр внимания личную волю и порой упускают из виду действие более могущественных сил. Разумеется, брак биографического и исторического подходов может пойти на пользу им обоим. Цель настоящей книги — показать в деталях, какие возможности и препятствия, встающие перед великими и незначительными личностями, проистекают из положения их государства по отношению к другим государствам, природы отечественных институтов, идейной атмосферы, исторической конъюнктуры (война, мир, депрессия, рост) и действий либо бездействия других игроков. Даже перед такими диктаторами, как Сталин, открывался лишь ограниченный набор возможностей. История изобилует случайностями; непреднамеренные последствия и неожиданные результаты являются в ней правилом. За перестройку исторического пейзажа обычно берутся не те, кому ненадолго или надолго удается подчинить его себе, а те фигуры, которые выходят на передний план именно благодаря умению использовать возможности. Фельдмаршал граф Гельмут фон Мольтке-старший (1800–1891), на протяжении тридцати одного года возглавлявший сперва прусский, а затем и германский генеральный штаб, справедливо считал стратегию «системой уловок» или импровизацией, то есть способностью обратить себе на пользу неожиданные обстоятельства, созданные чужими усилиями или волей случая. Мы увидим, что Сталин, демонстрируя хитроумие и изобретательность, вновь и вновь извлекал из встававших перед ним ситуаций больше, чем они обещали на первый взгляд. Но в то же время правление Сталина показывает, что в исключительно редких случаях решения, принятые отдельным лицом, способны радикально преобразовать политические и социоэкономические структуры целой страны, порождая глобальные последствия.

В основу настоящей книги наряду с синтезом известных материалов положены оригинальные исследования, проводившиеся на протяжении многих лет в многочисленных российских исторических архивах и библиотеках, а также в важнейших хранилищах документов по данной теме в США. Исследования в России дают богатые плоды, но в то же время могут иметь в себе нечто гоголевское: некоторые архивы полностью «закрыты» для исследователей, хотя их материалы все равно находятся в обращении; неожиданно оказываются недоступными материалы, уже просмотренные или существующие в виде отсканированных файлов, которыми делятся друг с другом исследователи. С архивными материалами нередко оказывается удобнее работать вне архивов. Кроме того, при работе над книгой я тщательно изучал сканы, микрофильмы архивных материалов и опубликованные первичные источники по сталинской эпохе, которые имеются в таком изобилии, что их полное изучение — задача, почти непосильная для одиночки. Наконец, в своих трудах я опирался на обширную международную научную литературу. Например, трудно себе представить, каким стал бы облик части I настоящего тома, если бы в моем распоряжении не было доскональной работы Александра Островского о молодом Сталине, и что я мог бы написать в части III, если бы Валентин Сахаров не бросил решительного вызова традиционным представлениям о так называемом завещании Ленина. В главе 8 я заостряю внимание на том, что политическая слабость Троцкого проявилась уже во время Гражданской войны в России: этот момент проницательно показал Франческо Бенвенути; в главе 11 читатель наряду с моими открытиями найдет увязанные с ними плоды исследований Джереми Смита, которому в конце концов удалось разобраться в запутанных узлах грузинских событий начала 1920-х годов, в которых участвовали Сталин и Ленин. Признательности заслуживают многие другие исследователи; все они, как и вышеперечисленные, упоминаются в примечаниях. (Большинство исследователей, на которых я ссылаюсь, выстраивают аргументацию на основе архивных или иных первичных документов, которые я нередко изучал лично, либо до, либо после ознакомления с работами этих авторов.) Что касается нашего главного персонажа, то он мало чем помог в попытках проникнуть в глубины его характера или в мотивы, стоявшие за его решениями.

У истоков книги «Сталин» стоял мой литературный агент Эндрю Уайли, по праву славящийся своим легендарным предвидением. Мой редактор из издательства Penguin Press Скотт Мойерс кропотливо проработал всю рукопись, пройдясь по ней рукой мастера, и научил меня многому в том, что касается книг. Мой британский редактор Саймон Уиндер задавал проницательные вопросы и выдвигал блестящие предложения. Коллеги — слишком многочисленные для того, чтобы благодарить каждого по отдельности, — не стеснялись делать острые критические замечания, неимоверно повысившие качество моего текста. Кроме того, мои исследования и работа над книгой проходили при поддержке множества замечательных организаций — от Принстонского университета, в котором я имею честь преподавать с 1989 года и который предоставлял мне бесчисленные годовые отпуска, до Нью-Йоркской публичной библиотеки, в сокровищах которой я рылся на протяжении многих десятилетий и где я провел исключительно плодотворный год в Каллменовском центре для исследователей и авторов под руководством Джин Строуз. Мне очень повезло с получением грантов от различных фондов, включая Американский совет научных обществ, Национальный фонд гуманитарных наук и Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма. Пожалуй, наибольшую поддержку мне оказал Гуверовский институт при Стэнфордском университете, где я когда-то начинал в качестве аспиранта из Калифорнийского университета в Беркли, со временем стал участником ежегодного семинара Пола Грегори по советским архивам, затем сотрудником по Национальной программе и, наконец, аффилированным научным сотрудником. С обширными архивами Гуверовского института и его библиотекой редких книг, которой сейчас умело руководит Эрик Уокин, до сих пор не сравнится ни одно другое место за пределами Москвы в плане изучения русского и советского XX века.

Предисловие к русскому изданию

Много лет назад, задавшись целью нарисовать картину ранней сталинской эпохи с освещением всех ее аспектов — политики, экономики, общественной жизни, культуры, — я написал книгу с доскональным изложением истории одного из советских городов. Подобный жанр «тотальной истории» (histoire totale), основанный на углубленном изучении какого-либо конкретного примера и известный по трудам французской Школы анналов, практически не существовал в Советском Союзе. Впоследствии, используя тот же доскональный подход (или взгляд изнутри), я предпринял попытку написать такую же тотальную историю, но уже не одного города, а всего сталинского режима и его воздействия на Евразию и на остальной мир. Вы держите в руках первый из трех томов этого труда.

Моя предыдущая книга, «Магнитная гора: сталинизм как цивилизация», могла бы иметь подзаголовок «Сталинизм как образ жизни» или «Сталинизм как общество». В пору, когда я работал над ней, почти все исследователи утверждали — а многие утверждают и до сих пор, — что сталинский режим разрушил общество, приведя его в состояние так называемой социальной атомизации. Я же в своей книге, напротив, доказывал, что сталинский режим создал свое собственное общество — новое общество без частной собственности, легальных рынков и правового государства, но с неограниченными полномочиями исполнительной власти. Сталинское общество отличалось своими собственными характерными языком, поведением, ценностями, институтами. Это было высокоорганизованное общество с многочисленными массовыми организациями, и наряду с жестким принуждением оно даже способствовало формированию тесных социальных связей. Используя архивные документы Коммунистической партии и советского государства, а также обширную периодику того времени и мемуары, я старался показать, как это общество возникло и как оно функционировало.

Однако Магнитогорск был всего лишь одним и, более того, образцовым городом. Можно ли написать «тотальную историю» Сталина и его загадочного режима, опираясь только на первичные источники? И что случится с нашими представлениями о сталинском правлении и обществе при изучении сталинского режима не снаружи, а изнутри?

На этом пути историка ожидает много препятствий. Одно из них — такая сложная задача, как изучение и усвоение всей массы обширных архивных материалов, ставших доступными лишь в последние двадцать лет. Количество рассекреченных документов поражает воображение. Но за этой проблемой скрывается другая: как понять историю в свете всех этих фактов? В качестве рамок для своей работы я избрал не только жизнь Сталина, но и место российской державы среди других держав. В моей книге читателю то и дело будут попадаться большие куски, в которых имя Сталина даже не упоминается. С тем чтобы понять, кем был Сталин, чего он не сделал и что сделал, как он сделал это и каким образом, необходимо подвергнуть рассмотрению мир, в котором он родился и в становлении которого он впоследствии сыграл такую значительную роль.

Например, сталинской диктатуры не состоялось бы без Первой мировой войны, но Сталин не принимал в ней абсолютно никакого участия, проведя все годы войны в далекой сибирской ссылке. Однако, не уделив войне внимания из-за того, что Сталин не имел к ней никакого отношения, мы бы не смогли понять, откуда взялся и он сам, и его режим. Точно так же для того, чтобы понять отношение Сталина к крестьянству, полезно дать обзор крестьянской политики Столыпина, осуществлявшейся всего парой десятков лет ранее. И вообще, вместо традиционной причинно-следственной связи, проводящейся в книгах о Сталине, мы обратимся к ее противоположности: в первую очередь мы будем рассматривать не то, как личность Сталина повлияла на Россию и всемирную историю, а то, как опыт строительства диктатуры и управления ею способствовал формированию личности Сталина.

* * *

Если бы не Ленин, Сталин не пришел бы к власти. Сталин внимательно следил за всем, что говорил Ленин, а главное — за всем, что он делал, обучаясь на примере свойственного Ленину необычного сочетания решительной идеологической целеустремленности и беспардонной тактической гибкости. Читатель заново откроет для себя процесс становления Сталина как правой руки Ленина — тот не только назначил Сталина генеральным секретарем Коммунистической партии, но и учредил эту должность специально для Сталина. Кроме того, читатель снова ознакомится с мифами, окружавшими Ленина в последние годы его жизни. Нет никаких сомнений в том, что Сталин обладал диктаторской властью уже при жизни Ленина и что попытки низложить Сталина провалились по вполне предсказуемым причинам. Однако главное — то, насколько старательно Сталин выстраивал свою жизнь и поступки по примеру жизни и поступков Ленина. Наряду с тем, что Ленин являлся важнейшим политическим покровителем Сталина, он был также его наставником и учителем. В мире не нашлось бы большего ленинца, чем Сталин.

Власть очень недолго находилась в руках Ленина. Кроме того, именно с его именем связано насильственное учреждение союзного государства, распущенного в 1991 году, в то время как Сталин выступал за унитарное государство, в большей мере напоминавшее Российскую империю. Сталин в гораздо большей степени, чем Ленин, осознавал силу национализма, но в итоге он уступил желанию Ленина создать федерацию советских республик. Вообще говоря, сомнительно, чтобы в 1920-е годы было возможно подобное унитарное государство: вовсе не Ленин, а мировая война породила к жизни зачаточные республики, из которых Сталину удалось выстроить единую структуру, Советский Союз, во главе с Москвой и Коммунистической партией. Как бы то ни было, главная причина, по которой сталинская репутация в наши дни далеко превосходит ленинскую, заключается в том, что именно Сталин находился у власти, когда Советский Союз одержал победу в войне, величайшей в истории человечества.

По мнению некоторых историков, Советский Союз победил несмотря на Сталина, другие же считают, что без него бы этой победы не состоялось. Этот спор рассматривается в третьем томе моей книги. Бесспорно то, что войну, к лучшему или к худшему, вел именно сталинский режим, и когда победа была одержана, лавры победителя наряду с Красной армией и советским народом достались и Сталину. Что бы еще ни случилось в годы правления Сталина, сколько бы людей ни было из-за него убито или умерло голодной смертью, тот факт, что именно он правил страной во время победоносной войны, навсегда останется в памяти человечества. В конечном счете Сталин не только был более значительной фигурой, чем Ленин — более значительным был и тот отрезок истории, который творился при его участии. Уроки этих событий весьма многогранны, хотя они ни в коем случае не являются ни простыми, ни однозначными.

Подзаголовок данного тома — «Парадоксы власти» — относится к известному тезису Сталина о том, что по мере приближения к победе социализма классовая борьба будет только обостряться. Это означало, что каждый новый успех принесет еще больше крови, еще больше невзгод, еще больше врагов. С этим парадоксом был связан еще один: чем больше личной власти получал Сталин, тем больше власти ему требовалось для того, чтобы преодолеть последствия собственного правления. К концу тома 1 и в томе 2 этот парадокс превратится во что-то вроде проклятия всемогущества: ситуация, когда все решения вынужден принимать вождь, приводит к тому, что он изнемогает, вязнет в мелочах, теряет работоспособность и оказывается не в состоянии воспользоваться всей полнотой власти, которой сам так неустанно добивался.

Любим ли мы Сталина, ненавидим ли, или и любим и ненавидим одновременно, он все равно остается уникальной фигурой. Правление Сталина — эталонный образец диктатуры, не в нравственном смысле, а в политическом и в геополитическом. Никто в истории не обладал и не распоряжался большей властью, чем он. Сталину практически нет равных. Сравнить с ним в каком-то смысле можно разве что Гитлера и Мао. Но Гитлер находился у власти гораздо меньше времени и проиграл войну. Мао, как и Сталин, долго пребывал у власти, но он так и не построил военно-промышленного комплекса, сопоставимого с советским, несмотря на то что Китай при Мао все-таки тоже обзавелся ядерным оружием. Мао, чья диктатура была многим обязана Сталину, в итоге во многих отношениях затмил своего идола, чего боялся Сталин при жизни, но это случилось только после его смерти и имело последствия, которые еще не в полной мере раскрылись к настоящему времени.

Надеюсь, что в будущем русскоязычные читатели вслед за данным первым томом также смогут прочитать том 2: «В ожидании Гитлера, 1929–1941», и том 3: «Тоталитарная сверхдержава, 1941–1990-е годы».

Часть I. Двуглавый орел

Во весь свой рост он возвышается над Европой и над Азией, над прошедшим и над будущим. Это — самый знаменитый и в то же время почти самый неизведанный человек в мире.

Анри Барбюс. Сталин (1935)

Российский двуглавый орел властвовал над пространствами, превышавшими территорию любого другого государства, существовавшего доселе или впоследствии. Рубежи державы охватывали не только дворцы Санкт-Петербурга и золотые купола Москвы, но и говорящие по-польски и на идиш Вильно и Варшаву, основанные немцами балтийские порты Ригу и Ревель, персидско- и тюркоязычные оазисы Бухары и Самарканда (в последнем находится гробница Тамерлана) и населенный народом айнов остров Сахалин на краю Тихого океана. В состав «России» входили как пороги и казачьи поселения на чрезвычайно плодородной Украине, так и болота и охотничьи угодья Сибири. Россия раздвинула свои границы до Арктики и Дуная, до Монгольского плато и до Германии. Преодолев и поглотив барьер Кавказа, Россия вышла на Черное и Каспийское моря и приобрела границы с Ираном и с Османской империей. Российская империя с ее изобилием православных церквей, мечетей, синагог, старообрядческих молитвенных домов, католических соборов, армянских апостольских церквей, буддийских храмов и шаманских тотемов напоминала религиозный калейдоскоп. Обширная территория империи являлась купеческим раем, воплощением которого служили степные невольничьи рынки, а впоследствии ярмарки на пересечении торговых путей в Поволжье. В то время как Османской империи были подчинены части трех материков (Европы, Азии и Африки), некоторые авторы в начале XX века объявляли, что раскинувшийся на двух материках российский империум[2] не является ни Европой, ни Азией, представляя собой третье, самодостаточное образование: Евразию. Как бы то ни было, определение, которое когда-то дал Османской державе венецианский посол при Высокой порте (Агосто Нани) — «более мир, чем государство», — в неменьшей степени было применимо и к России. И правление Сталина принесет этому миру неизмеримые потрясения, надежду и горе.

Сталин, родившийся в кавказском рыночном и ремесленном городке Гори, имел чрезвычайно скромное происхождение (его отец был сапожником, мать — прачкой и швеей), но в 1894 году его приняли в православную семинарию в Тифлисе, величайшем городе Кавказа, с тем чтобы выучить его на священника. Если бы подданный Российской империи в том году заснул и проснулся тридцать лет спустя, то его ожидало бы множество потрясений. В 1924 году с помощью устройства под названием телефон люди могли говорить друг с другом, невзирая на разделяющие их огромные расстояния. По улицам ездили безлошадные экипажи. Люди летали по небу. Рентгеновские лучи позволяли заглянуть внутрь человеческого тела. Новая физика выдумала невидимые электроны внутри атомов, а также распад атомов с выделением радиации; более того, согласно одной теории, время и пространство были искривлены и связаны друг с другом. Женщины, среди которых тоже появились ученые, щеголяли невиданными прежде модными прическами и платьями. Читатели романов погружались в причудливый поток сознания, а на многих прославленных картинах зритель не видел ничего, кроме геометрических фигур и чистых цветов[3]. В итоге войны 1914–1918 годов, получившей название Великой, всемогущий германский кайзер лишился власти, а два больших соседа-соперника России, Османская и Австро-Венгерская империи, и вовсе исчезли с карты мира. Сама Россия в основном уцелела, но ее правителем был человек подчеркнуто скромного происхождения, уроженец имперской окраины[4]. Возможно, что это обстоятельство — то, что мантия царей досталась плебею и грузину — стало бы в 1924 году самым большим потрясением для нашего воображаемого Рип ван Винкля, очнувшегося от тридцатилетнего сна.

Восхождение Сталина с имперской периферии к вершинам власти было необычным, но не уникальным. Наполеоне ди Буонапарте родился в 1769 году вторым из восьми детей на Корсике — средиземноморском острове, всего годом ранее отторгнутым Францией от Генуэзской республики; благодаря этой аннексии юный Наполеоне получил скромную привилегию обучаться во французских военных школах. Наполеон (как его называли во Франции) так и не избавился от корсиканского акцента, однако он стал генералом, а затем — к 35 годам — наследственным императором Франции. Плебей Адольф Гитлер и вовсе появился на свет за пределами страны, которую он подчинит своей воле: он был уроженцем приграничных габсбургских земель, в 1871 году не затронутых объединением Германии. В 1913 году, в 24-летнем возрасте, он перебрался из Австро-Венгрии в Мюнхен — как оказалось, как раз вовремя для того, чтобы попасть на Первую мировую войну солдатом имперской германской армии. В 1923 году за так называемый Мюнхенский пивной путч Гитлер был осужден за измену, однако немецкий судья-националист, проигнорировав соответствующий закон, воздержался от депортации подсудимого, не являвшегося гражданином Германии. Два года спустя Гитлер отказался от австрийского подданства и стал человеком без гражданства. Он приобрел его лишь в 1932 году, когда натурализовался под фиктивным предлогом (формально он был назначен «землеустроителем» в Брауншвейге, электоральной вотчине нацистской партии). В следующем году Гитлер был назначен канцлером Германии, после чего стал диктатором страны. В отличие от Гитлера или Наполеона Сталин рос бесспорным подданным своей будущей державы — Российской империи, включившей в свой состав большую часть Грузии еще за 75 лет до его рождения. И все же он совершил невероятный скачок из низов на периферии государства.

Диктатура Сталина ставит перед нами много непростых вопросов. Его власть над жизнью и смертью каждого человека на пространстве 11 часовых зон — где перед войной был достигнут пик численности населения, превышавшей 200 миллионов человек, — далеко превосходила все, чем могли похвастаться величайшие самодержцы в царской России. Истоки такой власти невозможно найти в биографии юного Сосо Джугашвили. Как мы увидим, диктатура Сталина представляла собой порождение мощных структурных сил — таких, как эволюция автократической политической системы в России, покорение Кавказа Российской империей, использование царским режимом тайной полиции, причастной к терроризму, воздушные замки европейского социалистического проекта, подпольная заговорщицкая природа большевизма (представлявшего собой зеркальное отражение репрессивного царизма), неспособность русских ультраправых установить в стране фашистский строй, несмотря на все имевшиеся к этому предпосылки, глобальное соперничество между великими державами и опустошительная мировая война. Без всего этого Сталин никогда бы даже не приблизился к власти. К этим крупномасштабным структурным факторам прибавлялись такие случайности, как отречение царя Николая II во время войны, сыгравшие на руку большевикам просчеты Александра Керенского (последнего главы Временного правительства, сменившего царя в 1917 году), действия и особенно бездействие многих конкурентов большевиков из левого лагеря, несколько ударов, перенесенных Лениным, и его преждевременная смерть в январе 1924 года, а также тщеславие и промахи соперников Сталина из числа большевиков.

Более того, следует учесть, что в молодости Джугашвили вслед за многими своими соседями мог умереть от оспы или пасть жертвой множества прочих заразных болезней, гулявших по трущобам Батума и Баку, где он вел агитацию за социалистическую революцию. Более умелая работа полиции могла бы обеспечить ему отправку на каторжные работы в серебряные рудники, где многие революционеры нашли безвременную смерть. Джугашвили мог быть повешен в 1906–1907 годах в ходе внесудебных казней в период реакции, последовавший за революцией 1905 года (в 1905–1906 годах было повешено более 1100 человек)[5]. Наконец, Джугашвили мог бы быть убит одним из своих многочисленных товарищей, которым он наставил рога. Если бы Сталин умер в детстве или юности, это бы не предотвратило мировой войны, революции, хаоса и, вероятно, авторитаризма, который бы в той или иной форме вернулся в постромановскую Россию. И все же одолевавшая этого молодого человека скромного происхождения решимость вырваться из безвестности, его хитроумие и отточенные им организационные таланты начиная с 1917 года способствовали преобразованию всего структурного пейзажа первых лет большевистской революции. Сталин жестоко, умело, неустанно выстраивал личную диктатуру в рамках большевистской диктатуры. Затем он устроил и довел до конца кровавую социалистическую перестройку всей бывшей империи, одержал победу в величайшей войне из всех, какие видело человечество, и вывел Советский Союз в эпицентр глобальной политики. Как мы увидим, биография Сталина в большей степени, чем биография любой другой исторической фигуры, включая даже Ганди или Черчилля, в конечном счете смыкается с мировой историей.

* * *

Всемирной историей движет геополитика. На облик мира в современную эпоху в большей степени, чем какая-либо другая из великих держав, оказала влияние Британская империя. С 1688 по 1815 год с британцами за глобальное господство боролись французы. Несмотря на то что Франция превосходила Британию размером территории и численностью населения, последняя в итоге взяла верх — по большей части благодаря более совершенному, небольшому фискально-военному государству[6]. К моменту окончательной победы над Наполеоном, одержанной в коалиции с другими странами, Великобритания была первой державой мира. Более того, ее усиление совпало с упадком Китая при династии Цин, благодаря чему британская мощь — политическая, военная, промышленная, культурная и фискальная — стала подлинно глобальной. Уместное определение «над ней никогда не заходит солнце», использовавшееся для описания размеров империи, сложилось применительно к Испанской империи, возникшей еще до Британской, но эти слова применялись и прилипли к последней. Однако в 1870-е годы мир, где верховодили британцы, испытал два потрясения: устроенное князем Отто фон Бисмарком объединение Германии, реализованное благодаря победе, одержанной Гельмутом фон Мольтке-старшим на поле боя, и вылившееся в молниеносное появление новой мощной державы на европейском материке; и реставрация Мэйдзи в Японии, положившая начало стремительному возвышению новой державы в Восточной Азии. На беспокойной западной границе Российской империи неожиданно возникла самая динамичная из новых мировых держав, а на ее малонаселенных восточных рубежах — самая динамичная держава в Азии. Россия вступила в новый мир. И именно в этом мире родился Сталин.

Даже тот набор атрибутов, который мы называем современностью, был следствием не какого-то неизбежного социального процесса, выхода за рамки традиций, а жестокой геополитической конкуренции, участникам которой приходилось не отставать от других великих держав в том, что касалось современного сталеплавильного производства, современных вооруженных сил и современной политической системы, опирающейся на массы, — иначе имелся риск быть раздавленным и даже превратиться в колонию[7]. Этот вызов в первую очередь был брошен консервативному истеблишменту. Всем известно, что фигура Карла Маркса, радикального немецкого журналиста и философа, не нависала ни над одной другой страной так, как над Российской империей. Но на протяжении большей части жизни Сталина над Российской империей нависала фигура другого немца — к тому же консерватора: Отто фон Бисмарка. Этот сельский помещик, родившийся в протестантской юнкерской семье из восточного Бранденбурга, учился в Геттингенском университете, вступил в Burschenschaften (студенческое братство), был известен как большой любитель выпивки и женского пола и до 1862 года не занимал никаких административных должностей, хотя и был послом в России и во Франции. Однако менее чем за десять лет он превратился в «железного канцлера» и, опираясь на Пруссию, создал новую могучую страну. Пруссия, известная как «армия в поисках нации», нашла себе нацию. В то же время этот немецкий канцлер правого толка подал пример того, как укрепить современную государственную власть, взращивая широкую политическую базу, развивая тяжелую промышленность, насаждая социальное обеспечение заключая и перезаключая всевозможные альянсы с одними амбициозными великими державами против других.

Такие политики, как Бисмарк, появляются раз в сто лет. Он умело опрокинул легионы своих противников — как в германских княжествах, так и за их пределами — и спровоцировал три стремительных, решающих, но ограниченных войны, в ходе которых сперва разбил Данию, затем Австрию, а потом и Францию, но оставил на Дунае Австро-Венгерское государство ради сохранения баланса сил. Он создавал предлоги для нападения, когда занимал господствующее положение, или хитростью побуждал противников к объявлению войны после того, как добивался их дипломатической изоляции. Он принимал меры к тому, чтобы иметь альтернативные варианты, и сталкивал их друг с другом. При этом у Бисмарка не было продуманного плана по достижению германского единства: его методом была импровизация, в какой-то мере диктовавшаяся внутриполитическими соображениями (необходимостью обуздать либералов в прусском парламенте). Но он непрерывно обращал обстоятельства и счастливые случайности себе на пользу, прорываясь сквозь структурные преграды и создавая новые реалии на низовом уровне. «Политика — не столько наука, сколько искусство, — говорил Бисмарк. — Это не предмет, которому можно научиться. К ней нужно иметь талант. Даже от самого лучшего совета не будет пользы при его неправильном исполнении»[8]. Более того, он сравнивал политику с картами, игрой в кости и другими азартными играми. «Можно быть прозорливейшим из прозорливейших и все равно в любой момент уподобиться ребенку в темноте», — отмечал Бисмарк по случаю победы в спровоцированной им в 1864 году войне с Данией[9]. Он сетовал, что это была «неблагодарная работа… Приходится считаться с множеством возможных и невозможных обстоятельств и основывать свои планы на этих расчетах». Бисмарк никогда не ссылался на добродетели — только на соображения власти и интересы. Впоследствии его стиль правления станет известен как «реальная политика»: это выражение принадлежит Августу фон Рохау (1810–1873), германскому либеральному националисту, разочарованному тем, что 1848 год не принес Германии конституцию. Изначально под «реальной политикой» понималась эффективная практическая политика, направленная на реализацию идеалистических целей. Стиль Бисмарка имел больше сходства с понятием raison d’etat: просчитанными, аморальными государственными соображениями. Место принципов занимали цели, место морали — средства[10]. Бисмарк вызывал к себе всеобщую ненависть до тех пор, пока не добился блестящих успехов, после чего он приобрел непомерную славу человека, раздавившего Францию, превратившего Австрию в вассала и объединившего Германию.

Затем Бисмарк заключил Тройственный союз с Австро-Венгрией и Италией (1882) и подписал секретный «Договор перестраховки» с Россией (1888), предусматривавший нейтралитет в случае конфликта и тем самым устранявший возможность войны на два фронта — с Францией и Россией — и подчеркивавший господство новой Германии на материке. Его таланты относились к числу скрытых. Он не обладал ни сильным голосом, ни уверенностью на трибуне и мало вращался среди публики. Более того, он не правил страной, а лишь исполнял приказы короля (а затем кайзера) Вильгельма I. В рамках этих наиважнейших взаимоотношений Бисмарк выказывал талант психолога и упорство, неустанно и умело манипулируя Вильгельмом — угрожая отставкой, прибегая к всевозможным актерским уловкам. В свою очередь, Вильгельм зарекомендовал себя усердным, внимательным и разумным монархом, достаточно мудрым для того, чтобы прислушиваться к Бисмарку в вопросах политики и поглаживать своего «железного канцлера» по распускаемым им бесчисленным перьям[11]. Бисмарк в своем стремлении стать незаменимым старался как можно сильнее запутать любые дела с тем, чтобы лишь он один мог в них разобраться (именно так он выстраивал свои «комбинации»). Во всякий момент времени он жонглировал таким количеством шаров одновременно, что не мог ни на миг остановиться, чтобы не уронить ни одного из них, несмотря на то что к уже имеющимся шарам непрерывно прибавлял новые. Следует также иметь в виду, что в распоряжении Бисмарка находилась сухопутная армия, на тот момент самая сильная в мире (а также, возможно, второй по силе флот).

Прочие подающие надежды политики со всей Европы учились у Бисмарка его примеру «политики как искусства»[12]. Вообще говоря, в глазах Лондона с его прочно утвердившимся правовым государством Бисмарк представлял собой угрозу. Но в глазах Петербурга, нуждавшегося в оплоте против левого экстремизма, Бисмарк казался спасением. С любой точки зрения осуществленное им усиление Пруссии посредством объединения Германии — без опоры на какое-либо массовое движение, без серьезного предыдущего опыта управления страной, в условиях противодействия со стороны множества грозных игроков — входит в число величайших дипломатических достижений двух последних столетий[13]. Более того, косвенным образом воздавая должное побежденному им повелителю, французскому императору Наполеону III, Бисмарк ввел в стране всеобщее избирательное право для мужчин, увязав политические успехи консерваторов с крестьянским германским национализмом с тем, чтобы обеспечить доминирование парламента. «Если бы Мефистофель влез на кафедру и стал читать Евангелие, сумел бы он вдохновить кого-нибудь своей проповедью?» — возмущалась газета проигравших немецких либералов. Более того, Бисмарк выманил у немецких консерваторов согласие на учреждение обширной системы социального обеспечения, тем самым выбив почву из-под ног и у социалистов. Еще больше грандиозности достижению Бисмарка придавало то обстоятельство, что Германия вскоре после своего объединения совершила феноменальный экономический рывок. Буквально в одночасье страна обогнала первую державу мира, Великобританию, в таких ключевых современных отраслях, как выплавка стали и химическая промышленность. После того как Великобританию поразил относительный «упадок», новый бисмарковский рейх взял курс на переустройство мирового порядка. Как отмечал один русский наблюдатель, Германия уподоблялась «громадному паровику, с чрезвычайной быстротой генерирующему избыток паров, которым нужен выход»[14]. Как мы увидим, российский истеблишмент — или по крайней мере его более способные элементы — был одержим Бисмарком. Не один, а два немца — Бисмарк и Маркс — составляли второго двуглавого орла, нависшего над Российской империей.

* * *

Личность Сталина как будто бы не представляет для нас тайны. Старая песня — отцовские побои, притеснения в православной семинарии, развившийся у него «ленинский комплекс», требовавший превзойти наставника, интерес к Ивану Грозному и последовавшее за всем этим уничтожение миллионов людей — давно потеряла всякую убедительность, даже в своих изощренных версиях, сочетающих в себе анализ русской политической культуры с изучением личности Сталина[15]. Унижения в самом деле нередко порождают жестокость, но неизвестно, в самом ли деле Сталин пережил такое травматичное детство, которое ему обычно приписывают. Несмотря на телесные недостатки и многочисленные болезни, он был обладателем живого интеллекта, стремился к самоусовершенствованию и проявлял задатки лидера. По правде говоря, он любил пошалить. «В детстве Сосо был большим шалуном, — вспоминал его товарищ Георгий Елисабедашвили. — Он любил стрелять из самочинно сделанного лука, любил бросать камни из рогатки… Помню, однажды вечером, когда стадо возвращалось из нагула, Сосо со своим самочинным луком накинулся из-под угла на стадо и мигом вонзил стрелу в мошку коровы. Корова взбесилась, стадо замешалось, пастух погнался за Сосо, Сосо исчез»[16]. Однако кузенам, знавшим молодого Сталина, удавалось поддерживать с ним связи вплоть до его смерти[17]. Кроме того, успели оставить воспоминания многие из его школьных учителей[18]. Более того, даже если его детство было совершенно несчастным, каким многие однобоко рисуют его, этот факт мало что объяснял бы в личности позднего Сталина. Не слишком нам поможет и Лев Троцкий, объявивший Сталина не более чем порождением бюрократии, «комитетчиком par excellence» — то есть предположительно более низшим существом, чем настоящий пролетарий или настоящий интеллигент (читай: Троцкий)[19]. Отец и мать Сталина родились крепостными и не получили никакого формального образования, но он появился на свет в семье целеустремленных людей, включая и его оклеветанного отца. При этом родной город Сталина, Гори, имевший репутацию глухой провинции, располагал довольно значительными возможностями в плане образования.

Авторы, на основе широкого спектра источников, ставших доступными в последние годы (включая и воспоминания, собранные и обработанные в 1930-х годах Лаврентием Берия), создавшие более свежий образ Сталина, изображают его способным и талантливым учеником. Впрочем, эти же мемуары использовались и для того, чтобы нарисовать портрет невероятного головореза, бабника и бандита-мачо живописной азиатской разновидности[20]. Это гарантирует увлекательное чтение. Помимо этого, такой подход дает несколько важных откровений. Но все-таки и этому новому образу не хватает убедительности. Да, у молодого Сталина был член, и он им пользовался. Но это не делало Сталина каким-то особенным Лотарио. И Маркс, и Энгельс прижили незаконных детей — у Маркса был ребенок от экономки, хотя его отцом великодушно объявил себя Энгельс, — но Маркс вошел в историю явно не по этой причине[21]. Саддам Хусейн в молодости писал стихи, однако этот уроженец Ирака десятилетиями был настоящим убийцей, прежде чем стать диктатором в Багдаде. Молодой Сталин был поэтом, но не был убийцей. Не был он и каким-то кавказским мафиозным крестным отцом, даже если Берия и считал, что этот образ льстит Сталину[22]. Молодого Сталина в разные моменты времени окружали небольшие группы сторонников, но постоянной группы у него так и не сложилось. Более того, все заслуги Сталина как революционера-подпольщика затмевает тот факт, что он так и не сумел создать прочной политической базы на Кавказе. Сталин не привез с собой в столицу какого-либо аналога «тикритского клана» Саддама Хусейна[23]. При трезвом рассмотрении выясняется, что молодой Сталин добился однозначно скромных успехов в том, что касается создания подпольных типографий, подстрекательства к забастовкам и организации денежных экспроприаций. Его закулисная роль в зрелищном ограблении, средь бела дня состоявшемся в 1907 году в Тифлисе — этот факт был установлен Миклошем Куном и прекрасно изложен Саймоном Себаг-Монтефиоре, — демонстрирует, что молодой Сталин был готов на все ради своего дела[24]. Но ограбление не было самоцелью. Главным было дело: установление социализма и социальной справедливости, наряду со стремлением Сталина к личному успеху. Ничто — ни девочки-подростки, ни насилие, ни дружба — не могло отвлечь его от того, что стало для него целью в жизни.

В нашей книге мы обойдемся без спекулятивных измышлений или часто встречающихся попыток заполнить лакуны в зафиксированной биографии Сталина[25]. Мы постараемся аккуратно проложить курс по морю живописных, но сомнительных рассказов. Прошлое будущего Сталина — его подпольная революционная деятельность на Кавказе — пострадало из-за лжи советской пропаганды, злословия соперников и пропажи документов[26]. Тем не менее мы можем сказать наверняка, что предъявлявшиеся Сталину обвинения в особенном коварстве, с которым он предавал товарищей, смехотворны в контексте того, что творилось в рядах социал-демократов. Сталин был властным (таким же властным, как Ленин и Троцкий) и вспыльчивым человеком (таким же вспыльчивым, как Ленин и Троцкий). Его память о мнимых обидах является практически штампом в кавказской культуре с ее обычаем кровной вражды, но в то же время эта черта часто встречается и у людей, склонных к нарциссизму (как опять же можно назвать многих профессиональных революционеров). Да, молодому Сталину в большей степени, чем многим другим, была присуща склонность постоянно отталкивать от себя товарищей своими претензиями на лидерство, не зависевшими от исполнявшихся им формальных поручений и его формальных достижений; после этих стычек он неизменно считал себя пострадавшей стороной. Сталин часто проявлял общительность, но в то же время бывал угрюмым и отчужденным, что делало его подозрительным. В целом он тянулся к таким же людям, как и он сам: парвеню-интеллигентам из низов общества. (Как впоследствии писал один из его врагов, «Окружал он себя исключительно лицами, которые преклонялись перед ним и подчинялись во всем его авторитету»[27].) Невзирая на революционное безумие 1905–1908 годов, молодой Сталин в основном занимался написанием работ, которые издавались небольшими тиражами. Но они были нелегальными и он постоянно находился в бегах, спасаясь от полиции, висевшей у него на хвосте во всех его стремительных перемещениях между Тифлисом, Батумом, Чиатурой, Баку и прочими местами на Кавказе, Таммерфорсом (в русской Финляндии), Лондоном, Стокгольмом, Берлином, Веной и прочими местами в Европе, Вологдой на севере европейской России и Туруханском в Восточной Сибири[28]. Хотя будущий Сталин отличался тем, что никогда не пытался эмигрировать, его ранняя жизнь — в промежутке между 1901 и 1917 годами включавшая примерно семь лет, проведенных в сибирской ссылке и тюрьме, и несколько недолгих поездок за границу, — была более-менее типична для революционного подполья. И до, и особенно после 1908 года он жил в нужде, просил у всех денег, лелеял обиды и большую часть времени, подобно прочим заключенным и ссыльным, проводил в смертельной скуке.

Человек, впоследствии ставший Сталиным, был детищем как русских имперских гарнизонов в Грузии, ради которых его отец перебрался в Гори и стал сапожником, так и имперских администраторов и церковников: насаждавшаяся ими русификация позволила ему получить образование, но в то же время невольно дала толчок к затронувшему Грузию в конце XIX века национальному пробуждению, которое тоже оказало на него мощное влияние[29]. Впоследствии маленький сын Сталина поведает своей старшей сестре, что их отец в молодости был грузином — и это было правдой. «Цвети, о Грузия моя! / Пусть мир царит в родном краю! / А вы учебою, друзья, / Прославьте родину свою!», — писал 17-летний Джугашвили в одном из своих ранних романтических стихотворений на грузинском («Утро»)[30]. На протяжении первых 29 лет жизни он публиковался только на грузинском языке. «Он исключительно чисто говорил по-грузински, — вспоминал один человек, встречавшийся с ним в 1900 году. — У него был четкий выговор, а в беседах он обнаруживал живое чувство юмора»[31]. Вообще говоря, Сталин оказался плохим грузином, по крайней мере по стереотипным критериям: он не был рабом чести, не отличался бескомпромиссной верностью своим друзьям и семье, не помнил старых долгов[32]. В то же время Грузия была пестрым в языковом отношении краем и будущий Сталин владел разговорным армянским. Кроме того, он увлекался эсперанто (искусственно созданным международным языком), учил немецкий (родной язык левых), но так и не овладел им, и пытался читать Платона на греческом. Но в первую очередь он освоил язык империи — русский. В итоге миру явился молодой человек, наслаждавшийся и афоризмами национального грузинского поэта Шота Руставели («Недруга опасней близкий, оказавшийся врагом»)[33], и удивительными, меланхоличными произведениями Антона Чехова, изобразившего в пьесе «Вишневый сад» (1903), как вырубают деревья в саду мелкого дворянина (его имение и усадебный дом были куплены вульгарным предпринимателем). В то же время Сталин увлекался историей Российской империи и Грузии.

Среди русских революционеров-большевиков Сталин выделялся не только грузинским происхождением, но и колоссальным стремлением к самосовершенствованию. Он поглощал книги, как и положено марксисту — с тем, чтобы изменить мир. Возможно, ничто не обращает на себя большее внимание, чем его крайнее политическое сектантство (выделявшееся даже на фоне культуры, в рамках которой до трети приверженцев господствующей православной веры были раскольниками). В молодые годы Сталин стал марксистом ленинского толка, воевавшим не только с царизмом, но и с прочими революционными фракциями[34]. Впрочем, как мы подробнее покажем ниже, в конечном счете важнейший фактор, сформировавший личность Сталина и определивший облик его правления, включал нечто, с чем Сталин лишь мельком столкнулся в юности, — а именно внутренние механизмы, императивы и недостатки российского имперского государства и самодержавия. Масштабность этого сюжета позволяет рассмотреть пору юности Сталина в верной перспективе. Но в то же время она создает условия для того, чтобы в полной мере постичь масштабы его последующего влияния на страну.

Глава 1. Сын империи

Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем неплохо.

Сталин, декабрь 1931 года, из интервью с немецким журналистом Эмилем Людвигом[35]

На протяжении четырех с лишним столетий, начиная с эпохи Ивана Грозного, территория России увеличивалась в среднем на 50 квадратных миль в день. Российское государство поглотило обширные земли, лежащие между двумя океанами: Тихим и Северным Ледовитым — и тремя морями: Балтийским, Черным и Каспийским. Россия приобрела более протяженную береговую линию, чем у какого-либо другого государства, а русский флот получил базы в Кронштадте, Севастополе и (впоследствии) во Владивостоке[36]. Лесная зона служила связующим звеном между Россией с Европой, а степные просторы протяженностью в 4000 миль соединяли Россию с Азией, в лице которой первая открыла для себя своего рода «новый свет».

При этом Российская империя возникла вопреки отсутствию едва ли не всех необходимых для этого условий: на ее территории господствовал суровый континентальный климат, а ее обширные открытые рубежи (бескрайние степи, бесконечные леса) было очень дорого охранять и контролировать[37]. Помимо этого, значительная часть империи лежала на Крайнем Севере. (Канадское сельское хозяйство в основном расположено на широте Киева, гораздо южнее полей, окружавших Москву или Петербург.) И несмотря на плодородие этих земель, в стране, похоже, никогда не находилось достаточного числа рабочих рук для того, чтобы их обрабатывать. Самодержавие постепенно прикрепило крестьян к земле посредством ряда мер, известных как крепостное право. Властям так и не удалось полностью лишить крестьян мобильности — крепостные могли убегать от хозяев, и, если им удавалось при этом уцелеть, обычно их где-нибудь привечали как дефицитную рабочую силу, — но тем не менее крепостничество угнетало крестьянство, не сдавая своих позиций вплоть до его освобождения, начавшегося в 1861 году[38].

Расширение России, преодолевавшее серьезное сопротивление, преобразило этнический и религиозный состав страны. Еще в 1719 году население России примерно на 70 % состояло из русских (и более чем на 85 % из славян), но уже к концу следующего века русские составляли всего 44 % населения (а славяне — около 73 %); иными словами, большинство населения (56 %) в империи было нерусским. В число прочих славян входили малороссы, или украинцы (18 %), поляки (6 %) и белорусы (5 %). В меньшем количестве были представлены литовцы, латыши, эстонцы, финны, немцы, грузины, армяне, татары, калмыки и коренные сибирские народности. В 1719 году в России не было евреев, но после произошедшего в конце XVIII века поглощения Польши на долю евреев стало приходиться около 4 % населения империи. По закону евреи (за некоторыми исключениями) могли проживать лишь на тех аннексированных землях, на которых они жили ранее, — то есть на территории старой Польши и Литвы и в некоторых частях западной Украины: эти земли составляли так называемую черту оседлости[39]. Евреям запрещалось владеть землей, вследствие чего среди них было больше горожан и лиц свободных профессий, чем среди остального населения России. Но несмотря на все внимание историков, прикованное к пяти миллионам российских евреев, вторую по величине религиозную общину империи после православных христиан составляли российские мусульмане, присутствовавшие еще в древнем Московском государстве. Мусульманская община отличалась одним из самых высоких в империи уровней рождаемости, благодаря чему ее численность в итоге превысила 18 миллионов человек, что составляло более 10 % населения. Многие российские мусульмане говорили на диалектах персидского языка, но большинство было тюркоязычным, вследствие чего в России носителей тюркских языков было на несколько миллионов больше, чем в «турецкой» Османской империи.

Именно за счет последней нередко происходило расширение России — как в случае завоевания Кавказа. Эти грозные горные редуты, зажатые между Черным и Каспийским морями, превосходят высотой Альпы, но по обе стороны хребта к тому и к другому морю примыкают узкие легкодоступные низины — пути к завоеванию. В западной части Кавказа турецкий язык долгое время выполнял роль lingua franca — следствие владычества османской власти; в восточной части эта роль принадлежала персидскому языку, тем самым отражавшему персидское влияние. Войска, подчинявшиеся русскому царю, впервые вышли — временно — к Каспийскому морю в 1556 году, а Иван Грозный взял в жены княжну, принадлежавшую к одному из кавказских тюркоязычных народов, но Российская империя лишь в 1722 году сумела отвоевать у персидского шаха Баку — главный город на Каспии[40]. И только примерно к 1860-м годам генералам, состоявшим на русской службе, удалось покорить все нагорье. Иными словами, русское продвижение на Кавказе шло вертикально, по сути представляя собой грандиозный охватывающий маневр вокруг гор, а затем вверх в горы, занявший более 150 лет и потребовавший бесчисленных жертв[41]. В Дагестане («горной стране») — местности, напоминавшей территорию племен на северо-западной границе Британской Индии, — русские войска, боровшиеся с восстаниями, вырезали целые аулы, чтобы заставить коренное население выдавать предполагаемых повстанцев; те же, в свою очередь, объявляли вендетту и местным мусульманам, обвинявшимся в сотрудничестве с русскими. Большие опустошения несли с собой и топоры переселенцев из числа крестьян-славян, которые продвигались вверх по крутым, но плодородным долинам и расчищали места для посевов, сводя лесной покров, дававший укрытие повстанцам. В довершение всех бед на последнем этапе завоевания, пришедшемся на 1860-е и 1870-е годы, до 400 тысяч из общего числа в полмиллиона кавказских горцев бежали или были изгнаны в пределы Османской империи[42]. Эти депортации и массовые убийства, которым сопутствовал захват земель крестьянами-славянами, способствовали освоению Кавказа русскими, которое и объясняет, почему будущий Сталин родился российским подданным.

Итогом всего этого полустихийного имперского строительства — при отсутствии иного — стало хитросплетение противоречий. Так называемые старообрядцы, православные христиане, отказывавшиеся признавать реформированную православную церковь либо русское государство и высланные либо бежавшие на «далекий» Кавказ, обнаружили, что они могут выжить лишь оказывая услуги «антихристу», то есть русской императорской армии. Но даже при этом ударные войска империи — казаки, прежде свободные и полудикие жители пограничья, превратившиеся в верных слуг самодержавия, — хронически не получали от властей необходимого довольствия и с тем, чтобы покупать оружие, были вынуждены обращаться к тем самым горцам, которых они пытались покорить. В свою очередь противостоявшие империи горцы в своих живописных черкесках — длинных шерстяных кафтанах с пришитыми к груди рядами кармашков для ружейных зарядов — набирались в свиту царя в Петербург[43]. Возможно, самое большое противоречие заключалось в том факте, что Российская империя вторглась на Кавказ в целом не по своей инициативе: христианские правители Грузии, отбивавшиеся и от мусульман-османов, и от мусульман-сефевидов, обратились к христианской России за помощью. Эта «помощь» на практике оказывалась ловкими агентами империи, пользовавшимися своей близостью к сцене, и вскоре приняла форму аннексий, осуществленных в 1801 и 1810 годах[44]. Россия отстранила от власти грузинскую династию Багратиони и заменила патриарха прежде независимой грузинской православной церкви митрополитом русской православной церкви (экзархом). И тем не менее в порядке очередного противоречия местный «русский» управленческий аппарат был переполнен грузинами, которым потакали как собратьям по вере. Благодаря русскому правлению грузинские элиты получили новые мощные инструменты, позволявшие им навязывать свою волю низшим социальным слоям, а также многим другим кавказским народам. Это и есть империя: набор договоренностей, наделяющих силой людей с амбициями.

В рамках Российской империи Грузия осуществляла свой собственный имперский проект[45]. Из насчитывавшихся в конце XIX века 8,5 миллиона жителей Кавказа около трети были мусульманами, а половина — православными, но из числа последних лишь 1,35 миллиона были этническими грузинами (по языку). Это меньшинство благодаря России приобрело такую власть, какой у него никогда не было. Разумеется, грузинам нравилось отнюдь не все, что принесло с собой русское правление. В 1840 году петербургское правительство империи объявило русский единственным языком официального делопроизводства на Кавказе. Эта мера последовала за подавлением раскрытого в 1832 году заговора по восстановлению грузинской монархии (ряд грузинских дворян планировали позвать местных русских должностных лиц на бал и там перебить их). Большинство заговорщиков было сослано в разные уголки Российской империи, но вскоре они получили разрешение вернуться и вновь поступить на российскую государственную службу: империя нуждалась в них. Подавляющее большинство представителей грузинских элит стало и в целом оставалось русофилами[46]. Вместе с тем новая инфраструктура способствовала преодолению барьеров, препятствовавших укреплению русских позиций. В 1811–1864 годах на юг от предгорного города Владикавказа через высокий горный перевал — над едва ли не бездонными ущельями — была пробита стратегически важная военная дорога к Тифлису, столице Грузии. Еще до конца века Закавказская железная дорога связала друг с другом Черное и Каспийское моря. Но в первую очередь карьерные возможности побуждали многих грузин овладевать русским языком — важнейшим элементом имперской инфраструктуры. Грузины заучивали и пересказывали истории о героическом сопротивлении Грузии российскому завоеванию, но в то же время они старались породниться с семействами, принадлежащими к русской элите, наслаждались русскими операми и питали неудержимую тягу к лоску имперских мундиров, титулов и наград, равно как и к удобным государственным квартирам, пособиям на поездки и денежным «подношениям»[47]. То, что предназначалось для элит, в меньших масштабах стало доступно и низам, воспользовавшимся возможностью учиться в новых русскоязычных школах, открытых на Кавказе под эгидой русской православной церкви. Из всего этого — из покорения Кавказа в сговоре с грузинами, русификации, проводившейся стараниями православной церкви, — и складывались имперские подмостки, на которые предстояло взобраться будущему Сталину[48].

Провинциальная идиллия

Гори («холм»), родной город будущего Сталина, разместившийся на холмах в долине реки Мтквари (Кура) в восточной Грузии, столетиями служил местом отдыха для караванов на пересечении трех дорог: одна вела на запад, к Черному морю, другая — на восток, к Каспию, и третья — через Цхинвальский перевал на север, в степи[49]. Иными словами, Гори не был какой-то дырой. В самом центре города, на высочайшем холме, возвышались желтые зубчатые стены крепости XIII века. За пределами города можно было увидеть еще одни руины — остатки садов вельмож, которые жили здесь, когда Гори в XVII веке был столицей грузинского государства Картли. Кроме того, неподалеку находились знаменитые источники минеральных вод в Боржоми, где брат Александра II, наместник Кавказа, выстроил себе летнюю резиденцию. В самом Гори, прямо под развалинами старинной крепости, лежал Старый город. Второй район, Центральный квартал, мог похвастаться многочисленными армянскими и грузинскими церквями, в то время как третий, где располагались казармы имперского гарнизона, был прозван «Русским кварталом»[50]. В 1871 году этот перекресток стал узловой станцией на русской имперской железной дороге между Тифлисом, столицей Кавказа, и Поти, портом на Черном море (захваченном у османов в 1828 году). В 1870-х годах узкие, извилистые, грязные улочки Гори служили обиталищем примерно для 7 тысяч человек, чуть больше половины которых составляли армяне; остальными были грузины, которых дополняли несколько сотен русских, а также какое-то количество абхазов и осетин, перебравшихся из соседних национальных сел. Горийские купцы вели торговлю с Ираном, Османской империей и Европой. Благодаря наличию крупной купеческой прослойки, а также православной церкви в Гори имелись четыре школы, включая располагавшееся в крепком двухэтажном здании духовное училище, основанное церковными властями в 1818 году, вскоре после присоединения Грузии к Российской империи[51]. Следствием этого было то, что если в Тифлисе в школу ходил каждый пятнадцатый из жителей — по сравнению с каждым тридцатым на Кавказе в целом, — то в Гори училась десятая часть населения[52]. Это открывало мальчикам, родившимся на этом «холме», двери в будущее.

Отец будущего Сталина, Бесарион Джугашвили (1850–1909), на русском известный как Виссарион, а сокращенно — Бесо, был родом не из Гори. Его дед по отцу (Заза), крепостной, когда-то попавший под арест за участие в крестьянском восстании, возможно, жил в национальной осетинской деревне; отец Бесо — Вано, тоже крепостной, — разводил виноград в насчитывавшем менее 500 жителей селе Диди-Лило («Большое Лило»), где и родился Бесо. Вано возил виноград в соседний Тифлис, до которого было около десяти миль; он умер, не дожив до пятидесяти. Вскоре после этого разбойники убили другого сына Вано, Георгия, содержателя харчевни, и Бесо покинул Диди-Лило, в поисках работы отправившись в Тифлис, где он выучился ремеслу сапожника в мастерской, принадлежавшей армянину. Бесо немного говорил по-армянски, по-азербайджански, по-турецки и по-русски, хотя неизвестно, умел ли он писать на родном грузинском. Около 1870 года, в 20-летнем возрасте, он перебрался в Гори — судя по всему, по приглашению другого армянского предпринимателя, Барамянца (в русском варианте — Иосиф Барамов). Тот был хозяином сапожной мастерской, получивший заказ на снабжение имперского гарнизона в Гори[53]. Российская империя представляла собой один огромный гарнизон. К 1870 году численность войск по всей Сибири составляла всего 18 тысяч человек, но в Харькове, Одессе и Киеве насчитывалось 193 тысяч солдат и в Варшаве — еще 126 тысяч. В тот момент, когда гарнизон всей Британской Индии составлял 60 тысяч солдат, к которым прибавлялась тысяча полицейских, на Кавказе у Российской империи имелось 128 тысяч солдат. И вся эта масса войск нуждалась в обуви. Барамянц нанял некоторое число опытных сапожников, включая Бесо, который явно радовался такому успеху и, очевидно, был человеком амбициозным. При финансовом содействии «князя» Якоби (Якова) Эгнаташвили, горийского виноградаря, владельца духана (кабака) и чемпиона по борьбе, Бесо вскоре открыл собственную сапожную мастерскую, став независимым кустарем[54].

Бесо отправил сваху, чтобы она добилась для него руки Кетеван (Кеке) Геладзе, которая предстает в описаниях стройной красивой девушкой с каштановыми волосами и большими глазами[55]. Она тоже имела среди своих предков крепостных и тоже стремилась к лучшей доле. Ее фамилия часто встречалась в южной Осетии, и этот факт повлек за собой предположения о том, что в ней, как и в Бесо, текла осетинская кровь, хотя ее родным языком был грузинский. Отец Кеке, каменщик и крепостной, работавший садовником у богатого армянина и живший в деревне поблизости от Гори, был женат на такой же, как он, крепостной крестьянке, но, судя по всему, скончался незадолго (или сразу после) рождения Кеке. Мать Кеке позаботилась о том, чтобы девочка научилась читать и писать; в то время среди грузинок было очень немного грамотных. Но затем мать Кеке тоже умерла, и девочку воспитывал брат матери, тоже крепостной. Крепостное право в Грузии было очень причудливым даже по стандартам лоскутной Российской империи: в крепостных у главных грузинских аристократов могли состоять мелкие дворяне и священники, а священники могли владеть мелкими дворянами. Отчасти так сложилось потому, что царское правительство с немалым уважением относилось к обширному грузинскому дворянству, на которое приходилось 5,6 % грузинского населения, в то время как доля дворян по империи в целом составляла всего 1,4 %. Отмена крепостного права на Кавказе началась тремя годами позже, чем в остальной империи, в октябре 1864 года. Примерно тогда же семья Кеке перебралась из деревни в Гори. «Каким радостным было это путешествие! — делилась она под конец жизни своими воспоминаниями с интервьюером. — Гори был украшен к празднику, людские толпы колыхались подобно морю»[56]. Геладзе получили свободу, но теперь им предстояло как-то устраивать новую жизнь.

Бракосочетание Бесо и Кеке, состоявшееся в мае 1874 года в горийском Успенском соборе, отмечалось, как принято в Грузии, с большой помпой, и сопровождалось шумным, показным шествием через весь город[57]. Одним из шаферов у Бесо был его благодетель Яков Эгнаташвили. Говорят, что отец Христофор Чарквиани, тоже друг семьи, так красиво пел на церемонии венчания, что князь Яков по-царски одарил его десятью рублями. Бесо, подобно большинству грузин — и грамотных, и неграмотных, — мог цитировать отрывки из написанной в XII веке эпической поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», в которой рассказывается, как три благородных друга спасают девушку, принуждаемую к браку. Бесо, как и положено настоящему кавказскому мужчине, любил наряжаться в длинную черкеску, перепоясанную кожаным поясом, и шаровары, заправленные в кожаные сапоги. Правда, было известно, что он пропивал часть своих заработков; но опять же, согласно местным обычаям, его клиенты нередко расплачивались с ним домашним вином. Впрочем, при всех его типичных изъянах Кеке рассматривала брак с кустарем как шаг вверх. «Среди моих подруг он считался очень популярным молодым человеком и все они мечтали выйти за него замуж, — вспоминала она в интервью. — Мои подруги едва не полопались от зависти. Бесо был завидным женихом, настоящим грузинским рыцарем, обладателем красивых усов, очень хорошо одетым — и в нем чувствовалась та особая утонченность, что свойственна горожанам». К этому она добавляла, что Бесо мог быть «необычным, странным и угрюмым», но вместе с тем «умным и гордым». «Среди моих подруг, — резюмировала Кеке, — я оказалась самой желанной и красивой девушкой»[58].

В декабре 1878 года, через четыре года после свадьбы, когда Кеке было около двадцати, а Бесо — 28, у пары родился сын Иосиф — будущий Сталин[59]. Собственно говоря, Иосиф был у Бесо и Кеке третьим сыном, что согласно грузинской и православной традициям считалось знаком особой господней милости. Но их предыдущие дети не выжили. Первенец Бесо и Кеке, Михаил, родившийся в начале 1876 года, прожил два месяца; их второй сын (Георгий) умер в июне 1877 года, прожив около полугода[60]. Иосиф, которого звали уменьшительным грузинским именем Сосо (или Сосело), рос в семье единственным ребенком, лишь впоследствии узнав о том, что у него были братья. Семья снимала у осетинского ремесленника маленький домик, выстроенный из дерева и кирпича и имевший всего одну комнату. Он находился в Русском квартале Гори, рядом с казармами императорских войск, для которых Бесо тачал сапоги. Обстановка этого строения площадью всего в 90 квадратных футов состояла из стола и четырех табуреток, топчана, самовара, сундука и керосиновой лампы. Одежда и прочие пожитки хранились на открытых полках. Впрочем, при домике имелся погреб, куда вела винтовая лестница, и именно там Бесо держал свои инструменты и оборудовал свою мастерскую, а Кеке устроила там ясли для Сосо[61]. Иными словами, жизнь Сталина с самых первых ее дней протекала в подполье.

Невзирая на эти скромные обстоятельства, в истории семьи Джугашвили просматривались задатки провинциальной идиллии: муж-кустарь, красавица-жена и (выживший) сын. Говорят, что Кеке никогда не выпускала его из виду[62]. Начиная примерно с двухлетнего возраста Сосо перенес обычный набор детских болезней (корь, скарлатину), и Кеке, боясь потерять еще одного сына, часто ходила в церковь молиться. Кроме того, у нее было мало молока и Сосо приходилось питаться молоком соседок: госпожи Эгнаташвили и Машо Абрамидзе-Цихитатришвили. Тем не менее он рос очень живым ребенком. «Сосо был самовольный ребенок, — вспоминала Машо, — когда мать звала его, иначе как по своему желанию он не бросал игры»[63].

Геополитический разлом, помощь приемной семьи

Маленький Сосо, бегавший по улицам своего холмистого грузинского городка, понятия не имел о проблемах большого мира, но в том самом десятилетии, когда он родился, Германия демонстративно провозгласила основание Второго немецкого рейха — первым считалась рыхлая Священная Римская империя. Это произошло в Зеркальном зале Версальского дворца, где великий французский король-солнце Людовик XIV когда-то дал аудиенцию многочисленным мелким немецким князьям. Геополитический разлом, связанный с объединением Германии и ее последующей стремительной индустриализацией, радикально изменил российское геополитическое окружение. Не столь демонстративным, но имевшим почти такие же серьезные последствия был переворот, осуществленный в 1868 году в Эдо (Токио) группой японских заговорщиков, которые свергли династию сегунов Токугава и в порядке оправдания своего бунта номинально «восстановили» власть бездействующего императора, который взял себе имя Мэйдзи («просвещенное правление»). Процесс смены власти шел непросто: в ряде крупных регионов разразились восстания. Однако к 1872–1873 годам почти каждый заметный представитель нового японского руководства побывал в составе посольств в Европе и в Америке, не только лично ознакомившись с чудесами современного мира, но и убедившись в том, что этот мир не монолитен. Новые вожди Японии решили воспользоваться этим в полной мере и взять на вооружение все лучшее, что могла дать каждая страна; централизованная французская система образования импонировала им сильнее, чем рыхлая американская, но вместо французской армии они в итоге избрали в качестве образца немецкую систему с профессиональными офицерами и Генеральным штабом, в то же время решив строить флот на британский манер. «Следует искать знания по всему миру, — объявил император Мэйдзи, — с тем, чтобы укреплять ими основы имперского государства». Этими словами он на века сформулировал рецепт превращения в великую державу. Вообще говоря, новые школы и прочие иностранные заимствования часто сталкивались с сопротивлением, и преобразования были бы невозможны, если бы за ними не стояла вся мощь государства. Более того, последующая японская индустриализация не дала таких же результатов, что и германская. Тем не менее японская экономика тоже испытала взлет, который резко изменил баланс сил в Азии и привел к появлению новой державы на другом фланге России.

Наконец, в том же десятилетии, когда родился Сталин, Соединенные Штаты Америки превратились в крупнейшую в мире интегрированную национальную экономику. США лишь незадолго до этого вышли из гражданской войны, которая сопровождалась потерями в 1 миллион человек (включая 600 тысяч погибших) из 32-миллионного населения страны, а также была отмечена появлением броненосцев, воздушных шаров как средств ведения разведки, окопной войны и дальнобойных винтовок. (Кроме того, эта война лишила немецкого журналиста Карла Маркса денег, которые ему приносила внештатная работа на газету New York Tribune, поскольку та потеряла интерес к европейским делам.) Однако вопреки надеждам конфедератов фабрики Севера не остановились из-за прекращения поставок хлопка-сырца с Юга (нехватку сырья удалось восполнить хлопкоробам Египта и Индии). Некоторые британские политики, включая Уильяма Гладстона, выражали поддержку Югу, надеясь на ослабление США, но британское правительство так и не признало независимости конфедерации. Если бы на американском Юге одержало победу и сложилось независимое аграрное государство — представлявшее собой одну из крупнейших рабовладельческих систем в современном мире, — Британия в XX веке была бы обречена и весь ход мировых событий принял бы радикально иной оборот. В 1860 году общая стоимость южных рабов втрое превышала сумму инвестиций в строительство железных дорог, будучи более крупным капиталом, чем какой-либо иной актив в Америке, помимо земли, но вместо рабовладельческого, хлопководческого Юга победу одержал промышленный Север. В 1870–1900 годах воссоединившаяся американская экономика подверглась индустриализации и утроилась в объеме (чему способствовала и массовая иммиграция из неанглоязычных, непротестантских обществ): этот мощный прирост затмил даже экономический рост в Германии и Японии, а доля США в мировом производстве подскочила почти до 30 %. Американский экономический колосс, если не считать колониальных войн США на Филиппинах и Кубе, до сих пор в основном держался в стороне от мировой политики. И все же США уже нависали своей мощью над всей мировой системой и вскоре им предстояло доказать, что последнее слово в ней остается за ними.

Эти грандиозные геополитические сдвиги, сопутствовавшие рождению и первым годам жизни Сталина, — объединение и индустриализация Германии, возникновение сплоченной, индустриализованной Японии, становление в лице Америки величайшей державы в мировой истории, — со временем потрясли царский режим до основания, а впоследствии заставили считаться с собой и Сталина. Разумеется, юный Сосо Джугашвили вряд ли имел какое-то представление о геополитических процессах, определявших облик его мира. Между тем в 1880-х годах в Гори его гордый молодой отец Бесо Джугашвили в знак своих скромных успехов взял себе в мастерскую двух учеников. Один из них вспоминал, что всегда видел масло на столе у Джугашвили, хотя семья, судя по всему, жила скромно, питаясь преимущественно лобио и лавашами, а также картошкой и блюдом «бадриджани нигвзит» (рулетики из баклажан, фаршированные грецкими орехами с пряностями)[64]. Другой ученик, Вано Хуцишвили, который был всего на год младше Сосо, на какое-то время стал ему почти что молочным братом[65]. Дом наполняла музыка — Кеке услаждала слух Сталина полифоническими мелодиями грузинских народных песен. Бесо, подобно большинству грузинских мужчин, умел играть на таких традиционных инструментах, как дудук с его двойной тростью (на нем Бесо играл на своей свадьбе). В то же время Бесо, судя по всему, мог уходить в себя. До нас дошло лишь несколько описаний его внешности, сделанных знавшими его людьми. По словам одного из них, он был «худощавым человеком, имевшим рост выше среднего. У него было вытянутое лицо и длинный нос и шея. Он носил усы и бороду, а волосы у него были черные как смоль». Впоследствии в качестве «настоящего» отца Сталина назывался ряд других людей. Но согласно двум очевидцам, Сосо был вылитой копией своего отца[66].

Какой бы ни была роль Бесо как отца и какие бы обещания ни нес в себе семейный союз с Кеке, их брак потерпел крах. Большинство биографов, принимая версию Кеке, обычно возлагают вину за это на алкоголизм Бесо и на терзавших его демонов, утверждая либо то, что он был пьяницей от природы, либо то, что он пристрастился к бутылке от горя после безвременной смерти своего первенца и уже не мог остановиться[67]. Может быть, так и было, хотя после той первой трагедии и, в частности, после рождения Сосо мастерская Бесо как будто бы какое-то время еще работала. Вообще говоря, не исключено, что традиционной грузинской обуви, которую он делал, было трудно конкурировать с новыми европейскими стилями[68]. При этом причиной проблем вполне мог быть флирт еще молодой и красивой Кеке с женатыми мужчинами: Яковом Эгнаташвили, хозяином духана в Гори и чемпионом по борьбе, Дамианом Давришеви, полицейским из Гори, и местным священником Христофором Чарквиани — каждого из них молва впоследствии называла настоящим отцом будущего Сталина. Вправду ли Кеке была кокетливой женщиной, неизвестно, и тем более неизвестно, изменяла ли она мужу. Она вышла замуж за кустаря Бесо, руководствуясь амбициями, и вполне могла положить глаз на более многообещающего мужчину. Возможно, они сами осаждали ее[69]. У нас нет надежных свидетельств о возможных романах матери будущего Сталина. Тем не менее по Гори ходили сплетни о неверности Кеке. Бесо взял за обычай называть своего сына «маленьким ублюдком Кеке», а однажды он вроде бы пытался задушить жену, обзывая ее «шлюхой»[70]. (Достаточно обычный эпитет.) Кроме того, считается, что Бесо разгромил духан Эгнаташвили и напал на полицейского начальника Давришеви, который, в свою очередь, возможно, потребовал от Бесо убираться из Гори. И действительно, около 1884 года Бесо перебрался в Тифлис, где нанялся на обувную фабрику армянина Адельханова.

Кто бы ни был виноват, итогом стал распад семьи[71]. К 1883 году Кеке и маленький Сосо вели кочевой образ жизни, за следующие десять лет не менее девяти раз сменив жилище. И это была не единственная беда, поджидавшая мальчика. В том же году, когда его отец ушел из семьи, маленький Сосо заразился оспой во время эпидемии, опустошившей множество домов в Гори. Она унесла жизни трех из шести детей их соседа Эгнаташвили. Кеке обращалась за помощью к знахарке. Сосо выжил. Но его лицо было навсегда обезображено и к нему прилипла кличка Рябой (Чопура). Примерно в то же время (в 1884 году) у шестилетнего Сосо что-то случилось с левым плечом и предплечьем, из-за чего ему стало затруднительно пользоваться левой рукой. Это объяснялось разными причинами: несчастным случаем во время катания на санках или борьбы, либо тем, что на мальчика наехал фаэтон, после чего из-за занесенной в рану инфекции у Сосо началось заражение крови[72]. Сосо действительно попал под фаэтон (такие экипажи были в Гори редкостью) рядом с городским католическим собором — возможно потому, что он вместе с другими мальчиками, играя в «ястребы и голуби», пытался цепляться за его оси[73]. С другой стороны, его сухорукость могла быть наследственной. Как бы то ни было, состояние руки с течением времени ухудшалось. Впрочем, Кеке не теряла предприимчивости. С тем чтобы заработать себе и сыну на жизнь, она стирала и чинила чужую одежду и прибиралась в домах у своих клиентов, в том числе и у семейства Эгнаташвили, у которых Сосо часто обедал. В 1886 году они с матерью перебрались на верхний этаж дома отца Чарквиани, одного из бывших закадычных друзей и собутыльников Бесо. Возможно, что причиной переезда была бедность, но также не исключено, что это был просчитанный шаг: Кеке умоляла Чарквиани взять Сосо в горийское духовное училище осенью 1886 года, когда тому будет уже почти восемь лет. Когда ей в этом было отказано, она упросила священника дать разрешение на то, чтобы Сосо был допущен к урокам русского, которые его собственные сыновья-подростки давали своей младшей сестре; эта девочка, возможно, стала первой любовью юного Сталина.

План Кеке сработал, чему способствовали и амбиции самого Сосо. Биографы нередко подчеркивают, что будущий Сталин верховодил «уличной шайкой» в Гори, словно уличные шалости — дело необычное для мальчика-подростка, будь то на Кавказе или где-либо еще[74]. Скорее, он выделялся своей начитанностью и склонностью к самообразованию, которые служили источником его развития. В сентябре 1888 года, когда ему было почти десять, он в числе примерно 150 мальчиков, в подавляющем большинстве семи- или восьмилетнего возраста, поступил в духовное училище, чтобы пройти обязательный для грузинских мальчиков курс начального обучения. Он был рассчитан на два года, но Сосо настолько хорошо владел самостоятельно освоенным им русским, что для прохождения всего курса ему хватило года. Осенью 1889 года он приступил к основному четырехлетнему курсу занятий, на которых его часто хвалили за прилежание, а также за его мелодичный альтовый голос — и это служило источником гордости для мальчика. Кроме того, наконец-то он избавлялся от материнской опеки — по крайней мере на часть дня. Однако 6 января 1890 года, на праздник Крещения — отмечаемый православной церковью в память о крещении Иисуса в Иордане — в толпу зрителей, среди которых стоял и церковноприходской хор — влетел неуправляемый фаэтон. Вторично попасть под фаэтон! «Сосо хотел перескочить через улицу, — вспоминал Симон Гогличидзе, учитель пения из духовного училища, — но неожиданно на него налетел фаэтон, ударил его дышлом в щеку»[75]. Потерявшего сознание Сосо отнесли домой. Мы никогда не узнаем, насколько близко 11-летний будущий Сталин был к гибели[76]. Возницу на месяц посадили в тюрьму. «По счастью, — резюмировал Гогличидзе, — колеса переехали лишь по ногам мальчика», не задев его головы[77]. Но после этого несчастного случая Сталин до конца жизни прихрамывал, заработав второе уничижительное прозвище — Калека (Геза).

По-видимому, Бесо, приехав в Гори, забрал покалеченного сына в Тифлис, чтобы лечить его там. Вероятно, Кеке вместе с ними отправилась в столицу, где Сосо оправлялся от травмы[78]. Вполне возможно, что именно этот случай и лег в основу получивших большое распространение утверждений о том, что Бесо будто бы «похитил» сына, потому что не желал, чтобы тот учился[79]. Как дело обстояло в реальности, неизвестно. По-видимому, Бесо — вероятно, годом ранее, в 1889 году, — выражал желание выкрасть Сосо из училища, но его, возможно, отговорили от этого (или заставили вскоре вернуть мальчика). Но с другой стороны, под «похищением» могут просто иметься в виду события 1890 года, когда Бесо после выздоровления сына оставил его в Тифлисе, устроив учеником на фабрику Адельханова. Это огромное предприятие было построено в 1875 году, когда Бесо жил в Гори, родившимся в Москве армянским магнатом Григорием Адельхановым, переселившимся в Тифлис и в 1870-х годах возглавившим городской кредитный союз, контролировавшийся армянами. Фабрика Адельханова была оборудована станками и начиная с 1885 года ежегодно могла выпускать 50 тысяч пар обуви, а также 100 тысяч бурок для императорской армии. Ее годовая выручка превышала 1 миллион рублей, что в те дни было колоссальной суммой для местного предприятия[80]. Бесо с сыном жили в дешевой комнате в старой части Тифлиса (Авлабар) и вместе ходили на работу по железному мосту через Куру, мимо средневековой Метехской церкви, стоящей на высоком утесе и превращенной российскими властями в тюрьму[81]. Как и Сосо, многие работники у Адельханова были несовершеннолетними — в большинстве своем это были дети взрослых рабочих, отправленные трудиться, чтобы приносить в семью дополнительный заработок: такая практика была обычным делом на тифлисских фабриках[82]. Иными словами, желание Бесо, чтобы сын пошел по его стопам и выучился его ремеслу при всей своей эгоистичности было нормой[83].

Благодаря своему отцу будущий вождь мирового пролетариата рано соприкоснулся с фабричной жизнью во всей ее неприглядности. На фабрике Адельханова имелся медпункт, чем не могло похвастаться ни одно другое кожевенное предприятие в Тифлисе, но рабочий день был длинным, заработки — низкими, условия труда — опасными. Та же самая механизация, которая подрывала позиции таких независимых кустарей, как Бесо, с течением времени сделала избыточной часть рабочей силы и на самой фабрике. Более того, взрослые рабочие у Адельханова были жестокими людьми, издевавшимися над молодежью. Возможно, что Сосо в качестве ученика оставался исключительно на подхвате у более взрослых рабочих, и никто не учил его сапожному делу. Несомненно, ему приходилось дышать тошнотворной вонью гнилой сыромятной кожи в сыром подвале, бесконечно более скверном, чем тот погреб, в котором его безуспешно пыталась нянчить мать. Если бы Сосо Джугашвили остался учеником-пролетарием у Адельханова или сбежал и стал уличным мальчишкой, из него едва ли бы получился Сталин. Однако вместо этого — как отмечали все его биографы — Кеке задействовала все свои тщательно выпестованные церковные связи с тем, чтобы заполучить назад дорогого сыночка. Подобно Кларе Гитлер, набожной католичке, мечтавшей о том, чтобы ее сын Адольф стал пастором, Кеке Геладзе верила в то, что ее мальчику Сосо суждено выйти в православные священники, — этот путь для таких, как он, детей из низов общества открылся с отменой крепостного права[84]. Своим возвращением на многообещающий путь прилежной учебы и самосовершенствования мальчик был обязан решительной матери.

Кеке не шла ни на какие компромиссы. Она отвергла предложенное тифлисскими церковными властями решение, согласно которому Сосо остался бы с отцом, но получил бы разрешение петь в хоре грузинского экзарха. Кеке не соглашалась ни на что, кроме возвращения Сосо в Гори к сентябрю 1890 года, когда начинался следующий учебный год[85]. Победой над мужем в глубоко патриархальном обществе она была обязана в том числе и друзьям семьи, вставшим на сторону женщины, и самому мальчику. В родительской войне за право выбора между карьерой священника (и училищем) и ремеслом сапожника Сосо отдал предпочтение училищу и, соответственно, матери. В отличие от Бесо, Кеке всегда была готова на все, лишь бы ее сын был одет, а его счета оплачены. Иосиф (Сосо) Иремашвили, который свел знакомство с будущим Сталиным, сцепившись с ним на школьном дворе, вспоминал, что его друг «был предан лишь одному человеку — матери»[86]. А Кеке, в свою очередь, была предана ему. И все же не следует ее идеализировать. Помимо всего прочего, она была властной женщиной. «Жестокость Сталина — это от матери», — вспоминал другой его горийский приятель, впоследствии занимавший второстепенную должность в свите диктатора (он отвечал за вино и продовольствие). «Мать у него, Екатерина Геладзе, была очень жесткой женщиной, да и вообще тяжелым человеком»[87]. В свою очередь, Бесо, судя по всему, вслед за женой и сыном вернулся в Гори. Если дело обстояло так, то это был уже не первый случай, когда он умолял Кеке о примирении. Но события 1890 года, связанные с лечением Сосо и его работой на фабрике в Тифлисе, ознаменовали окончательный распад их брака[88]. Бесо отказался оказывать семье материальную поддержку (чего бы эта поддержка ни стоила), и Сосо, вернувшийся в горийское духовное училище, был исключен из него за то, что родители не внесли плату за обучение, составлявшую 25 рублей. Судя по всему, в итоге долг погасил взявший дело в свои руки «дядя Яков» Эгнаташвили.

Дядя Яков стал важным человеком в жизни Сосо, он фактически заменил ему отца[89]. Многие авторы уделяли большую роль увлечению юного Сталина знаменитым романом «Отцеубийство» (1882) Александра Казбеги (1848–1893), отпрыска грузинской княжеской семьи (его дед принимал участие в аннексии Грузии Россией и получил за это земли в горах). Российские имперские власти, которых обличал Казбеги в своем романе, запретили эту книгу, тем самым усилив и без того значительный интерес к ней. По сюжету романа крестьянский сын Яго и прекрасная девушка Нуну влюбляются друг в друга, несмотря на неодобрение своих семейств, но грузинский чиновник, пошедший на службу к российским властям, насилует Нуну и сажает Яго в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Лучший друг Яго, Коба, смелый и неразговорчивый горец (мохеве[90]), клянется отмстить — «Я заставлю их матерей рыдать!» — и устраивает для Яго дерзкий побег из тюрьмы. Однако люди грузинского чиновника убивают Яго. Нуну умирает от горя. Но Коба, верный своей клятве, настигает надменного чиновника и лишает его жизни — «Это я, Коба!» — совершая акт примитивного правосудия. Коба — единственный оставшийся в живых герой романа, переживший и своих друзей, и врагов[91]. Среди нескольких десятков ранних псевдонимов Сталина — недолгое время включавших и такой, как Бесошвили («сын Бесо») — единственным прилипшим к нему был Коба. «Он называл себя Кобой и не желал, чтобы мы звали его по-другому, — вспоминал его друг детства Иосиф Иремашвили. — Его лицо сияло от гордости и удовольствия, когда мы называли его Кобой»[92]. В нем было что-то мальчишеское; как вспоминал один из его друзей, «Мы, его друзья, нередко видели, как Сосо <…> слегка выставив левое плечо вперед и слегка согнув правую руку, с папироской в руке спешит куда-то среди уличной толпы». Называться мстителем Кобой (что по-турецки означает «неукротимый»), несомненно, импонировало ему куда больше, чем слышать такие клички, как Калека или Рябой. Однако стоит подчеркнуть, что Яков Эгнаташвили, ставший для Сосо Джугашвили приемным отцом, тоже имел прозвище Коба, являвшееся чем-то вроде уменьшительного от Якоби — грузинского варианта его имени.

Те, кто писал о Сталине, слишком много внимания уделяли недостаткам Бесо, и слишком мало — поддержке со стороны Якова (Кобы) Эгнаташвили. Кроме того, слишком много внимания уделялось и роли насилия в ранние годы жизни Сосо Джугашвили. Бесо избивал сына в гневе, вымещая на нем свои унижения, и без какой-либо особенной причины; любящая мать тоже била мальчика. (Бесо поколачивал Кеке, а та, в свою очередь, иногда устраивала взбучки мужу за его пьянство[93].) Разумеется, немалому числу детей довелось получать побои от одного или обоих родителей. Да и Гори не был средоточием какой-либо особенно жестокой восточной культуры. Само собой, ежегодный праздник Великого понедельника (на пасхальной неделе), отмечавшийся в память об изгнании персов-мусульман в 1634 году, сопровождался вечерними кулачными боями по всему Гори. Город разделялся на национальные команды, в целом насчитывавшие до тысячи или больше бойцов, а в качестве судей выступали пьяные попы. Роль застрельщиков выполняли дети, к которым затем присоединялись взрослые, и Сосо не упускал случая поучаствовать в этом развлечении[94]. Но такое праздничное насилие — яростные потасовки, за которыми следовали потные объятия — было типично для всей Российской империи, от украинских рыночных городков до сибирских сел, и Гори ничем не выделялся из общего ряда. Более того, те проявления жестокости, которые приписываются молодому Сталину, в большинстве случаев едва ли можно назвать неслыханным делом для мальчишек. В Гори проводились состязания по борьбе, а худощавый, жилистый Сосо во время подобных схваток на школьном дворе, говорят, проявлял себя упорным, хотя и нечестным бойцом, демонстрировавшим изрядную силу, несмотря на искалеченную левую руку. Согласно некоторым утверждениям, он не отказывался от поединков с более сильными противниками и порой бывал избит до полусмерти. Но Сосо явно старался идти по стопам знаменитого человека, заменившего ему отца, — представители клана Эгнаташвили во главе со своим патриархом были чемпионами Гори по борьбе. «Маленький Сталин не без успеха боксировал и боролся», — вспоминал Иосиф (Сосо) Давришеви, сын полицейского[95].

Напротив, жизнь Бесо катилась под откос. Судя по всему, он ушел с фабрики Адельханова вскоре после неудачной попытки заставить сына вернуться туда. Он пытался добиться успеха, занимаясь починкой обуви в киоске на Армянском базаре в Тифлисе, но из этого, кажется, ничего не вышло. О том, на какие средства он существовал в дальнейшем, у нас нет достоверных сведений; согласно некоторым источникам, в конце концов Бесо стал бродягой, хотя есть указания и на то, что он не оставил своего ремесла, возможно, устроившись в мастерскую по починке одежды[96]. Впоследствии Сталин разъяснит, что причиной его «пролетарского» происхождения стало движение отца по нисходящей: «мой отец рабочим не рождался, у него была мастерская, были подмастерья, был эксплуататором, — рассказывал он командирам Красной армии в марте 1938 года. — Жили мы неплохо. Мне было 10 лет, когда он разорился в пух и пошел в пролетарии. Я бы не сказал, что он с радостью ушел в пролетарии. Он все время ругался, не повезло, пошел в пролетарии. То, что ему не повезло, что он разорился, мне ставится в заслугу. Уверяю вас, это смешное дело (смех)»[97]. Вообще говоря, Бесо так и не вышел из своей крестьянской общины в Диди-Лало и потому оставался членом крестьянского сословия, передав этот юридический статус и своему сыну (как значилось в царских внутренних паспортах Сталина вплоть до 1917 года). Но несмотря на то, что будущий советский вождь был крестьянином де-юре и сыном рабочего де-факто, сам он, благодаря поддержке Кеке и «дяди» Якова выбился в ряды полуинтеллигенции.

Вера в бога

В 1890/1891 учебном году Сосо был вынужден остаться в классе на второй год из-за происшествия с фаэтоном, но он принялся за занятия с еще большим упорством. Те, кто знал его, вспоминали, будто бы он никогда не опаздывал на уроки и все свое свободное время проводил за книгой — и эти утверждения производят впечатление правды[98]. «Это был очень способный мальчик, неизменно шедший первым учеником в своем классе», — вспоминал его бывший школьный товарищ, добавляя, что «Первым он был и во всех играх и развлечениях». По воспоминаниям некоторых одноклассников, Сосо возмущался, когда мальчиков-грузин ставили в угол в наказание за то, что они разговаривали на родном языке; другие вспоминали, что он не боялся просить учителей, носивших впечатляющие форменные мундиры с золотыми пуговицами, за других учеников. Если Сосо действительно заступался перед учителями за учеников, то, вероятно, потому, что учитель русского языка — носивший кличку «жандарм» — выбрал его в качестве старосты класса, обязанного следить за дисциплиной. Но какую бы роль он ни играл в качестве посредника, все учителя, включая и грузинских, ценили усердие Сосо и готовность отвечать у доски[99]. Он пел русские и грузинские народные песни, романсы Чайковского, изучал церковнославянский и греческий языки, и его выбирали читать литургию и петь псалмы в церкви. Он получил от училища награду: псалтырь с надписью «Иосифу Джугашвили <…> за превосходные успехи, примерное поведение и превосходное чтение псалтыря»[100]. Один его одноклассник с восхищением вспоминал, как Сосо и другие хористы «в своих стихарях, коленопреклоненные, с поднятыми лицами поют ангельскими голосами вечерню перед другими мальчиками, распростертыми в неземном экстазе»[101].

Во всем этом присутствовала и прозаическая сторона: ради того, чтобы свести концы с концами, Кеке убиралась в училище (за 10 рублей в месяц). Возможно, что она также работала прислугой в доме у директора училища, хотя в какой-то момент получила постоянное место швеи в местной «модной» лавке и, наконец, перебралась с сыном в квартиру на Соборной улице в Гори[102]. Однако вскоре Сосо за успехи в учебе был освобожден от платы за обучение и даже стал получать ежемесячную стипендию в 3 рубля, впоследствии возросшую до 3 рублей 50 копеек, а затем и до 7 рублей. Возможно, это лучшее доказательство того, что мальчик из распавшейся семьи выделялся как один из лучших учеников в Гори[103]. Окончив школу весной 1894 года, в солидном возрасте в 15 с половиной лет, он мог бы поступить в Горийскую учительскую семинарию, что стало бы еще одним шагом вверх по социальной лестнице. Появился и еще более привлекательный вариант: учитель пения Симон Гогличидзе, переводившийся в Тифлисскую учительскую семинарию имени царя Александра, пообещал, что может устроить своего лучшего горийского ученика на заветное полностью оплачиваемое место в государственном учебном заведении. Это было очень заманчивое предложение в глазах малоимущей семьи. Но вместо этого Сосо сдал вступительные экзамены в Тифлисскую духовную семинарию, решив стать священником. Он получил отличные оценки почти по всем экзаменам — на знание Библии, по церковнославянскому, по русскому, на знание катехизиса, по греческому, по географии, по чистописанию (хотя и не по арифметике) — и был зачислен в семинарию. Сбывались его мечты. Тифлисская семинария — наряду со светскими гимназиями этого города для мальчиков и девочек из зажиточных семей — представляла собой высшую ступень образовательной лестницы на Кавказе, где власти Российской империи не пожелали создавать университет. Шестигодичное обучение в семинарии (куда обычно поступали в 14-летнем возрасте) как минимум давало возможность получить место приходского священника или деревенского учителя в сельской Грузии, но для более амбициозных учеников семинария могла послужить трамплином для поступления в один из университетов империи.

В рамках биографического жанра как такового троп несчастного детства — итог увлечения фрейдизмом — стал играть чрезмерно большую роль[104]. Это слишком простой путь, даже в тех случаях, когда речь идет о персонажах, у которых было действительно несчастливое детство. Детские годы будущего Сталина, безусловно, выдались непростыми: болезни и несчастные случаи, вынужденные переезды, стесненные обстоятельства, разорившийся отец, любящая, но суровая мать, про которую ходили слухи, что она шлюха. Но во взрослом возрасте, несмотря на пристрастие диктатора к проявлениям бурного негодования, решившим участь большинства его коллег по революции, он не выражал особого гнева по отношению к своим родителям или к детским невзгодам. Будущий кремлевский вождь не сталкивался с теми придворными кровавыми интригами, среди которых проходило детство Ивана Грозного или Петра Великого (с которыми его часто будут сравнивать). Отец Ивана умер от фурункула, когда мальчику было три года; его мать была убита, когда ему шел восьмой год. Осиротевший царь Иван Грозный по милости своих регентов был вынужден выпрашивать еду, в то время как у него на глазах шла кровопролитная борьба за власть между элитами, выступающими от его имени, и это вызвало у него страх перед грозившей ему самому гибелью от рук убийц. Молодой Иван пристрастился отрывать крылья у птиц и выбрасывать из окон кошек и собак. Отец Петра Великого умер, когда ему было четыре года. Впоследствии жизни мальчика угрожали различные придворные группировки, связанные с двумя вдовами его отца. После того как Петра в 10-летнем возрасте провозгласили царем, проигравшая группировка подняла бунт, и маленький Петр видел, как родичей и друзей его матери бросали на копья. Вообще говоря, некоторые авторы преувеличивают ужасы, пережитые Иваном и Петром в детстве, предлагая псевдопсихологические объяснения жестокостей их правления. И все-таки в отношении малолетнего Джугашвили можно сказать лишь то, что, возможно, однажды в его присутствии отец бросился на мать с ножом.

Стоит ли сравнивать детские испытания будущего Сталина с тем, что пережили Иван и Петр? Можно сослаться еще на первые годы жизни Сергея Кострикова, впоследствии получившего известность под революционным псевдонимом Киров и ставшего лучшим другом Сталина. Киров, родившийся в 1886 году в маленьком городке Вятской губернии в Центральной России, впоследствии считался одним из самых популярных сталинских партийных вождей. Но у него было трудное детство: четверо из остальных семерых детей его родителей умерло в младенчестве, его отец был пьяницей, бросившим семью, а мать умерла от туберкулеза, когда мальчику было всего семь лет. Киров вырос в сиротском приюте[105]. Аналогичная участь выпала на долю еще одной ключевой фигуры из ближайшего окружения Сталина, Григория (Серго) Орджоникидзе, который еще в младенчестве остался без матери, а в 10-летнем возрасте — без отца. Напротив, у юного Сталина были любящая мать и ряд важных наставников, о чем свидетельствуют поразительно многочисленные мемуары, посвященные той эпохе. Поблизости жила большая семья Кеке, включая ее брата Гио и его детей (другой брат Кеке, Сандала, погибнет от рук царской полиции). А семья Бесо (дети его сестры) не порывала с Кеке даже после того, как Бесо в 1890 году проиграл в споре по поводу опеки над сыном[106]. Семья скрепляла грузинское общество, а Сосо Джугашвили жил в окружении не только собственной многочисленной родни, но и суррогатной родни в лице семейства Эгнаташвили (а также Давришеви). Жители маленького Гори заботились друг о друге, образуя сплоченное сообщество.

Помимо большой семьи и обучения в Гори (служившего билетом наверх), те невзгоды, которые в детстве выпали будущему Сталину, искупал еще один важный момент: вера в Бога. Обездоленной семье Сталина нужно было как-то изыскать серьезные деньги для оплаты обучения в семинарии (40 рублей в год), а также оплаты проживания и стола (100 рублей) и покупки стихаря, служившего формой для семинаристов. 16-летний Джугашвили подал прошение о получении стипендии и получил ее в частичном виде: ему предоставили бесплатное проживание и питание[107]. В поисках денег на оплату обучения Кеке обратилась к приемному отцу Сосо, Кобе Эгнаташвили. У Кобы-большого имелись средства для того, чтобы отправить двух своих выживших родных сыновей в московскую гимназию, и он заплатил и за Кобу-маленького (Сосо). Но если бы Сосо лишился спонсора в лице состоятельного Эгнаташвили и не нашел бы себе другого или если бы ректор семинарии, русский по национальности, лишил Джугашвили частичной стипендии, он вряд ли бы смог продолжать учебу. Он пошел на большой риск, не пожелав бесплатно учиться в светской учительской семинарии, куда его предлагал устроить учитель пения Гогличидзе. Причина, должно быть, заключалась в том, что набожной была не только Кеке, но и ее сын. В воспоминаниях, опубликованных в советскую эпоху, было позволено сообщить читателям о том, что «Первые годы учебы в училище он [Сталин] был очень верующим, аккуратно посещал все богослужения, был заправилой в церковном хоре <…> Он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении»[108]. Будущий Сталин, учившийся в семинарии среди монахов, возможно, подумывал о том, чтобы самому стать монахом. Но изменения, постигшие Российскую империю и весь мир, открыли перед ним совершенно иной путь[109].

Глава 2. Ученик Ладо

Другие живут нашим трудом; они пьют нашу кровь; наше угнетение утоляет их жажду слезами наших жен, детей и родных.

Листовки на грузинском и армянском, распространявшиеся Иосифом Джугашвили, 1902[110]

Тифлис был полон завораживающей, волшебной красоты. Основанный в V веке в речном ущелье, с VI века ставший резиденцией грузинских царей, Тифлис — называвшийся так и по-персидски, и по-русски — был на столетия старше древнего Киева, не говоря уже о юнцах Москве и Петербурге. По-грузински город звался Тбилиси («теплое место») — возможно, из-за прославленных горячих источников. («Нельзя не упомянуть, — восторгался один путешественник в XIX веке, — что здешние бани не уступят даже константинопольским»[111].) В 1801 году, когда Россия присоединила к себе Восточную Грузию, в Тифлисе насчитывалось около 20 тысяч жителей, причем три четверти из их числа были армянами. К концу столетия население города выросло уже до 160 тысяч человек, в большинстве своем — армян (38 %), за которыми шли русские и грузины при небольшом числе персов и турок[112]. Армянские, грузинские и персидские кварталы взбирались по склонам холмов террасами домов с многоуровневыми балконами, громоздящимися друг на друга в стиле, напоминавшем города османских Балкан или Салоники. Напротив, плоский русский квартал отличался широкими бульварами; там находились внушительный дворец наместника, оперный театр, классическая гимназия № 1, русский православный собор и частные дома русских чиновников и крупной армянской буржуазии. Великие реформы, проведенные в 1860-х годах в Российской империи, привели к созданию органов муниципальной власти, выбиравшихся в условиях серьезного имущественного ценза, и потому богатые армяне составляли большинство имевших право голоса на муниципальных выборах в Тифлисе, благодаря чему городская дума контролировалась армянскими купцами. Но они не имели никакого влияния на исполнительные органы имперской администрации, управлявшиеся назначенными в них русскими, немцами и поляками, нередко опиравшимися на грузинских дворян, для которых государственные должности становились источником обогащения[113]. И все же грузины — составлявшие не более четверти населения города — в какой-то степени были чужаками в своей собственной столице.

Городское неравенство бросалось в глаза. Вдоль широкого, обсаженного деревьями проспекта Головина, названного в честь русского генерала, тянулись магазины с вывесками на французском, немецком, персидском и армянском, как и на русском языках. Здесь предлагались на продажу модные товары из Парижа и шелка из Бухары, полезные для обозначения статуса, а также ковры из соседнего Ирана (из Тебриза), позволявшие придать шик внутренним помещениям. С другой стороны, на хаотических армянском и персидском базарах города, под руинами персидской крепости, «моются, бреются, стригутся, одеваются и раздеваются, как у себя в спальне», как объяснял русскоязычный путеводитель по лабиринту ювелирных мастерских и харчевен, в которых подавали кебабы и недорогое вино[114]. В толпе выделялись татарские (азербайджанские) муллы в зеленых и белых чалмах, а рядом расхаживали персы в кафтанах и черных меховых шапках, с волосами и ногтями, выкрашенными в красный цвет[115]. Очевидец описывал одну из типичных городских площадей (майдан), рядом с которой в 1890 году недолго жил с отцом Сосо Джугашвили, как кашу «из людей и животных, бараньих шапок и бритых голов, фесок и картузов», где все «кричит, стучит, смеется, бранится, толкается, поет, работает и потрясает на разные тона и голоса»[116]. Но за этим восточным столпотворением на улицах — вызывавшим у авторов путеводителей сплошные «ох!» и «ах!» — общество в 1870–1900 годах прошло через коренную трансформацию, вызванную железными дорогами и индустриализацией, а также грузинским национальным пробуждением, которому способствовали расцвет периодической печати и современные средства сообщения. К 1900 году в Тифлисе уже имелась малочисленная, но заметная интеллигенция и растущий промышленный пролетариат[117].

Именно в этом модернизирующемся городском окружении Джугашвили — который к 1894 году снова был в Тифлисе — поступил в семинарию и достиг совершеннолетия, став не священником, а марксистом и революционером[118]. Марксизм, ввезенный в Грузию в 1880-е годы, как будто бы обещал мир несомненных фактов. Но Джугашвили не сам открыл для себя марксизм. Роль революционного наставника для будущего Сталина сыграл двадцати-с-чем-то-летний воинствующий бунтарь Владимир (Ладо) Кецховели (г. р. 1876), и его подопечный впоследствии называл себя учеником Ладо[119]. Тот был пятым из шести детей священника из деревни рядом с Гори. Будучи на три года старше Джугашвили, вместе с которым он учился сперва в духовном училище в Гори, а затем в духовной семинарии в Тифлисе, Ладо пользовался громадным авторитетом среди семинаристов. Под влиянием Ладо молодой Джугашвили, и без того энергично занимавшийся самообразованием, открыл в себе призвание быть агитатором и учителем, который раскрывает темным массам глаза на социальную несправедливость и предлагает им мнимое универсальное лекарство.

Грузинский культурный национализм

В отличие от маленького Гори, в главном городе Кавказа разворачивалась грандиозная драма зарождения современности, но Иосиф Джугашвили почти не видел город, по крайней мере на первых порах. Его непосредственное окружение, духовная семинария, носила прозвище Каменный мешок, будучи четырехэтажным бастионом с фасадом в стиле классицизма. Если на вершине местной иерархии учебных заведений стояла главная классическая гимназия, то семинария — более доступная для бедной молодежи — не слишком отставала от нее. Здание семинарии, в которое она переехала в 1873 году, находилось на южном конце проспекта Головина, на Ереванской площади, и было куплено православной церковью у сахарного магната (Константина Зубалашвили). Для сотен учащихся, проживавших на верхнем этаже, в дортуаре открытого типа, день обычно начинался в 7 утра и заканчивался в 10 вечера. За утренней молитвой, на которую их сзывал колокол, следовали чай (завтрак), занятия до двух часов дня, обед в три часа дня, прогулка на свежем воздухе, на которую выделялось около часа, перекличка в пять часов, вечерний молебен, чай (легкий ужин) в восемь часов, выполнение домашних заданий и отбой. «День и ночь мы трудились в казарменных стенах, чувствуя себя заключенными», — вспоминал еще один горийский Сосо, Иосиф Иремашвили, который, как и молодой Сталин, попал в семинарию через Горийское духовное училище[120]. Учащиеся иногда получали отпуска, чтобы навестить родную деревню или город, но вообще немного свободного времени у них бывало лишь по воскресеньям — но только после православных молебнов, во время которых приходилось выстаивать по три-четыре часа на каменных плитах. Посещение театра и других святотатственных развлечений было запрещено. Однако некоторые семинаристы осмеливались выбираться в город после вечерней переклички, невзирая на то что в дортуаре время от времени проводились ночные проверки с целью пресечь чтение нелегальной литературы при свете свечей или занятия онанизмом.

Такой строгий режим не мог не быть угнетающим для подростков-семинаристов, привыкших к семейной снисходительности и вольным играм на улице, но в то же время семинария предоставляла бесконечные возможности для страстных споров с соучениками о смысле жизни и их собственном будущем, а также для знакомства с новыми книгами и приобщения к знаниям. Разумеется, речь в первую очередь шла о священных книгах, о церковнославянском языке и истории Российской империи. Иосиф (Сосо) Джугашвили, оказавшись в своей стихии, учился хорошо. Он стал ведущим тенором в семинарском хоре, что было заметным достижением с учетом того, сколько времени мальчики проводили в церкви и готовились к церковной жизни. Кроме того, он жадно читал книги и завел тетрадку, чтобы записывать свои мысли и идеи. В классе он получал в основном четверки, хотя и заработал пятерку за духовное пение, а также пять рублей за несколько выступлений в оперном театре. В первые годы учебы он получил тройки только за итоговое сочинение и по греческому. За поведение ему ставили пятерки. На первом году Джугашвили оказался восьмым по успеваемости в группе из двадцати девяти человек, а на второй год находился уже на пятом месте. Но на третий год обучения (1896/1897) он скатился на шестнадцатое место (из двадцати четырех), а на пятом году был двадцатым (из двадцати трех), провалив экзамен по Священному Писанию[121]. Поскольку места в классе распределялись в зависимости от успеваемости, Джугашвили сидел все дальше и дальше от учителей. Он утратил интерес даже к своему любимому хору, отчасти из-за постоянных проблем с легкими (хроническая пневмония)[122]. Но главной причиной, вызвавшей у него снижение интереса к учебе и плохую успеваемость, являлся культурный конфликт, порожденный силами модернизации и политической реакцией.

В 1879 году, через год после рождения Джугашвили, два грузинских писателя из дворян, князь Илья Чавчавадзе (г. р. 1837) и князь Акакий Церетели (г. р. 1840), основали Общество по распространению грамотности среди грузин. Грузины делятся на много различных групп — кахетинцев, картлийцев, имеретинцев, мингрелов, — пользующихся одним языком, и Чавчавадзе с Церетели надеялись положить начало общегрузинскому культурному возрождению с помощью школ, библиотек и книжных лавок. Их консервативно-популистская культурная программа не была сопряжена с нелояльностью к империи[123]. Но в Российской империи с административной точки зрения не было никакой «Грузии», а лишь две губернии — Тифлисская и Кутаисская, и имперские власти заняли такую жесткую позицию, что цензоры запрещали появление термина «Грузия» в русской печати. Отчасти из-за того, что лишь немногие цензоры знали грузинский язык — с его алфавитом, далеким и от кириллического, и от латинского, — цензура проявляла больше попустительства в отношении грузинских изданий, что открывало широкие просторы для грузинской периодики. Однако в Тифлисской семинарии в порядке принудительной русификации уроки грузинского языка были отменены в пользу русского в 1872 году. (Православные церковные службы в Грузии проводились на церковнославянском и потому в целом были непонятны для верующих, как и в губерниях империи с преобладанием русского населения.) С 1875 года в семинарии в грузинской столице больше не преподавалась и история Грузии. Из двух дюжин преподавателей семинарии, которые формально назначались наместником, лишь немногие были грузинами при преобладании русских монахов, а последних специально отправляли в Грузию из-за их ярой приверженности русскому национализму. (Некоторые из них впоследствии участвовали в праворадикальных движениях.) Кроме того, в штате семинарии числились два постоянных инспектора с тем, чтобы учащиеся находились под «постоянным и неустанным надзором» — даже тогда, когда у семинаристов было свободное время, — а среди учащихся вербовались доносчики, служившие начальству лишними глазами и ушами[124].

Обычным делом стали увольнения по причине «неблагонадежности», что не шло на пользу учебному процессу в семинарии. В ответ на этот деспотизм тифлисские семинаристы — в большинстве своем сыновья православных священников — начали (в 1870-е годы) выпускать нелегальные бюллетени и создавать тайные дискуссионные «кружки». В 1884 году член одного из таких кружков тифлисских семинаристов, Сильвестр (Сильва) Джибладзе (возглавивший бунт еще в младшей семинарии), ударил русского ректора по лицу за то, что тот назвал грузинский «языком для собак». Как было прекрасно известно мальчикам, Грузинское царство перешло в христианство за пятьсот лет до русских и за сто с лишним лет до римлян. Джибладзе был на три года сослан в солдаты. Затем в 1886 году еще один исключенный семинарист убил ректора семинарии кинжалом — известие об этом разнеслось по всей империи[125]. Было исключено более шестидесяти семинаристов. «Кое-кто доходил до того, что оправдывал убийцу, — докладывал грузинский экзарх петербургскому Священному синоду. — В душе его одобряли все»[126]. К 1890-м годам семинаристы начали устраивать забастовки. В ноябре 1893 года они объявили бойкот занятий, потребовав улучшить питание (особенно во время Великого поста), отменить суровый надзор, учредить в семинарии отделение грузинского языка и предоставить им право петь псалмы на грузинском[127]. Русифицирующееся духовенство в ответ на это исключило 87 учащихся — в том числе 17-летнего вождя бастующих Ладо Кецховели — и в декабре 1893 года закрыло семинарию[128]. Она вновь открылась осенью 1894 года, имея в своем составе два первых класса — 1893 и 1894 годы набора; в последнем учился Иосиф Джугашвили.

К тому моменту, когда будущий Сталин поступил в семинарию, там еще сохранялись суровые дисциплинарные меры, но в качестве уступки были возвращены уроки грузинской литературы и истории. Летом 1895 года, после первого года занятий, Джугашвили, которому было шестнадцать с половиной лет, не получив в семинарии разрешения, лично отнес свои стихи, написанные на грузинском, издателю-дворянину Илье Чавчавадзе. Редактор издававшейся Чавчавадзе газеты «Иверия» (под таким названием известна Восточная Грузия) опубликовал пять стихотворений Джугашвили, подписавшего их широко распространенным уменьшительным грузинским вариантом имени Иосиф, Сосело[129]. В одном из этих стихов насилие (в природе и в человеке) противопоставлялось кротости, свойственной птицам и музыке; в другом изображался странствующий поэт, отравленный соотечественниками. Еще одно стихотворение было написано к 50-летию грузинского князя Рафаэла Эристави, любимого поэта молодого Сталина[130]. Как впоследствии говорил диктатор, стихи Эристави были «красивыми, эмоциональными и музыкальными», и добавлял к этому, что князя по праву называли грузинским соловьем — о роли которого, возможно, мечтал сам Джугашвили. Героем страстного шестого стихотворения Джугашвили, «Старый Ниника», изданного в 1896 году в «Квали» («Борозда»), журнале еще одного Церетели, Георгия (г. р. 1842), является мудрый герой, повествующий о прошлом своим внукам. Словом, и Джугашвили был подхвачен эмоциональной волной грузинского пробуждения конца века.

Дух времени, так подействовавший на молодого Джугашвили, хорошо выражен в стихотворении «Сулико» (1895), или «Душенька», об утраченной любви и утраченном национальном духе. Эти стихи, написанные Акакием Церетели, одним из основателей Общества по распространению грамотности, были положены на музыку и стали популярной песней:

Я могилу милой искал,

Сердце мне томила тоска,

Сердцу без любви нелегко,

Где ты? Отзовись, Сулико!

Увидал я розу в лесу,

Что лила, как слезы, росу.

Ты ль так расцвела далеко,

Милая моя Сулико?

Над любимой розой своей

Прятался в ветвях соловей.

Я спросил, вздохнув глубоко:

«Ты ли здесь, моя Сулико?»[131]

Сталин-диктатор часто пел «Сулико» по-грузински и в русском переводе (переложенная на русский, песня стала сентиментальным шлягером на советском радио). Но в 1895–1896 годах ему пришлось скрывать успехи в сфере грузинской поэзии от русификаторского начальства семинарии.

Само собой, национализм был приметой эпохи. Блеск бисмарковского германского Рейха воздействовал на Адольфа Гитлера, родившегося в 1889 году под Браунау-ам-Инн в Австро-Венгрии, почти с самого момента его рождения. Отец Гитлера, Алоис, австрийский подданный и ярый немецкий националист, работал таможенным чиновником в приграничных городках на австрийской стороне; мать Гитлера Клара, третья по счету жена у своего мужа, была предана Адольфу, одному из двух выживших у нее и Алоиса детей (еще трое умерли). В трехлетнем возрасте Гитлер перебрался с семьей через границу в немецкий город Пассау, где научился говорить на нижнебаварском диалекте немецкого языка. В 1894 году семья вернулась в Австрию (поселившись под Линцем), но Гитлер, родившийся и проживший большую часть того времени, когда складывалась его личность, в Габсбургской империи, так и не овладел своеобразным австрийским вариантом немецкого языка. У него развилась неприязнь к многоязычной Австро-Венгрии и он вместе со своими друзьями, говорившими на австро-германском языке, распевал немецкий гимн «Германия превыше всего»; ребята приветствовали друг друга немецким «Хайль!» вместо австрийского «Servus». Гитлер ходил в церковь, пел в хоре и под влиянием матери выражал намерение стать католическим священником, но по большей части он рос с мечтой стать художником. В 1900 году от кори умер 16-летний старший брат Гитлера, и эта смерть, судя по всему, серьезно повлияла на него: он стал более замкнутым, отрешенным, ленивым. Его отец, желавший, чтобы мальчик пошел по его стопам и стал таможенным чиновником, вопреки его желаниям отправил его в техническое училище в Линце, где Гитлер часто конфликтовал с учителями. После внезапной смерти отца (в январе 1903 года) Гитлер стал плохо учиться и мать разрешила ему перевестись в другую школу. С трудом получив аттестат зрелости, Гитлер в 1905 году отправился в Вену, где не сумел поступить в художественное училище и вел богемный образ жизни, сидя без работы, продавая акварели и проедая свое маленькое наследство. Однако германский национализм остался при нем. Наоборот, будущий Сталин обменяет свой национализм — национализм маленького грузинского народа — на более широкие горизонты.

Политики-семинаристы

«Когда он чему-нибудь радовался, — вспоминал о Джугашвили Петр Капанадзе, который одно время был одним из самых близких к нему одноклассников, — то щелкал средним и большим пальцем, кричал звонким голосом и вертелся на одной ноге»[132]. Осенью на третий год обучения (в 1896 году), когда успеваемость Джугашвили начала ухудшаться, он вступил в подпольный «кружок» семинаристов, возглавлявшийся старшеклассником Сеидом Девдариани. Заговорщикам, возможно, отчасти помогла случайность: наряду с другими семинаристами, отличавшимися слабым здоровьем, Джугашвили был переведен из главного дортуара в отдельное помещение, где он, судя по всему, и встречался с Девдариани[133]. В их группе насчитывалось около десяти человек, включая нескольких из Гори, и они читали такую нерелигиозную литературу, как беллетристика и книги по естественным наукам — не запрещенные русскими властями, но запрещенные в семинарии, где не проходили ни Толстого, ни Лермонтова, ни Чехова, ни Гоголя, ни даже произведения Достоевского с его мессианским духом[134]. Ребята доставали светские книги в так называемой Дешевой библиотеке, которую содержало Общество Чавчавадзе по распространению грамотности, и в букинистическом магазине у хозяина-грузина. Кроме того, Джугашвили покупал такие книги в лавке в Гори, принадлежавшей одному из членов общества Чавчавадзе. (Как вспоминал книготорговец, будущий Сталин «много шутил и рассказывал смешные истории из семинарской жизни»[135].) Как почти в каждом учебном заведении Российской империи, ученики-заговорщики тайком проносили книги в семинарию, читая их по ночам, а днем пряча. В ноябре 1896 года инспектор семинарии отобрал у Джугашвили перевод «Тружеников моря» Виктора Гюго после того, как уже застал его за чтением романа того же автора «Девяносто третий год» (посвященного контрреволюции во Франции). Помимо этого, Джугашвили читал Золя, Бальзака и Теккерея в русском переводе, а также бесчисленные произведения грузинских авторов. В марте 1897 года он снова был пойман с контрабандной книгой: переводом работы французского дарвиниста, противоречившей православной теологии[136].

Монахи в семинарии, в отличие от большинства православных священников, соблюдали целибат, не ели мяса и постоянно молились, стремясь избежать искушений мира сего. Но вне зависимости от их личных жертв, преданности своему делу или научных степеней, в глазах грузинских семинаристов все они были «деспоты, капризные эгоисты, думающие только о собственных перспективах», и особенно о том, как стать епископами (статус которых в православной традиции близок к апостольскому). В свою очередь, Джугашвили, разумеется, сам по себе вполне мог лишиться интереса к религии, но семинарская политика и поведение монахов ускорили его разочарование, в то же время придав определенную решимость его бунтарству. Его как будто бы отличал только что назначенный новый инспектор семинарии, иеромонах Дмитрий, которому учащиеся дали презрительную кличку «Черное пятно». До того как стать инспектором (в 1898 году), одетый в черную рясу толстяк Дмитрий преподавал в семинарии Закон божий (с 1896 года). Несмотря на то что в миру он был грузинским дворянином, носившим имя Давид Абашидзе (1867–1943), он проявил себя еще большим ненавистником всего грузинского, чем зараженные шовинизмом русские монахи. Когда Абашидзе призвал Джугашвили к ответу за то, что тот держал у себя запрещенные книги, последний подверг критике слежку за учащимися семинарии, обозвал инспектора Черным пятном и получил за это пять часов в темном карцере[137]. Впоследствии, в годы своей диктатуры, Сталин выразительно описывал жизнь в семинарии, где процветали «шпионаж, залезание в душу, издевательство». «…в 9 часов звонок к чаю, — объяснял он, — уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики»[138].

Это отчуждение происходило постепенно и не стало полным, но все же семинария, в которую Джугашвили так стремился поступить, отталкивала его от себя. Нелегальный читательский кружок, в который он вступил, поначалу не ставил перед собой никаких революционных целей. Однако вместо того, чтобы примириться с интересом студентов к тому, что как-никак представляло собой лучшие образцы художественной литературы и современной науки, и контролировать этот интерес, богословы ответили запретами и гонениями, как будто им было чего бояться. Иными словами, радикализм среди учащихся насаждался не столько их кружком, сколько самой семинарией, хотя и неумышленно. Троцкий в своей биографии Сталина красочно описывал русские семинарии, которые «славились ужасающей дикостью нравов, средневековой педагогикой и кулачным правом»[139]. Сказано вполне верно, но слишком легковесно. Многие, а может быть, и большинство выпускников русских православных семинарий становились священниками. И хотя из стен Тифлисской семинарии действительно вышли почти все главные светила грузинской социал-демократии — подобно тому, как многие радикальные члены Еврейского рабочего союза (Бунда) были выпускниками прославленного раввинского училища и учительской семинарии в Вильно, — отчасти так было потому, что подобные заведения давали образование и серьезную дозу самодисциплины[140]. Много семинаристов было в рядах ученых Российской империи (в их число входил, например, физиолог Иван Павлов, прославившийся изучением рефлексов у собак); кроме того, учеными становились дети и внуки священников (например, Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы). Потомство и ученики православного духовенства составляли большую часть интеллигенции по всей Российской империи. Духовенство насаждало ценности, остававшиеся с их детьми и учениками даже после их обмирщения, а именно трудолюбие, уважение к бедности, самоотверженность, и в первую очередь чувство нравственного превосходства[141].

Даже если Джугашвили находил противоречия в Библии, увлекался переводом «Жизни Иисуса» Эрнеста Ренана и не пожелал становиться священником, все это не означало, что он автоматически пойдет в революционеры. Революция не являлась выбором по умолчанию. Требовался еще один серьезный толчок. В случае Джугашвили им стали летние каникулы 1897 года, проведенные им в родном селе его близкого друга Михаила (Михо) Давиташвили, «где он познакомился с крестьянской жизнью»[142]. В Грузии, как и по всей Российской империи, ущербное освобождение крепостных мало чем помогло крестьянам, оказавшимся между молотом «выкупных» платежей за землю, предназначенных для их бывших хозяев, и наковальней потерявших всякий страх бандитов, спускавшихся с неприступных гор и вымогавших дань[143]. Освобождение крестьян в реальности стало «освобождением» для дворянских детей: оставшись без крепостных, они перебирались из поместий в города и вместе с крестьянской молодежью становились борцами за дело крестьянства[144]. Пробуждение грузина в Джугашвили привело его к осознанию угнетения грузинских крестьян грузинскими помещиками: мальчик, возможно, прежде желавший стать монахом, теперь хотел «стать сельским писцом» или старостой[145]. Но его чувство социальной несправедливости оказалось связано с его лидерскими амбициями. В подпольном кружке в стенах семинарии Джугашвили и его старший товарищ Девдариани не только были закадычными друзьями, но и состязались за роль вожака[146]. В мае 1898 года, когда Девдариани окончил семинарию и уехал в Дерптский (Юрьевский) университет в одной из прибалтийских губерний Российской империи, Джугашвили добился желаемого, став во главе кружка и придав его деятельности более практическую (политическую) направленность[147].

Как вспоминал Иосиф Иремашвили — еще один горийский Сосо, учившийся в семинарии, — «в детстве и юности он [Джугашвили] был хорошим другом, пока ты подчинялся его властной воле»[148]. И все же именно в то время у «властного» Джугашвили появился наставник, повлиявший на становление его личности — Ладо Кецховели. Ладо, будучи в 1893 году исключенным из семинарии за руководство забастовкой учеников, провел лето в качестве репортера газеты Чавчавадзе «Иверия», освещавшего тяжелую пореформенную жизнь крестьянства в своем родном Горийском уезде; после этого в соответствии с правилами Ладо получил право на продолжение обучения в другой семинарии, чем он и воспользовался, поступив в сентябре 1894 года в Киевскую семинарию. Однако в 1896 году он был исключен и оттуда после ареста за хранение «криминальной» литературы и был сослан под надзор полиции в свою родную деревню. Осенью 1897 года Ладо вернулся в Тифлис, присоединился к группе грузинских марксистов и поступил на работу в типографию, желая обучиться ремеслу печатника с тем, чтобы в дальнейшем издавать революционные листовки[149]. Кроме того, он восстановил связи с тифлисскими семинаристами. Кецховели пользовался среди них признанным авторитетом: его фотография висела на стене в комнате семинариста Джугашвили (вместе со снимками Михо Давиташвили и Пети Капанадзе)[150]. Несмотря на то что в Дешевой библиотеке Общества Чавчавадзе по распространению грамотности, возможно, и нашлось бы несколько марксистских текстов, включая, может быть, и работу самого Маркса («К критике политической экономии», первый из трехтомов «Капитала»), читающему Тифлису было далеко до Варшавы[151]. За начавшимся в 1898 году поворотом Сталина от типичной ориентации на социальную справедливость, известной как народничество, к марксизму в первую очередь стоял Ладо[152].

Марксизм и Россия

Карл Маркс (1818–1883), родившийся в прусской зажиточной семье, принадлежавшей к среднему классу, отнюдь не был первым современным социалистом. Такой неологизм, как «социализм», возник в 1830-е годы, более-менее одновременно с «либерализмом», «консерватизмом», «феминизмом» и многими прочими «измами», порожденными начавшейся в 1789 году французской революцией и одновременным распространением рынков. Одним из первых признанных социалистов был хлопковый барон Роберт Оуэн (1771–1858), желавший создать образцовую коммуну для своих наемных работников и с этой целью повысивший им заработную плату, сокративший продолжительность рабочего дня, строивший школы и жилые дома и боровшийся с пьянством и другими пороками — словом, стремившийся стать отцом для «своих» рабочих. Другие ранние социалисты, особенно французские, мечтали не только об улучшении условий человеческого существования, но и о построении совершенно нового общества. Граф Анри де Сен-Симон (1760–1825) и его последователи призывали к социальным экспериментам в условиях общественной, а не частной собственности с целью совершенствования общества и насаждения в нем принципов братства, разума и справедливости в духе «Республики» Платона. Шарль Фурье (1772–1837) пошел еще дальше, утверждая, что труд — основа существования и потому он должен облагораживать общество, а не вести к его дегуманизации; соответственно, он тоже строил проекты по созданию общества, подчиняющегося централизованному контролю[153]. Впрочем, не все радикалы выступали за централизованную власть: Пьер-Жозеф Прудон (1809–1865) нападал на банковскую систему, утверждая, что крупные банкиры не желают выдавать кредиты мелким собственникам и бедноте, и выступая за общество, организованное по принципу сотрудничества (взаимности), при котором государство станет ненужным. Он называл свою систему, основанную на мелкой собственности и сотрудничестве, анархизмом. Однако Маркс вместе со своим единомышленником, британским фабрикантом Фридрихом Энгельсом (1820–1895), утверждал, что социализм — не дело выбора, а «неизбежный итог» всеобщей исторической борьбы, подчиняющейся научным законам, вследствие чего нынешний строй, хотели ли этого люди или нет, был обречен на гибель.

Ужасы рынка обличали и многие консерваторы, но Маркс выделялся среди врагов нового экономического строя своими громогласными заявлениями о силе капитализма и современной промышленности. Шотландский просветитель Адам Смит в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) выдвинул получившие широкое признание аргументы о том, что конкуренция, специализация (разделение труда) и сила своекорыстия работают на благо общества. Но 29-летний Маркс в своей яркой брошюре «Манифест Коммунистической партии» с восторгом писал о том, что «пар и машина произвели революцию в промышленности» и что «потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару»[154]. До прорыва к «современной крупной промышленности» и глобализму, описывавшихся Марксом в 1848 году в качестве свершившихся фактов, нужно было ждать еще не одно десятилетие, даже в Великобритании, несмотря на промышленную революцию, происходившую здесь еще в пору германского детства Маркса. Но он предвидел все это. Прогнозируя будущее, Маркс, в отличие от Смита, утверждал, что глобальный капитализм утратит свой динамизм. В 1867 году он издал первый том своего трехтомного труда «Капитал», дававшего ответ не только Адаму Смиту, но и классику британской политической экономии Давиду Рикардо. Маркс постулировал, что источником всякой стоимости является человеческий труд и что владельцы средств производства присваивают «прибавочную стоимость», созданную рабочими. Иными словами, «капитал» — это присвоенный труд других людей. Собственники, — указывал Маркс, — инвестируют свою неправедно добытую прибавочную стоимость (капитал) в машины, позволяющие сэкономить на труде, и тем самым способствуют росту производства и общего богатства, и в то же время — снижению заработков и сокращению рабочих мест; в то время как рабочие, согласно Марксу, не способны вырваться из порочного круга обнищания, капитал концентрируется в руках все меньшего и меньшего числа людей, что препятствует дальнейшему развитию. В интересах дальнейшего экономического и социального прогресса Маркс призывал к отмене частной собственности, рынков, прибыли и денег.

Предпринятая Марксом ревизия французской социалистической мысли (Фурье, Сен-Симон) и британской политической экономии (Рикардо, Смит) основывалась на том, что германский философ-идеалист Георг Вильгельм Фридрих Гегель называл диалектикой, то есть гипотетической внутренней логикой противоречий, в рамках которой формы конфликтуют со своими противоположностями, вследствие чего двигателями исторического прогресса становятся отрицание и преодоление того, что было раньше (Aufhebung). Соответственно, капитализм вследствие присущих ему противоречий по законам диалектики будет побежден социализмом. В более широком плане Маркс полагал, что история проходит через ряд этапов — феодализм, капитализм, социализм и коммунизм (при этом строе в мире настанет изобилие) — и что ее главной движущей силой являются классы, такие как пролетариат, который уничтожит капитализм так же, как буржуазия якобы уничтожила феодализм и феодалов-землевладельцев. В теории Маркса пролетариат стал носителем вселенского гегелевского Разума, предполагаемым «вселенским классом», являющимся таковым из-за «вселенского характера своих страданий» — иными словами, не потому, что он трудился на заводах, а потому, что пролетариат был жертвой: жертвой, превратившейся в избавителя.

Маркс намеревался положить свой анализ общества в основу усилий по его изменению. В 1864 году вместе с разнородной группой влиятельных левых деятелей, включая анархистов, он основал в Лондоне международный орган, призванный объединить рабочих и радикалов всего мира и получивший название «Международное товарищество трудящихся», или «Первый интернационал» (1864–1876). К 1870-м годам деятели левого толка начали критиковать цель этой организации, поставленную Марксом, — «сосредоточить все средства производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как правящий класс», — как авторитарную, что повлекло за собой взаимные нападки и расколы. После того как Маркс в 1883 году умер в Лондоне (где он и был похоронен), различные социалистические и рабочие партии основали в Париже Второй интернационал (1889). Вместо «буржуазно-республиканской» «Марсельезы» французской революции 1789 года Второй интернационал избрал в качестве социалистического гимна песню «Интернационал», первая строка которого гласила: «Вставай, проклятьем заклейменный». Помимо этого, Второй интернационал выбрал для себя красное знамя, появившееся во Франции в противовес белому флагу династии Бурбонов и контрреволюционеров, стремившихся восстановить свергнутую монархию. Однако несмотря на французскую песню и символику, во Втором интернационале верховодили немецкие социал-демократы — верные последователи покойного Маркса. Главными соперниками немцев во Втором интернационале стали подданные Российской империи, многие из которых жили в Европе изгнанниками.

В Российской империи идея социализма пустила корни почти за полвека до появления пролетариата; своей феноменальной популярностью она была обязана самоанализу того слоя, который называл себя интеллигенцией. Он состоял из образованных, но разочарованных индивидуумов, первоначально происходивших из дворянства, но с течением времени все чаще оказывавшихся выходцами из простонародья, получившего доступ к среднему образованию и университетам. Русская интеллигенция взяла на вооружение ту же немецкую идеалистическую философию, на которую опирался Маркс, но без его тяжеловесного материализма, позаимствованного из британской политической экономии. Русские социалисты, организованные в маленькие кружки, отстаивали достоинство всех людей, обобщая собственное чувство уязвленного достоинства. Это движение возглавляли Александр Герцен и Михаил Бакунин, знакомые друг с другом выходцы из привилегированных слоев, жившие в середине XIX века. Оба они разделяли убеждение в том, что в России опорой для социализма может стать крестьянство с его институтом крестьянской общины[155]. Такие общины обеспечивали коллективную защиту от заморозков, засух и прочих бедствий посредством периодического перераспределения земельных наделов между крестьянскими домохозяйствами, а также иными способами[156]. Многие крестьяне не входили в состав общин, особенно на востоке страны (в Сибири), а также на западе и на юге (на Украине), где не было крепостного права. Но в центральных районах Российской империи произошедшее в 1860-х годах освобождение крестьян только укрепило власть общины[157]. Поскольку входившие в общину крестьяне не имели частной собственности как индивидуумы — ни до, ни после своего освобождения, — такие мыслители, как Герцен и Бакунин, считали крестьян империи урожденными социалистами, вследствие чего, по их мнению, социализм в России мог установиться еще до капитализма. Так называемые народники, вооружившись такими теориями, в 1860-х годах, после отмены крепостного права, отправились в русские села с целью помочь крестьянам выбраться из отсталости.

Народники торопились: в стране началось распространение капитализма, и они опасались, что получившие свободу крепостные превратятся в наемных рабов, а на смену помещикам-крепостникам придут эксплуататоры-капиталисты. В то же время считалось, что сильно идеализированному эгалитаризму сельской жизни угрожает появление кулаков, то есть богатых крестьян[158]. Но даже бедные крестьяне враждебно встречали самозваных наставников из большого мира. После того как избранная народниками тактика агитации не привела к массовому крестьянскому восстанию, некоторые из них обратились к политическому террору как к способу разжечь массовое восстание в городах (из чего тоже ничего не вышло). Однако прочие радикалы вместо крестьян стали возлагать свои надежды на зарождавшийся пролетариат, чему способствовало растущее влияние Маркса в России. Георгий Плеханов (г. р. 1857), отец русского марксизма, подверг критике народнический аргумент о том, что Россия может избежать капитализма благодаря якобы присущей ей врожденной тенденции (крестьянская община) к социализму. В 1880 году Плеханов эмигрировал в Европу (его изгнание растянулось на 37 лет), но его работы 1880-х годов — «Социализм и политическая борьба» (1883) и «Наши разногласия» (1885) — проникали в Россию, насаждая убеждение в том, что ни один исторический этап не может быть пропущен: только капитализм создает возможность для социализма и потому и в России перед социалистической революцией должна состояться «буржуазная революция», даже если пролетариату придется помочь буржуазии совершить эту революцию[159]. Именно так говорил Маркс. Впрочем, ближе к концу жизни Маркс, кажется, признал, что опыт Энгельса, на основе которого он делал свои обобщения, возможно, не является универсальным, что буржуазии, возможно, не присуща уникальная прогрессивность (в историческом плане) и что Россия, возможно, сумеет избежать полноценного капиталистического этапа[160]. К этой явной ереси Маркса привело то, что он полагался на суждения русского экономиста Николая Даниельсона, ставшего его доверенным лицом и снабжавшего его книгами о России. Тем не менее квазинароднические представления позднего Маркса о России не получили большой известности (на русском они были обнародованы лишь в декабре 1924 года). Марксистская критика народничества, исходившая от Плеханова, одержала интеллектуальную победу.

Этой победе способствовал сам Даниельсон, приняв участие в работе над русским переводом «Капитала», трехтомного главного труда Маркса, опубликованного в 1890-х годах и прочитанного многими людьми — включая и будущего Сталина. В 1896 году при издании третьего тома нерешительный русский цензор в конце концов признал «научный» характер «Капитала», тем самым дав разрешение на его продажу и выдачу читателям в библиотеках[161]. К тому моменту марксистская политическая экономия уже преподавалась в некоторых русских университетах, а на рубеже веков управляющий одной из московских текстильных фабрик, входивших в число крупнейших в империи, даже собрал у себя обширную марксиану[162]. В России к тому времени насчитывалось 1 миллион промышленных рабочих и более 80 миллионов крестьян. Но марксизм вытеснил народничество в качестве «ответа».

Начиная с тех же 1880-х годов марксизм распространялся и на подвластном России Кавказе. Частично он был воспринят через Россию от левых европейских движений, а частично — от неспокойной российской Польши, чье влияние ощущалось в Грузии благодаря полякам, отправленным в ссылку на Кавказ, а также грузинам, учившимся в царской Польше. Помимо этого за распространением марксизма в Грузии стоял конфликт поколений. Роль кавказского Плеханова сыграл Ной Жордания. Он родился в 1869 году в дворянской семье из Западной Грузии, учился в Тифлисской семинарии и вместе с другими, включая Сильву Джибладзе, тифлисского семинариста, давшего в 1884 году пощечину русскому ректору, в 1892 году основал «Третью группу» («Месаме-даси»). Их целью являлось противопоставление своей откровенно марксистской ориентации консервативному народничеству Ильи Чавчавадзе («Первая группа») и национальному (классическому) либерализму Георгия Церетели («Вторая группа»). Путешествуя по Европе, Жордания познакомился с Карлом Каутским, родившимся в Праге лидером германских социал-демократов, а также с Плехановым. В 1898 году по предложению Георгия Церетели Жордания стал редактором журнала «Квали»[163]. Под его руководством «Квали» превратился в первое легальное марксистское периодическое издание в Российской империи, выступавшее за самоуправление, развитие и грузинскую культурную автономию в пределах России (примерно такую же позицию занимали австрийские социал-демократы в многонациональном габсбургском государстве). Прошло немного времени, и марксистская литература — включая сто мимеографированных копий «Манифеста Коммунистической партии», переведенного на грузинский с русского, — стала подпольно доставляться в Тифлис, способствуя расширению круга молодых кавказских радикалов — таких, как Джугашвили[164].

Тифлис стал их организационной лабораторией. В этом городе мелких торговцев, носильщиков и ремесленников, окруженном неспокойной деревней, насчитывалось 9 тысяч зарегистрированных мастеровых, по большей части состоявших в артелях размером в один-два человека. Около 95 % его «промышленных предприятий» являлись мастерскими менее чем с десятью рабочими. Однако численность пролетариата в крупных железнодорожных депо и мастерских (открывшихся в 1883 году), а также на нескольких табачных фабриках и кожевенной фабрике Адельханова, составляла не менее 3 тысяч человек (до 12 500 человек в Тифлисской губернии в целом). Тифлисские железнодорожные рабочие не выходили на работу в 1887 и 1889 году, а затем еще раз делали так на протяжении пяти дней в середине декабря 1898 года — эта крупная стачка была организована Ладо Кецховели и другими рабочими. Во время этих волнений, продолжавшихся целую рабочую неделю — с понедельника по субботу, — Джугашвили находился в семинарии[165]. Но благодаря Кецховели кружок семинаристов — совсем недавно, в мае 1898 года, оказавшийся в подчинении у Джугашвили, — расширился, приняв в свой состав около полудюжины рабочих из тифлисских железнодорожных депо и мастерских. Обычно он собирался по воскресеньям, в тифлисском районе Нахаловка (Надзаладеви), где не было ни тротуаров, ни фонарей, ни канализации, ни водопровода[166]. Джугашвили читал рабочим лекции о «механике» капиталистического строя и необходимости участия в политической борьбе за улучшение положения рабочих[167]. Через Ладо он познакомился с неистовым Сильвой Джибладзе, который, судя по всему, помог Джугашвили научиться вести агитацию среди рабочих и привел его в несколько новых «кружков»[168]. Кроме того, возможно, именно Джибладзе представил Джугашвили Ною Жордании.

Примерно в 1898 году Джугашвили явился к Жордании в «Квали», так же, как когда-то пришел к аристократу Чавчавадзе в журнал «Иверия» (в котором были напечатаны его стихи). Аристократ Жордания, любезный человек с обликом профессора, с виду совсем не похожий на радикала, впоследствии вспоминал, что его дерзкий юный посетитель сказал ему: «Я решил бросить семинарию, чтобы распространять ваши идеи среди рабочих». По утверждению Жордании, он устроил молодому Джугашвили экзамен на тему политики и общества, а затем посоветовал ему вернуться в семинарию и продолжить изучение марксизма. Этот снисходительный совет не нашел у Джугашвили отклика. «Я подумаю об этом», — якобы ответил будущий Сталин[169]. В августе 1898 года Джугашвили вслед за Ладо Кецховели все-таки вступил в «Третью группу» грузинских марксистов.

Формально «Третья группа» не являлась политической партией, которые были запрещены в царской России, но в марте 1898 года в частном деревянном домике на окраине Минска, небольшого города, находившегося в «черте оседлости», состоялся учредительный «съезд», на котором была основана марксистская Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) — будущая правящая партия Советского Союза, созданная по образцу аналогичной германской партии. Это была уже вторая попытка (из предыдущей попытки основать партию в Киеве ничего не вышло). Организационную поддержку Минскому съезду оказывал еврейский рабочий бунд («федерация»), основанный пятью месяцами ранее. На съезде присутствовало всего девять делегатов, включая лишь одного рабочего (вследствие чего некоторые делегаты возражали против того, чтобы будущая партия называлась «рабочей») [Этими делегатами были Борис Эйдельман (главный организатор), Степан Радченко, Арон Кремер, Александр Ванновский, Абрам Мутник, Казимир Петрусевич, Павел Тучапский, Натан Вигдорчик и Шмуэль Кац (единственный рабочий).] На 1898 год пришлась 50-я годовщина «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, и делегаты съезда, продолжавшегося три дня, приняли свой собственный манифест, беспощадно обличавший «буржуазию»; по мнению делегатов, его следовало переписать с целью дальнейшего распространения, и эта задача была поручена Петру Струве (г. р. 1870), сыну пермского губернатора и выпускнику юридического факультета Петербургского университета[170]. (Как впоследствии объяснял Струве, «самодержавие создало в душе, помыслах и навыках русских образованных людей психологию и традицию государственного отщепенства»[171].) Царская тайная полиция не знала о Минском съезде, но за большинством его делегатов уже была установлена слежка и вскоре многие из них были арестованы[172]. Владимир Ульянов, больше известный как Ленин, узнал о Минском съезде 1898 года, находясь в трехлетней ссылке в Восточной Сибири, куда его отправили после 15-месячного тюремного заключения за распространение революционных листовок и участие в заговоре с целью убить царя. Минский съезд оказался единственным дореволюционным съездом РСДРП, проведенным на территории Российской империи[173]. Но вскоре группа социалистов-эмигрантов, в состав которой входили Плеханов, его старые товарищи Пинхус Борух (Павел Аксельрод) и Вера Засулич, а также молодые революционеры Юлий Цедербаум (Юлий Мартов) и Ленин, начали издавать в Европе русскоязычную газету, первый номер которой вышел в Штутгарте в декабре 1900 года. Эта газета, призванная объединить русских революционеров вокруг марксистской программы, получила название «Искра» — имелась в виду та искра, из которой «возгорится пламя»[174].

Агитатор, учитель

Будущий Сталин (как и Ленин) вел отсчет своего «членства в партии» с 1898 года. Осенью и зимой 1898–1899 годов он все чаще нарушал порядки, заведенные в семинарии: опоздал на утренний молебен, нарушил дисциплину на богослужении (насколько можно судить, ушел еще до его окончания, жалуясь на то, что от долгого стояния у него началась боль в ноге), вернулся с трехдневным опозданием из отпуска, проведенного в Гори, не поздоровался с преподавателем (бывшим инспектором Мураховским), смеялся в церкви, возмущался обыском, ушел со всенощной. Джугашвили получал замечания и даже подвергался заключению в карцере семинарии. 18 января 1899 года ему было запрещено в течение месяца покидать территорию семинарии и выходить в город — очевидно, в связи с тем, что у него был найден большой запас запрещенных книг. (Еще один семинарист, пойманный с поличным, был исключен[175].) Более того, после пасхальных каникул Джугашвили не сдал годичных экзаменов. 29 мая 1899 года он был упомянут в официальном органе грузинского экзархата: «Увольняется из семинарии за неявку на экзамены по неизвестной причине»[176]. Это исключение, а также загадочные слова о «неизвестной причине», дали пищу для всевозможных интерпретаций, включая позднейшую похвальбу самого Сталина, будто бы он был «вышиблен за пропаганду марксизма» из православной семинарии[177]. Но еще до того, как стать правителем, он не раз утверждал, что ему неожиданно назначили плату за обучение, которую он не мог заплатить, и что на последнем году обучения он лишился частичной финансовой поддержки со стороны государства. Впрочем, он ни разу так и не сказал, за что его лишили стипендии[178]. Кроме того, у нас как будто бы нет указаний на то, что он обращался за финансовой поддержкой к Эгнаташвили или к другим благодетелям. Наконец, о неспособности платить за обучение ничего не говорится в формальном решении об исключении. И все же его стесненные обстоятельства были хорошо известны (Джугашвили много раз обращался к ректору с просьбой о финансовом вспомоществовании), и совсем не исключено, что блюстители дисциплины во главе с инспектором Абашидзе сумели избавиться от Джугашвили, воспользовавшись его бедностью[179].

Через четыре года после исключения Джугашвили Абашидзе получил повышение — был посвящен в епископы, что представляло собой явный знак одобрения[180]. На самом деле проводившаяся в семинарии политика русификации провалилась. Кавказские власти уже в 1897–1898 годах, судя по всему, пришли к заключению, что Тифлисская семинария наносит ущерб русским интересам и ее следует закрыть (согласно воспоминаниям одного из преподавателей). Впрочем, вместо того, чтобы немедленно закрывать ее, церковники решили провести чистку среди этнических грузин, учившихся в семинарии[181]. Списки нарушителей-семинаристов были переданы из семинарии в жандармерию[182]. В сентябре 1899 года от 40 до 45 семинаристов были исключены «по собственному желанию». Вскоре в семинарии вообще не осталось учащихся-грузин. (Семинария была окончательно закрыта в 1907 году[183].) Джугашвили мог бы быть исключен вместе со многими другими семинаристами. Но то, что его исключили отдельно, возможно, объясняется местью со стороны Абашидзе. Так или иначе, остается тот факт, что неявка Джугашвили на экзамены так и не получила никакого объяснения и что он, судя по всему, не подавал прошения о повторной сдаче экзаменов. Возможно, ключ к разгадке может дать то обстоятельство, что в год исключения Джугашвили из семинарии он предположительно стал отцом маленькой девочки — Прасковьи (Паши) Георгиевны Михайловской, которая очень сильно походила на него во взрослом возрасте[184]. Кружок семинаристов во главе с Джугашвили для своих тайных встреч снимал лачугу в Тифлисе, у подножья священной горы Мтацминда, но молодые люди могли использовать ее и для свиданий[185]. Впоследствии Сталин сохранил полученное им письмо с подтверждением его отцовства в своем архиве. Если принимать всерьез это косвенное свидетельство, оно может объяснить, почему Джугашвили лишился государственной стипендии и не подавал прошения о повторной сдаче экзаменов или о возобновлении выплаты стипендии[186].

Но биографы отмечают и другие странности. После исключения из семинарии Джугашвили остался должен государству более 600 рублей — что представляло собой фантастическую сумму — за то, что не стал священником и вообще не получил никакой должности в структуре православной церкви, не пожелав идти даже в учителя. Ректорат отправил ему письмо с предложением стать учителем в церковно-приходской школе, но Джугашвили отказался; тем не менее семинария, судя по всему, не обратилась к светским властям, чтобы заставить его выполнить свои финансовые обязательства[187]. Более того, в октябре 1899 года, не выплатив свой долг, Джугашвили затребовал в семинарии и получил официальный документ об окончании четырех классов в семинарии (поскольку пятого он не закончил). При этом в табели у исключенного семинариста стояла пятерка за поведение[188]. Возможно, все эти странности, которые в обычных условиях заставили бы заподозрить, что дело не обошлось без взятки, и не имели никакого значения. При всем вышесказанном не исключено, что будущий Сталин просто перерос семинарию, будучи на два года старше одноклассников и успев с головой уйти в революционную деятельность под руководством Ладо. Джугашвили не собирался идти в священники и в то же время вряд ли бы получил в семинарии рекомендацию продолжить обучение в университете. Исключение из семинарии, как якобы признавался Джугашвили одному из своих соучеников, стало для него «ударом», но даже если так, он не боролся за право остаться[189].

Джугашвили, по-прежнему погруженный в книги, все больше и больше представлял себя в роли учителя. Лето 1899 года он снова провел не в Гори, а в селе Цроми, со своим приятелем Михо Давиташвили, сыном священника. Их навещал Ладо Кецховели. Полиция обыскала дом Давиташвили, но, по-видимому, семья была предупреждена и обыск ничего не дал. Тем не менее Михо принадлежал к большой группе семинаристов, в сентябре 1899 года не ставших продолжать занятия в семинарии «по собственному желанию»[190]. Джугашвили пригласил многих ребят, исключенных вслед за ним из семинарии, в возглавлявшийся им кружок самообразования[191]. Кроме того, он продолжал встречаться с рабочими и читать им лекции. Затем, в декабре 1899 года, вскоре после получения из семинарии официального документа об окончании четырех курсов — который, возможно, понадобился ему для поступления на работу, — Джугашвили устроился на оплачиваемую должность в Тифлисскую метеорологическую обсерваторию, являвшуюся государственным учреждением. Это было большой удачей, но свою роль здесь сыграла и его связь с семейством Кецховели: Вано Кецховели, младший брат Ладо, работал в обсерватории, а Джугашвили поселился у Вано уже в октябре 1899 года; чуть погодя удачно вышло так, что уволился один из сотрудников обсерватории[192]. Джугашвили получал относительно хорошие деньги: 20–25 рублей в месяц (в то время на Кавказе средняя оплата за квалифицированный труд составляла 14–24 рубля, а за неквалифицированный — 10–13 рублей)[193]. Зимой он чистил снег, летом сметал пыль, а кроме этого, ежечасно записывал показания термометра и барометра. Кроме того, будущий Сталин тратил много времени на чтение и стал увлеченным агитатором. Когда у него была ночная смена, он мог целый день изучать труды по марксизму или читать лекции группам рабочих, что превратилось для него в абсолютную страсть.

Еще одним источником вдохновения стали для него сомнения в отношении социалистического истеблишмента. В знак солидарности с Ладо Кецховели, который иногда скрывался по ночам в обсерватории, Джугашвили стал косо смотреть на журнал «Квали», издававшийся Жорданией. В качестве легального издания «Квали» подлежал цензуре и был вынужден проявлять сдержанность, предлагая читателям «выхолощенный марксизм», что было нестерпимо для молодых радикалов. По мнению Кецховели и Джугашвили, фельетоны «Квали» «ничем не помогали» истинным рабочим. Ладо мечтал выпускать свой собственный нелегальный журнал и привлекал к сотрудничеству все больше молодых пропагандистов, подобных Джугашвили[194]. Жордания и его сторонники выступали против нелегального журнала, опасаясь того, что он подставит под удар и их легальный журнал. Когда Джугашвили написал статью, в которой критиковал «Квали» за его явную покорность и бездействие, Жордания и редакторы журнала отказались ее печатать. До Джибладзе и Жордании дошли слухи, что Джугашвили у них за спиной ведет агитацию против «Квали»[195]. Но вне зависимости от личной неприязни, на кону стояли реальные тактические разногласия: будущий Сталин в унисон с Ладо требовал, чтобы марксистское движение перешло от просветительской работы к активным действиям. Ладо подал пример, 1 января 1900 года организовав забастовку кучеров городской конки. Кучера зарабатывали за тринадцатичасовой рабочий день по 90 копеек, причем часть этой суммы отбиралась у них в виде сомнительных «штрафов». Их отказ работать ненадолго вызвал паралич в столице и привел к повышению окладов. Тем самым рабочие продемонстрировали свою силу. Однако, как отмечали Жордания и Джибладзе, имелся здесь и риск. Один из служащих конки донес на Ладо и тот в середине января 1900 года едва ускользнул от тифлисских жандармов, сбежав в Баку[196]. В том же месяце Джугашвили был впервые арестован. Несколькими неделями ранее ему как раз исполнился 21 год, что означало совершеннолетие.

Формально его обвиняли в том, что его отец Бесо не уплатил положенных налогов в Диди-Лило, селе, которое Бесо покинул более тридцати лет назад, однако по бумагам продолжая числиться его жителем. Джугашвили оказался в камере Метехской тюрьмы — стоявшей на утесе, мимо которого он проходил в 11-летнем возрасте по пути на фабрику Адельханова, где работал вместе с отцом. Судя по всему, Михо Давиташвили и прочие друзья собрали деньги и выплатили за Бесо его недоимку, после чего Джугашвили вышел на свободу. Из Гори приехала Кеке, настояв на том, чтобы какое-то время пожить вместе с ним в его комнате в обсерватории, — и тем самым поставила его в неудобное положение. Она «жила в постоянном волнении за сына, — вспоминала их соседка и дальняя родственница (Мария Китиашвили). — Я хорошо помню, как она приходила к нам и плакала о своем дорогом Сосо: где-то он сейчас, не забрали ли его жандармы»[197]. Вскоре полиция установит слежку уже за самой Кеке и будет время от времени вызывать ее на допросы. Остается неясным, почему жандармы не арестовали Бесо, который жил в Тифлисе (Иосиф время от времени получал от отца сапоги кустарного изготовления)[198]. Неясно и то, почему Джугашвили не был арестован и за свой долг государству, которому он не вернул выплаченную ему стипендию. Не стоит сбрасывать со счетов полицейскую некомпетентность. Но арест за долги Бесо производит впечатление предлога, предупреждения юному радикалу или, возможно, маневра с целью пометить его: Джугашвили был сфотографирован для полицейской картотеки. Он вернулся на работу в обсерваторию, но вместе с тем продолжил нелегальное чтение политических лекций и оставался под надзором. «По агентурным сведениям Джугашвили социал-демократ и ведет сношения с рабочими, — отмечали в полиции. — Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается»[199].

В подполье

Нелегальная социалистическая агитация едва ли сколько-нибудь заметно выделялась на фоне распространенных на Кавказе петушиных боев, бандитизма и проституции (как сексуальной, так и политической), по крайней мере на первых порах. Уже в 1900 году подавляющее большинство жителей Тифлиса, находившихся под надзором полиции, составляли армяне, за которыми следили, опасаясь их связей с соплеменниками, проживавшими за границей, в Османской империи. Но всего несколькими годами ранее персонажами большинства полицейских досье на «политических» подозреваемых были грузины и социал-демократы — таковых насчитывалось 238, включая Джугашвили[200]. 21 марта 1901 года полиция совершила налет на Тифлисскую обсерваторию. Хотя Джугашвили отсутствовал, когда полиция обыскивала имущество, принадлежавшее ему и другим служащим, возможно, что он находился неподалеку, был выслежен и тоже подвергся личному обыску[201]. Но даже если дело обстояло так, полиция не арестовала его — возможно потому, что хотела продолжить за ним слежку в надежде выйти на его товарищей. Но, как бы то ни было, метеорологическая карьера будущего Сталина на этом закончилась. Он навсегда ушел в подполье.

Отныне у Джугашвили не имелось никаких средств к существованию, кроме частных уроков, которые он давал время от времени, и ему приходилось жить за счет коллег, подруг и пролетариев, которых он желал возглавить. Он погрузился в подпольную деятельность — такую, как устройство конспиративных квартир и подпольных типографий, полезных при проведении забастовок и первомайских демонстраций. Социалисты всего мира провозгласили 1 мая праздником в память о состоявшихся в 1886 году в Чикаго волнениях на Хаймаркет, когда полиция открыла огонь по бастующим, требовавшим восьмичасового рабочего дня. В Тифлисе первомайская демонстрация под красными флагами впервые состоялась в 1898 году по инициативе железнодорожных рабочих. В первых трех демонстрациях, прошедших за пределами города, приняло участие 25 (в 1898 году), 75 (в 1899 году) и 400 (в 1900 году) человек. В преддверии 1 мая 1901 года Джугашвили принял участие в организации смелого, рискованного шествия прямо по проспекту Головина, в самом центре Тифлиса. Он вел агитацию в Главных железнодорожных мастерских Тифлиса, основном месте сосредоточения рабочих в городе. Царская полиция произвела превентивные аресты и бросила на рабочих конных казаков, вооруженных шашками и нагайками, но им навстречу с криками «Долой самодержавие!» вышли не менее двух тысяч рабочих и зевак. В ходе сорокапятиминутной схватки, во время которой противники сходились врукопашную, улицы кавказской столицы обагрились кровью[202].

Царская полиция ссылала русских социал-демократов за революционную деятельность на Кавказ — где они, естественно, помогали раздувать революционный пожар — и Джугашвили, в частности, свел знакомство с Михаилом Калининым[203]. Но образцом для Джугашвили и ключевым звеном, связывавшим его с социал-демократами Российской империи, оставался 26-летний воинственный Кецховели. Находясь в бакинском подполье, Ладо все-таки основал издание на грузинском языке, ставшее конкурентом «Квали» — «Брдзола» («Борьба»), агрессивный листок, который начал выходить в сентябре 1901 года. Имея в виду кровавые столкновения в Тифлисе на 1 мая 1901 года, автор анонимной статьи в «Брдзоле» за ноябрь-декабрь 1901 года вызывающе заявлял, что «жертвы, приносимые нами сегодня в уличных демонстрациях, сторицей будут возмещены нам», добавляя к этому: «Каждый павший в борьбе или вырванный из нашего лагеря [арестами] борец подымает сотни новых борцов»[204]. Подпольная типография, организованная Кецховели в Баку вместе с Авелем Енукидзе, Леонидом Красиным и другими социал-демократами, была спрятана в мусульманском квартале города и носила прозвище Нина (русский вариант имени Нино, святой покровительницы Грузии). Кроме того, в ней перепечатывалась недавно основанная эмигрантами-марксистами русскоязычная газета «Искра», оригинальные номера которой переправлялись из Центральной Европы в Баку через иранский Табриз на лошадях[205]. Очень скоро «Нина» стала крупнейшей подпольной социал-демократической типографией во всей Российской империи и царская полиция не могла с ней справиться в течение долгого времени (с 1901 по 1907 год)[206]. Именно благодаря типографии «Нина», а также «Брдзоле» молодой Джугашвили познакомился с идеями Ленина, написавшего много гневных (анонимных) передовиц для тринадцати номеров «Искры», вышедших до конца 1901 года[207].

Кецховели в обход Жордании дал Джугашвили возможность прикоснуться к пульсу русской социал-демократии, что помогло ему стать сведущим марксистом и воинственным уличным агитатором. Эти зерна упали на почву уже глубоко укоренившейся в Джугашвили склонности к самообразованию и его искреннего стремления просвещать массы. Впрочем, личный опыт заставлял Джугашвили сетовать на то, что рабочие сплошь и рядом не ценят значения учебы и самосовершенствования. На состоявшемся 11 ноября 1901 года заседании только что созданного Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии он солидаризовался не с рабочими, а с представителями полуинтеллигенции — то есть такими же людьми, как он сам и Ладо. Он указывал, что прием рабочих в партию несовместим с требованиями «конспирации» и повлечет за собой аресты. Ленин отстаивал эту точку зрения на страницах «Искры». Кроме того, он написал охватывавшую широкий круг вопросов брошюру «Что делать?» (март 1902 года), в которой защищался от резких нападок со стороны других марксистов-«искровцев», которым подвергся в сентябре 1901 года. Позиция Ленина, выступавшего за то, чтобы партия опиралась на интеллигенцию, вскоре привела к расколу в рядах «искровцев»[208]. Впрочем, на заседании Тифлисского комитета в ноябре 1901 года большинство кавказских социал-демократов проголосовало за прием рабочих в партию, вопреки проленинским призывам Джугашвили[209]. Одновременно Тифлисский комитет решил отправить Джугашвили в черноморский порт Батум, чтобы вести там агитацию среди рабочих[210].

Это было весьма ответственное назначение. Портовый город Батум, находившийся всего в двенадцати милях от османской границы, был отобран у турок вместе с остальной исламской Аджарией в ходе войны 1877–1878 годов, а после того, как сюда пришла построенная Россией Закавказская железная дорога, превратился в терминал для вывоза российской нефти с Каспийского моря. Велось строительство самого длинного в мире нефтепровода из Баку в Батум (он открылся в 1907 году), а финансировавшие его постройку братья Нобель из Швеции, прославившиеся изобретением динамита, знаменитые французские банкиры братья Ротшильд и армянский магнат Александр Манташьян (г. р. 1842), известный под русифицированной фамилией Манташев, вознамерились покончить с почти абсолютной монополией американского концерна Standard Oil на поставки керосина в Европу[211]. Джугашвили тоже собирался воспользоваться нефтяным бумом, но в леворадикальных целях. (Вскоре туда по морю из Марселя начнется доставка «Искры» и прочей русскоязычной марксистской литературы.) В Батуме уже существовали «воскресные школы» для рабочих, созданные Николозом (Карло) Чхеидзе (г. р. 1864), одним из основателей «Третьей группы», и Исидором Рамишвили (г. р. 1859) — оба они были близкими товарищами Ноя Жордании.

Юный Джугашвили окунулся в рабочую среду, где он выступал «без ораторского красноречия», как впоследствии вспоминал другой грузин, испытывавший к нему враждебность. — «Говорил он грубо, резко и в этой грубости чувствовалась энергия, в этих словах ощущалась сила, настойчивость. Говорил он часть с сарказмом, с иронией», но затем «извинялся, заявляя, что говорит языком пролетариев, а пролетарии ведь не обучены деликатным манерам и аристократическому краснобайству»[212]. Джугашвили в самом деле стал своим среди рабочих, когда он был по знакомству нанят в нефтяную компанию Ротшильдов. 25 февраля 1902 года руководство компании в условиях снижения спроса на ее продукцию уволило 389 (из примерно 900) рабочих с выплатой им двухнедельного оклада, что два дня спустя привело к всеобщей забастовке[213]. Власти произвели массовые аресты. Командующий войсками на Кавказе втайне признавался местным губернаторам, что социал-демократическая «пропаганда» падает на «подходящую почву» из-за ужасающих условий, в которых рабочим приходилось жить и трудиться[214]. Более того, политика депортации протестующих рабочих в их родные деревни лишь усиливала бунтарские настроения в грузинской деревне[215]. 9 марта толпа, вооруженная булыжниками, попыталась освободить из пересыльной тюрьмы товарищей, ожидавших депортации. «Братья, не бойтесь, — кричал им из тюрьмы один из заключенных, — они стрелять не могут, ради бога освободите нас». Полиция открыла огонь, убив не менее четырнадцати человек[216].

«Батумская резня» вызвала отголоски по всей Российской империи, но для Джугашвили — распространявшего подстрекательские листовки — ее итогом 5 апреля 1901 года стал арест. В полицейском донесении он был назван «учителем рабочих», «не имевшим конкретного занятия и определенного места жительства»[217]. Неясно, оказал ли Джугашвили какое-либо влияние на распространение воинственных настроений среди рабочих. Но его обвиняли в подстрекательстве «к неповиновению правительству и власти верховной»[218]. Кроме того, батумские события имели своим следствием глубокую враждебность к Джугашвили, со стороны социал-демократических кругов Кавказа. Тифлисский комитет прислал ему на замену Давида (Мохеве) Хартишвили. В Тифлисе Мохеве указывал, что лишь рабочие имеют право на полноценное членство в Тифлисском комитете, отказывая в таком статусе представителям интеллигенции (таким, как Джугашвили). Оказавшись в Батуме, Мохеве обвинил арестованного Джугашвили в том, что тот сознательно спровоцировал побоище[219]. Однако, пока Джугашвили находился в тюрьме, его батумские сторонники не желали подчиняться Мохеве. Согласно полицейскому докладу, составленному по донесениям осведомителей, «деспотизм Джугашвили многих, наконец, возмутил и в организации произошел раскол»[220]. Именно во время этого заключения Джугашвили начал регулярно пользоваться псевдонимом Коба, по имени «борца с несправедливостью»[221]. Его поведение разозлило членов Тифлисского комитета. Скорее всего, они пришли бы в еще большую ярость, если бы знали, что будущий Сталин, в 1902–1903 годах томясь в Батумской следственной тюрьме, дважды обращался к кавказскому генерал-губернатору с просьбой об освобождении, ссылаясь на «Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже двенадцать лет и видящей во мне единственную опору в жизни»[222]. (Кеке в январе 1903 года тоже обратилась к генерал-губернатору с прошением об освобождении ее сына.) В случаях, когда подобное пресмыкательство становилось известным, оно вполне могло испортить революционеру репутацию. Тюремный врач осмотрел Джугашвили, но жандармерия не пожелала проявлять милосердие[223]. Через пятнадцать месяцев после своего ареста, в июле 1903 года, Коба Джугашвили в административном порядке был приговорен к трехлетней ссылке в Бурятию — область в Восточной Сибири с монголоязычным населением.

В ноябре 1903 года будущий Сталин за решеткой своего телячьего вагона, вероятно, впервые видел настоящую зиму — покрытую снегом землю, скованные льдом реки. Коба-мститель, грузин, попавший в Сибирь, едва не замерз насмерть во время своей первой попытки побега. Но уже в январе 1904 года он сумел улизнуть от начальника полиции в своей деревне, преодолеть сорок миль до железной дороги и нелегально вернуться в Тифлис[224]. Историю своего побега впоследствии он излагал в трех разных вариантах; согласно одному из них, его подвез курьер, которого он напоил водкой. На самом же деле будущий Сталин, по-видимому, воспользовался реальным или поддельным жандармским удостоверением личности — что лишь усугубило подозрения, вызванные его скорым побегом. (Не был ли он завербован полицией?)[225] Пока он отсутствовал, в Тифлисе прошел съезд, на котором состоялось объединение социал-демократов Южного Кавказа и был создан «комитет союза» в составе девяти членов; Джугашвили был кооптирован в него[226]. Тем не менее его бывший батумский комитет не желал иметь с ним дела. Его имя ассоциировалось с пролитой полицией кровью и с произошедшим там политическим расколом, а после его скорого возвращения ему не доверяли как возможному агенту-провокатору[227]. Находясь в розыске, он вел кочевой образ жизни: вернулся в Гори (где добыл новые поддельные документы), оттуда в Батум и снова в Тифлис. 22-летняя Наташа Киртава-Сихарулидзе, его бывшая квартирная хозяйка и любовница, с которой он жил в батумском подполье, не пожелала ехать с ним в Тифлис и за это получила от него порцию брани[228]. Полицейский надзор в столице Кавказа был хорошо налажен и Джугашвили менял место жительства не менее восьми раз в месяц. Он снова встретился с Львом Розенфельдом, больше известным под фамилией Каменев, и тот помог ему найти убежище. Одна из явочных квартир принадлежала Сергею Аллилуеву, опытному машинисту, высланному в Тифлис, нашедшему работу в железнодорожных мастерских и женившемуся. Дом Аллилуева (будущего второго тестя Сталина) на окраине Тифлиса превратился в место, где собирались социал-демократы и где могли найти убежище агитаторы, которым на какое-то время удавалось избежать ареста и ссылки[229].

Кроме того, Каменев дал Сталину экземпляр книги Макиавелли «Государь» в переводе на русский (1869), хотя этот итальянский политический теоретик едва ли был нужен русским революционерам[230]. Сергей Нечаев (1847–1882), сын крепостного и основатель тайного общества «Народная расправа», в 1871 году заявил: «Нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно все, что мешает ему»[231].

* * *

Так под влиянием Ладо начался путь будущего диктатора в революцию; эти годы (1898–1903) вместили в себя его работу в качестве агитатора и просветителя рабочих, выбор кровавой конфронтационной стратегии при проведении первомайской демонстрации в Тифлисе, создание нелегальной марксистской типографии, соперничавшей с легальной, обвинения в провоцировании полицейской резни и в расколе партии в Батуме, долгое и тягостное тюремное заключение на западе Грузии, тайное пресмыкательство перед кавказским генерал-губернатором, недолгую ссылку в морозной Сибири, подозрения в сотрудничестве с полицией, жизнь в бегах. Джугашвили, этот набожный мальчик из Гори, почти в мгновение ока перешел от проноса книг Виктора Гюго в Тифлисскую семинарию к участию — пусть даже на абсолютно вторых ролях — в глобальном социалистическом движении. Причиной этого главным образом была не какая-то присущая Кавказу культура беззакония, а царившие в Российской империи глубочайшая несправедливость и репрессии. Юные горячие головы с готовностью вступали в открытое противоборство с режимом, воображая, что они измеряют глубины непреклонности самодержавия. Однако вскоре этот воинственный, рискованный подход был взят на вооружение даже теми социалистами-марксистами, которые долго выступали против этого — такими людьми, как Жордания и Джибладзе с их журналом «Квали». Царская политическая система и условия, сложившиеся в империи, подталкивали к воинственности. На Кавказе, как и в империи в целом, левые обычно перескакивали этап агитации за создание профсоюзов — которые оставались в России под запретом намного дольше, чем в Западной Европе, — и переходили сразу к насильственному свержению репрессивного строя[232].

Даже официальные круги выражали озабоченность (во внутренней переписке) существованием мощных источников бунтарских настроений: жестокость фабрично-заводского режима переступала всякие пределы; помещики и их управляющие обращались с освобожденными крестьянами как с рабами; при этом любые попытки исправить эту ситуацию преследовались как измена[233]. «Сперва ты убеждаешься в том, что существующие условия негодны и несправедливы, — впоследствии убедительно объяснял Сталин. — Потом ты решаешь сделать все, что в твоих силах, чтобы их исправить. При царском режиме любая попытка чем-нибудь реально помочь народу ставила тебя вне закона; тебя начинали преследовать и травить как революционера»[234]. Если жизнь при царизме сделала его, как и многих других молодых людей, уличным бойцом-революционером, то Джугашвили в то же время подавал себя как просветителя — хотя на тот момент он занимался просветительством почти исключительно в устной форме, — а также как изгоя и аутсайдера, выскочку, бросившего вызов не только царской полиции, но и непонятливому революционному истеблишменту во главе с Жорданией[235]. Стремясь встать во главе протестующих рабочих, Джугашвили достиг лишь частичного успеха. Тем не менее он проявил себя мастером по созданию сплоченных групп молодых людей, подобных ему самому. Как вспоминал один враждебно настроенный грузин-эмигрант, «От всех других большевиков Коба отличался безусловно большей энергией, неустанной трудоспособностью, непреодолимой страстью к властвованию, а главное своим огромным и своеобразным организаторским талантом», нацеленным на воспитание «преданных ему людей, при посредстве которых стремился <…> держать всю организацию в своих руках»[236].

Однако прежде чем Джугашвили обрел самостоятельность, образцом отважного профессионального революционера — сражающегося с несправедливостью, живущего, проявляя чудеса изворотливости, в подполье, оставляющего с носом царскую полицию — для него служил Ладо Кецховели[237]. Леонид Красин называл Ладо организационным гением. Сергей Аллилуев считал Ладо самой притягательной личностью во всем кавказском социалистическом движении. Тем не менее весной 1902 года издание «Брдзолы» было прекращено после выхода всего четырех номеров, вслед за обширными арестами среди бакинских социал-демократов. (Вскоре после этого был закрыт и соперничавший с ней «Квали».) В сентябре 1902 года Кецховели тоже был арестован и посажен в Метехскую тюрьму в Тифлисе. Не исключено, что Ладо, расстроенный арестами товарищей, сам выдал себя, назвав свое настоящее имя во время полицейского обыска в квартире одного из его товарищей. Ладо, стоявший у огромного окна тюремной камеры и перекликавшийся с другими заключенными и прохожими, «бунтарь», «вызывавший страх и ненависть» у тюремной администрации, едва ли не ежедневно изводил тюремную охрану. Предпринятая им попытка передать на волю записку, возможно, привела к аресту Авеля Енукидзе. В августе 1903 года, когда Ладо отказался отойти от окна, один из стражников после предупреждения выстрелил в него через окно, и 27-летний Ладо был убит[238]. Рассказывали, что Ладо вызывающе кричал «Долой самодержавие!». Похоже, он был готов и даже желал умереть за дело революции.

Впоследствии Сталин не стремился уничтожить память о независимых революционных подвигах Ладо и о его существовании, хотя из истории были вычеркнуты почти все в то или иное время каким-либо образом связанные с диктатором[239]. (Дом, в котором родился Ладо, фигурировал в киножурналах о Советской Грузии[240].) В этом отношении свою роль, несомненно, сыграла ранняя мученическая смерть Ладо. Но это обстоятельство напоминает нам о том, что и Иосифа Джугашвили могла ожидать та же судьба, которая постигла его первого наставника: безвременная смерть в царской тюрьме.

Глава 3. Самый опасный враг царизма

Российская империя охвачена брожением. Беспокойство и сомнения овладели всеми классами. Это в равной степени верно в отношении рабочих, студентов, дворянства, включая высшие придворные круги, промышленников, торговцев, лавочников и, не в последнюю очередь, крестьян <…> Единственный проверенный способ справиться с этой ситуацией, нередко предлагаемый за границей, — даровать стране конституцию; но, если это сделать здесь, итогом почти наверняка станет революция.

Докладная записка австро-венгерского атташе

в С.-Петербурге для Вены, 1902[241]

Российская Евразия — согласно переписи 1897 года, в ней проживало 104 народности, говорившие на 146 языках, — представляла собой самый пестрый калейдоскоп в мире, но, по правде говоря, всякая империя — это причудливое лоскутное одеяло[242]. Главной чертой Российской империи тоже было не множество народностей само по себе, а политическая система. Создание основ современного российского государственного аппарата обычно объявляется деянием Петра I, или Петра Великого (правил в 1682–1725 годах), несмотря на то что корни приписываемых ему великих перемен нередко восходят к правлению его отца или даже деда[243]. Кроме того, Петра считают проводником вестернизации, несмотря на то что он не доверял Западу и использовал его чисто инструментальным образом, а именно в качестве источника технических знаний[244]. Петр, чья мать имела в числе своих отдаленных предков татар, в культурном плане действительно сблизил Россию с Европой. В институциональном плане он упорядочил государственный аппарат по шведскому образцу. Кроме того, он учредил «Табель о рангах», лестницу стимулов, поощрявших конкуренцию за почести и привилегии и открывавших поступление на государственную службу для новых людей. Оторвав статус от наследственных прав или, иными словами, сделав наследственные права наградой, присуждаемой государством, Петр расширил возможности правящей власти. Но он сам заложил мину под все свое государственное строительство, лично вмешиваясь во все дела. Как отмечал один иностранный посол, Петр «с каждым днем все больше и больше убеждается в том, что во всей державе не отыщется ни одного его кровного родственника или боярина, которому он мог бы доверить важную должность. Поэтому ему пришлось влачить все тяжкое бремя державы на себе и набрать в правительство новых людей, отстранив от власти бояр (которых он называет псами-изменниками)»[245]. В 1721 году Петр провозгласил себя Императором, тем самым претендуя на равный статус с императором Священной Римской империи (чей титул был номинальным). (Петр выбрал для себя титул Император Всероссийский вместо предлагавшегося Император Востока.) Но в первую очередь Петр создавал свой собственный имидж, отчасти посредством шутовских придворных ритуалов — пьяных оргий, пародийных свадеб, — которые акцентировали ключевую роль личности самодержца и важность доступа к нему[246]. Построение сильного государства смешалось с возвышением роли личности.

Помимо этого, избранный Петром метод государственного строительства укреплял неразрывную связь между российскими элитами и самодержавной властью. В России так и не сложилось полноценной аристократии со своими собственными корпоративными институтами, которая бы в итоге покончила с абсолютизмом (хотя в 1730 году некоторые представители русского дворянства наконец попытались это сделать)[247]. Правда, русское дворянство накопило такие же богатства, как дворянство в Австрии или даже в Англии. При этом в отличие от Австрии и Англии из рядов русского дворянства вышли культурные фигуры мирового значения — Лермонтов, Толстой, Тургенев, Глинка, Чайковский, Рахманинов, Скрябин, Мусоргский. Более того, русское дворянство было открытым сословием: дворянский статус могли получить даже незаконнорожденные (такие, как Александр Герцен). Но еще более серьезное отличие состояло в том, что английская аристократия приобрела политический опыт в качестве правящего класса в рамках конституционной монархии. Российские дворяне-крепостники были всемогущими в своих поместьях, но в конечном счете они во всем зависели от милости самодержца. Элитный статус в России был обусловлен несением службы в обмен на награды — которые могли быть отобраны[248]. Помимо службы самодержцу на той или иной государственной должности, русским дворянам непрерывно приходилось заботиться о сохранении своих позиций в иерархии. Правда, большинству российских знатных семейств удавалось столетиями прожить под властью самодержцев. Тем не менее не все российские элитные кланы уцелели, причем может сложиться впечатление, что обеспеченное существование могло смениться ссылкой и тюрьмой исключительно по произволу властителя[249]. В России даже высокопоставленные и влиятельные лица все равно нуждались в еще более высокопоставленных покровителях для защиты своей собственности, а порой и своей жизни.

Множество наблюдателей, включая Карла Маркса, утверждали, что «современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия»[250]. Они ошибались: постпетровское российское государство и его столица Санкт-Петербург гораздо сильнее напоминали европейский абсолютизм, чем древнюю Московию. Но это мало кто замечал. Российские «бездушные» бюрократы, «безмозглые» подхалимы и «трусливые» коллекционеры государственных наград навеки ославлены в беллетристике — и в первую очередь в «Ревизоре» Николая Гоголя. Придворные тоже высмеивали российских безродных «ваших превосходительств». Помимо этих мемуаров и великого пера Гоголя, которые до сих пор вводят историков в заблуждение, мы можем отыскать и других важных свидетелей. Например, князь Борис Васильчиков, аристократ, выбранный в местный орган самоуправления (земство) поблизости от его имения, а впоследствии — губернатор Пскова, разделял презрение к чиновничеству империи, прежде чем сам попал в его ряды. «За два года моего пребывания министром я вынес очень высокое мнение о качествах петербургского чиновничества, — писал он. — Уровень личного состава петербургских канцелярий и министерств стоял неизмеримо высоко в отношении знаний, опыта и выполнения служебного долга <…> Поражала, кроме того, их огромная работоспособность»[251]. Вообще говоря, Васильчиков также отмечал, что лишь немногие функционеры имперского аппарата отличаются широким кругозором, а многие из тех, у кого такой кругозор был, вели себя осторожно, не желая противопоставлять свои взгляды точке зрения более высокопоставленных лиц. Подхалимство могло достигать головокружительного размаха. При этом чиновники полагались на школьные связи, родственные и семейные отношения, принадлежность к кликам, пользуясь всем этим для сокрытия ошибок и некомпетентности. Тем не менее авторитет главных покровителей и защитников нередко основывался не только на связях, но и на достижениях. Фактам не под силу состязаться с великой прозой Гоголя, но тем не менее факты остаются фактами: Российская империя представляла собой мощное фискально-военное государство, не раз проявлявшее способность к мобилизации внушительных ресурсов, особенно по сравнению с ее соперницами — Османской и Габсбургской империями[252].

Еще в 1790-е годы, когда в Пруссии — по площади составлявшей 1 % от России — насчитывалось 14 тысяч чиновников, в Российской империи их было всего 16 тысяч и всего один университет, основанный лишь несколько десятилетий назад, но на протяжении XIX века численность российского чиновничества возрастала в семь раз быстрее, чем численность населения, достигнув к 1900 году 385 тысяч человек, причем лишь за период после 1850 года она выросла на 300 тысяч человек. Правда, несмотря на то что многие из печально известных российских провинциальных губернаторов накопили большой административный опыт и навыки, находившийся у них в подчинении малопрестижный аппарат губернского управления по-прежнему страдал от крайней нехватки компетентных и честных служащих[253]. А некоторые территории испытывали плачевный недостаток управленческих кадров: например, в Ферганской долине, самом многолюдном округе царского Туркестана, служило только 58 администраторов и всего лишь два переводчика на как минимум 2 миллиона жителей[254]. Если в Германской империи в 1900 году на 1000 жителей в целом приходилось 12,6 чиновника, то в Российской империи — менее четырех, что было связано в том числе и с огромной численностью российского населения — 130 миллионов по сравнению с 50 миллионами в Германии[255]. Русское государство при всей внушительности его центрального аппарата было размазано по стране тонким слоем[256]. Управление губерниями в основном выпадало на долю местного общества, полномочия которого тем не менее были ограничены имперскими законами и организационный уровень которого мог быть самым разным[257]. Некоторые губернии, например Нижегородская, в этом отношении достигли больших успехов[258]. Другие — например, Томская — страдали из-за разгула коррупции. Некомпетентность больше всего процветала на самом верху системы. Многие подчиненные плели интриги с целью занять место своих начальников, что способствовало склонности ставить на высшие должности посредственностей, по крайней мере в качестве подчиненных высших уровней, причем особенно ярко это проявлялось при назначении царских министров[259]. Но несмотря на то, что в России отсутствовала система экзаменов для чиновников — аналогичная той, в соответствии с которой производилось назначение на должности в Германской империи и в Японии, — под влиянием административных потребностей при назначении на должности постепенно стали учитываться наличие университетского образования и опыт[260]. В ряды российского чиновничества начали набирать людей из всех социальных слоев и многие тысячи плебеев благодаря государственной службе получили дворянство: этот путь наверх впоследствии усложнился, но так и не был закрыт.

Вместе с тем в отличие от абсолютизма в Пруссии, Австрии, Великобритании или Франции, российское самодержавие продержалось очень долго. Прусский король Фридрих Великий (правил в 1772–1786 годы) называл себя «первым слугой государства», тем самым указывая на то, что государство существует отдельно от повелителя. На медали, розданные российскими царями своим чиновникам, наверное, ушел целый сибирский рудник серебра, однако самодержцы, ревностно охраняя свои прерогативы, отказывались признавать независимость государства от них. «Самодержавный принцип» пережил даже самые серьезные кризисы. В 1855 году, когда Александр II наследовал своему отцу, умирающий Николай I сказал сыну: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое»[261]. Однако именно Николай в стремлении поживиться за счет распадающейся Османской империи втянул империю в дорогостоящую Крымскую войну (1853–1856). Британия возглавила союз европейских государств, выступивших против Санкт-Петербурга, и Николай II после потери 450 тысяч подданных империи был вынужден признать поражение, пока конфликт не перерос в мировую войну[262]. После поражения — это была первая война, проигранная Россией за последние 145 лет, — Александру II пришлось согласиться на проведение Великих реформ, включая и запоздалую отмену крепостного права. («Лучше, чтобы это было сделано сверху, а не снизу», — убеждал царь недовольных дворян, которых с трудом удалось задобрить огромными выкупными платежами, которые государство собирало для них с крестьян[263].) Однако самодержавные прерогативы самого царя остались в неприкосновенности. Александр II допустил беспрецедентно высокий уровень свободы в университетах, печати и судах, но как только российские подданные стали пользоваться этими гражданскими свободами, он дал задний ход[264]. Царь-освободитель, как его стали называть, не желал давать стране конституцию, потому что, как отмечал его министр внутренних дел, он был «убежден, что это принесло бы несчастье России и привело бы к ее распаду»[265]. Однако царь не позволял даже того, чтобы государственные законы распространялись на чиновников страны, поскольку это было бы ущемлением самодержавной власти[266]. Наоборот, учреждение ограниченного местного самоуправления, известная независимость судов и дарование некоторой автономии университетам, наряду с освобождением крепостных, в глазах Александра II делали усиление самодержавной власти еще более злободневной задачей. Это привело к тому, что в ходе Великих реформ был самым плачевным образом упущен момент, подходящий для создания парламента — сперва в 1860-е, а затем в 1880-е[267].

В России отсутствовал не только парламент, но и согласованно действующее правительство, которое тоже было бы посягательством на прерогативы самодержца. Правда, Александр II создал Совет министров для координации работы правительства, но эта попытка (1857) оказалась мертворожденной. На практике царь не пожелал отказываться от существования отдельных министерств, подчинявшихся не коллективному органу, а непосредственно ему и отчитывающихся перед ним лично; сами же министры совместно саботировали реформу государственного аппарата, не собираясь поступаться влиянием, которое давал им прямой доступ к самодержцу[268]. Заседания Совета, подобно любой аудиенции у императора, в основном сводились к попыткам предугадать «самодержавную волю» и не оказаться в оппозиции к царю, что было бы катастрофой. Лишь самым опытным функционерам время от времени удавалось выдавать собственные идеи за точку зрения царя[269]. Между тем определять политическую линию, даже в министерствах, продолжали придворные и «неофициальные» советники и работа российского правительства оставалась нескоординированной и проводившейся втайне — от чиновников. Царизм страдал от проблемы, которую он был не в силах решить: императивы самодержавия подрывали государство. Остроумцы давали весьма несложное определение сложившемуся политическому режиму: самодержавие, время от времени умеряемое цареубийствами. Охотничий сезон был открыт в 1866 году, когда состоялось первое из шести покушений на Александра II. В конце концов он был убит бомбой в 1881 году. Александр III пережил несколько покушений, жертвой одного из которых едва не стал и его сын Николай, будущий царь. В 1887 году, после провала покушения на Александра III, Александр Ульянов, член подпольной организации «Народная воля» — и старший брат Владимира Ульянова (будущего Ленина), которому тогда было семнадцать лет, — отказался просить о помиловании и был повешен. Несгибаемое самодержавие имело много врагов, включая Иосифа Джугашвили. Но самым опасным его врагом было оно само.

Модернизация как геополитический императив

К началу нового века в Российской империи насчитывалось уже не менее ста политических убийств. Затем их темп возрос, так как убийцы-террористы стремились к тому, что они называли дезорганизацией, — провоцируя полицию на аресты и кровопролитие, что, согласно извращенной логике террористов, должно было раскачать общество и поднять его на восстание. Следующим погибшим членом царской семьи стал московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, младший сын Александра II (и дядя Николая II), в 1905 году убитый при взрыве бомбы внутри стен Кремля. Вплоть до того года политика в России, по сути, оставалась нелегальным делом: политические партии и профсоюзы были запрещены; наличие цензуры резко сокращало возможности для политического дискурса, помимо швыряния гранат в экипажи должностных лиц, которых при этом разрывало на куски. (Пальцы великого князя Сергея Александровича были найдены на крыше соседнего здания[270].) В ответ царские власти реорганизовали тайную полицию, создав новый грозный орган, Охранное отделение, которое террористы тут же окрестили охранкой. Разумеется, не только Россия, но и европейские династии (французские Бурбоны, австрийские Габсбурги) внедряли практику полицейского надзора, то есть использования института полиции в целях контроля над обществом; по сравнению с аналогичными европейскими учреждениями российская тайная полиция была не особенно одиозной[271]. Охранка осуществляла перлюстрацию почты посредством секретных «черных кабинетов» — созданных по образцу французских cabinets noires, — сотрудники которых вскрывали на пару письма, проявляли невидимые чернила и взламывали шифры революционеров (если те ими пользовались)[272]. Начальники российской полиции неизбежно сталкивались с тем, что их переписка тоже перлюстрировалась, и некоторые царские чиновники завели привычку отправлять третьим лицам письма, в которых они беззастенчиво льстили своим начальникам[273]. Несмотря на то что охранка работала бок о бок с традиционным российским Департаментом полиции и Отдельным корпусом жандармов, в обществе она так и не получила той известности, которая имелась у ее более обеспеченного французского аналога[274]. Однако тайна, окружавшая охранку, играла ей на руку.

Многие сотрудники охранки имели хорошее образование, составляя своего рода «полицейскую интеллигенцию», и собирали библиотеки революционных трудов с целью дискредитации взглядов революционеров[275]. В своей работе они использовали новейшие достижения зарубежных коллег, по примеру лондонской полиции взяв на вооружение книгу Э. Р. Генри об отпечатках пальцев и позаимствовав у немецкой полиции методы ведения картотеки[276]. Впрочем, борьба с террором оказалась грязным делом: иногда охранка сталкивалась с необходимостью позволять террористам осуществлять задуманные ими покушения с тем, чтобы полиция могла по возможности накрыть всю террористическую сеть[277]. Более того, многие осведомители охранки сами совершали политические убийства с тем, чтобы доказать революционерам, что им можно доверять и не лишаться возможности доносить о замыслах террористов. Царская полиция, участвуя в убийствах других царских чиновников, марала свою репутацию и обостряла трения между соперничающими политическими кланами. В результате руководство охранки само попало под полицейский надзор, хотя негодяев в его рядах нашлось меньше, чем тех, кто был убит своими собственными агентами-ренегатами[278]. Кроме того, охранка ощущала презрение со стороны царя Николая II, который почти никогда не удостаивал начальника охранки аудиенций[279]. И все же охранка, не имевшая почти никаких связей при дворе, была единственным органом государства, пустившим подлинные корни в обществе. Более того, несмотря на соучастие этого полицейского учреждения в делах террористов, с которыми оно должно было бороться, и его отчуждение от режима, который оно должно было защищать, охранка записывала на свой счет один успех за другим[280]. Ей удавалось очернять настоящих революционеров, объявляя их полицейскими агентами, и поддерживать те революционные элементы, возвышение которых шло во вред террористическим организациям. Сталина всю жизнь, а затем и после смерти преследовали слухи о том, что он был тайным полицейским агентом (хотя его многочисленные враги так и не доказали этих обвинений)[281]. Льва Троцкого тоже подозревали в сотрудничестве с полицией[282]. Как похвалялся один бывший начальник охранки, «революционеры <…> начали подозревать друг друга, и в итоге ни один заговорщик не мог доверять другому»[283].

Тем не менее умелое насаждение разногласий среди революционеров, по самой своей природе склонных к фракционности, и манипулирование террористами не позволяло ликвидировать самую серьезную уязвимость царского режима. Коренная проблема самодержавия заключалась не в том, что оно подвергалось политической атаке, и не в принципиальной несовместимости авторитаризма с современностью, а в том, что российское самодержавие сознательно делало ставку на архаичность. Царизм душил ту самую модернизацию, в которой он так отчаянно нуждался и которой он в какой-то степени занимался с целью выдержать конкуренцию с другими великими державами[284].

То, что мы называем модернизацией, не было чем-то естественным или автоматическим. Этот процесс включал насаждение ряда труднодостижимых атрибутов — массового производства, массовой культуры, массовой политики, — которыми обладали величайшие державы. Эти государства, в свою очередь, вынуждали другие страны либо проводить модернизацию, либо страдать от последствий ее отсутствия, включая военные поражения и возможное превращение в колонию. С точки зрения колонизаторов, колонии являлись не только геополитическим активом (в большинстве случаев), но и, по словам одного историка, «разновидностью демонстративного потребления в национальных масштабах» — показателями геополитического статуса или его отсутствия, что влекло за собой агрессивность в отношениях между соперничающими государствами, как могли засвидетельствовать те, на кого она была направлена[285]. Иными словами, модернизация была процессом не социальным — переходом от «традиционного» к «современному» обществу, — а геополитическим: речь шла о том, чтобы или любой ценой войти в круг великих держав, или пасть их жертвой[286].

В связи с этим можно упомянуть разработку методов производства стали (1850-е годы), прочного и упругого сплава железа с углеродом, вызвавшей революцию в оружейном деле и преобразовавшей судоходство, тем самым создав условия для возникновения глобальной экономики. Сталь нашла широкое применение, в частности, благодаря изобретению электромотора (1880-е годы), сделавшего возможным массовое производство: стандартизацию главных свойств товаров, разделение труда на сборочных линиях, замену ручного труда машинным и реорганизацию производственных процессов[287]. Благодаря этим новым способам организации производства выплавка стали выросла с полумиллиона тонн в 1870 году до 28 миллиона тонн в 1900 году. Однако 10 миллионов тонн приходилось на США, 8 миллионов — на Германию и 5 миллионов — на Великобританию, то есть почти вся сталь выплавлялась в этих нескольких странах. К этой картине можно добавить производство важнейших промышленных химикалий: искусственных удобрений, необходимых для повышения урожайности, хлора, применяемого как отбеливатель при обработке хлопка, и взрывчатки (нитроглицериновый динамит Альфреда Нобеля, 1866), использовавшейся в горном деле, при строительстве железных дорог и как орудие убийства. По мере того как некоторые страны успешно развивали современную промышленность, мир начал делиться на преуспевающие индустриальные страны (Западная Европа, Северная Америка, Япония) и обделенных поставщиков сырья (Африка, Южная Америка, большая часть Азии).

В число атрибутов современного конкурентоспособного государства также входили кредитно-финансовые учреждения, стабильная валюта и акционерные компании[288]. Однако во многих отношениях новая мировая экономика опиралась на труд крестьян в тропиках, поставлявших первичную продукцию (сырье), в которой нуждались промышленно развитые страны, и, в свою очередь, потреблявших значительную часть товаров, произведенных из их сырья. Коммерциализация вызвала переход от натурального к специализированному хозяйству — например, в Китае обширные земли, прежде использовавшиеся для натурального хозяйства, были заняты посевами хлопка для английских хлопкопрядильных фабрик, — что приводило к распространению рынков, позволявших добиться резкого прироста производства. Но это происходило в ущерб выращиванию прочих культур (дополнявших рацион крестьян) и сетям взаимных социальных связей (обеспечивающих выживание), вследствие чего рынки подрывали традиционные способы борьбы с периодическими засухами, носившими хронический характер. Воздушные потоки, порождаемые Эль-Ниньо (периодическим потеплением Тихого океана), разносят тепло и влагу во многие уголки мира, вызывая нестабильность климата и такие явления, вредящие сельскому хозяйству, как ливни, наводнения, оползни и лесные пожары, а также сильнейшие засухи. Итогом стали три волны голода и болезней (1876–1879, 1889–1891, 1896–1900), погубившие от 30 до 60 миллионов жизней в Китае, Бразилии и Индии. В одной только Индии от голода умерло 15 миллионов человек, что составляло половину населения Англии на тот момент. Подобных опустошений не было со времен «черной смерти», свирепствовавшей в XIV веке, и гибели коренных народов Нового света от болезней в XVI веке. Если бы такая массовая гибель населения — равнозначная голоду в Ирландии, умноженному на тридцать, — произошла в Европе, то она стала бы считаться ключевым моментом всемирной истории. Помимо воздействия коммерциализации и климата, свою роль сыграли прочие факторы: например, после того как в США лопнул железнодорожный «пузырь», произошло резкое сокращение спроса на важнейшие виды продукции тропических стран. Но в первую очередь колониальные власти усугубляли неопределенность, создаваемую рынком и климатом, неумелым и расистским правлением[289]. В 1889 году лишь в Эфиопии существовала проблема абсолютной нехватки продовольствия, а то, о чем идет речь, представляло собой не «естественный», а рукотворный голод, являвшийся следствием того, что мир был подчинен великим державам.

Силами модернизации можно было злоупотреблять самым прискорбным образом. В то время как Индия в 1870–1900 годы страдала от массового голода, вывоз зерна в Великобританию вырос с 3 миллионов до 10 миллионов тонн, обеспечивая пятую часть британского потребления пшеницы. «Случаи голода, — признавал в 1907 году один британский чиновник после 35 лет службы, — стали сейчас более частыми и более суровыми»[290]. Но ответственность за это несли сами британцы. Они соорудили в Индии четвертую по протяженности железнодорожную сеть в мире, чтобы извлечь максимум дохода из своей колонии, но железная дорога, вместо того чтобы облегчать жизнь местному населению, оставляла его без еды. Британский вице-король Индии лорд Литтон из принципиальных соображений боролся с попытками местных чиновников делать запасы зерна или вмешиваться в механизмы рыночного ценообразования. Он требовал, чтобы голодающие и умирающие получали еду лишь в обмен на труд, потому что, по его мнению, продовольственная помощь поощряла уклонение от работы (не говоря уже о том, что стоила государству денег). Голодающих женщин, пойманных при попытке наворовать в садах еды, клеймили, а иногда им даже отрезали носы или убивали. Толпы крестьян нападали на землевладельцев и расхищали запасы зерна. Британские должностные лица видели отчаяние населения и доносили об этом в метрополию. Как сообщалось в одном донесении из Индии, «Один сумасшедший выкопал и частично съел тело умершего от холеры, в то время как другой убил своего сына и съел часть мальчика». Китайские императоры из династии Цин противились строительству железных дорог в их стране, опасаясь, что они будут использоваться для колониального закабаления Китая, и это ограничивало возможность бороться с голодом. Тот становился причиной массовых крестьянских восстаний — войны Канудос в Бразилии, Боксерского восстания в Китае (на плакатах у восставших было написано: «Небо не дает дождей. Земля иссохла и потрескалась»). Но в тот момент крестьяне были не в силах сбросить иго формального или неформального империализма.

Рынки и мировая экономика сделали возможным прежде невообразимое процветание, но большей части мира эти блага оставались недоступны. Вообще говоря, новой всемирной экономике подчинялся не весь мир. Существовали обширные территории, не затронутые этими возможностями и процессами. И все же всемирная экономика могла ощущаться в качестве стихийной силы. Электричество вызвало резкий рост спроса на медь (из которой делались провода), втянув в мировую экономику Монтану, Чили и южную Африку и давая им шанс на процветание, но в то же время делая их население уязвимым перед скачками цен на мировых товарных рынках. Это влекло за собой мощнейшие последствия. Помимо эпидемий голода, крах банка в Австрии в 1873 году мог вызвать депрессию, которая охватила даже США, породив массовую безработицу, в то время как в 1880–1890-е годы Африку опустошали рецессии на других материках — а затем она была проглочена в ходе имперской гонки европейскими державами, вооруженными модернизацией[291].

Российская империя отвечала на вызов модернизации с немалым успехом. Благодаря текстильной промышленности она стала четвертой или пятой по величине индустриальной державой мира и была главным производителем сельскохозяйственной продукции Европы, будучи обязана этим достижением своим размерам. Но беда в том, что ВВП на душу населения в России составлял всего 20 % от британского и 40 % от германского[292]. В Петербурге находился самый пышный двор мира, но к тому моменту, когда родился будущий Сталин, ожидаемая продолжительность жизни на момент рождения в среднем по России составляла всего 30 лет, что было больше, чем в Британской Индии (23 года), но меньше, чем в Китае, и намного меньше, чем в Великобритании (52 года), Германии (49 лет) и Японии (51 год). Грамотность при Николае II колебалась в районе 30 %, что было ниже, чем в Великобритании в XVIII веке. Русский истеблишмент был хорошо знаком с этими сопоставлениями, потому что его представители часто бывали в Европе и сравнивали свою страну не с третьеразрядными государствами — которые мы бы назвали развивающимися странами, — а с первоклассными державами. Однако если бы российская элита была более скромна в своих амбициях, ее страна вряд ли могла бы ожидать серьезной передышки в начале XX века с учетом объединения и стремительной индустриализации Германии, а также консолидации и индустриализации Японии. Когда в дверь вашей страны внезапно стучит великая держава с передовым вооружением, грамотными и способными офицерами, мотивированными солдатами, а также отлаженными государственными институтами и инженерными училищами, вы не сможете закричать: «Нечестно!». Российские социально-экономические и политические достижения должны были сравниваться и сравнивались с достижениями ее самых передовых соперников[293].

Даже революционеры того времени осознавали стоящие перед Россией дилеммы. Николая Даниельсона, главного переводчика «Капитала» Маркса на русский язык, тревожило, что предпочтительный, по его мнению, путь для России — неспешное, органичное превращение в социалистическую страну посредством крестьянской общины (мелкомасштабной, децентрализованной экономической организации) — мог не выдержать давления со стороны международной системы, в то время как российская буржуазия тоже не была готова ответить на вызов. «С одной стороны, подражание медленному, трехсотлетнему процессу экономического развития в Англии может сделать Россию уязвимой перед ее колониальным подчинением той или иной из великих мировых держав, — писал Даниельсон в 1890-х годах в предисловии к русскому изданию „Капитала“. — С другой стороны, стремительное, дарвиновское внедрение свободных рынков и приватизации „западного типа“ может привести к возникновению коррумпированной буржуазной элиты и обездоленного большинства — без какого-либо повышения темпов производительности». Казалось, что Россия стоит перед жутким выбором между ее колонизацией европейскими странами и новыми глубинами неравенства и нищеты[294].

Для царского режима на кону стояло многое, но велики были и издержки. Даже после уступок в виде Великих реформ российские правители по-прежнему ощущали, что фискальная сфера все сильнее ограничивает их международные стремления. Уже Крымская война опустошила государственную казну, но реванш, взятый в ходе Русско-турецкой войны (1877–1878) обошелся России еще дороже. В 1858–1880 годах дефицит российского бюджета составлял от 1,7 до 4,6 миллиардов рублей, что вызывало потребность в обширных зарубежных займах — которые Россия брала у своих геополитических соперников, европейских великих держав[295]. По причине коррупции значительная доля государственных денег избегала учета. (Отношение к государственным поступлениям как к частному доходу, вероятно, принимало самые вопиющие формы на Кавказе, этой черной дыре имперских финансов[296].) Правда, Россия избежала участи османов, которые превратились в финансового и геополитического клиента Европы, или династии Цин (1636–1911), параллельно российской экспансии удвоившей территорию Китая, но в итоге совершенно разорившейся и вынужденной заключить ряд глубоко неравноправных международных договоров, включая и навязанные Россией[297]. К началу XX века благодаря акцизам на сахар, керосин, спички, табак, импортные товары и, прежде всего, водку российский государственный бюджет обычно сводился с профицитом. (Душевое потребление алкоголя в Российской империи было ниже, чем где-либо в Европе, но государство владело монополией на его продажу[298].) Впрочем, в то же время бюджет российской армии десятикратно превышал государственные расходы на образование. При этом военное министерство неустанно сетовало на нехватку средств[299].

Давление конкуренции с другими великими державами действительно способствовало насаждению в России системы высшего образования, призванной готовить для государства чиновников, инженеров и врачей[300]. Но те студенты, в которых отчаянно нуждалось самодержавие, приводили его в ужас. Когда самодержавие пыталось задушить движение за университетскую автономию, студенты устраивали забастовки, которые приводили к закрытию университетов[301]. Подавляющее большинство из всех, кто был арестован в Российской империи в 1900–1905 годах, не достигло 30-летнего возраста[302]. Аналогичным образом благодаря индустриализации, набравшей темп начиная с 1890-х годов, в России появилось много современных заводов, необходимых для державы мирового уровня, однако промышленные рабочие тоже бастовали, добиваясь восьмичасового рабочего дня и человеческих условий жизни, что приводило к закрытию предприятий. Вместо того чтобы разрешать легальные организации и пытаться взять рабочих под свое попечение — чем на первых порах занимался талантливый начальник московской охранки, — самодержавие предпочитало прибегать к репрессиям в отношении рабочих, существовавших благодаря индустриализации, в которой было кровно заинтересовано государство[303]. Что касается деревни с ее урожаями, остававшимися важнейшим экономическим фактором страны, Россия кормила своим зерном значительную часть европейского населения притом, что росло и внутреннее потребление продовольствия, несмотря на относительно низкую урожайность российских полей[304]. Однако весной 1902 года в плодородных Полтавской и Харьковской губерниях на юге страны разразились массовые крестьянские восстания, в ходе которых крестьяне разоряли и сжигали помещичьи усадьбы, требуя снижения арендной платы и свободного доступа к лесам и водным путям, что побудило писателя Льва Толстого выступить с воззваниями в адрес царя[305]. На следующий год крестьянское восстание, спровоцированное бездарными и репрессивными действиями царских властей, вспыхнуло в Кутаисской губернии на западе Грузии, на сорока квадратных милях виноградников и чайных плантации Гурии. В губернии не было ни одного промышленного предприятия и восстание застало социал-демократов врасплох. Однако после того, как крестьяне на своих сходках составили списки требований, выбрали вождей и принесли взаимные клятвы верности, грузинские социал-демократы попытались встать во главе их движения. В независимой «Гурийской республике» были уменьшены арендные платежи землевладельцам, провозглашена свобода слова и учреждена новая «красная» милиция взамен полиции[306].

В Российской империи насчитывалось более 100 миллионов сельских подданных, живших в самых разных условиях. Социальных трений не удалось избежать ни одной стране, претерпевающей модернизацию, навязанную международной системой. Но в России такие трения усугублялись нежеланием самодержавия привлекать массы к участию в политической системе, хотя бы и авторитарными методами. При этом многим будущим революционерам, отказавшимся от ориентированного на крестьян народничества ради марксизма с его акцентом на пролетариате, пришлось пересмотреть взгляды.

Сокрушительное поражение в Азии

Продиктованная геополитикой необходимость насаждать атрибуты современного государства обходилась России еще дороже вследствие ее географического положения. Британские попытки сдержать экспансию России провалились: Крымская война, в ходе которой Россия потерпела поражение на собственной территории, способствовала стремительным российским завоеваниям в Средней Азии (1860–1880-е годы) в дополнение к аннексии бассейна реки Амур у Китая (1860). Но эти земельные захваты лишь усугубили такие российские проблемы, как обширная территория и сложности с соседями. Российская империя — в отличие от другой великой континентальной державы мира — отнюдь не была безопасно расположена между двумя большими океанами и двумя безвредными соседями, Канадой и Мексикой. Россия одновременно граничила с Европой, с Ближним Востоком и с Дальним Востоком. Такая ситуация взывала к осторожности во внешней политике. Но Россия склонялась к экспансионизму именно по причине своей уязвимости: лояльные царю силы, захватывая новые территории, воображали, что тем самым предотвращают нападения на страну. А после того как Россия силой присоединяла к себе те или иные земли, ее должностные лица неизменно начинали требовать дальнейших захватов ради обороны прежних приобретений. Ощущение предопределенности и угрозы влекло за собой опрометчивые шаги.

Россия вышла к Тихому океану еще в XVII веке, но не занималась развитием своих азиатских территорий. Мечты о торговле с Дальним Востоком оставались мечтами из-за отсутствия надежного и недорогого транспорта[307]. Но затем Россия построила Транссибирскую железную дорогу (1891–1903), связавшую столицу империи с Тихим океаном[308]. (В США первая трансконтинентальная железная дорога была сооружена в 1869 году.) Строительство этой магистрали проходило под знаком военно-стратегических соображений: его требовали военные круги, опасавшиеся не Японии, а Китая. (Противники железной дороги выступали за наращивание флота[309].) Однако некоторые должностные лица выдвигали идеи о форсированном экономическом развитии Сибири (в 1890 году по всей Сибири насчитывалось 687 промышленных предприятий, по большей части кустарных и в 90 % случаев относившихся к пищевой промышленности или связанных с обработкой продукции животноводства)[310]. На тот момент Транссибирская магистраль являлась самым дорогостоящим проектом мирного времени в истории человечества, отличаясь в том числе колоссальными растратами, широким применением ручного труда и принудительным привлечением крестьян и каторжников в качестве рабочей силы — всем тем, что наблюдалось и на строительстве сооружавшегося в те же годы Панамского канала (и предвещало сталинские пятилетки с их фараоновским размахом)[311]. Русских инженеров в 1880-е годы отправляли на стажировку в США и Канаду, но вернувшись домой, они не применяли полученных там уроков, диктовавших необходимость в более прочных рельсах и тяжелом балласте[312]. И все же, вопреки внутренней оппозиции и неравным шансам, магистраль была построена благодаря настойчивости и хитроумным манипуляциям министра финансов Сергея Витте.

Витте родился в 1849 году в Тифлисе в семье шведа-лютеранина, перешедшего в православие и служившего русскому государству на невысоких должностях на южных рубежах империи. Мать Витте происходила из более высокопоставленного семейства. Витте окончил кишиневскую гимназию и университет в Одессе, где и начал свою продолжительную карьеру в качестве управляющего одесскими железными дорогами, обеспечив их прибыльность. В 1892 году, после голода 1891 года, он получил должность министра финансов в Санкт-Петербурге. 43-летний Витте, начавший службу в невысоких чинах, сталкивавшийся с пренебрежительным отношением к себе как к «купцу» и говоривший по-русски с украинским акцентом, тем не менее стал главной фигурой в политической жизни Российской империи на рубеже веков, сделав даже внешнюю политику сферой деятельности своего министерства финансов[313].

Разумеется, Витте не имел полной свободы действий. В том, что касается исполнительной власти империи, ему приходилось считаться с министерством внутренних дел, которому подчинялась как охранка, так и обычная полиция. Во многих отношениях власть в России и даже российская политика были завязаны на два больших министерства, внутренних дел и финансов, и на соперничество между ними. Оба они стремились к разрастанию на столичном уровне и к расширению своих полномочий на местах[314]. В 1902 году, по случаю их общего 100-летнего юбилея, каждое из них опубликовало свою историю. В жизнеописании министерства внутренних дел излагался рассказ о насаждении и поддержании порядка, особенно в сельской России; в жизнеописании министерства финансов — о продуктивной эксплуатации естественных и человеческих ресурсов России, служивших источником поступлений[315]. Несмотря на то что Россия была преимущественно крестьянской страной, в ней не было отдельного министерства сельского хозяйства как такового, хотя до 1905–1906 годов в стране существовало относительно небольшое, подвергавшееся реорганизациям министерство, отвечавшее за обработку земель, большая часть которых принадлежала государству или императорской семье[316]. Министерство путей сообщения (железных дорог), а также Министерство торговли и промышленности существовали в качестве сателлитов могущественного Министерства финансов. К началу XX века бюджетные средства, которыми распоряжалось Министерство финансов, своим объемом в несколько раз превосходили средства, выделявшиеся Министерству внутренних дел и подчинявшейся ему полиции[317]. Министерство финансов представляло собой огромную бюрократическую империю в рамках Российской империи[318].

Кроме того, Витте приходилось вести борьбу со двором. Он происходил из средних слоев общества, не обладал изящными манерами и был женат на еврейке, из-за чего его терпеть не могли в придворных кругах. Однако физически внушительный Витте, при коротких ногах отличавшийся массивными головой и торсом, привел в порядок бюджет империи и набил сундуки казначейства деньгами, учредив монополию на алкоголь[319]. Помимо этого, он резко расширил масштабы с недавних пор практиковавшегося Министерством финансов энергичного поощрения индустриализации и привлекал для этого иностранный капитал, играя на разногласиях между французами и немцами. Витте видел в зарубежных кредитах способ ускорить накопление отечественного капитала. В то же время он заботился о государственном аппарате. Но в первую очередь Витте подчеркивал геополитическое значение индустриализации. «…как ни велики уже достигнутые результаты, тем не менее и по отношению к потребностям населения и по сравнению с иностранными государствами наша промышленность еще очень отстала», — писал он в 1900 году в докладной записке, призывая Николая II учредить протекционистские тарифы. К этому Витте добавлял, что «даже боевая готовность страны определяется не одним уровнем ее военной организации, но и степенью развития ее промышленности». Он предупреждал, что в отсутствие энергичных действий «медленный рост нашей промышленности затруднит выполнение великих политических задач монарха». Соперники России одержат над ней верх за рубежом и осуществят экономическое, а может быть, и «триумфальное политическое проникновение» в саму Россию[320]. Как впоследствии поступал и Сталин, Витте отдавал приоритет однобокому развитию тяжелой промышленности и крупных предприятий за счет легкой промышленности и благосостояния преимущественно сельского населения. Министерство Витте публиковало сознательно преувеличенную статистику по потреблению, чтобы скрыть тяготы, испытываемые народом[321]. Интересно, что Витте тоже писал резолюции карандашом прямо на докладах подчиненных («Обсудите это еще раз», «Напишите краткое изложение») и работал до поздней ночи — и то, и другое впоследствии считалось отличительными чертами будущего советского диктатора. Кроме того, Витте предвосхитил привычку Сталина расхаживать по кабинету, в то время как прочие присутствующие сидели.

Витте воображал себя русским Бисмарком, вдохновляясь тем, как «Железный канцлер» использовал государство для содействия экономическому развитию, а также его реализмом во внешней политике. При этом Витте также выступал, по крайней мере на словах, за то, что он называл бисмарковской «социальной монархией» — то есть за консервативную программу социального обеспечения с целью предотвращения социализма[322]. Витте обладал громадными административными способностями, а также сильнейшим чувством самоуважения, необходимым для крупного политика[323]. Помимо ордена Святой Анны первой степени — аналога советского ордена Ленина, — он получил более девяноста государственных наград от зарубежных правительств (что было немыслимо при советской власти). В свою очередь, используя фонды Министерства финансов, он раздавал награды, служебные квартиры, дачи, деньги на дорожные расходы и «премии» своим фаворитам, союзникам, придворным кланам и журналистам (в обмен на благосклонное освещение своей деятельности). Из здания Министерства финансов на Мойке открывался замечательный вид на Зимний дворец и Дворцовую площадь, но Витте также прилежно посещал салоны в дворцах знати, выстроившихся вдоль Фонтанки. При самодержавии министру было почти невозможно стать подлинно независимым действующим лицом. Витте во всем зависел от доверия царя. Он понимал, что еще один ключ к власти — хорошая осведомленность в условиях, когда государственные учреждения сознательно не делятся друг с другом информацией[324]. А для этого требовались широкие неформальные связи, пронизывающие все верхние слои общества. («Министру, — писал преемник Витте в должности министра финансов, — остается лишь играть соответствующую роль при дворе и в петербургском обществе, без чего невозможно защищать интересы своего ведомства и свое положение»[325].) Иными словами, в царском правительстве непрерывные интриги носили не персональный, а структурный характер, а Витте был мастером интриги: он завел тесные связи с сомнительными персонажами из охранки, которых использовал в самых разных целях, но его подчиненным в министерстве финансов также поручалось подслушивать и записывать разговоры между его соперниками, эти записи Витте редактировал и переправлял царю. В 1903 году, после того как Витте десять лет занимал влиятельную должность на вершине государственной власти, где он подвергался неустанным нападкам со стороны конкурентов и общественности, критиковавшей его жесткую налоговую политику, Николай II наконец потерял к нему доверие, назначив его на должность председателя Комитета министров, носившую в основном церемониальный характер (как выражались современники, Витте «упал вверх»). Тем не менее он продержался во главе Министерства финансов целое десятилетие, что делает его одним из главных предтеч Сталина.

Витте подражал не только Бисмарку, но и его британскому современнику из Африки, алмазному магнату Сесилу Родсу (1853–1902), и смотрел на Дальний Восток как на свое личное имперское пространство[326]. С тем чтобы сократить путь из Санкт-Петербурга в тихоокеанский порт Владивосток, Витте построил южную ветку Транссибирской магистрали прямо через принадлежавшую Китаю Маньчжурию. Витте и прочие русские должностные лица воображали, что под лозунгом «мирного проникновения» они препятствуют расчленению Китая соперничающими с Россией империалистами (Великобританией, Германией, Францией), уже устроившими подобное расчленение африканского материка[327]. Другие русские должностные лица, считая, что за каждым завоеванием должно следовать новое завоевание с тем, чтобы защитить предыдущие приобретения, состязались за благосклонность царя, стремясь обогнать Витте в его слишком медленном проникновении в Китай. Военное министерство захватило, а затем взяло в аренду Порт-Артур (Люйшунь). Этот очень выгодный со стратегической точки зрения глубоководный незамерзающий порт находился на китайском Ляодунском полуострове вдающемся в Желтое море. Однако продвижение России в Восточной Азии, к которому приложил руку и Витте, привело к столкновению не с европейскими державами, которые настолько гипнотизировали петербургскую элиту, а с агрессивной, империалистической Японией[328].

Япония ни в коем случае не была державой уровня мирового лидера, Великобритании. Уровень жизни в Японии был где-то в пять раз ниже, чем в Великобритании, а японская экономика, как и российская, оставалась преимущественно аграрной[329]. Реальные заработки в Японии, выраженные в ценах на рис, в 1830-х годах, вероятно, составляли треть от британских, и это соотношение сохранялось и в начале XX века. Все же это означало, что во время скачка, сделанного Великобританией, реальные заработки в Японии росли теми же темпами, что и в ведущей державе[330]. Хотя Япония по-прежнему экспортировала в Европу первичную продукцию и сырье (шелк-сырец), в Азию она вывозила потребительские товары. Более того, быстро возраставшая японская торговля перемещалась преимущественно в Восточную Азию, где Япония вызывала всеобщее восхищение или зависть своим открытием того, что представлялось кратчайшим путем к модернизации в западном стиле[331]. Кроме того, Япония, как и Германия, быстрыми темпами строила военно-морской флот. (Консервативный модернизатор Бисмарк в свое время был самым популярным иностранцем и в Японии)[332]. Более того, Япония, будучи союзницей Великобритании, а не жертвой неформального империализма, шла во главе поворота Восточной Азии к свободной торговле — идеологии сильных. Япония победила Китай в войне за Корейский полуостров (1894–1895) и захватила Тайвань. Российский генеральный штаб, шокированный сокрушительной победой Японии над Китаем, уже в 1890-х годах начал составлять планы на случай военных действий против Японии. Но отчасти по причине нехватки разведданных о Японии, хотя главным образом вследствие расовых предрассудков, правящие круги России недооценивали «азиатов», считая, что с ними легко справиться[333]. В то время как японский генеральный штаб оценивал шансы на победу в лучшем случае как пятьдесят на пятьдесят — возможно, перестраховываясь, — русские правящие круги были уверены, что в случае войны они победят[334]. Также и британский военно-морской атташе сообщал о преобладающем в Токио мнении, что Япония «сломается»[335]. Кто-кто, а Николай II должен был быть проницательнее. Будучи царевичем, он повидал Японию собственными глазами в ходе беспрецедентного (для российского наследника престола) большого турне по Востоку (1890–1891), когда меч японского убийцы едва не лишил жизни будущего царя, навсегда оставив шрам у него на лбу. (Кузен Николая, состоявший в его свите, отвел второй удар меча своей тростью.) Но уже став царем, Николай в преддверии войны отзывался о японцах как о «макаках», как называется азиатская разновидность короткохвостых обезьян[336].

Дипломаты на русско-японских переговорах пытались достичь modus vivendi посредством раздела добычи, состоявшего в обмене признания русской сферы влияния в Маньчжурии на признание японской сферы влияния в Корее, но «патриоты» в обеих странах упорно настаивали на абсолютной необходимости владеть и Маньчжурией, и Кореей, чтобы защитить ту или иную из этих стран. Япония, ощущавшая свою слабость перед лицом европейских держав, совместно посягавших на Восточную Азию, скорее всего, пошла бы на компромисс, если бы к нему была готова и Россия, но оставалось неясно, на что реально согласится Россия. Клика придворных интриганов во главе с Александром Безобразовым раздувала подозрения в адрес Японии, замышляя проникновение в Корею при одновременном личном обогащении посредством лесной концессии. Безобразов не занимал министерской должности, однако Николай, пользуясь своими «прерогативами самодержца», часто удостаивал его аудиенций, цинично используя Безобразова, чтобы ставить на место своих собственных министров, включая Витте. Мнения Николая II часто менялись, и он не всегда мог их четко сформулировать. Он не желал держать собственное правительство в курсе дела, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к советам его членов. Поэтому российская дальневосточная политика становилась все более и более непрозрачной и бессвязной[337]. Еще до того, как переговоры о сделке с Россией зашли в тупик, и после продолжительных внутренних дискуссий и споров японские правящие круги решили начать полномасштабную превентивную войну. В феврале 1904 года японцы разорвали дипломатические отношения и атаковали русские корабли на якорной стоянке в Порт-Артуре, нанеся стремительный удар по неповоротливому русскому гиганту с целью продемонстрировать свою недооцененную доблесть, прежде чем обращаться к третьей стороне с просьбой о посредничестве, если это входило в их намерения[338]. Помимо разгрома российского Тихоокеанского флота, японцы сумели высадить на Корейском полуострове пехоту, которая повела наступление на русские позиции в Маньчжурии. Все это стало сильнейшим потрясением. «Жить так, как мы жили вчера, уже нет более физической возможности», — заявляла в передовице даже архиконсервативная русская газета «Новое время» 1 января 1905 года. Владимир Ленин в тот же день заявил, что грандиозная военная машина самодержавия — «гроб повапленный»[339]. Россия отправила свой Балтийский флот в плавание длиной в 18 тысяч морских миль на другой конец света. Семь с половиной месяцев спустя, в мае 1905 года достигнув театра военных действий, восемь современных броненосцев, построенных опытными рабочими Санкт-Петербурга, были быстро потоплены в Цусимском проливе и ушли на дно, не спуская флагов[340].

Российское государство подчинило все сферы жизни военным приоритетам и потребностям, а Романовы связывали свой образ и легитимность с международными позициями России, потому цусимское поражение стало катастрофическим потрясением[341]. Японцы и на суше добились ошеломляющих побед над русскими войсками, в том числе в ходе Мукденского сражения, на тот момент представлявшего собой крупнейшее сражение в мировой истории (всего в нем участвовало 624 тысячи человек), хотя у русских было численное преимущество[342]. Горькое известие о разгроме под Мукденом было получено на годовщину коронации Николая II[343].

Это поражение в той самой сфере, которая оправдывала существование самодержавия — под угрозу был поставлен великодержавный статус, — не только выявило слабые места царизма, но и угрожало политическим крахом. На военных заводах, производящих вооружения для войны, и на других предприятиях вспыхнули забастовки, и потому 8 января 1905 года столица воюющей России осталась без электричества и информации, газеты не вышли. В воскресенье 9 января 1905 года, через неделю после того, как осажденный Порт-Артур сдался японцам, тысячи бастующих рабочих и членов их семей собрались в шести местах в пролетарских предместьях, за Нарвской и Невской заставами, чтобы отправиться оттуда маршем к Зимнему дворцу и там вручить «царю-батюшке» петицию об улучшении жизни рабочих и защите их прав и достоинства посредством созыва Учредительного собрания[344]. Участники шествия, возглавляемые консервативным священником, несли православные иконы и кресты и пели под звон колоколов религиозные псалмы и «Боже, царя храни». Николай II отбыл из города в свою главную резиденцию, Александровский дворец в Царском Селе, не желая встречаться с подателями петиции. Оставшиеся в столице случайные представители власти решили перекрыть центр города войсками. Группа во главе со священником сумела дойти лишь до Нарвской заставы на юго-западе города, где при попытке пройти дальше солдаты остановили их ружейным огнем. Священник среди десятков мертвых тел кричал: «Больше нет ни Бога, ни царя!». Стрельба встретила безоружных мужчин, женщин и детей на Троицком мосту, у Александровского сада и в других местах. Началась паника; одни демонстранты затаптывали других насмерть. Всего в столице в тот день было убито около 200 человек — рабочих, их жен, детей и случайных прохожих — и около 800 ранено[345]. Реакцией на санкт-петербургское Кровавое воскресенье стали новые, намного более массовые забастовки, разграбление винных и оружейных магазинов и взрыв негодования по всей стране.

Образ Николая II как отца народа понес непоправимый ущерб. («Все классы осуждают правительство и в первую очередь императора, — отмечал американский консул в Одессе. — У русского народа не осталось никакой любви к нынешнему властителю»[346].) В феврале 1905 года царь дал невнятное обещание учредить выборную «совещательную» Думу, что вызвало тревогу в консервативных кругах, но не смогло покончить с волнениями. В следующем месяце были (в который раз) закрыты все университеты[347]. Забастовки парализовали всю железнодорожную сеть империи, из-за чего государственные чиновники, отправляясь на встречу с царем в его загородном дворце, были вынуждены добираться до места на речных судах. В июне 1905 года восставшие матросы захватили броненосец «Потемкин», входящий в состав Черноморского флота — последнего, оставшегося у России после потери Тихоокеанского и Балтийского флотов, — и после произведенного ими обстрела Одессы попытались найти убежище в Румынии. «…хаос был всеобщий», — писал один полицейский чин, добавляя, что жандармское управление «прекратило всякую деятельность»[348]. Волны забастовок накрыли русскую Польшу, Прибалтику и Кавказ, где «весь административный аппарат расстроился, — вспоминал Жордания, лидер грузинских марксистов. — Фактически установилась свобода митингов, забастовок и демонстраций»[349]. Губернатор Кутаисской губернии на Кавказе перешел на сторону революционеров. У губернаторов Казанской и Полтавской губерний произошли нервные срывы. Прочие не знали, как им быть. «Рискуешь жизнью, треплешь до изнеможения нервы для поддержания спокойствия, чтобы люди могли жить по-человечески и что же повсюду встречаешь? — сетовал самарский губернатор Иван Блок. — …взгляды, полные ненависти, точно ты какой-нибудь изверг, пьющий человеческую кровь». Через несколько минут Ивану Блоку оторвало голову взрывом бомбы. Его изуродованное тело, положенное в традиционный открытый гроб, было наряжено в парадный мундир, а роль отсутствующей головы играл шар из ваты[350].

Тыл страны разваливался. Обе воюющие стороны поставили под ружье около 2,5 миллиона человек, а потери каждой из них составили от 40 тысяч до 70 тысяч убитыми. (Кроме того, погибло около 20 тысяч китайских гражданских лиц.) Так как Япония не могла возместить свои потери, не исключено, что такие крупные победы, как под Мукденом, по сути, приближали Токио к поражению[351]. Но если у Николая II и возникало искушение продолжать войну, чтобы взять реванш, он не мог этого сделать. Провал японских попыток помешать движению по Транссибирской магистрали — одного из важнейших каналов доставки войск и вооружений к театру военных действий — по-прежнему окружен загадками[352]. Но крестьяне отказывались платить подати и громили помещичьи усадьбы, всего уничтожив или повредив 2000 из их числа. Министр внутренних дел уже в марте 1905 года объявлял, что по причине восстаний набор призывников стал невозможен в тридцати двух из пятидесяти губерний Европейской России[353]. Европейские кредиты, служившие для российского государства источником наличности, иссякли, вызвав угрозу дефолта[354]. 23 августа 1905 года (5 сентября по новому стилю) Россия и Япония при содействии президента США Теодора Рузвельта заключили в Портсмуте (Нью-Гэмпшир) мирный договор. Рузвельт, приглашенный к посредничеству японцами, выказал весьма дальновидное стремление к ограничению японского могущества на Тихом океане. Россию удачно представлял Витте, вернувший себе былой лоск и постаравшийся сделать все возможное в этой скверной ситуации[355]. Россия была вынуждена признать поражение, но ей не пришлось платить контрибуцию, а единственной ее территорией, отошедшей японцам, стала половина отдаленного острова Сахалин (служившего местом ссылки). Тем не менее это поражение вызвало шум во всем мире (куда более громкий, чем победа Эфиопии над Италией в 1896 году). Россия стала первой крупной европейской державой, над которой в ходе симметричных боевых действий одержала победу азиатская страна — причем на глазах у мирового журналистского корпуса. Давая типичную для той эпохи оценку, один наблюдатель объявил эту победу «небелого народа над белым народом» ни много ни мало как «важнейшим событием, случившимся или способным случиться при нашей жизни»[356].

Левая фракционность

Японский военный атташе в Стокгольме мешками раздавал деньги всевозможным политическим противникам царизма, проживавшим в европейском изгнании, но выражал серьезное разочарование. «Все эти так называемые оппозиционные партии — тайные организации, в которых невозможно отличить противников режима от русских агентов», — доносил атташе своему начальству, добавляя, что все революционеры — или провокаторы? — скрываются под фальшивыми именами. В любом случае, его работа — разоблаченная охранкой благодаря перехвату писем — оказалась совершенно излишней[357]. Русские революционеры получали намного больше помощи от самого самодержавия. В то время как российская армия, главное орудие поддержание порядка в империи, находилась вне ее границ — ведя войну с Японией на землях Китая и Кореи, — русским революционерам не грозило участие в сражениях. Воинскому призыву подлежали даже женатые крестьяне старше 40 лет, однако подданные без постоянного места жительства и с криминальным прошлым могли невозбранно подбивать людей на восстания в родной стране.

27-летний будущий Сталин таким образом описывается в полицейском донесении (от 1 мая 1904 года):

Джугашвили, Иосиф Виссарионов, крестьянин села Диди-Лило, Тифлисского уезда и губ., родился в 1881 г., вероисповедания православного, обучался в Горийском Духовном училище и в Тифлисской Духовной Семинарии, холост; отец Виссарион, местожительство не известно, мать Екатерина проживает в г. Гори, Тифлисской губернии <…> Приметы: роста 2 арш. 4 ½ верш. [примерно 162 см], телосложения посредственного; производит впечатление обыкновенного человека[358].

Несмотря на то что его дата рождения (1878 год) и рост (167 см) были записаны неверно, этот человек, производивший впечатление «обыкновенного», был освобожден от воинской службы — благодаря чему получил возможность оказаться в самой гуще восстания 1905 года. Грузинская организация Российской социал-демократической рабочей партии направила его в Чиатуру, забытую богом дыру в Западной Грузии, где 3770 шахтеров и сортировщиков трудились на сотни мелких компаний, добывая марганцевую руду.

Чиатурские марганцевые залежи были открыты в середине XIX века отцом Витте, царским чиновником средней руки[359]. К 1905 году благодаря осуществленной Сергеем Витте интеграции России в новую мировую экономику, на эти частные шахты, в которых применялись кустарные методы работы, приходилось не менее 50 % мировой добычи марганца. Над «горизонтом» возвышались высокие груды извлеченной руды, которую ожидала промывка, — этим занимались главным образом женщины и дети — и вывоз в Германию и Англию, где марганец применялся при выплавке стали. Чиатура с ее заработками, в среднем составлявшими жалкие 40–80 копеек в день, обедами, присыпанными марганцевой пылью, и «проживанием» под открытым небом (зимой рабочие ночевали в шахтах) была, по словам одного очевидца, «настоящей каторгой» — за тем исключением, что трудились здесь не каторжники[360]. Даже по стандартам царской России Чиатура была краем вопиющей несправедливости. Тем не менее, когда рабочие восстали, царские власти призвали на помощь не только войска, но и ультраправых погромщиков, которые называли себя «священной дружиной», но были прозваны черносотенцами. В ответ на физическое насилие Джугашвили принял участие в преобразовании социал-демократических агитационных «кружков» в красные боевые дружины, называвшиеся «красными сотнями»[361]. К декабрю 1905 года пролетарские «красные сотни» при содействии юных радикалов-головорезов взяли под контроль Чиатуру, а соответственно, и половину мировой добычи марганца.

Лишь в предыдущем году Джугашвили призывал создать независимую Грузинскую социал-демократическую рабочую партию, не входящую в состав Всероссийской (имперской) социал-демократической партии, — что, вероятно, было отголоском его баталий с русификаторами в семинарии и в Грузии вообще. Однако грузинские социал-демократы отказывались от борьбы за национальную независимость, полагая, что, если им и удастся каким-то образом отделиться, Грузии все равно не стать свободной, пока не свободна Россия. Грузинские товарищи осуждали Джугашвили как «грузинского бундовца» и вынудили его к публичному покаянию. Будущий Сталин изложил свои взгляды в работе «Кредо» (февраль 1904 года), очевидно, отрекаясь от идеи об отдельной грузинской партии; 70 экземпляров этой работы были распространены в социал-демократических кругах[362]. Помимо юношеских романтических стихов и двух анонимных передовиц в «Брдзоле», впоследствии приписанных Сталину, «Кредо» было одной из первых его публикаций (оно так и не было найдено историками партии, впоследствии разыскивавшими произведения Сталина). За этим mea culpa последовала обширная статья на грузинском языке — которая, по сути, и заложила основы его репутации мыслителя, — написанная в сентябре-октябре 1904 года и озаглавленная «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?». Джугашвили нападал на незадолго до того основанную партию социал-федералистов, требовавших в своем периодическом издании, выходившем в Париже, грузинской автономии как в Российской империи, так и в социалистическом движении. Джугашвили решительно отвергал идею об отдельных «национальных» левых партиях и саркастически отзывался о грузинском национализме[363]. В апреле 1905 года в брошюре, адресованной батумскому пролетариату, отмечалось:

Русская социал-демократия ответственна не только за русский пролетариат, но и за все народы России, стонущие под ярмом варварского самодержавия — она ответственна за все человечество, за всю современную цивилизацию[364].

Не Грузия, а Россия. Эпизод с «Кредо» стал поворотным пунктом.

В то же время в Чиатуре, занимаясь организацией массовых прямых действий, Джугашвили был в своей радикальной стихии — он участвовал в превращении едва ли не каждой шахты в поле боя между фракциями Социал-демократической партии, вызывая верных себе людей из тех мест, где ранее протекала его подпольная деятельность — особенно из Батума. Некоторые свидетели поражались теснейшей сплоченности его клики. Тем не менее рабочие Чиатуры избрали своим вождем не Джугашвили, а высокого, худощавого, харизматичного молодого грузина Ноя Рамишвили (г. р. 1881). Шахтеры отдали ему предпочтение в том числе и потому, что он подчеркивал, как высоко ценит «меньшевистская» фракция кавказских социал-демократов рядовых рабочих, вступивших в партию[365]. Джугашвили, хранивший верность большевистской фракции кавказских социал-демократов, обвинял своих соперников в пресмыкательстве перед рабочими[366]. Из Чиатуры он посылал проживавшему в европейском изгнании вождю большевистской фракции Владимиру Ленину сообщения о борьбе не на жизнь, а на смерть — но не с царским режимом, а с меньшевизмом[367].

Раскол на большевистскую и меньшевистскую фракции произошел двумя годами ранее, в июле 1903 года, на II съезде Российской социал-демократической рабочей партии в Лондоне (первом с момента проведения учредительного съезда в Минске в 1898 году, на котором присутствовало девять человек). В Лондоне, вне сферы досягаемости царской полиции, делегаты приняли устав и программу партии («Предпосылкой социальной революции является диктатура пролетариата»), но две яркие фигуры, Ленин и Мартов, не сошлись во взглядах относительно структуры партии. Конфликт начался с того, что Ленин предложил сократить редколлегию газеты «Искра» с шести до трех человек (Плеханов, Ленин, Мартов), что было разумным предложением, которое тем не менее вызвало возмущение среди делегатов (в протоколе собрания зафиксированы «угрожающие выкрики» и восклицания «позор!»). Однако источники разногласий лежали глубже. Все российские социал-демократы считали капитализм злом, с которым следует бороться, но марксизм утверждал, что история последовательно проходит ряд этапов, и большинство русских марксистов вслед за своим старейшим вождем Плехановым придерживались идеи о том, что социалистическая революция может восторжествовать лишь после того, как состоится «буржуазная революция» и капиталистическое развитие России ускорится. Согласно этой точке зрения русские рабочие должны были помочь слабой российской буржуазии в установлении конституционного строя с тем, чтобы спустя десятилетия рабочие могли одолеть капитализм и прийти к социализму. Но что, если бы рабочие оказались не способны к этой роли? Мартов ухватил суть, написав, что «примирение революционно-демократических задач с социалистическими» — то есть буржуазной революции и социалистической революции — «это проблема, которую судьба русского общества поставила перед русской социал-демократией»[368].

Вопрос о роли рабочих в историческом процессе уже привел к расколу среди немецких социал-демократов. Возникало впечатление, что у немецкого пролетариата развивается не революционное, а только профсоюзное сознание (и капитализм не собирался погибать) — эту ситуацию четко констатировал Эдуард Бернштейн, пришедший к выводу, что социалистам следует избрать путь постепенных шагов и эволюции и двигаться к социализму через капитализм, не ставя своей целью свержение капитализма. Карл Каутский, соперник Бернштейна, заклеймил его как марксистского «ревизиониста», утверждая, что социализм, а затем и коммунизм все равно невозможны без революции. В то же время условия, существовавшие при царизме, не позволяли применить «ревизионистский» подход Бернштейна в России, даже если бы таковыми были намерения Ленина — а они таковыми не были, — потому что профсоюзы и конституционное движение оставались запрещенными. Ленин восхищался Каутским, но шел дальше него, выступая за конспиративный подход, потому что Российская империя отличалась от Германии еще более строгими ограничениями свобод. В работе «Что делать?» (1902) Ленин предвещал революцию в том случае, если горстка «испытанных, профессионально-вышколенных не менее нашей полиции, революционеров» получит возможность ее организовать[369]. Его позицию осуждали как немарксистскую — и даже как бланкистскую, имея в виду француза Луи-Огюста Бланки (1805–1881), сомневавшегося в действенности массовых движений и предлагавшего совершить революцию усилиями небольшой группы заговорщиков, которым следовало установить временную диктатуру и прибегать к силе[370]. Впрочем, в некоторых отношениях Ленин просто отзывался на воинственность рабочих в Российской империи, проявившуюся, например, во время Первомайской демонстрации в Харькове в 1900 году — о которой он писал — и произошедших на следующий год кровавых стычек между рабочими и полицией в Обухове. Правда, Ленин временами как будто бы вслед за Бернштейном склонялся к мнению, что у рабочих, предоставленных самим себе, способно развиться только профсоюзное сознание. Но это делало его большим, а не меньшим, радикалом. Главное то, что Ленин стремился создать партию профессиональных революционеров, которая смогла бы одолеть хорошо организованное царское государство, избыточная репрессивность которого препятствовала обычной организационной работе[371]. Однако Ленину не удалось убедить других: на съезде в 1903 году, несмотря на то что среди его 51 делегата насчитывалось лишь четверо настоящих рабочих, идея Мартова — о том, что партийная организация обладает более широкими возможностями по сравнению с чисто «профессиональными» революционерами, — одержала победу с небольшим перевесом (28 голосов против 23). Ленин отказался признавать этот итог и объявил о создании фракции, которую назвал большевиками, потому что получил большинство голосов по другим, второстепенным, вопросам. Как ни странно, мартовское большинство допустило, чтобы их называли меньшевиками.

Обвинения, встречные обвинения — и недоразумения, — связанные с расколом 1903 года, продолжали порождать отзвуки на протяжении значительной части столетия. Охранка едва могла поверить своей удаче: социал-демократы ополчились друг на друга! Отныне социал-демократам приходилось не только заботиться о том, как избежать ареста, при одновременном соперничестве с такими представителями левого лагеря, как социалисты-революционеры (эсеры); теперь они должны были еще и вести борьбу с «другой фракцией» своей собственной партии во всех партийных комитетах как в империи, так и за границей, даже если им с трудом удавалось сформулировать причину разногласий между большевиками и меньшевиками[372]. Разумеется, сектантство среди революционеров было таким же обычным делом, как и супружеские измены. И все же раскольническая позиция Ленина вызвала гнев у его доселе близкого друга Мартова, как и у союзников последнего, поскольку они только что вместе с Лениным провели интригу, направленную на ограничение влияния еврейского Бунда в рядах российских социал-демократов (на социал-демократический съезд 1903 года было допущено только пять делегатов-бундовцев, несмотря на многочисленность еврейского пролетариата)[373]. И тут же — предательство. Мартов и его фракция отвергли ряд предложений о посредничестве. Доктринерская позиция Ленина, несомненно, включала и претензию на лидерство в движении, но раскол начался — и продолжился — по крайней мере в какой-то степени как личное дело. Внутрипартийная полемика ожесточалась с обеих сторон — сопровождаясь обвинениями во лжи и изменах.

После того как о расколе стало известно широким кругам, Ленин подвергся резкому осуждению. В 1904 году Роза Люксембург, революционерка родом из Польши, после этого не встречавшаяся с Лениным три года, объявила его идеи о партийной организации «воинствующим ультрацентрализмом». Троцкий, вставший на сторону Мартова, сравнивал Ленина с католическим аббатом и иезуитом Эммануэлем-Жозефом Сийесом — подозрительным по отношению к другим, фанатически преданным одной идее, проявляющим диктаторские наклонности под предлогом подавления якобы повсеместных мятежных настроений. Плеханов вскоре начал называть Ленина бланкистом. В свою очередь, Ленин, находясь в Женеве, прилежно работал над тем, чтобы привлечь к себе в союзники стратегически важное, многочисленное кавказское отделение Российской социал-демократической рабочей партии, и писал о «змеином коварстве» Центрального комитета партии (своих оппонентов). Он вполне мог добиться желаемого: в конце концов, многие члены ленинской фракции были высланы из европейской России на Кавказ, где они распространяли большевистское влияние. Будущий Сталин — пропустивший лондонский съезд 1903 года (в то время он находился в царской следственной тюрьме) — познакомился с Львом Каменевым, приверженцем ленинской фракции, в 1904 году в Тифлисе. Однако в январе 1905 года вождь грузинских марксистов Ной Жордания, вернувшись в Грузию из европейского изгнания, настроил большинство кавказских марксистов против Ленина, склонив их к меньшевизму. Джугашвили повздорил с Жорданией уже в ноябре 1901 года, когда выступал за небольшую партию, основу которой составляла бы интеллигенция. Сейчас он снова не пожелал идти за Жорданией, оставшись в большевистской фракции. Таким образом, для Джугашвили раскол тоже отчасти носил личный характер. В доктринальном плане позиция Ленина, предпочитавшего рабочим профессиональных революционеров, тоже больше соответствовала темпераменту Джугашвили и его представлениям о самом себе.

В конце концов на гипотетическое личное влияние Ленина неизбежно стали ссылаться как на причину выбора, сделанного молодым Джугашвили: будущий Сталин якобы уже долгое время издалека восхищался вождем большевиков. Но если он и ощущал на расстоянии потребность в преклонении перед Лениным, она притупилась после их первой встречи[374]. Она состоялась в декабре 1905 года на III съезде Российской социал-демократической рабочей партии в Таммерфорсе, в подвластной России Финляндии, куда Джугашвили прибыл в качестве одного из трех делегатов от кавказской фракции большевиков[375]. Ленин, живший в эмиграции в Швейцарии, лишь в ноябре 1905 года вернулся в Россию, предпочтя переждать большинство революционных событий того года. Джугашвили был почти на десять лет младше Ленина, которому в следующем году должно было исполниться тридцать шесть[376]. («Патриарх» среди всех делегатов, Михa Цхакая с Кавказа, был 39-летним.) Однако Джугашвили наблюдал на съезде партии, как провинциальные делегаты, включая и его самого, нападали на политические предложения Ленина, несмотря на разницу в возрасте, и как вождь большевиков уступал, объясняя это тем, что он был эмигрантом, утратившим связь со страной. «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного, — впоследствии вспоминал Сталин. — Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных»[377]. (В работах Сталина 1906–1913 годов содержатся всего две цитаты из Ленина.) Разумеется, в конце концов Ленин стал незаменимым наставником Сталина, но прошло какое-то время, прежде чем этот грузин — как и почти все прочие представители левых сил — оценил ленинскую силу воли, способную изменять ход истории. В любом случае, пока будущие российские революционеры из социал-демократов яростно грызлись друг с другом по поводу сущности грядущей революции (будет ли она буржуазной или социалистической) и структуры партии (должна ли она быть массовой или «профессиональной»), в России уже начался стремительный распад царизма, делавший революцию неминуемой.

Распад и спасение

Пока Джугашвили организовывал в Чиатуре «красные сотни», 8 октября 1905 года — вслед за подписанием русско-японского мирного договора — Санкт-Петербург охватила всеобщая забастовка. В течение пяти дней по всей империи прекратило работу более миллиона рабочих, парализовав телеграф и железнодорожное сообщение. Власти не могли ни вернуть армию с полей сражений — после прекращения военных действий на Дальнем Востоке по-прежнему находилось более миллиона русских солдат, — ни использовать ее для наведения порядка в стране. Примерно 13 октября был создан Санкт-Петербургский совет в качестве комитета по координации забастовки; он просуществовал около пятидесяти дней, причем в течение двух недель его возглавлял Лев Троцкий, плодовитый автор и видный социал-демократ, недавно вернувшийся из изгнания[378]. 14 октября были оглашены предупреждения о репрессиях, а на следующий день власти на год закрыли престижный столичный университет. Представители истеблишмента, включая членов обширного семейства Романовых, заклинали Николая II пойти на политические уступки, чтобы преодолеть отчуждение режима от общества. Во всей Европе лишь в Османской империи, княжестве Черногория и Российской империи до сих пор отсутствовал парламент. Царь, которого призывали к изменениям, представлявшим собой посягательство на самодержавный принцип, и к созданию согласованно работающего правительства, писал своей матери, вдовствующей императрице датского происхождения: «…министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств, вместо того, чтобы действовать решительно»[379]. Только что вернувшийся из Портсмута Сергей Витте, сторонник самодержавия, вновь оказавшийся в фаворе, спешил воспользоваться моментом, указывая царю, что у него есть два пути к спасению самодержавия: либо даровать стране конституцию и гражданские свободы, а прежде всего учредить правительство, состоящее из координирующих свою работу министров, либо найти кого-нибудь, кто мог бы подавить волнения[380]. 15 октября Николай II спросил наиболее доверенного из своих придворных, твердолобого Дмитрия Трепова, который был архисоперником Витте, сможет ли он, Трепов, недавно назначенный генерал-губернатором столицы, восстановить порядок без массовых жертв среди гражданских лиц. Трепов 16 октября ответил: «подстрекательство достигло уровня, при котором представляется сомнительным избежать кровопролития»[381].

Царь колебался. Он приказал составить проект манифеста об учреждении чисто совещательной Думы[382]. Судя по всему, он также предложил своему дяде, великому князю Николаю, взять на себя диктаторские полномочия и установить в стране военную диктатуру, на что последний ответил, что армия обескровлена войной на Дальнем Востоке и что если царь не согласится на выполнение предложенной Витте программы политических уступок, он, великий князь, застрелится[383]. 17 октября Николай II, осенив себя крестом, неохотно подписал обнародованный на следующий день Манифест об усовершенствовании государственного порядка, «дарующий» стране — как это называлось на языке самодержавия — гражданские свободы, а также двухпалатный законодательный орган. Его нижней палатой становилась Государственная дума, уже не являвшаяся «совещательным» органом, как первоначально предлагалось еще в феврале, и состоявшая из «выборных от народа»; хотя избирательное право предоставлялось очень узкому слою населения — более узкому, чем тот, который получил право голоса от абсолютистской Испании в ее городах Нового Света в 1680 году — тем не менее Дума имела законодательные полномочия. Право голоса предоставлялось всему мужскому населению страны в возрасте от двадцати пяти лет, за исключением солдат и офицеров, однако выборы осуществлялись посредством четырех коллегий выборщиков и голоса крестьян-общинников имели больший вес, чем голоса крестьян-одиночек[384]. В то же время верхней палатой законодательного органа становился российский Государственный совет — доселе главным образом церемониально-совещательный орган, состоявший из представителей элит, изображенных в 1903 году Ильей Репиным на огромной картине. Предполагалось, что консервативная верхняя палата станет умерять чрезмерно радикальные порывы Думы. Половину членов нового Государственного совета по-прежнему назначал царь из числа бывших министров, генерал-губернаторов, послов — то есть «почтенных старцев, седовласых или лысых, испещренных морщинами и нередко сгорбленных от старости, облаченных в мундиры, украшенные всеми их наградами», как описывал их один осведомленный свидетель. Другую половину выбирал ряд организаций: православная церковь, провинциальные собрания, биржа, Академия наук. При этом в США Семнадцатая поправка, предусматривающая прямые выборы сенаторов, была принята в 1911 году, а в Великобритании членство в палате лордов являлось наследственным[385].

Помимо этого, царь пошел и на куда менее драматичную, но не менее логичную уступку, впервые в истории страны создав единое правительство во главе с премьер-министром. Поручение обосновать потребность в кабинете министров и продумать его структуру получил заместитель министра внутренних дел Сергей Крыжановский, выступавший с критикой «разобщенности» российских министерств и их братоубийственной розни. Он предупреждал, что Дума — как и созванные в 1789 году во Франции Генеральные Штаты — станет влиятельным форумом. Чтобы совладать с законодательной властью, правительству следовало быть сильным и единым, если монархия не хотела для себя таких же последствий, как во Франции. Но министры призывали к созданию сильного правительства не только ради предполагаемой потребности обуздывать законодателей. Витте стремился воспроизвести в России прусскую модель, в рамках которой министр-президент имел полномочия — которыми так успешно пользовался Бисмарк, — контролировать все контакты между отдельными министрами и монархом[386].

Может показаться, что сильный кабинет, работу которого координирует премьер-министр, — очевидный обязательный атрибут любого современного государства, но в глобальном плане этот институт сложился относительно недавно. В Великобритании должность премьер-министра своим незапланированным появлением обязана тому, что король Георг I (правил в 1714–1727 годах) из Брауншвейгского дома, царствовавшего в германском государстве Ганновер, не говорил по-английски (он проводил в Ганновере не менее чем по полгода), поэтому ответственность за председательство на заседаниях кабинета министров была возложена на лицо, занимавшее новоучрежденную должность премьер-, то есть первого, министра, и эта ситуация впоследствии была институционализована. Пруссия поэтапно получила должность министра-президента — аналог премьер-министра — и кабинет министров в 1849–1852 годах, что представляло собой импровизированную меру в ответ на неожиданное учреждение законодательного собрания в 1848 году[387]. (Мертворожденное российское кабинетное правительство 1857 года даже не предусматривало должности премьер-министра.) Но если в Великобритании премьер-министром становился лидер большинства в палате общин, что означало, что он обязан своим положением не королевскому капризу, а выборному парламентскому большинству, то прусский министр-президент назначался или смещался по воле монарха без оглядки на парламентское (выборное) большинство.

Россия следовала не британскому примеру — подлинно парламентской системе, — а прусскому. Правда, Дума могла вызывать министров для отчета перед ней, но абсолютная власть в том, что касалось назначения или смещения министров, оставалась в руках царя, так же, как абсолютное право вето в отношении законов, право распускать Думу и назначать новые выборы и право объявлять военное положение. Кроме того, премьер-министру не подчинялись министры иностранных дел, двора, флота и военный министр. Все это позволяло Николаю II не без попустительства со стороны Витте обманывать себя мыслью о том, что этими уступками он не нарушил данной им при восхождении на престол клятвы защищать самодержавие. Но это было не так: работу четырнадцати тогдашних российских министерств — за некоторыми исключениями — предстояло координировать не царю, а иному лицу[388].

Этим лицом оказался Витте, которого Николай II решил назначить первым в истории России премьер-министром.

Николай II попросил Витте составить Октябрьский манифест, но тот, слишком хорошо зная царя и, вероятно, желая дистанцироваться от этого документа, поручил задачу его составления оказавшемуся у него дома помощнику[389]. Тем не менее именно Витте отредактировал проект манифеста и имел репутацию его главного инициатора[390]. И все же, оказавшись на вершине власти, Витте не ощущал никакой опоры под ногами и не получал ни от кого полноценной поддержки — ни от ошарашенного истеблишмента, представители которого в основном являлись сторонниками неограниченного самодержавия и к тому же неприязненно относились к Витте из-за его происхождения, неотесанности и жены-еврейки, ни от узкой прослойки конституционалистов, по-прежнему ожидавших составления и принятия обещанной конституции, ни от депутатов Петербургского совета, в большинстве случаев считавших, что Дума станет «буржуазным» обманом, ни от бастующих рабочих и студентов, по-прежнему требовавших социальной справедливости несмотря на то, что всеобщая забастовка уже шла на спад, ни от бунтующего крестьянства, вольно интерпретировавшего Октябрьский манифест как обещание чаемого земельного передела, из-за чего на селе вновь вспыхнули беспорядки[391]. Витте не вполне поддерживал даже Николай II, назначивший его премьер-министром, но по-прежнему считавший его слишком дерзким. Тем не менее благодаря одному своему авторитету и особенно стремлению быть в курсе дела Витте сумел координировать деятельность большинства министерств, включая Министерство иностранных дел и военное министерство, главы которых формально не были даже подотчетны премьер-министру[392].

Но какими бы впечатляющими ни были способности Витте, учреждение должности премьер-министра наряду с обещанием созвать Думу, которое пока что оставалось обещанием, не привело к восстановлению общественного порядка. Наоборот, после обнародования Октябрьского манифеста оппозиция перешла к более агрессивным действиям. Царское самодержавие оказалось спасено — в буквальном смысле слова — благодаря решительному чиновнику-консерватору, ранее уволенному за злоупотребление полицейскими полномочиями в сочетании с сексуальной несдержанностью. Им был Петр Дурново (1845 г. р.), отпрыск старинного дворянского рода и выпускник военно-морской академии, во время Великих реформ 1860-х годов служивший на море. Затем он ушел с флота и долгое время (в 1884–1893 годах) возглавлял полицию. После того как один из находившихся в его ведении «черных кабинетов» перехватил интимное послание бразильскому поверенному в делах от любовницы самого Дурново, он устроил полицейский налет на квартиру дипломата с целью выкрасть остальные ее письма. Женщина пожаловалась на кражу своему возлюбленному-дипломату, и тот на придворном балу обратился с этим делом к царю Александру III. Последний якобы сказал своему министру внутренних дел: «Немедленно убрать прочь этого дурака»[393]. Дурново, уволенный со службы, отправился за границу — как казалось, навсегда. Однако в 1895 году, после того как 49-летний Александр III неожиданно умер от болезни, Дурново сумел возобновить служебную карьеру, поднявшись до заместителя министра внутренних дел. 23 октября 1905 года Витте назначил его исполняющим обязанности министра внутренних дел вопреки бурным возражениям со стороны либералов и нерешительной позиции царя Николая II[394]. Через три дня взбунтовались матросы Балтийского флота. К 28 октября Дурново подавил их хаотический мятеж, приказав казнить несколько сотен восставших. Он замышлял репрессии в масштабах всей империи, но Витте (первоначально) настаивал, чтобы он действовал в рамках Октябрьского манифеста — ведь тот в конце концов был подписан царем. Однако вскоре Дурново начал прибегать к более суровым мерам, что, конечно, очень обрадовало как царя, так и большую часть государственных чиновников после того, как предпринятые меры оказались успешными. «Все заработало, машина пошла в ход, — вспоминал один из руководителей охранки. — Начались аресты»[395]. Вообще в промежуток между полученным от царя обещанием конституции (октябрь 1905 года) и последовавшим полгода спустя принятием Основных законов — Николай II не пожелал называть их конституцией — полиция, возглавляемая Дурново, арестовала десятки тысяч (по некоторым оценкам, до 70 тысяч) человек[396]. Кроме того, Дурново уволил многих губернаторов и, что более важно, понукал остальных брать под контроль государства все общественные пространства.

Дурново оказался инициативным руководителем. В середине ноября 1905 года, когда из-за новой забастовки прекратили работу почта и телеграф, он покончил с ней, заменив бастующих добровольцами. 3 декабря — на следующий день после того, как Петербургский совет призвал рабочих изымать сбережения из государственных банков, — он арестовал около 260 депутатов Совета, что составляло половину его членов, включая и его председателя, Троцкого. Многие должностные лица предупреждали, что это спровоцирует повторение всеобщей забастовки, состоявшейся в октябре 1905 года, но Дурново на это отвечал, что демонстрация силы развернет политический процесс в ином направлении. 7 декабря 1905 года вспыхнуло восстание в Москве и казалось, что критики Дурново правы. Но он отправился в Царское Село с тем, чтобы отчитаться перед Николаем II и получить от него инструкции — без премьер-министра Витте, своего (номинального) начальника, которого Дурново отныне не удосуживался ставить в известность о своих действиях, несмотря на то что к тому моменту Витте тоже выступал за жесткий подход. Дурново даже не появлялся на заседаниях правительства (Совета министров) и никак не объяснял свое отсутствие[397]. Понятно, что царь стремился к возрождению существовавшей до 1905 года практики, когда такие министры, как Дурново, негласным образом отчитывались непосредственно перед ним. Николай II писал своей матери, вдовствующей императрице: «Дурново — [министр] внутрен[них] дел — действует прекрасно»[398]. Сейчас же, столкнувшись с восстанием в древней столице России, Дурново приказал подавить его: было убито около 424 человек и 2000 ранено[399]. Карательные акции проходили по всей империи. «Я настоятельно требую, чтобы в этом и подобных случаях вы без малейшей снисходительности приказывали использовать вооруженные силы и чтобы восставшие уничтожались, а их дома были сожжены, — решительно инструктировал Дурново должностных лиц в Киевской губернии. — В нынешних обстоятельствах восстановление авторитета правительства возможно лишь подобными мерами»[400]. В Грузии царские войска с боем захватили марганцевые рудники в Чиатуре, ликвидировав политическую базу Джугашвили и его сторонников-большевиков. Кроме того, имперские силы и черносотенцы разгромили Гурийскую республику — цитадель грузинских крестьян-меньшевиков. Как писал один исследователь, подавление первой в мире крестьянской республики во главе с марксистами эхом отозвалось «в полях, горах и джунглях Азии»[401]. Однако к концу 1907 года массовые крестьянские восстания были задушены по всей империи[402]. Это было поразительное достижение.

* * *

Российское самодержавие находилось на волосок от гибели. В целом для подавления внутренних волнений понадобилась армия численностью почти в 300 тысяч человек, что приближалось к величине сухопутных сил, сражавшихся с японцами[403]. Мобилизация таких огромных сил с целью осуществления репрессий и выживания режима была бы невозможна, если бы западные противники России, Германия и Австро-Венгрия, решили воспользоваться такой благоприятной ситуацией. Чтобы парализовать и, скорее всего, погубить царский режим, хватило бы даже не нападения с запада, а одной лишь мобилизации[404]. Не менее важно и то, что в роли российских сил внутренних репрессий выступали те же самые крестьяне в мундирах, которые восставали, когда — и потому что — царский режим производил впечатление ослабленного, и которые сейчас, когда режим опять показал зубы, вновь принялись навязывать государственный строй восставшим рабочим, студентам и таким же, как они, крестьянам[405]. Их сплотил Дурново. Перед нами один из тех моментов в жизни крупномасштабных исторических структур, когда решающей оказывается роль личности: не столь значительный министр внутренних дел не справился бы с ситуацией. Когда «режим балансировал на краю пропасти, — как справедливо указывал его представитель Владимир Гурко, — его спас… Дурново, проводивший едва ли не независимую политику и путем безжалостных гонений на революционные элементы восстановивший в стране некое подобие порядка»[406].

Но в этот же самый момент бедой для страны оказался талант политика — а не его недостатки. Спасение обреченного на гибель русского самодержавия усилиями Дурново имело своим извращенным следствием то, что страна двинулась навстречу куда более ужасной катастрофе в ходе куда более ужасной войны, которая послужила прологом для создания радикально нового строя. Разумеется, невозможно сказать, чем бы кончилось дело, если бы исключительная решимость и полицейские навыки Дурново не спасли царизм в 1905–1906 годах. И все же поневоле задаешься вопросом: может быть, если бы не Дурново, история шестой части Земли и других территорий была бы не столь катастрофической и в ней не нашлось бы места для невероятно жестокой диктатуры Сталина? Как бы то ни было, передышка, полученная Россией благодаря Дурново, оказалась недолгой. Это время было наполнено бурными событиями и неуверенность в завтрашнем дне сохранялась. Как вспоминал один современник, «Уже задолго до войны все политически сознательные люди жили как на вулкане»[407].

Глава 4. Конституционное самодержавие

Мы от всего устали. Мы лояльные люди и не можем пойти против правительства, но не можем мы и поддерживать нынешнее правительство. Мы вынуждены отойти в сторону и молчать. И это трагедия русской жизни.

А. И. Савенко, правый политик и антисемит, из частного письма, перехваченного охранкой (1914)[408]

Глядя на неразвитый лоб и маленькую голову, казалось, что если ее проткнуть, то из нее, как из газового резервуара, с шумом полетит весь «Капитал» Карла Маркса. Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу.

С. Верещак политзаключенный в царской тюрьме — о молодом Сталине в бакинской тюрьме (1908)[409]

Российское государство было порождено военными потребностями, продиктованными чрезвычайно сложным геополитическим окружением, а также идеалами — и в первую очередь самодержавным идеалом, однако долговечное российское самодержавие отличалось чем угодно, но только не стабильностью. После Петра Великого почти половина Романовых расстались с властью не по своей воле, а в результате переворота или убийства. Сам Петр убил за неподчинение своего старшего сына и наследника (Петра не пережили тринадцать из пятнадцати его детей от двух жен). Петру наследовала его вторая жена, крестьянская девушка с балтийского побережья, взявшая имя Екатерина I, а затем его внук Петр II. В 1730 году, когда Петр II в день своей свадьбы умер от оспы, пресеклась мужская линия Романовых. Престол перешел к родственникам Петра II, сперва к кузине его отца Анне (правила в 1730–1740 годах), а затем, в результате дворцового переворота, к его сводной тетке Елизавете (правила в 1741–1761 годах). Ни та ни другая не родила наследника мужского пола. Дом Романовых избежал полного исчезновения лишь благодаря браку одной из двух выживших дочерей Петра Великого с герцогом Гольштейн-Готторпским. В результате Романовы превратились в русско-немецкий род. Карл Петер Ульрих, первый из Гольштейн-Готторп-Романовых — ставший Петром III — был слабоумным. При отправлении российских государственных обязанностей он носил прусский военный мундир и продержался у власти полгода, пока в результате путча не был свергнут своей женой, второстепенной немецкой княжной Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской, которая правила под именем Екатерины II (или Екатерины Великой). Она воображала себя просвещенным деспотом и сделала высокую культуру союзницей самодержавия (чему впоследствии подражал Сталин, правивший страной из здания императорского Сената в Москве, построенного Екатериной). Немка Екатерина была Романовой только по мужу, однако семья, правившая в России, продолжала подчеркивать свою связь по женской линии с Петром и называлась только русской фамилией. В 1796 году Екатерине наследовал ее сын Павел, убитый в 1801 году; затем настала очередь его сына Александра I (правил в 1801–1825 годы), брата Александра Николая I (правил в 1825–1855 годы), Александра II, который умер мучительной смертью в 1881 году (его ноги были оторваны бомбой террориста), Александра III, ставшего наследником после внезапной смерти своего старшего брата и, пребывая у власти, в 1894 году в сорокадевятилетнем возрасте умершего от болезни почек (нефрита), и, наконец, Николая II[410].

За исключением Александра III, женившегося на датской принцессе — невесте его скончавшегося старшего брата, — все «Романовы», наследовавшие немке Екатерине, брали в жены немецких невест. В результате подобных брачных связей почти все европейские монархи стали родственниками. Немецкая супруга Николая II — Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадтская — была любимой внучкой английской королевы Виктории. Алиса, родившаяся в 1872 году, через год после объединения Германии, впервые встретилась с царевичем «Ники», когда ей было 11 лет, а ему 15, на свадьбе ее сестры Эллы с дядей Николая. Они снова встретились шесть лет спустя и безумно влюбились друг в друга. Царь Александр III и его жена, императрица Мария Федоровна, поначалу противились браку их сына Николая с застенчивой, меланхоличной Алисой, несмотря на то что она была их крестной дочерью. Российские монархи отдавали предпочтение дочери претендента на французский трон ради укрепления недавно заключенного франко-российского союза. В свою очередь, королева Виктория хотела, чтобы Алиса вышла замуж за британского принца Уэльского, но и она в итоге передумала. Германский кайзер Вильгельм II с самого начала выступал за брак Алисы с Ники, надеясь упрочить русско-немецкие узы. Однако прибытие Алисы в Россию было омрачено безвременной смертью императора Александра III. «Она приехала к нам вслед за гробом, — шептались в толпе, впервые увидев ее на похоронах царя. — Она принесла с собой несчастье»[411]. Новая царствующая императрица, как и положено, перешла в православие (из лютеранства) и приняла имя Александра. Ее медовый месяц с Николаем II был заполнен православными богослужениями, на которых новобрачные присутствовали дважды в день, и визитами видных лиц, явившихся выразить соболезнование в связи с безвременной кончиной ее свекра. Александра родила четырех дочерей подряд, что тоже заставило всех понервничать, поскольку согласно Акту о престолонаследии, принятому в 1797 году при Павле I (правил в 1796–1801 годах), сыне Екатерины Великой, женщины не имели права занимать престол. Наконец, в августе 1904 года, на десятом году брака, Александра родила долгожданного наследника мужского пола. Николай II назвал сына Алексеем в честь своего любимого царя из числа первых Романовых, отца Петра Великого, тем самым воскрешая в памяти эпоху до строительства Санкт-Петербурга, когда столицей была Москва.

Наконец получив наследника, Николай II чуть более года спустя радовался упорной борьбе со смутьянами, которую вел министр внутренних дел Петр Дурново, но не стал отменять Октябрьского манифеста. Соответственно, 27 апреля 1906 года монарх лаконичным обращением с трона, в подражание британскому обычаю, открыл в Зимнем дворце первую сессию новой Государственной думы. Николай II был сверхъестественно похож на своего кузена короля Георга V. Однако перед лицом выстроившихся перед ним сановников, как отечественных, так и зарубежных, а также представителей избравшего их простого люда, собравшихся в Георгиевском зале, царь, находившийся на возвышении, ограничился всего двумястами словами, на смену которым пришла гробовая тишина[412]. В России установился строй, которого никогда не существовало раньше: конституционное самодержавие, в котором слово «конституция» было запрещено[413]. Это была либерально-антилиберальная мешанина. Заседания Думы проходили в Таврическом дворце, в 1783 году подаренном самодержавной повелительницей Екатериной своему придворному фавориту князю Потемкину за покорение Крыма; после смерти Потемкина он был отобран у его семьи и использовался как склад декораций императорского театра. Зимний сад Таврического дворца был превращен в зал заседаний почти на 500 мест, названный Белым залом. Хотя в Думе не были представлены маленькие среднеазиатские «протектораты» Хива и Бухара, а также Великое княжество Финляндское (где имелось собственное законодательное собрание), многие русские делегаты были потрясены поразительным разнообразием представителей империи, как будто бы столичная элита жила за пределами Российской империи. В Белом зале под гигантским портретом Николая II оппозицию составляли убежденные сторонники конституционализма, конституционные демократы (кадеты) — группа во главе с профессором истории Московского университета Павлом Милюковым[414]. Кто именно поддерживал новое конституционное самодержавие, если его вообще кто-то поддерживал, оставалось неясно.

Премьер-министр Сергей Витте, сделавший больше, чем кто-либо, чтобы навязать Думу царю, сразу же после успешного открытия ее первой сессии подал в отставку, утомленный, немощный и всеми презираемый[415]. Витте не получил никаких особых наград за то, что он был главным локомотивом, стоявшим за мощным индустриальным рывком России, начавшимся в 1890-х годах, или за то, что в 1905 году он помог перебросить мост через пропасть между властью и обществом. Николай II считал Витте неискренним и беспринципным человеком («Никогда прежде я не встречал такого хамелеона»)[416]. Царь сразу же пожалел и впоследствии неизменно жалел о политических уступках, которые были вырваны у него при содействии Витте. Вслед за падением Витте в сторону был вынужден отойти и Дурново, прославившийся своим историческим полугодовым пребыванием в должности министра внутренних дел, хотя по воле Николая II он сохранил право на свое министерское жалованье, составлявшее 18 тысяч рублей в год, а также получил в подарок от царя ошеломляющую сумму в 200 тысяч рублей. (Витте получил орден Александра Невского с бриллиантами[417].) Дурново передал свой портфель саратовскому губернатору Петру Столыпину, который в июле 1906 года сумел стать еще и премьер-министром, тем самым оказавшись преемником и Дурново, и Витте[418].

Высокий, голубоглазый и чернобородый Столыпин, человек чрезвычайно обаятельный и уделявший должное внимание внешней стороне дела — в отличие от резкого Витте, — был настоящей находкой. Он родился в 1862 году в Дрездене (где его мать гостила у своих зарубежных родственников) в старинной русской дворянской семье. Его отец, родственник знаменитого поэта Михаила Лермонтова, был владельцем скрипки Страдивари, на которой сам играл, и служил адъютантом при Александре II и комендантом Большого Кремлевского дворца в Москве; мать Столыпина, получившая хорошее образование, была дочерью генерала, командовавшего русской пехотой во время Крымской войны и впоследствии назначенного наместником русской Польши. Мальчик рос в поместьях своей богатой семьи в Литве, на землях бывшей Речи Посполитой, и обучался естественным наукам (а не праву) в Петербургском императорском университете. (Одним из его преподавателей был Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы элементов.) Подобно Сталину, Столыпин плохо владел рукой после таинственной болезни, перенесенной в подростковом возрасте; когда он писал, ему приходилось передвигать правую руку с помощью здоровой левой. Это увечье не позволило ему по примеру отца и родственников матери сделать карьеру в армии[419]. Но в 1902 году, в 40-летнем возрасте, Столыпин получил должность губернатора расположенной на западе страны, на польско-литовской границе, Гродненской губернии, в состав которой входили и его собственные имения. Столыпин стал самым молодым губернатором в истории Российской империи. В 1903 году ему в подчинение передали Саратовскую губернию на средней Волге; в отличие от западных губерний, местные крестьяне входили в общины, периодически перераспределявшие между ними земельные наделы (так называемые передельные общины). Кроме того, Саратовская губерния был известна как очень неспокойная. Царь время от времени посещал ее и Столыпин неутомимо принимал все меры к тому, чтобы его всегда окружали восторженные подданные. Во время жестокого умиротворения страны в 1905–1906 годах Столыпин проявил себя в качестве самого энергичного губернатора в империи, а также отважного и дальновидного чиновника, готового объяснять на многолюдных собраниях, почему необходимо соблюдать закон, а в тех случаях, когда его увещевания не помогали, он лично возглавлял карательные отряды. Успехи Столыпина производили большое впечатление на придворных; Николай II слал ему поздравительные телеграммы, выражая удовольствие его «образцовой эффективностью».

Когда Николай II, вызвав Столыпина в свою резиденцию — Александровский дворец в Царском Селе вблизи Санкт-Петербурга, — сообщил ему о том, что тот назначается премьер-министром, Столыпин стал отказываться, заявляя, что он непригоден для такой высокой должности и не знаком со столичными элитами. Царь со слезами на глазах, возможно, выражая благодарность за такую показную скромность и почтительность, сжал руку Столыпина обеими руками[420]. В этом рукопожатии усматривали — причем в ретроспективе в еще большей степени, чем в перспективе, — историческую возможность спасти Российскую империю. Столыпин, безусловно, выделяется как один из самых значительных людей, когда-либо занимавших властную позицию в России: сохранявший уверенность в подхалимском окружении, состоявшийся оратор, как и управленец, и, наконец, один из редких государственных деятелей, ставивших перед собой долгосрочные цели. «Если государство не дает [злодеяниям] действительного отпора, то теряется самый смысл государственности», — заявил Столыпин, вступая в должность[421]. Будучи провинциалом, он оказался способным завоевать доверие царя и быстро затмил весь петербургский истеблишмент[422]. Однако перед ним стояли очень сложные задачи. Принципиальными ключами, открывающими дверь в современность, служили не только выплавка стали и массовое производство, что Россия более-менее сумела освоить, но и успешное включение масс в политическую систему, то есть массовая политика.

Столыпин рассчитывал в полной мере воспользоваться новым шансом, полученным режимом благодаря Дурново с его решительными карательными мероприятиями, в рамках новой ситуации, созданной стараниями Витте, успешно навязавшего царю квазиконституционализм Октябрьского манифеста. Столыпин в свою бытность премьер-министром (1906–1911) пытался на свой манер перестроить российскую политическую систему. Однако консервативный российский политический истеблишмент, разъяренный конституционным самодержавием, решительно противодействовал стараниям Столыпина создать новое государство за его счет. Левые по различным причинам — их отрезвило поражение восстания 1905 года и столыпинские репрессии — тоже впали в отчаяние. Вообще говоря, наш герой, Иосиф (Коба) Джугашвили, совершил свои самые знаменитые революционные подвиги именно при Столыпине. Но принесла ли эта подрывная деятельность какие-либо серьезные плоды — вопрос спорный. И наоборот, цели и фиаско программы столыпинских реформ, как и реформ, проводившихся до него Витте, многое говорят нам о будущем режиме Сталина. В тот момент, взирая на мир сквозь призму канонического марксизма, будущий Сталин не имел почти никакого понятия о том, через что пришлось пройти Столыпину. Сталин никогда не встречался с ним, но впоследствии он в очень значительной степени повторил путь царского премьер-министра.

Второй российский претендент на роль Бисмарка

В качестве определяющих черт Российской империи, пожалуй, можно назвать два момента. Во-первых, российский экспорт обеспечивал питанием и Германию, и Англию, но сельское хозяйство страны оставалось крайне неэффективным: в России наблюдалась самая низкая урожайность в Европе (она была выше даже в Сербии, которая считалась не более чем ее «младшей сестрой»); урожайность на единицу посевной площади здесь была в два с лишним раза ниже, чем во Франции и даже в Австро-Венгрии[423]. По этой причине крестьянский мир представлялся проблемой, требовавшей срочного решения. Во-вторых, российская политическая жизнь становилась яростной, самоубийственной, безумной. Многие представители элиты, и не в последнюю очередь Николай II, ожидали, что первые выборы, состоявшиеся в 1906 году, дадут стране консервативную крестьянско-монархическую Думу. Но вместо этого победу на выборах одержали конституционные демократы, что поразило даже самих кадетов. Классические российские либералы, придя к власти с помощью избирательной урны, не выказывали ни малейшего желания сотрудничать с самодержавием, а Николай II не имел никакого намерения идти на компромисс с ними[424]. Более того, несмотря на то что социалистические партии бойкотировали первые думские выборы, они изменили свою позицию и получили десятки мест во Второй думе (отчасти благодаря голосам крестьян). Естественно, охранка учредила надзор за депутатами, пользуясь услугами осведомителей и прослушивая телефонные разговоры[425]. Тем не менее у тайной полиции не имелось ответа на политическую неуступчивость, проявленную всеми сторонами. Более того, последней очень сильно способствовала кошмарная процедура принятия законов Думой. Не существовало никаких механизмов для отделения важных дел от второстепенных, поэтому решительно по всякому поводу принимались законы, хотя маловажные вопросы вполне могло решать правительство в рабочем порядке. Кроме того, как ни странно, в Думе не имелось никакого четкого графика принятия законопроектов; до того как ставить их на голосование, они рассматривались в многолюдных депутатских комиссиях, причем некоторые комиссии могли изучать один-единственный законопроект до полутора лет. Когда законопроекты наконец выносились на суд Думы, она снова обсуждала их в полном составе, затягивая дело до бесконечности[426]. В таких процедурных мелочах могли утонуть любые начинания, особенно в тех случаях, когда взаимно оппозиционные политические силы были не способны достичь согласия.

С точки зрения конституционных демократов, проблема заключалась в том, что российская конституционная революция не ликвидировала самодержавия. Более того, Николай II воспользовался своими прерогативами, чтобы распустить Думу первого созыва всего после 73 дней ее работы. Согласно статье 87 Основных законов самодержец имел право издавать законы в перерывах между сессиями Думы. (Теоретически такие законы требовали утверждения Думой после того, как она возобновляла работу, но они оставались в силе, пока шли дебаты[427].) Выбранная в 1907 году Вторая дума, в еще большей степени игравшая роль трибуны для антиправительственных выступлений, продержалась менее девяноста дней. После этого, 3 июня 1907 года, Столыпин в одностороннем порядке в еще большей степени сузил думскую избирательную базу: с его подачи Николай II воспользовался статьей 87 для изменения положений о выборах, что недвусмысленно запрещалось Основными законами[428]. «Переворот!» — восклицали конституционные демократы, представлявшие собой одну из двух главных мишеней этого столыпинского маневра (второй мишенью являлись представители еще более левых партий). Да, это был переворот. Однако, с точки зрения Столыпина, кадетов тоже едва ли можно было назвать ангелами: в 1905–1907 годах они содействовали антиправительственному терроризму, публично осуждая его, но втайне поощряя с тем, чтобы ослабить самодержавие. В результате этого сговора были убиты многие царские чиновники средней руки[429]. Но если придворные интриганы понукали Николая II покончить с думским «экспериментом», то Столыпин пытался сотрудничать с законодателями с тем, чтобы подвести под висевшее в пустоте российское правительство какую-то политическую опору, совместимую с самодержавием. «Нам нужны не профессора, а люди с корнями в стране, местное дворянство и прочие в том же роде», — заявил Столыпин профессору Бернарду Пересу, основателю британской русистики, в мае 1908 года[430].

Столыпин был прав в отношении того, что законодательная работа требовала чего-то большего, нежели некий «мистический союз» между царем и народом. Как и его очень недолговечный предшественник, Сергей Витте, он воображал себя русским Бисмарком. «Я ни в коем случае не выступаю за абсолютистское правительство, — объявил „железный канцлер“ в германском рейхстаге. — Я считаю сотрудничество с парламентом — должным образом поставленное — необходимым и полезным в той же мере, в какой я считаю власть парламента вредной и невозможной»[431]. Российский премьер-министр тоже признавал парламент, но не признавал парламентаризма (строя, при котором правительство подконтрольно парламенту), а русская Дума, как и немецкий рейхстаг, являлась представительным институтом, который откровенно пытались сделать непредставительным. Вообще говоря, немецкий избирательный закон был намного более инклюзивным: право голоса имели все немецкие мужчины, достигшие 25-летнего возраста. Более того, работу российской Третьей думы вследствие событий 3 июня 1907 года, ставших ее первопричиной, неизбежно омрачало ожидание новых переворотов, что служило источником нестабильности. Но согласно расчетам Столыпина, такую цену нужно было заплатить, чтобы получить юридические средства для модернизации страны.

В Саратове Столыпин наблюдал те же несправедливости, свидетелем которых на Кавказе был молодой радикал Сталин: рабочие страдали от широко распространенного травматизма и трудились с утра до ночи за гроши, в руках у дворян находились обширные имения, а оборванным крестьянам приходилось обрабатывать крохотные наделы. Получив назначение на пост премьер-министра, Столыпин приступил к проведению обширных социальных реформ. Германские промышленные рабочие благодаря второму пункту стратегии Бисмарка (выбившему почву из-под ног у левых) получили доступ к страхованию от болезней, несчастных случаев и старости, а также к столовым, субсидируемым государством; Столыпин хотел как минимум создать систему социального страхования для трудящихся[432]. Впрочем, в первую очередь он стремился к тому, чтобы крестьяне выходили из передельных общин и консолидировали свои наделы в более продуктивные земельные участки.

Русская элита, обычно относившаяся к крестьянскому обществу как к чему-то отсталому и чужеродному, разделяла намерение преобразовать его[433]. (Хотя на самом деле сторонний наблюдатель мог рассматривать русское правительство как отдельное общество, отчужденное от империи в целом и особенно от крестьян, составлявших подавляющее большинство населения[434].) В глазах элиты крестьянский вопрос был в первую очередь вопросом экономики, поскольку русский истеблишмент пришел к мнению об усиливавшемся обеднении крестьян; некоторые должностные лица, включая Витте в его бытность министром финансов, объявляли «крестьянское неустройство» главным препятствием к индустриализации и геополитическому усилению России[435]. Столыпин шел еще дальше, рассматривая крестьянство как политическую проблему, определяющую облик режима. Такая точка зрения не была уникально российской. Прусские реформаторы 1820-х годов, стремясь пресечь влияние французской революции, утверждали, что крестьяне-собственники — единственные надежные защитники правопорядка и государства[436]. Точно так же считал и Столыпин. Вместо того чтобы возлагать вину за сельские беспорядки на сторонних «революционных агитаторов», Столыпин указывал на низкий уровень жизни в деревне, отмечая при этом, что крестьянские волнения в 1905–1906 годах в значительной степени носили общинный характер[437]. Более того, исходя из своего знакомства с западным приграничьем, где не было общин, Столыпин делал вывод о том, что процветающая деревня, населенная хозяевами-индивидуалистами, — мирная деревня. Соответственно, его аграрная реформа, проводившаяся согласно указу от 9 ноября 1906 года, имела своей целью поднять сельскохозяйственную производительность и ликвидировать основу крестьянских волнений путем создания среди крестьян класса независимых собственников, которые получат от государства кредиты и доступ к технологиям, а дальше будут предоставлены сами себе. Иными словами, Столыпин стремился преобразовать как физический сельский пейзаж, заменив разрозненные земельные наделы, получаемые от общины, консолидированными фермами, так и психологию жителей села[438].

В глобальном плане для эпохи, когда Столыпин занимал должность премьер-министра, было характерно повышенное стремление к расширению возможностей государства. Общества с государственным устройством всех типов — от французской Третьей республики до Российской империи — осуществляли амбициозные проекты, такие, как сооружение каналов, шоссе и железных дорог с целью повышения сплоченности своих территорий и рынков. Кроме того, они поощряли заселение новых земель, субсидируя фермеров, осушая болота, укрепляя берега рек дамбами и проводя ирригацию полей. Подобный государственный курс на преобразования — строительство инфраструктуры, управление населением и ресурсами — нередко сперва испытывался в заморских владениях (колониях), а затем брался на вооружение в метрополиях; бывало и так, что сперва им занимались в метрополии, а затем применяли за рубежом или в тех регионах, которые считались имперской периферией. Страны, в которых установилось правовое государство, при управлении своими заморскими территориями нередко воплощали в жизнь многие принципы социотехники, характерные для стран, в которых отсутствовало правовое государство, но что касается метрополий, либеральные государства отличались от авторитарных в плане того, какие практики считались приемлемыми или возможными[439]. Однако что обращает на себя внимание во всех случаях обращения государства к социотехнике, так это то, насколько редко будущие «технократы» усматривали пользу в превращении подданных (будь то жители метрополии или колоний) в граждан, и тем более необходимость такого превращения. В целом технократы относились к «политике» как к помехе для эффективного управления. В этом отношении выдвинутая Столыпиным идея кооптировать крестьян — по крайней мере «крепких и трезвых» из их числа — в социополитическую структуру страны на равной основе с другими подданными была весьма радикальной. Вообще говоря, Столыпин стремился к тому, чтобы для обладателей собственности на кону стояло не только наличие формального права голоса. Тем не менее один из советников премьер-министра назвал его «новым явлением» на русской сцене, поскольку тот стремился заручиться политической поддержкой со стороны некоторых слоев народных масс[440].

Столыпинская реформа стала гибко поставленным экспериментом, вобравшим в себя годы предшествовавших дискуссий и попыток и допускавшим корректировку в процессе осуществления[441]. Но как политическая отдача со стороны нового слоя лояльных фермеров, так и мощный экономический рывок, замышлявшийся Столыпиным, не оправдали надежд. Разумеется, в любой политической системе крупные реформы всегда чреваты провалом, поскольку общественные институты оказываются более сложными, чем предполагалось. На практике русская крестьянская община проявила себя в качестве более гибкого политического института, чем считали ее критики[442]. Тем не менее разделение общинной земли на отдельные наделы требовало согласования с другими жителями села и не позволяло держателям земли продавать ее, закладывать, сдавать в аренду и передавать ее во владение другим лицам, в то же время препятствуя и инвестициям в наделы, которые могли быть отняты у их держателей. Община защищала крестьян от катастрофы в трудные времена, хотя и для этого требовалось, чтобы они объединяли свои ресурсы и не имели права их изъять, причем община при этом не допускала сокращения числа ее членов. Реформа отменяла необходимость получать формальное согласие общины на выход из нее. Однако он все равно осложнялся бюрократической (судебной) волокитой, а также социальными трениями. Тем не менее в ходе реформы из общины удалось выйти заметному меньшинству крестьян — до 20 % из 13 миллионов крестьянских домохозяйств европейской России. Тем не менее этим новым мелким земельным собственникам в целом не удалось избежать обработки мелких разрозненных наделов в общинном стиле[443]. (Иногда земельный участок был разделен на 40 или 50 наделов.) По причине нехватки землемеров, а также прочих факторов многим крестьянам, получившим землю в частное владение, не всегда удавалось выделить ее в один участок[444]. Нередко крестьяне с наиболее сильно развитым чувством индивидуализма просто отправлялись в Сибирь, поскольку сопровождавшее реформу укрепление прав собственности существенно стимулировало миграцию в поисках новых земель, но это снижало производительность на покинутых ими полях[445]. Запутанность земельного вопроса порой могла кого угодно поставить в тупик. Но там, где приватизированная и даже неприватизированная земля выделялась в один участок — что и являлось ключевой целью экономических реформ Столыпина, — производительность существенно возрастала[446].

Тем не менее экономические и прочие реформы Столыпина в конечном счете натолкнулись на жесткие пределы, поставленные структурным реформам политикой. Столыпину пришлось инициировать свои смелые аграрные преобразования с помощью чрезвычайного указа в соответствии со статьей 87 Основных законов, пока Дума была распущена, и эти новшества вызвали упорное сопротивление со стороны имущего истеблишмента. Его представители, как и другие слои, противодействовали столыпинскому курсу на модернизацию, сопряженному с аграрной реформой[447].

Российский премьер-министр пытался не только переустроить крестьянское землевладение и кредит и учредить для рабочих страхование от несчастных случаев и по болезни, но и распространить местное самоуправление на католический запад империи, ликвидировать юридическое неравноправие евреев, расширить гражданские и религиозные права и вообще создать работоспособное центральное правительство и государство[448]. Но его правительство столкнулось с необходимостью подкупать многих выборных консервативных думских депутатов, чтобы получить их голоса. Но даже это не помогло Столыпину получить достаточное число голосов для принятия его главных законопроектов. В свод законов вошли только аграрная реформа и выхолощенная версия страхования для рабочих. Консерваторы почти не оставляли Столыпину пространства для маневров. Отчасти он пал жертвой собственных успехов: он удушил революцию 1905–1906 годов, а в следующем году изгнал из Думы многих либералов и социалистов, тем самым создав возможность наладить рабочие взаимоотношения между квазипарламентом и правительством, назначенным царем, но одновременно исчезло ощущение необходимости в безотлагательных мерах. При этом на более глубоком уровне он просчитался. Согласно новому столыпинскому избирательному закону, принятому в июне 1907 года, те социальные группы, которым была наиболее выгодна его программа реформ, были либо исключены из Думы, либо своей численностью в ее стенах резко уступали представителям традиционных интересов — земельному дворянству, — в наибольшей степени проигрывавшим от реформ, но усилившимся в результате столыпинского парламентского переворота[449]. Иными словами, те политические слои, которые наиболее сочувствовали самодержавию, наименее сочувствовали реформам, задававшим курс на модернизацию.

Российский протофашизм

То, что русское самодержавие столкнется с серьезными проблемами при создании своей политической базы, было отнюдь не самоочевидно. Число социал-демократов подскочило от каких-то 3250 человек в 1904 году едва ли не до 80 тысяч в 1907 году — но этот прирост, громадный сам по себе, с относительной точки зрения был не таким впечатляющим. Социал-демократическая рабочая партия не пользовалась особой популярностью среди украиноязычного населения, особенно крестьян, так как почти ничего не издавала на украинском языке. На территории, которая впоследствии стала Украиной, проживало не более тысячи членов партии[450]. Большинство членов левацкого Еврейского рабочего Бунда происходило не из юго-западных (Украина), а из северо-западных (Белоруссия, русская Польша) земель империи. Как бы там ни было, даже с учетом Бунда — с которым большинство русских социал-демократов не желало налаживать тесные взаимоотношения — и с учетом независимых польских и латышских социал-демократов, имевших равную численность, а также полуавтономных грузинских социал-демократов общее число социал-демократов в Российской империи, вероятно, не превышало 150 тысяч человек[451]. С другой стороны, такие классические либералы, как конституционные демократы (выступавшие за частную собственность и парламент) — якобы не имевшие в России настоящей социальной базы — выросли в числе примерно до 120 тысяч человек, а в ряды октябристов — еще одной партии конституционалистов, более правой, чем кадеты, — вступило на 25 тысяч человек больше[452]. Социалистам-революционерам, претендовавшим на выражение интересов аграрного пролетариата, в 1905–1907 годах не удалось получить массовую поддержку со стороны крестьянства, хотя эсеры имели привлекательность в глазах городских рабочих и формально достигли численности не менее чем в 50 тысяч человек[453]. Однако все эти партии были карликами рядом с непреклонно монархическим и национал-шовинистским Союзом русского народа, основанным в ноябре 1905 года на митинге под крышей Михайловского манежа под пение церковного хора; уже к 1906 году Союз имел отделения по всей империи — включая небольшие города и села, — а в его рядах состояло, возможно, до 300 тысяч человек[454].

Становление антилиберального Союза русского народа во время революционных событий, когда на повестку дня был поставлен либеральный конституционализм, а вся империя была охвачена социалистическими чаяниями, представляет собой поразительный сюжет. Вплоть до 1905 года элементы, называвшие себя патриотическими, сталкивались с юридическими ограничениями при публичном выражении своих взглядов и были вынуждены довольствоваться крестными ходами, юбилеями военных побед и похоронами и коронациями царей. Более того, в том революционном году большинство консерваторов было захвачено врасплох и не имело намерения выходить на политическую арену, не говоря уже о том, чтобы диктовать на ней свою волю. Однако Союз русского народа повел себя иначе[455]. В рядах этого движения, самого выдающегося из множества организаций правого толка, возникавших в России, придворные, лица свободных профессий и духовенство — включая многих преподавателей старой Тифлисской семинарии, в которой учился молодой Сталин, — соседствовали с мещанами, рабочими и крестьянами. Союз русского народа, опиравшийся как на патриотов, так и на разочарованных и дезориентированных, сумел сплотить низшие и средние слои общества на борьбу «за веру, царя и отечество», не допустив их перехода в лагерь левых[456]. Перед царским режимом, загнанным в тупик оппозицией со стороны правого истеблишмента в Думе и в Государственном совете, как будто бы открылся выход, заключавшийся в мобилизации низов.

Союз русского народа способствовал становлению нового типа политики правого толка — нового не только для России, но и для большей части мира, — политики, ориентированной на массы, общественные пространства и прямые действия, фашизма avant la lettre[457]. Рядовые члены и вожди Союза — такие, как внук бессарабского сельского священника Владимир Пуришкевич, имевший привычку заявлять: «Правее меня — только стенка!» — выступали против либерализма, капитализма и евреев (во всем этом, по их мнению, Россия не нуждалась)[458]. Они подчеркивали уникальность исторического пути России, отвергали Европу как образец, провозглашали необходимость приоритета православных перед евреями и католиками (поляками) и требовали «возрождения» русских традиций. Союз выражал презрение к правительству России за его трусливую поглощенность вопросом собственной безопасности, усматривая в этом признак нехватки воли для расправы с либералами (и социалистами). Кроме того, Союз испытывал отвращение к модернизации государства, считая ее равносильной социалистической революции. По мнению членов Союза, страной должен был править один лишь самодержец, а не бюрократия и тем более не Дума. В рядах Союза состояло много представителей правых экстремистов-черносотенцев, получивших печальную известность благодаря своим погромам, жертвами которых становились евреи, проживавшие в черте оседлости, и участием, наряду с царскими войсками, в подавлении революционных выступлений рабочих и крестьян. Русские правые всех оттенков, поначалу медленно раскачивавшиеся, развернули ошеломляюще мощную кампанию, в огромном количестве распространяя брошюры и газеты, проводя митинги во имя защиты самодержавия, православия и народности от евреев и таких вредных европейских влияний, как конституционализм западного типа.

Социалисты империи не уклонялись от противостояния этой правой волне. Социалисты под угрозой левых контрдемонстраций нередко вынуждали Союз русского народа к проведению собраний за закрытыми дверями, а затем и к проверке пригласительных билетов с тем, чтобы уберечься от левых террористов, своими бомбами готовых разнести правых на клочки. У левых имелся собственный серьезный источник силы и сплоченности в лице Карла Маркса и его «песни песней» — «Манифеста Коммунистической партии» (1848). Тем не менее в распоряжении русских правых находилось собственно Священное Писание, а также то, что было по-настоящему взрывоопасным материалом — одна из русских газет правого толка ознакомила мир с так называемыми Протоколами сионских мудрецов. Эти сфабрикованные протоколы заседаний вымышленной еврейской организации изображали евреев участниками глобального заговора — вполне явного, но при этом каким-то образом скрытого от глаз, — ставившего своей целью эксплуатацию христиан и мировое господство[459]. Впервые они были опубликованы на русском языке в девятидневный промежуток с 28 августа по 7 сентября 1903 года в санкт-петербургской газете «Знамя», получавшей финансирование от министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве и издававшейся молдаванином-антисемитом Паволакием (Павлом) Крушеваном (г. р. 1860). Он не только руководил составлением текста протоколов в 1902–1903 годах, но и был подстрекателем крупного погрома в Кишиневе в 1903 году, а в 1905 году основал бессарабское отделение Союза русского народа[460]. Антисемитизм, как искренний, так и исповедуемый из циничных побуждений, мог играть роль политического волшебного эликсира, давая возможность возложить на евреев вину за все то, что идет не так. В черте оседлости и западных приграничных регионах империи (Волынь, Бессарабия, Минск) за правых отдавали свои голоса едва ли не все крестьяне, а в центральных сельскохозяйственных губерниях (Тульская, Курская, Орловская), сотрясаемых крупными волнениями на селе, правым принадлежала примерно половина крестьянских голосов[461]. На самом деле на обширных пространствах Российской империи сочувствие к правым политическим силам только дожидалось, когда его разбудят[462].

Подобно тому как самодержавие с самого начала не желало использовать слово «конституция» (или хотя бы «парламент»), так и «Союз» русского народа отказывался называться политической партией и объявлял себя спонтанным движением, органическим народным союзом. Несмотря на все это, петербургская правящая верхушка не желала признавать за этим движением права на постоянное существование. Столыпин считал выгодным тайно финансировать правые организации и их антисемитские издания наряду со множеством газет, основанных его правительством, однако заместитель Столыпина по Министерству внутренних дел с 1906 по 1911 год, Сергей Крыжановский, который занимался выделением средств для Союза русского народа и аналогичных организаций, не видел различия между политическими технологиями и социальной программой ультраправых — изъятием частной собственности у плутократов и ее распределением среди бедных — и левых революционных партий[463]. Правительство, не создававшее этих массовых движений, проявляло по отношению к ним осторожность. Соответственно, даже если призывы ультраправых к социальному уравниванию по большей части выглядели блефом, охранка все равно относилась к организациям правого толка как к очередному революционному движению и проводила соответствующую политику. Некоторые группировки в охранке игнорировали эту политику или противодействовали ей. Но по большей части сотрудники охранки считали вождей ультраправых «некультурными» и «неблагонадежными» людьми и вели за ними пристальный надзор, имея для того серьезные причины. Точно так же, как и левые радикалы, деятели Союза русского народа составили список лиц нынешних и бывших государственных деятелей, которых следовало убить[464]. В число их мишеней входил и Столыпин[465]. Его влиятельный главный советник по внутренним делам, бывший раввин, перешедший в православие, был антисемитом, но премьер-министр в то же время пытался ослабить наложенные на евреев ограничения в отношении места жительства, профессии и образования, исходя как из принципиальных, так и из прагматических соображений — с целью ослабить предполагаемый источник еврейского радикализма и улучшить образ России за рубежом[466]. Столыпину удалось навлечь на себя гнев со стороны несгибаемых правых.

Многие движения правого толка, воздерживаясь от сверхподстрекательской риторики или от вооружения «братств» погромщиков для нападений на левых и евреев и убийства публичных фигур, отличались значительной меньшей текучестью, чем Союз русского народа. И все же Николай II и прочие представители режима по-прежнему косо смотрели на крупные публичные собрания своих сторонников. Царь и большинство государственных деятелей, включая Столыпина, с неодобрением относились к политической мобилизации с ее «нарушением общественного порядка» и хотели вернуть политику с улиц в коридоры власти. Такая позиция сохранялась даже несмотря на то, что консервативные движения, поддерживавшие режим, стремились не к правой революции, а главным образом лишь к реставрации архаического самодержавия, существовавшего до учреждения Думы[467]. Многие организации правого толка и сами не менее принципиально воздерживались от мобилизации патриотических социальных слоев от имени режима, даже при наличии разрешения или поощрения со стороны властей: в конце концов, что это за самодержавие, которому нужна помощь? Само существование самодержавия в определенном смысле связывало руки русским правым, как умеренным, так и радикалам[468].

Многие правые требовали безоговорочного самодержавия — то есть мистического союза монархии с народом — и отвергали что-либо, помимо чисто совещательной Думы, однако Дума была учреждена самим самодержцем. Это обстоятельство смущало правых и приводило к расколу в их рядах. Почти все правые полагали, что самодержавие ipso facto несовместимо с оппозицией, включая, разумеется, и оппозицию в их лице. «На Западе, где правительство выборное, „понятие оппозиция“ имеет смысл; там оно обозначает „оппозицию правительства“; это — и понятно, и логично, — объяснял редактор правого петербургского еженедельника „Объединение“. — Но у нас — правительство, назначенное Монархом, облеченное его доверием <…> Быть в оппозиции с Императорским Правительством это значит быть в оппозиции с Монархом»[469]. Тем не менее многие правые презирали Столыпина за одну его готовность сотрудничать с Думой, несмотря на то что это предписывалось законом, а манипуляции премьер-министра с Думой являлись триумфом правительства. В глазах некоторых людей, включая Николая II, само существование должности премьер-министра было вызовом самодержавию[470]. В августе 1906 года террористы, переодетые в мундиры чиновников, едва не убили Столыпина, подорвав динамитом его государственную дачу, где он принимал просителей. Как вспоминал один очевидец этого покушения, в результате которого на месте погибло 27 человек, «повсюду были ошметки человеческой плоти и крови». Другой свидетель описывал, как Столыпин «вошел в свой полуразрушенный кабинет в сюртуке, испачканном штукатуркой, и с чернильным пятном сзади на шее. Взрывом, произошедшим в прихожей примерно в тридцати футах от кабинета, оторвало столешницу его письменного стола, и ему в шею попал чернильный прибор». Несколько месяцев спустя в доме бывшего премьер-министра Витте нашли «адскую машину», не взорвавшуюся из-за остановки часового механизма. Оба покушения на этих консервативных премьер-министров, поддерживавших самодержавие, остались нераскрытыми; косвенные улики указывали на возможную причастность правых кругов[471].

Неудачное покушение лишь укрепило позиции Столыпина благодаря проявленным им хладнокровию и решимости, но он счел необходимым разместить свою семью в Зимнем дворце (рядом со своим местом службы), который считался более безопасным местом, чем официальная резиденция премьер-министра на набережной Фонтанки. Но и после этого полиция постоянно заставляла российского премьер-министра каждый раз пользоваться другими входами и выходами. Он не мог в безопасности приходить в Зимний дворец и покидать его! Многие недовольные правые как минимум надеялись на то, что Столыпина заменит Дурново или какой-нибудь другой проводник жесткой линии, который отнимет у Думы все полномочия или просто разгонит ее. В то же время другие твердолобые монархисты — которые в принципе были не меньшими противниками голосования и политических партий — организовывались с целью борьбы на отвергаемых ими выборах, хотя бы для того, чтобы не допустить в Думу «оппозицию» (либералов и социалистов, сваливавшихся ими в одну кучу). Но те правые, которые признавали Думу, навлекали на свою голову проклятия со стороны прочих. Современная уличная политика расколола русских правых[472]. Пропасть между политикой парламентского участия и политикой убийств так и не была преодолена[473].

Проповедник

После первых яростных атак со стороны Дурново расколотые на фракции социал-демократы попытались сплотить ряды. За две недели до открытия первой Думы, 10–25 апреля 1906 года, Российская социал-демократическая рабочая партия провела свой IV съезд под лозунгом «единства». Этот съезд, проходивший за границей, в безопасном Стокгольме, что делало возможным присутствие эмигрантов, объединил, по крайней мере физически, незадолго до того отколовшихся друг от друга меньшевиков (62 делегата) и большевиков (46 делегатов), а также отдельные партии латвийских и польских социал-демократов и Бунд[474]. В рядах кавказских социал-демократов, представлявших собой вторую по численности социал-демократическую группу в империи после русских социал-демократов, наблюдалось почти полное единство вследствие крайней малочисленности кавказских большевиков[475]. Впрочем, политическое единство оказалось недостижимым. Так вышло, что среди одиннадцати кавказских делегатов, прибывших в Стокгольм, единственным большевиком был Джугашвили, однако, поднявшись на трибуну съезда, чтобы высказаться по злободневному аграрному вопросу, он решительно отверг предложение большевика Ленина осуществить полную национализацию земли, как и призыв одного из русских меньшевиков к муниципализации земель. Вместо этого будущий организатор коллективизации сельского хозяйства рекомендовал раздать землю крестьянам. Джугашвили полагал, что перераспределение земли должно было укрепить союз рабочих с крестьянами, неосознанно делая реверанс в сторону своих противников из числа грузинских меньшевиков. Более того, Джугашвили, повторяя аргумент другого оратора, указывал, что социал-демократы, предлагая крестьянам землю, уведут платформу у своих конкурентов на левом фланге — партии социалистов-революционеров[476]. Какое впечатление эти предложения произвели на IV съезд, остается неясно[477]. В течение какого-то времени вопрос о передаче земли крестьянам — имевший в преимущественно крестьянской Российской империи принципиальное значение — оставался у российских социал-демократов нерешенным.

Какой вопрос социал-демократам нельзя было оставлять без решения, так это проблему выживания их партии. В 1905 году и меньшевистская, и большевистская фракции сходились на необходимости создавать боевые отряды самообороны: в конце концов, несправедливый царский режим прибегал к террору. Кроме того, чтобы раздобыть оружие и средства для партийной кассы, обе фракции согласились на проведение «экспроприаций», нередко в сотрудничестве с криминальным подпольем[478]. В итоге Российская империя, получив квазиконституционное государственное устройство, в еще большей степени превратилась в очаг политического терроризма.

Вплоть до того момента регулярные полицейские силы Российской империи отличались поразительной малочисленностью и разбросанностью. Полицейское присутствие нередко слабо ощущалось даже в городах, а за их пределами в России в 1900 году имелось менее 8500 становых приставов и полицейских урядников на почти 100 миллионов человек сельского населения. Под «надзором» у многих становых приставов (которым помогали немногочисленные урядники) находилось от 50 тысяч до 100 тысяч человек, нередко проживавших на территории площадью более чем в 1000 квадратных миль. В 1903 году полицию пополнили так называемыми стражниками, число которых в сельской России составляло около 40 тысяч человек; в итоге соотношение между полицейскими чинами и жителями села достигло примерно 1 к 2600. Жалованье полицейских возрастало, но оставалось невысоким, как и уровень их образования и подготовки. Злоупотребления, произвол и взяточничество делали полицию крайне непопулярной. Регулярная полиция сплошь и рядом заводила уголовные дела или задерживала людей при отсутствии преступлений и прибегала к физическому насилию, известному как «кулачное право». Урядники крестьянского происхождения играли по отношению к односельчанам роль мелких тиранов, похваляясь своей властью в соответствии с представлениями о том, что чем строже они будут себя вести, тем выше будет их авторитет[479].

Массовые бунты, начавшиеся в 1905 году, повлекли за собой резкий рост численности полиции. Однако с 1905 по 1910 год более 16 тысяч царских должностных лиц, от деревенских полицейских до министров, было убито или ранено революционерами-террористами (которыми во многих случаях были и меньшевики)[480]. При этом также погибло бесчисленное множество пролетариев — кучеров и железнодорожников. Как сетовал один из главных полицейских чинов, техника изготовления бомб «сделала успехи такие, что теперь положительно каждый ребенок может <…> смастерить снаряд, годный для взрыва его няньки»[481].

Этот левый политический террор вселял ужас в души царских чиновников, но режим наносил свирепые контрудары[482]. Столыпин «схватил революцию за горло». Его правительство отправило десятки тысяч человек на каторгу и в ссылку. Кроме того, оно учредило специальные военно-полевые суды, в ускоренном порядке приговорившие к смерти более 3 тысяч человек, обвиненных в политических преступлениях; в ходе показательных публичных казней их вздергивали на виселицах, прозванных «столыпинскими галстуками»[483]. Никакой режим не мог оставить без ответа постоянные убийства своих служащих, но эти суды имели мало общего с правосудием. Как бы то ни было, смысл происходящего дошел до населения. Ленин, называвший Столыпина «обер-вешателем», бежал из страны, как и прочие видные революционеры, только что вернувшиеся на родину в 1905 году в недолгой обстановке большей свободы[484]. Будущие революционеры присоединились примерно к 10 тысячам экспатриатов (по состоянию на 1905 год), проживавших в русских колониях по всей Европе. За левыми эмигрантами вели надзор 40 сотрудников и 25 осведомителей зарубежного отделения охранки, руководство которым осуществлялось из российского посольства в Париже, где накопилось множество драматических документов об изгнанниках и их зачастую жалких начинаниях[485].

Коба Джугашвили входил в число тех убежденных социалистов, которые не стремились скрыться за границей. В Стокгольме он познакомился не только с Климентом (Климом) Ворошиловым, с которым он не порывал знакомства до конца жизни, но и с польским дворянином и большевиком Феликсом Дзержинским и с русским большевиком Григорием Радомысльским (более известным как Зиновьев). Кроме того, Джугашвили встретил своего старого врага по Тифлисской семинарии Сеида Девдариани, к тому времени ставшего грузинским меньшевиком. Из Стокгольма Джугашвили весной 1906 года вернулся на Кавказ. Он носил костюм и шляпу и ходил с трубкой, как европеец. Впоследствии от всего этого осталась только трубка.

Вернувшись домой, Джугашвили, в брошюре на грузинском языке (1906), рассказывающей о стокгольмском съезде, сурово осудил первый в истории России законодательный орган: «Кто садится меж двух стульев, тот предает революцию, — писал он. — Кто не с нами, тот против нас! Жалкая Дума с ее жалкими кадетами застряла именно между этих двух стульев. Она хочет революцию примирить с контрреволюцией, чтобы волки и овцы вместе паслись»[486].

Кроме того, Джугашвили женился[487]. Его 26-летняя жена Кетеван (Като) Сванидзе была младшей из трех сестер Сванидзе из Тифлиса, с которыми Джугашвили познакомился либо через их брата, большевика Алешу Сванидзе (женатого на певице тифлисской оперы), либо через Михаила Монаселидзе, старого друга Джугашвили по семинарии, женившегося на другой из сестер Сванидзе, Сашико[488]. Квартира Сванидзе находилась на задах штаба Южно-Кавказского военного округа, в самом центре города, и потому считалась сверхнадежным убежищем для революционеров: никто бы не заподозрил, что их здесь прячут. Скрываясь в этом убежище, неряшливый Джугашвили писал статьи, развлекал сестер Сванидзе разговорами о книгах и о революции и дерзко принимал у себя членов своего маленького революционного кружка. Кроме того, Коба, судя по всему, приходил на свидания с Като в ателье мадам Эрвье, частный салон мод, в котором работали сестры, будучи опытными швеями. Тем летом 1906 года Като сообщила ему о своей беременности, и он согласился жениться на ней. Но поскольку Джугашвили жил по поддельным документам и находился в полицейском розыске, законный брак был сопряжен с трудностями. Но им повезло: бывший одноклассник Джугашвили по семинарии, Кита Тхинвалели, ставший священником, согласился обвенчать их глубокой ночью (в 2 часа ночи 16 июля 1906 года). На «свадебном пиру» для десяти человек, на котором жених демонстрировал свое ораторское мастерство и обаяние, почетную роль тамады исполнял Михо Цхакая, бывший ученик Тифлисской семинарии и представитель старшего поколения большевиков (ему было тогда тридцать девять лет). По-видимому, Джугашвили не приглашал на свадьбу свою мать Кеке, хотя трудно было не заметить, что старая женщина носила то же имя — Кетеван (по-русски Екатерина) — что и новобрачная[489]. На самом деле Като, как и Кеке, была набожной и тоже молилась о том, чтобы с Джугашвили ничего не случилось, но в отличие от Кеке Като была женщиной скромной.

Красивая и образованная Като, которую отделял целый мир от марганцевой пыли Чиатуры, стояла на голову выше всех обычных подружек будущего Сталина и, очевидно, покорила его сердце[490]. «Меня поражало, — отмечал Михаил Монаселидзе, — что Сосо, такой суровый в своей работе и со своими товарищами, мог быть таким нежным, любящим и внимательным к своей жене»[491]. Вместе с тем вынужденный брак не повлиял на его одержимость революцией. Почти сразу же после тайного венчания, состоявшегося летом 1906 года, он отбыл по делам подполья, бросив беременную жену в Тифлисе. В качестве меры предосторожности она не стала делать в паспорте требуемую по закону отметку о браке. Тем не менее жандармы, каким-то образом получив наводку, арестовали Като по обвинению в укрывательстве революционеров. Она была беременна на пятом месяце. Ее сестра Сашико, обратившись к жене высокопоставленного офицера, для которой девушки шили платья, добилась освобождения Като — которая провела в тюрьме полтора месяца — и ее передачи под надзор жены начальника полиции (сестры Сванидзе шили платья и для нее). 18 марта 1907 года, примерно через восемь месяцев после свадьбы, Като родила сына. Мальчика окрестили Яковом, возможно, в честь Якова (Кобы) Эгнаташвили, заменившего Джугашвили отца. Говорят, что будущий Сталин был вне себя от счастья. Но даже если так, дома он все равно бывал редко. Подобно прочим революционерам — по крайней мере тем, которые все еще находились на свободе, — он постоянно пребывал в бегах, регулярно меняя место жительства и воюя со своими соперниками по революционному движению. Грузинские меньшевики контролировали почти все революционные издания на Кавказе, но Джугашвили начал играть непомерно большую роль в малотиражной большевистской печати, последовательно становясь редактором различных периодических изданий грузинских большевиков. Накануне рождения сына Джугашвили совместно с Суреном Спандаряном (г. р. 1882) и прочими основал газету «Бакинский пролетарий». Он нашел свое призвание в качестве революционного проповедника.

Тем не менее проводившаяся Столыпиным решительная кампания арестов, казней и ссылок обескровила революционное движение. Вместо грандиозных первомайских демонстраций прежних лет, служивших выражением силы пролетариата, левые были вынуждены довольствоваться сбором жалких денежных сумм для семей бесчисленных арестованных и организацией «красных похорон» безвременно усопших. В число тех, чьи жизни унесла борьба, входил и Георгий Телия (1880–1907). Родившийся в грузинской деревне, он проучился несколько лет в сельской школе, а в 1894 году, в 14-летнем возрасте, перебрался в Тифлис, где получил работу на железной дороге и еще подростком принимал участие в организации забастовок 1898 и 1900 годов. Он был уволен и затем арестован. Подобно Джугашвили, Телия страдал от болезни легких, но в его случае дело обстояло намного серьезнее: заразившись в царской тюрьме туберкулезом, он умер от него в 1907 году[492]. «Тов. Телия не принадлежал к числу „ученых“, — отмечал будущий Сталин на похоронах Телии в его родной деревне, — но он прошел „школу“ тифлисских железнодорожных мастерских, выучился русскому и приобрел любовь к книгам, являя собой образец пресловутой рабочей интеллигенции»[493]. «Неиссякаемая энергия, независимость, глубокая любовь к делу, геройская непреклонность и апостольский дар», — такими качествами Джугашвили наделял своего друга-мученика[494]. Далее он сообщил, что Телия написал большую статью «Анархизм и социал-демократия», оставшуюся неопубликованной якобы из-за ее конфискации полицией. Анархисты появились в Грузии в конце 1905 — начале 1906 года, став еще одной проблемой для расколотых на фракции левых — и вопрос о том, как быть с ними, служил темой многочисленных дискуссий[495]. В июне 1906 года — январе 1907 года Джугашвили опубликовал ряд своих статей под почти такой же, как у Телии, шапкой — «Анархизм или социализм?» — и в тех же самых грузинских периодических изданиях.

«Анархизм или социализм?» даже рядом не лежал с «Манифестом коммунистической партии» (1848) или «18 брюмера Луи Бонапарта» (1852), написанных таким гуру, как Карл Маркс (г. р. 1818), в такие же молодые годы. И все же в малооригинальных антианархистских статьях Джугашвили мелькает множество имен, помимо Маркса: Кропоткин, Каутский, Прудон, Спенсер, Дарвин, Кювье[496]. Кроме того, заметно, что марксизм стал для Джугашвили теорией, объяснявшей все на свете. «Марксизм — это не только теория социализма, это — цельное мировоззрение, философская система, — писал он. — Эта философская система называется диалектическим материализмом»[497]. «Что такое материалистическая теория?» — спрашивал он в своем стиле катехизиса, впоследствии получившем большую известность. «Простой пример, — писал он: — Представьте себе сапожника, который имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Цель сапожника, — продолжает Джугашвили, не называя своего отца Бесо по имени, — состоит в том, чтобы накопить капитал и снова открыть собственное дело. Но в конце концов „мелкобуржуазный“ сапожник поймет, что ему никогда не скопить капитала и что в реальности он — пролетарий …за изменением материального положения сапожника, — заключает Джугашвили, — в конце концов последовало изменение его сознания»[498]. Таким образом, с тем чтобы объяснить марксистскую концепцию материализма (социальное существование определяет сознание), будущий Сталин выставляет своего отца как жертву исторических сил. Переходя к практической стороне дела, он пишет: «Пролетарии работают день и ночь, но тем не менее они остаются по-прежнему бедными. Капиталисты не работают, но тем не менее они богаты». Почему? Потому что труд стал товаром, а средства производства принадлежат капиталистам. В конце концов, — утверждает Джугашвили, — рабочие победят. Но им предстоит упорная борьба: забастовки, бойкоты, акты саботажа, — а для этого им нужна Российская социал-демократическая рабочая партия и «диктатура пролетариата»[499].

Здесь мы видим более чем намек на будущего Сталина: воинственность, уверенность в своей правоте, способность убеждать, доступность, мировоззрение, сопряженное с практической политикой. Мир его идей — марксистский материализм, ленинская партия — предстает в качестве вторичного и догматичного, но в то же время логичного и глубоко укоренившегося.

Сразу же после издания этой серии статей Джугашвили тайно выехал из страны, чтобы присутствовать на V съезде Российской социал-демократической рабочей партии, проходившем с 30 апреля по 19 мая 1907 года в церкви Братства в северном Лондоне. Социал-демократические светила проживали в Блумсбери, однако Джугашвили поселился вместе с основной массой делегатов в Ист-Энде. Однажды вечером, напившись, он затеял в пабе ссору с пьяным британцем и хозяин вызвал полицию. Лишь вмешательство находчивого, говорящего по-английски большевика Меер-Геноха Моисеевича Валлаха, известного как Максим Литвинов, спасло Джугашвили от ареста. Кроме того, в столице мирового империализма будущий Сталин встретился и с Львом Бронштейном (он же Троцкий), прославленным бывшим председателем Петроградского совета 1905 года, но о том, какое впечатление они произвели друг на друга, ничего не известно. Сталин не выступал на съезде, а Троцкий дистанцировался даже от меньшевиков[500].

По словам Жордании, Ленин затеял закулисную интригу: в том случае, если грузинские меньшевики не станут принимать участия в противостоянии между русскими большевиками и меньшевиками, он обещал предоставить им полную свободу действий на родине за счет кавказских большевиков. Больше у нас нет никаких подтверждений этого заявления о том, что Ленин мог сдать Джугашвили, пролившего столько пота и крови в борьбе за большевизм на Кавказе[501]. Ленин нередко предлагал или заключал сделки, которые не намеревался выполнять. Как бы ни обстояло дело в данном случае, Жордания, находясь в последние годы жизни в изгнании, пытался противопоставить Сталина Ленину. С другой стороны, нам точно известно, что когда на съезде поднялся шум из-за того, что Джугашвили, как и некоторые другие, формально не был выбран делегатом — что заставило русского меньшевика Мартова воскликнуть: «Кто эти люди, откуда они взялись?», — хитроумный Ленин, председательствовавший на заседании, заставил признать Джугашвили и прочих в качестве делегатов с «совещательным голосом».

Выбор геополитической ориентации

Наряду со всем прочим Столыпину приходилось усердно трудиться, чтобы уберечь Россию от проблем в международных делах. Особенно острыми были трения в отношениях с Великобританией — в то время сильнейшей глобальной державой. Британцы инвестировали четверть капитала своей страны за рубежом, финансируя сооружение железных дорог, портов, рудников и всего что угодно — и все это за пределами Европы. Более того, несмотря на то что Америка и Германия обогнали Великобританию во многих сферах промышленности, британцы все равно держали в своих руках мировые торговые, финансовые и информационные потоки. На океанах, где размер грузовых пароходов вырос с 200 тонн в 1850 году до 7500 тонн в 1900 году, британским было более половины мирового судоходства. В начале XX века две трети подводных кабелей мира принадлежало британцам, что обеспечивало их господство в сфере глобальных коммуникаций. Девять десятых международных трансакций производилось в британских фунтах стерлингов[502]. Казалось, что Россия более чем заинтересована в достижении согласия с британцами, при условии, что этот шаг не приведет к вражде с Германией.

В 1905–1906 годах, после поражения от рук японцев, в России разгорелись энергичные дискуссии в отношении того, что называлось внешнеполитической ориентацией (и что мы бы назвали большой стратегией). Санкт-Петербург в 1892 году уже заключил оборонительный союз с французской Третьей республикой, но Париж ничем не помог России, когда та воевала в Азии. Наоборот, Германия во время трудной Русско-японской войны предлагала России благожелательный нейтралитет, а союзная Германии Австро-Венгрия не стала пользоваться ситуацией для усиления своего влияния в Юго-Восточной Европе. Тем самым открылось пространство для консервативной переориентации с демократической Франции на союз, основанный на «монархическом принципе» — то есть на союз России с Германий и Австро-Венгрией, в чем-то служивший возвращением к старой бисмарковской Лиге трех императоров. Однако против такого варианта единым фронтом выступали российские конституционные демократы — англофилы, желавшие сохранить союз с республиканской Францией и обеспечить сближение с либеральной Британией ради того, чтобы укрепить российскую Думу[503]. В августе 1907 года, всего через два месяца после совершённого Столыпиным конституционного переворота, сузившего думскую избирательную базу, премьер-министр высказался за англо-русское соглашение[504]. Столыпин был более-менее германофилом и не испытывал симпатий к конституционной монархии в британском стиле, но во внешней политике его заклятые враги, конституционные демократы, добились своего, поскольку сближение с Британией представлялось для России наилучшим путем к обеспечению мира, в то же время, как считал Столыпин, не препятствуя и сохранению дружеских отношений с Германией[505]. Это было вполне логично. При этом англо-русское соглашение 1907 года не представляло собой чего-то значительного, сводясь главным образом к разграничению сфер влияния в Иране и Афганистане[506]. Но в отсутствие параллельного договора с Германией, хотя бы на символическом уровне, скромное англо-русское соглашение 1907 года привело к утрате равновесия.

На самом деле Николай II подписал договор с Германией: в 1905 году интриган Вильгельм II во время своего ежегодного летнего круиза, на этот раз проходившего в Балтийском море, 6 июля (19 июля по новому стилю) пригласил Николая II на тайную встречу, и Николай с готовностью принял приглашение. Цель кайзера заключалась в создании континентального блока, выстроенного вокруг Германии. «Никто не имеет ни малейшего представления о встрече, — телеграфировал Вильгельм II на английском, языке, на котором они с царем общались. — Стоит полюбоваться лицами моих гостей, когда они увидят твою яхту. Чудесный жаворонок… Вилли»[507]. Вечером в воскресенье 23 июля он встал на якорь у побережья российской Финляндии (вблизи от Выборга), рядом с яхтой Николая II. На следующий день кайзер предъявил проект короткого тайного соглашения о взаимной обороне, согласно которому Германия и Россия должны были прийти друг другу на помощь в случае войны с третьей страной. Николай понимал, что такой договор с Германией нарушал условия договора с Францией, и настаивал, чтобы с ним сперва был ознакомлен Париж, на что кайзер не соглашался. Тем не менее Николай II все-таки подписал этот так называемый Бьёркский договор. Российский министр иностранных дел, как и Сергей Витте (только что вернувшийся из Портсмута в Нью-Гэмпшире), шокированный этим сюрпризом, требовал, чтобы договор считался недействительным до тех пор, пока его не подпишут и французы. Николай II уступил и 13 ноября (26 ноября по новому стилю) подписал составленное Витте письмо Вильгельму II о том, что вплоть до создания русско-немецко-французского союза Россия будет соблюдать свои обязательства перед Францией. Это привело Вильгельма II в ярость. Германо-русский союз, формально так и не отмененный, был разорван[508].

Это фиаско непреднамеренно повысило значение русско-британского соглашения, на первый взгляд сигнализировавшего о четкой геополитической ориентации России и, соответственно, о поражении консерваторов и германофилов. Более того, с учетом «сердечного согласия», уже заключенного между Великобританией и Францией, российский договор с Великобританией фактически означал создание тройственной Антанты, каждая из участниц которой брала на себя «моральное обязательство» поддерживать прочих в случае войны. А из-за существования Тройственного союза во главе с Германией и с участием Австро-Венгрии и Италии британско-французско-российская Антанта производила впечатление скорее союза, нежели простого соглашения. Дальнейшие события еще сильнее укрепили это ощущение существования двух противостоящих друг другу союзов. В 1908 году Австро-Венгрия аннексировала славянскую провинцию Босния-Герцеговина, отторгнутую у Османской империи, и хотя Босния-Герцеговина еще с 1878 года находилась под австрийской оккупацией, разъяренные российские правые осудили неспособность России оказать решительное противодействие этой формальной аннексии, окрестив эти события «дипломатической Цусимой» (имея в виду печально известное сражение, в ходе которого российский Балтийский флот был потоплен японцами)[509]. Однако Столыпин, несмотря на то что некоторые правые обвиняли его в забвении якобы имеющейся у России «исторической миссии», заявил на совещании российских должностных лиц, что «наше внутреннее положение не позволяет нам проводить агрессивную внешнюю политику», и твердо стоял на своем[510]. Тем не менее с учетом англо-германского антагонизма, а также системы двух противостоявших друг другу европейских союзов, вхождение России в тройственную Антанту было сопряжено с рисками, которые вследствие мировых событий вышли из-под ее контроля.

В Азии России по-прежнему никто не стал бы помогать в случае возможной очередной агрессии со стороны Японии. Британо-японский союз, заключенный в 1902 году и дополненный новыми положениями в 1905 году, был продлен в 1911 году[511]. Хотя обе тихоокеанские военно-морские державы опасались друг друга, сближению способствовало существовавшее у британцев ощущение, что Королевскому флоту не хватает сил для защиты их глобальной империи, а также разделявшееся и британцами, и японцами представление о необходимости бороться с русской экспансией в Азии, включая Среднюю Азию и Маньчжурию. Соответственно, когда японцы пообещали не поддерживать местных националистов в Британской Индии, Великобритания согласилась на превращение Кореи в японский протекторат, то есть колонию. Помимо Кореи, граничившей с Россией, императорская японская армия во время Русско-японской войны дошла до Чанчуня, захватив южную Маньчжурию (принадлежавшую Китаю). Несмотря на то что на мирных переговорах в Портсмуте Соединенные Штаты играли роль чего-то вроде сдерживающей силы, Япония все же заставила Россию убраться из Южной Маньчжурии и заявила о своих правах на Ляодунский полуостров (где находился Порт-Артур), переименованный японцами в Квантунскую арендованную территорию и господствовавший над подступами к Пекину. Кроме того, Япония забрала себе ветку Чанчунь — Порт-Артур, примыкавшую к построенной русскими Китайско-Восточной железной дороге и переименованную в Южно-Маньчжурскую железную дорогу. Японское гражданское население Квантунской арендованной территории и зоны Южно-Маньчжурской железной дороги быстро росло, уже к 1910 году достигнув более 60 тысяч человек. Понятно, что необходимость «защищать» этих людей, полосу отчуждения железной дороги и множившиеся экономические концессии стали предлогом для ввода японских войск, вслед за чем вскоре последовало создание особой Квантунской армии. Китайское правительство было вынуждено смириться с размещением японских войск на китайской земле, питая надежду на то, что оно окажется временным. Но как отлично понимали современники, японской сфере влияния в южной Маньчжурии предстояло стать трамплином для дальнейшей экспансии на азиатской части материка, в том числе и на север, в сторону России[512].

Таким образом, запутанная внешнеполитическая ситуация представляла собой проблему, по крайней мере не менее чреватую опасностями, чем отсутствие у самодержавия надежной внутриполитической базы. Вследствие такого сочетания обе эти проблемы намного повышали свою взаимную значимость. Оба стратегических варианта, фактически имевшихся у России — союз с Францией и Великобританией против Германии или чреватая гневом со стороны Франции и Великобритании роль младшего партнера при Германии, подмявшей под себя Европу, — были сопряжены с серьезными угрозами. Столыпин был прав, когда пытался ослабить трения в отношениях с Великобританией и в то же время старался избежать однозначного выбора между Лондоном и Берлином, но в тех обстоятельствах он оказался не способен проводить эту линию. Российские проблемы усугубляла позиция Японии. После 1907 года Великобритания не несла никаких обязательств перед Россией в том случае, если бы японцы стали вести себя агрессивно, однако Россия не могла остаться в стороне, если бы англо-германское противостояние дошло до точки кипения. Решительное намерение Столыпина отказаться от вмешательства на Балканах в 1908 году никак не повлияло на подспудное стратегическое течение, увлекавшее Россию в сторону внешнеполитических осложнений.

В тупике

Вернувшись в мае 1907 года в Баку, Джугашвили выступил с сообщением о работе V съезда Российской социал-демократической рабочей партии на страницах большевистской подпольной газеты «Бакинский пролетарий». Он отмечал, что на съезде преобладали меньшевики, среди которых было много евреев. «…не мешало бы, — писал он в своем репортаже, вспоминая услышанную на съезде реплику другого большевика, — нам, большевикам, устроить в партии погром»[513]. Это замечание — сделанное одним из делегатов, прибывшим из российской черты оседлости, и повторенное Джугашвили, — свидетельствует об уровне взаимной враждебности и сильном разочаровании, к 1907 году сопровождавшем поблекшие надежды 1905 года на объединение. Существенно, что это была первая не анонимная статья будущего Сталина на русском языке; отныне он уже до самого конца жизни больше ничего не публиковал на грузинском. Сохранившиеся исторические документы никак не объясняют этот поворот. Не исключено, что будущий Сталин стремился ассимилироваться. Большой социал-демократический треугольник, охватывающий северо-запад Российской империи — от Санкт-Петербурга к Москве, а оттуда к царской Польше и Литве — был европейским по своей культуре и облику. Ниже, на юго-западе (в более южной половине черты оседлости), социал-демократия в целом отсутствовала; еще дальше, к югу, она получила большое распространение на Кавказе, но здесь тон задавали меньшевики. В результате всякий раз, когда Джугашвили оказывался на одном из крупных партийных съездов в обществе других большевиков, он сталкивался с насквозь европеизированной культурой, на фоне которой заметно выделялись его грузинская внешность и резкий грузинский акцент. Евреи, входившие в большевистскую фракцию социал-демократов, нередко были людьми совершенно обрусевшими, как и многие из поляков (включая польских евреев) и латышей; но даже в тех случаях, когда последние были не очень обрусевшими, в них все равно без труда можно было распознать европейцев. Соответственно, несмотря на то что прочие нерусские большевики тоже в известной степени отличались от этнических русских, Джугашвили выделялся явной восточной внешностью. Возможно, этим объясняется, почему в 1906 году он вернулся с партийного съезда в европейском костюме. Не исключено, что этот же факт, продолжавший ощущаться им и в дальнейшем, стоял и за резким отказом от грузинского языка в пользу русского в его революционной публицистике в 1907 году.

Восточное наследие было не единственным, что его отличало или что он пытался использовать в качестве знака отличия. Состоявшийся в 1907 году V съезд Социал-демократической рабочей партии, прошедший под знаком преобладания меньшевиков, вошел в историю благодаря принятому на нем решению о смене тактики. Несмотря на то что самодержавие по-прежнему запрещало обычную легальную политику — за пределами стен редко заседавшей Думы, выбиравшейся очень узким кругом избирателей, — меньшевики указывали на то, что тактика боевых дружин и экспроприаций не привела к низвержению существующего строя. Вместо этого меньшевики хотели сделать основной упор на культурную работу (рабочие клубы и народные университеты), а также на выдвижение своих кандидатов в депутаты Думы. Мартов указывал, что немецкие социал-демократы пережили принятие бисмарковских законов против социалистов, принимая участие в легальной деятельности в рейхстаге и в других сферах приложения сил[514]. В итоге в Думу прошло пять депутатов от кавказских социал-демократов, включая патриарха Ноя Жорданию. В то же время на V съезде на голосование была поставлена резолюция о запрете «экспроприаций». Ленин и 34 других большевика проголосовали против нее, но она стала партийным законом. Тем не менее Ленин, еще в 1903 году отказавшийся признавать итоги голосования по предложению Мартова о партийной структуре, и на этот раз в нарушение партийной политики сговорился с Леонидом Красиным, инженером и опытным изготовителем бомб, и с Джугашвили о проведении крупной экспроприации на Кавказе[515].

В разгар дня 13 июня 1907 года в самом центре Тифлиса, на Ереванской площади, два почтовых экипажа, доставлявшие деньги в тифлисское отделение Государственного банка, были обстреляны и забросаны не менее чем восемью самодельными бомбами. Налетчикам досталось примерно 250 тысяч рублей, феноменальная по тем временам сумма (это было больше, чем в предыдущем году получил Дурново в качестве награды за спасение царизма). Масштабы этого дерзкого преступления не были беспрецедентными: годом ранее в Петербурге эсеры, невзирая на сильную охрану, захватили экипаж, направлявшийся из таможни в казначейство, и похитили 400 тысяч рублей, что было рекордной суммой для всех политически мотивированных актов разбоя в 1906 году[516]. Тем не менее тифлисское ограбление 1907 года — одно из 1732, совершённых в том году в российской провинции какими бы то ни было группировками, — вызвало большой шум[517].

Коба Джугашвили не рискнул лично появиться на площади. Тем не менее он сыграл ключевую роль при подготовке ограбления. В число налетчиков (которых насчитывалось до двадцати человек) входили многие члены его дружины времен горячих деньков в Чиатуре, а в некоторых случаях отличившиеся еще раньше. В тот день нападением на экипаж руководил Симон (Камо) Тер-Петросян (г. р. 1882), 25-летний полуармянин-полугрузин, тайно ввозивший в империю оружие, — будущий Сталин был знаком с ним еще со времен Гори[518]. Про Камо говорили, что он был «совершенно очарован» Кобой[519]. В тот день 13 июня 1907 года «яблоки» Камо разорвали на куски трех из пяти конных конвоиров-казаков, двух банковских служащих, сопровождавших экипаж, и множество прохожих. Погибло не менее трех дюжин людей; разлетевшимися осколками были тяжело ранены еще примерно два десятка[520]. Среди непроглядного дыма и суматохи Камо лично забрал залитую кровью добычу. В обличье грузинского князя, сопровождаемого невестой (ее роль сыграла одна из участниц банды), Камо поездом (в первом классе) отправился к Ленину, проживавшему в подполье в царской Финляндии, и доставил ему деньги. (По словам Надежды Крупской, жены Ленина, Камо также привез засахаренные орехи и арбуз[521].) Но невзирая на такую браваду и пренебрежение партийной линией социал-демократов, это ограбление напоминало акт отчаяния, угрожая полностью подменить социал-демократическую борьбу бандитизмом. Не менее важно и то, что российский Государственный банк был подготовлен: он записал номера пятисотрублевых банкнот и разослал их по европейским финансовым учреждениям. Какую часть добычи, захваченной на Ереванской площади, удалось потратить на дело большевизма — если это вообще удалось, — неизвестно. Как писал Троцкий, «тифлисская добыча не принесла добра»[522].

Доносчики, готовые снискать расположение царских властей, предлагали множество противоречащих друг другу теорий о том, кто совершил ограбление, однако охранка вполне справедливо связывала налет с именем Ленина. Почувствовав, что становится жарко, Ленин в декабре 1907 года снова отправился из своего убежища в царской Финляндии в европейское изгнание — казалось, что навсегда. Несколько большевиков, включая Максима Литвинова, которому Ленин поручил от имени партии сдать похищенные деньги в европейские банки, были арестованы[523]. Эти аресты стали причиной трех отдельных расследований в РСДРП, продолжавшихся много лет. Вдохновителями этих расследований были меньшевики, увидевшие в них возможность подорвать авторитет Ленина. Во главе одного из расследований стоял Жордания. Вторым руководил Сильва Джибладзе, давний недруг Джугашвили времен Тифлиса и Батума. Меньшевики сумели получить показания подкупленного почтового служащего, который сообщил налетчикам сведения о графике движения почтового экипажа; он указывал на Джугашвили. Не исключено, что будущий Сталин был временно исключен из партии. Его до самой старости преследовали слухи о том, что он был обычным бандитом, изгнанным из партии[524]. Каким бы ни был итог гипотетических дисциплинарных слушаний в рядах партии, Джугашвили больше никогда не жил в Тифлисе. Он перебрался в Баку вместе с женой Като Сванидзе и малолетним сыном Яковом[525].

Баку стал для него новой Чиатурой, только в гораздо более крупных масштабах. Этот нефтепромышленный и портовый город, расположенный на полуострове, вдающемся в Каспийское море, отличался живописным природным амфитеатром, старинным мусульманским кварталом с лабиринтом улиц, возникавшими подобно грибам казино, трущобами, вульгарными особняками — вилла одного плутократа походила на колоду карт — и многочисленными нефтяными вышками[526]. К началу XX века на долю царской России приходилось более половины мировой добычи нефти, причем ее главные месторождения находились в Баку, и одновременно с тем, как нефть текла из скважин, а окрестное море полыхало пожарами, в городе сколачивались ошеломляющие состояния. К востоку от железнодорожной станции Баку находился нефтеперегонный завод, построенный шведами братьями Нобель, а еще восточнее располагалась нефтяная и торговая компания Ротшильдов. Рабочие трудились сменами по двенадцать часов, страдали от болезней, вызванных ядовитыми химическими соединениями, жили в землянках и получали ничтожный заработок, составлявший двенадцать-четырнадцать рублей в месяц, из которого еще производились «вычеты» за питание, предоставляемое нанимателями. По кавказским меркам угнетенный бакинский пролетариат был многочисленным: на нефтепромыслах трудилось не менее пятидесяти тысяч человек. И эти массы стали особым объектом для приложения усилий со стороны таких радикальных большевистских агитаторов, как Джугашвили[527].

Бакинские деяния Джугашвили включали не только ведение пропаганды и политическую организационную работу, но и захват заложников с целью выкупа, рэкет под видом «защиты», пиратство и даже, может быть, организацию убийств нескольких человек, в которых подозревали провокаторов и предателей[528]. Насколько он выделялся в этом отношении? Даже по жутким меркам Российской империи 1905–1908 годов уровень политических убийств на Кавказе был невероятно высоким. Впрочем, подавляющее большинство революционных убийств на Кавказе было делом не большевиков, а армянских дашнаков. Так назывались члены Армянской революционной федерации, основанной в Тифлисе в 1890-х годах; первоначально ее целью являлось освобождение армян, проживавших в Османской империи, но достаточно быстро дашнаки стали большой проблемой и для Российской империи[529]. Кроме того, страх у охранки вызывали и анархисты. И все же, даже если подвиги будущего Сталина были далеко не самыми впечатляющими, впоследствии он с удовольствием вспоминал свои бандитские деньки в Баку. «Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня, — отмечал он в 1926 году, — …я получил… второе свое боевое революционное крещение»[530]. Будущему диктатору повезло: ему не довелось примерить «столыпинский галстук».

«На опыте кавказских экспроприаций», писал Троцкий, Ленин «оценил Кобу как человека, способного идти или вести других до конца». К этому Троцкий добавлял: «В годы реакции [будущий Сталин] принадлежал не к тем десяткам тысяч, которые покидали партию, а к тем немногим сотням, которые, несмотря ни на что, сохраняли верность ей»[531].

Между тем вредная бакинская атмосфера окончательно подорвала здоровье его молодой жены Като и в декабре 1907 года она умерла ужасной смертью от тифа или туберкулеза, сопровождавшегося сильным кишечным кровотечением[532]. Говорят, что на ее похоронах будущий Сталин пытался броситься на ее могилу. Как вспоминал один из его друзей, в порыве жалости к себе он восклицал: «Моя личная жизнь проклята!»[533] По рассказам, он с запозданием упрекал себя за то, что плохо заботился о жене, хотя вскоре после этого он, как оказалось, на целых четырнадцать лет бросил своего малолетнего сына Якова на мать и сестер Като.

Что касается его развеселого революционного бандитизма, то с ним было быстро покончено. Уже в марте 1908 года Джугашвили снова оказался в царской тюрьме, на этот раз бакинской, где он учил эсперанто — один из его товарищей по заключению вспоминал, что всегда видел его «с книгой», — и снова столкнулся с обвинениями в том, что предал товарищей (сразу после него были арестованы другие революционеры)[534]. В ноябре он снова отправился в ссылку — в Сольвычегодск, старый центр торговли пушниной на севере России и «тюрьму без решеток под открытым небом»[535]. Там, среди тайги, в сотнях миль к северо-востоку от Санкт-Петербурга, в колонии из пятисот ссыльных, проживавших в избах, можно было найти представителей любых политических течений, утомлявших других своими аргументами, и людей с самым разным криминальным прошлым. Джугашвили, переболевший тифом, который едва не свел его в могилу, завел роман с Татьяной Суховой, другой ссыльной, которая впоследствии вспоминала его бедность и то, что он даже днем любил читать лежа в постели. Он «много шутил, подсмеивался, подмечал какую-нибудь слабую черточку у того либо другого из нас», — отмечала она[536]. Вообще же жизнь товарища Кобы стала печальной и даже горькой после полученного в 1905 году опыта неудачного социалистического переворота. Его красивая любящая жена была мертва; его сын был далеко от него. Все его подвиги бурных лет — Батум (1902), Чиатура (1905), Тифлис (1907) и Баку (1908), как и партийные съезды в российской Финляндии (1905), Стокгольме (1906) и Лондоне (1907), — не дали ему ничего. А некоторые, включая ограбление почтового экипажа, ударили по нему рикошетом.

Летом 1909 года Джугашвили был вынужден прибегнуть к помощи Татьяны Суховой, замыслив бежать из постылого Сольвычегодска на лодке. Подобно своему отцу Бесо, он всегда был довольно замкнутым человеком и испытывал все большую склонность к тому, чтобы лелеять мнимые обиды. Григорий (Серго) Орджоникидзе, впоследствии изучивший личность своего соотечественника-грузина как никто другой, отмечал «обидчивый характер» Сталина задолго до того, как тот стал диктатором[537]. (Вспыльчивый Орджоникидзе знал, о чем говорил, — он сам отличался крайней обидчивостью.) Судя по всему, Джугашвили был подвержен вспышкам гнева и многие современники считали его загадочным человеком, хотя никто (в то время) не называл его социопатом. Но каким бы замкнутым, обидчивым и загадочным ни был будущий Сталин, его жизнь была незавидной. Незадолго до его побега, 12 августа 1909 года, его отец Бесо умер от цирроза печени. На его отпевание пришел только такой же, как он, сапожник, закрывший усопшему глаза. Отца будущего диктатора похоронили в безымянной могиле[538].

А чего добился младший Джугашвили?

Говоря откровенно, к чему его привела жизнь? На тридцать втором году жизни у него не было ни денег, ни постоянного места жительства, ни профессии, помимо учительства — нелегального в тех формах, в которых он его практиковал. Он немного занимался вторичной марксистской публицистикой. Он выучился искусству маскировки и побегов, как в доморощенном виде (женская чадра), так и в более изощренных вариантах, и подобно актеру примерил на себя целый ряд образов и личин — «Чокнутый Осип», «Рябой Оська», «Священник», «Коба»[539]. Возможно, лучшей чертой личности Чокнутого Осипа, Рябого Оськи и Кобы-священника, была его страсть к самообразованию: он непрестанно читал — несомненно, пытаясь найти в книгах утешение, но в то же время и из-за не оставлявшего его желания развиваться и самосовершенствоваться. Кроме того, он был способен очаровывать людей и внушать членам своего маленького кружка пылкую преданность. Впрочем, последние разбрелись кто куда и никто из них впоследствии не стал сколько-нибудь заметным человеком.

Одновременно с тем, как незаметно ушел из жизни старый непоседа Бесо Джугашвили, его сын, беглый непоседа Иосиф Джугашвили, направился в Петербург. Той осенью 1909 года он нашел убежище на конспиративной квартире Сергея Аллилуева, машиниста, сосланного в Тифлис, но затем вернувшегося в столицу, где ему нередко приходилось укрывать Джугашвили. (Дочь Сергея Надя впоследствии стала второй женой Сталина.) Оттуда Джугашвили вскоре вернулся в Баку, где охранка несколько месяцев висела у него на хвосте — очевидно, с тем чтобы выследить его связи в подполье, — прежде чем снова арестовать его в марте 1910 года. Тюрьма, ссылка, бедность: такой была его жизнь с того дня в марте 1901 года, когда он был вынужден бежать из тифлисской метеорологической обсерватории и уйти в подполье, и такой она оставалась до самого 1917 года. Однако маргинальный образ жизни Джугашвили не был его личной неудачей. Все многочисленные революционные партии России страдали от отсутствия серьезной опоры, несмотря на радикализм российских рабочих и непостоянство российских крестьян[540]. Тем не менее охранке удавалось держать революционные партии на коротком поводке, разбавляя их ряды фальшивыми оппозиционными группами[541]. Из-за засилья провокаторов в партии социалистов-революционеров, особенно в ее террористическом крыле, она испытала резкий упадок к 1909 году. (Их самый выдающийся террорист, Евно Азеф, бывший растратчик, известный под прозвищем Золотые руки, был разоблачен как платный полицейский агент[542].)

Впоследствии, когда история революционной партии задним числом переписывалась заново, неудачи и отчаяние были преданы забвению, а эпизоды длительного пребывания в тюрьме или ссылке стали трактоваться как авантюрные сюжеты о героизме и триумфах. «Те из нас, кто принадлежит к старшему поколению <…> до сих пор на 90 % находятся под влиянием <…> старых подпольных лет, — доверительно сообщал Сергей Костриков, он же Киров, ленинградской партийной организации, находившейся у него под началом. — Большой вклад внесли не только книги, но и каждый лишний год, проведенный в тюрьме: именно там мы думали, философствовали и по двадцать раз обсуждали каждый вопрос». И все же подробности биографии Кострикова показывают, что опыт подпольного существования был в лучшем случае горько-сладким. Помимо того, что в рядах партии изобиловали полицейские агенты, личные взаимоотношения нередко губила и кровная вражда. Самой большой проблемой обычно была скука. После ряда арестов Костриков жил во Владикавказе на Северном Кавказе (в 1909–1917 годах), где и взял себе звучный псевдоним Киров — возможно, произведенный от имени знаменитого древнеперсидского царя Кира. Ему удалось получить постоянную оплачиваемую работу в легальной русскоязычной газете либерального толка («Терек»), владелец которой был готов платить многочисленные полицейские штрафы, и вращался в кругах лиц свободных и технических профессий, одновременно читая Гюго, Шекспира, русских классиков, а также марксистские труды. В 1911 году Киров снова оказался под арестом по причине связей с нелегальной типографией, раскрытой в Томске (где он и вступил в ряды социал-демократов), но был оправдан. Впоследствии он признавался, что до 1917 года ощущал оторванность от интеллектуальной жизни империи и страдал от ужасной тоски — а ведь он жил даже не в какой-то ледяной пустыне, а в мягком климате и получал жалованье: и то и другое было роскошью, о которой несчастный Джугашвили мог только мечтать[543].

Параллельное саморазрушение

Благодаря усилиям охранки период с 1909 по 1913 год оказался относительно спокойным, по крайней мере в сравнении с безумием нескольких предыдущих лет[544]. Численность социал-демократической партии, в 1907 году достигавшая, возможно, 150 тысяч человек, к 1910 году составляла не более 10 тысяч. Члены большевистского крыла были рассеяны по Европе и по местам сибирской ссылки. На территории Российской империи осталось не более пяти-шести активных большевистских комитетов[545]. В то же время Союз русского народа к 1909 году раскололся и все ультраправое движение утратило свой динамизм[546]. В том году Столыпин начал открыто сотрудничать с русскими националистами и укреплять православие как своего рода религию, объединяющую нацию. За этим его шагом стояли как глубокая религиозность самого Столыпина, так и политический расчет. В Российской империи насчитывалось почти 100 миллионов православных, что составляло около 70 % населения страны. Однако православие объединяло людей в недостаточной степени. «Вся ошибка нашей многодесятилетней политики, — записывал в своем дневнике Сергей Витте в 1910 году, — это то, что мы до сих пор еще не осознали, что со времени Петра Великого и Екатерины Великой нет России, а есть Российская империя»[547]. Вообще говоря, нерусские националистические и сепаратистские движения оставались относительно слабыми; вооруженные восстания в основном поднимали только поляки, у которых за это отобрали имевшуюся у них конституцию, и горные племена Кавказа. Лояльность империи пустила крепкие корни, а лояльные этнически разнородные элиты России представляли собой колоссальный актив даже в эпоху, когда национализмом был охвачен весь мир. Но тот самый слой, на который пытался опереться Столыпин, русские националисты, служил источником самых больших политических проблем именно из-за его желания принудить нерусских к превращению в часть единой русской нации. Стремясь к созданию единого «русского» народа, определяемого верой (православием) — и якобы состоящего из великороссов, малороссов (украинцев) и белорусов, — националисты подвергли суровым гонениям украинский язык и культуру. Понятно, что это лишь укрепляло национальное украинское самосознание — переходившее к тому же из лояльного в оппозиционный лагерь. Мы видим здесь те же самые пагубные процессы, с которыми мы уже сталкивались, в частности, в случае Кавказа и тифлисской семинарии, когда твердолобые русификаторы провоцировали яростный отпор со стороны в прочих отношениях лояльного и, как правило, чисто культурного национализма. Именно русские националисты, а не нерусский национализм, внесли главный вклад в дестабилизацию Российской империи[548].

Поворот Столыпина к православию как к национализму после того, как его реформа начала пробуксовывать, свидетельствовал о слабости режима и подтверждал отсутствие у него серьезной политической опоры. Бисмарку в течение двух с лишним десятилетий удавалось контролировать законодательную повестку дня, несмотря на усиление германских среднего и рабочего классов и отсутствие у канцлера собственной политической партии. Титанические усилия Столыпина, также не имевшего своей партии, по созданию парламентских коалиций бисмарковского типа провалились. Но если амбициозные планы Столыпина по модернизации России отвергались Думой, то в конечном счете их выполнение находилось в унизительной зависимости от прихотей самодержца. Вообще говоря, невзирая на ловкость, проявленную Бисмарком по отношению к рейхстагу, возможности «железного канцлера» в конечном счете тоже зависели от его взаимоотношений с одним-единственным человеком, Вильгельмом I. Однако Бисмарк, отличный психолог, сумел сделать так, что кайзер в течение двадцати шести лет не мог обойтись без него. («Трудно быть кайзером при Бисмарке», — однажды пошутил Вильгельм I[549].) Столыпину приходилось работать в рамках более жесткой абсолютной монархии и при менее опытном властителе, фигуре, имевшей больше общего с Вильгельмом II (отправившим Бисмарка в отставку), чем с Вильгельмом I. Николай II и его жена-немка Александра ревновали к самому талантливому чиновнику, когда-либо служившему им или Российской империи. «Думаете, мне нравилось все время читать в газетах, что председатель Совета министров сделал это… председатель сделал то? — патетически сетовал царь преемнику Столыпина. — А я уже не считаюсь? Я — никто?»[550]. После того как Столыпина не стало, «самодержец» начал самоутверждаться, назначая менее влиятельных премьер-министров и подталкивая российских министров к тому, чтобы те действовали в обход своего собственного правительства. Причиной таких поступков, в частности, был характер Николая II. Если Александр III мог заявить в лицо любому должностному лицу, что теряет к нему доверие, то Николай II ничего не говорил, но строил тайные интриги против объектов своего неудовольствия. Он неизменно избегал участия в бесконечных спорах между министрами, на которые сам их подбивал. Такое поведение приводило должностных лиц в тихую, а порой и не в тихую ярость и подрывало их преданность не только лично царю, но и самодержавной системе[551]. Тем не менее более глубокие тенденции носили системный, а не личный характер.

Николай II не мог лично стать премьер-министром, в частности потому, что он никогда не был частью исполнительной ветви — самодержец по определению стоял выше всех ветвей власти, — в то время как назначаемое им российское правительство, как ни странно, никогда не являлось орудием его самодержавной власти, лишь ограничивая ее. И вовсе не с Николая II началась практика сознательного поощрения институционального и личного соперничества, получения неформальными советниками (придворными) такой же власти, какая имелась у формальных министерств, настраивания придворных против министров и формальных институтов и их подстрекательства к взаимным интригам, а также принятия мер к тому, чтобы юрисдикции различных учреждений взаимно перекрывались[552]. В результате одни российские министерства что-то запрещали, другие это же самое разрешали, сознательно создавая друг другу помехи и дискредитируя друг друга. Даже самые высокопоставленные российские должностные лица прислушивались к самым незначительным слухам, через сколько бы рук те ни прошли и какими бы неправдоподобными они ни были; те, кто передавал эти слухи, исходившие якобы «с верхов», могли нашептывать их в самые влиятельные уши. Но при этих бесконечных сплетнях министры, и даже номинальный премьер-министр, нередко не знали наверняка, какое принято решение, кем и почему. Должностные лица пытались расшифровывать «сигналы»: доверяет ли им царь? Кто, как говорят, встречается с царем? Могут ли они в ближайшее время получить у него аудиенцию? В то же время, как отмечал один высокопоставленный русский чиновник, министры ощущали постоянную потребность в расширении сферы своих полномочий за счет других с тем, чтобы иметь возможность сделать хоть что-нибудь. «В сущности, во главе различных ветвей правительства стояла непрерывно меняющаяся группа олигархов, — объяснял он, — при полном отсутствии какого-либо государственного органа, направляющего их деятельность к достижению какой-либо четко определенной и понятной цели»[553].

В то время как Столыпин в конечном счете тщетно пытался навести порядок в управлении страной, не говоря уже о ней самой, для Кобы Джугашвили начались долгие годы нищеты, разочарования и нередкого отчаяния. Вообще говоря, благодаря партийным съездам и общей участи ссыльных будущий Сталин познакомился почти со всеми главными фигурами в большевистской революционной среде — с Лениным, Каменевым, Зиновьевым — и со многими другими, включая Феликса Дзержинского. Но причастность Сталина к бандитской акции 1907 года в Тифлисе принесла ему известность по большей части отрицательного рода, от которой он впоследствии изо всех сил старался избавиться, и привела к его бегству в Баку. Там он в 1910 году пытался, но не успел получить разрешение сочетаться браком с некоей Стефанией Петровской — очевидно, для того, чтобы добиться права на легальное проживание в городе; вместо этого он был снова отправлен на север, в сольвычегодскую ссылку. В конце 1911 года у его последней домохозяйки, вдовы Матрены Кузаковой, родился сын Константин, отцом которого, вероятно, был Джугашвили[554].

К тому времени Джугашвили уже покинул Сольвычегодск, получив разрешение переселиться в Вологду, «столицу» этой северной губернии, где он продолжал бегать за крестьянскими юбками. Он сошелся с разведенной дочерью другой своей домохозяйки, служанкой Софьей Крюковой, а также недолго сожительствовал с Серафимой Хорошениной, пока не закончился срок ее ссылки и она не уехала. В любовницах Джугашвили побывала и несовершеннолетняя гимназистка Пелагея Онуфриева. Еще он развлекался собирая открытки с репродукциями классической русской живописи. В Вологде, в отличие от Сольвычегодска, по крайней мере имелась публичная библиотека и по наблюдениям полиции он посетил ее семнадцать раз на протяжении 107 дней. Он читал великого русского историка Василия Ключевского и подписался на несколько периодических изданий, которые впоследствии доставлялись ему в Сибирь[555]. И все же существование «кавказца» — как окрестила его вологодская полиция, — отощавшего на скудной пище, затравленного слежкой, унижаемого неожиданными обысками, было очень убогим. Стараниями охранки в жизни будущего Сталина снова только и остались что скромные сокровища провинциальной библиотеки и несовершеннолетняя девушка (1892 года рождения), слышавшая от него скорбные слова о его покойной жене Като. Юная Пелагея — фигурировавшая в донесениях охранки как «нарядная» — на самом деле была подругой ближайшего вологодского товарища Джугашвили, большевика Петра Чижикова, отбывшего ссылку, но оставшегося жить с ней. Чижиков не только делил с «товарищем Кобой» подругу, но и получил от партийного начальства задание содействовать его побегу[556]. В сентябре 1911 года Джугашвили, взяв паспорт у Чижикова, улизнул из Вологды и снова направился в Петербург. В вологодской (или сибирской) глуши полицейский надзор был поставлен из рук вон плохо, но в столице и крупных городах — в Петербурге, Баку или Тифлисе — охранка проявляла бдительность и эффективность. В столице она тут же выследила Джугашвили и арестовала его через три дня после прибытия.

В том же сентябре 1911 года, когда Джугашвили был снова арестован в Петербурге, дальше к югу, в киевском оперном театре, во время исполнения «Сказки о царе Салтане» Николая Римского-Корсакова, Столыпин был убит Мордехаем (Дмитрием) Богровым, 24-летним адвокатом и анархистом-террористом, состоявшим на содержании у охранки. Главный политик России, к тому времени оказавшийся почти в изоляции и окруженный слухами о его неминуемом переводе на Кавказ или в Сибирь, вместе с императорской семьей отправился на юг, на открытие памятника Александру II[557]. Столыпин опять получил предупреждения о замышлявшихся против него заговорах, но все равно отбыл из столицы, не взяв ни телохранителей, услугами которых он никогда не пользовался, ни хотя бы пуленепробиваемого жилета (какими они были в то время). Как писал Николай II матери, во время второго антракта «Мы едва вышли из ложи, как услышали два звука, как будто бы что-то упало. Я подумал, что кому-то на голову уронили театральный бинокль, и поспешил обратно в ложу, чтобы посмотреть, в чем дело». Бросив взгляд вниз в оркестр, Николай II увидел своего премьер-министра, стоявшего в окровавленном мундире; Столыпин при виде царя поднял руку, призывая того скрыться, а затем перекрестился. Через несколько дней он умер в больнице. Это было восемнадцатое покушение на жизнь Столыпина. Его убийца, Богров, был приговорен к смерти и повешен в тюремной камере через десять дней после покушения. Как стало известно общественности, коллеги-террористы Богрова подозревали его в сотрудничестве с полицией, а в театр он проник по полицейскому пропуску, полученному им всего за час до представления. Эти обстоятельства породили спекуляции на тему того, что консервативный премьер-министр пал жертвой ненавидевших его российских ультраправых, наконец расправившихся с ним при содействии охранки. Эта оставшаяся недоказанной, но получившая широкое хождение версия свидетельствовала о том, что премьер-министр так и не сумел подвести консервативную политическую основу под самодержавный режим. Еще до убийства Столыпина он был политически уничтожен теми самыми людьми, которых он пытался спасти[558].

Одновременно с тем, как в отсутствие Столыпина несостоятельность царского правительства быстро нарастала, а русские правые, так и не примирившиеся с «конституционной монархией», продолжали осуждать ее, Коба Джугашвили в декабре 1911 года вновь отправился в ссылку[559]. Он снова очутился в далекой Вологде. Но грузинский революционер неожиданно оказался вознесен на самую вершину российского большевизма (каким бы тот ни был в тот момент) благодаря очередной внутрипартийной интриге. В январе 1912 года большевики провели в Праге малолюдную партийную конференцию — даже не съезд, — на которой 18 из 20 делегатов принадлежали к фракции Ленина; помимо двух меньшевиков, большая часть небольшевистской фракции социал-демократов не пожелала участвовать в конференции. На том сомнительном основании, что старый центральный комитет партии «прекратил работать», конференция присвоила себе полномочия съезда и назначила новый центральный комитет (состоявший только из большевиков)[560]. По сути большевистская фракция формально заявила претензию на то, что только она одна и является Российской социал-демократической рабочей партией. Сразу же после этого, на первом пленуме нового центрального комитета, Ленин решил заочно кооптировать Джугашвили (пребывавшего в вологодской ссылке) в состав ЦК. Кроме того, на пражской конференции было учреждено «Русское бюро» ЦК (для тех, кто находился на российской территории), на создании которого настаивал Сталин и в которое он теперь попал. Таким образом Сталин вошел в число 12 человек, стоявших во главе большевистской партии, трое из которых (включая его самого) были родом с Кавказа[561]. Мотивы, которыми руководствовался Ленин, продвигая Сталина, слабо отражены в документах. С учетом разных мест пребывания (Ленин жил в изгнании в Западной Европе, Сталин — в ссылке на востоке России) они почти не виделись друг с другом за шесть с чем-то лет, прошедших с момента их первой встречи в декабре 1905 года. Но большевистское руководство в изгнании хотело кооптировать Сталина в центральный комитет уже в 1910 году, когда Сталин находился в бакинском подполье. Тогда по какой-то причине до этого дело не дошло. В 1911 году Григорий Уратадзе, грузинский меньшевик, когда-то сидевший в тюрьме вместе с Джугашвили, насплетничал Ленину о нелегальных экспроприациях, проводившихся Джугашвили, и его мнимом исключении из бакинской организации. «Это ничего, — якобы заявил Ленин. — Мне как раз такие нужны!»[562]. Если Ленин действительно сказал это, то он ценил готовность Сталина не останавливаться почти ни перед чем ради дела революции. Включение в состав ЦК стало грандиозным прорывом в жизни Сталина, позволившим ему встать в ряды таких, как Зиновьев, который тенью следовал за Лениным в женевском изгнании, и как сам Ленин.

Раскольничество и решительная борьба с социалистами-«реформистами» не были присущи одному только Ленину[563]. Молодой итальянский радикальный социалист Бенито Муссолини (г. р. 1883), сын обедневшего ремесленника, назвавшего своего мальчика в честь мексиканского революционера, в 1902 году перебрался в Швейцарию, где пробивался случайными заработками и мог встречаться с Лениным; Муссолини, несомненно, читал кое-что из его трудов[564]. Но к отрицанию итальянского экономического анархо-синдикализма и парламентского социализма он пришел самостоятельно. В 1904 году Муссолини призывал к созданию «аристократии разума и воли», чтобы та встала во главе рабочего движения (от этих взглядов он не отказался и тогда, когда стал фашистом)[565]. Он муссировал эту тему в газетах. На съезде Итальянской социалистической рабочей партии в июле 1912 года, через несколько месяцев после того, как Ленин добился создания отдельной большевистской партии, Муссолини, которому не исполнилось еще и тридцати, в качестве депутата от городка Форли ворвался в руководство Итальянской социалистической партии, став главной движущей силой при исключении из партии умеренных социалистов-реформистов (в число сторонников Муссолини, известных как «непримиримые», входил и Антонио Грамши)[566]. «Раскол — тяжелая, болезненная история, — писал Ленин в „Правде“ (15.07.1912), воздавая должное действиям Муссолини. — Но иногда он становится необходимым, и в таких случаях всякая слабость, всякая „сентиментальность“ <…> есть преступление <…> если на ошибке настаивают, если для защиты ошибки составляется группа, которая топчет ногами все решения партии, всю дисциплину пролетарской армии, тогда раскол необходим. И партия итальянского социалистического пролетариата, удалив из своей среды синдикалистов и правых реформистов, встала на верный путь»[567]. Утрированный радикализм, будь то большевизм или нарождавшийся фашизм, представлял собой и политическую программу, и нетерпеливое стремление к уличным боям.

Взлет Сталина из забытой богом Вологды в новый чисто большевистский центральный комитет был бы немыслимым без покровительства со стороны Ленина. И все же следует сказать, что Ленин, абсолютно всех использовавший ради своих целей, использовал и Сталина как нерусского человека с тем, чтобы улучшить имидж своей фракции. Более того, из-за волны арестов без продвижений было не обойтись. И все же возвышение Сталина не сводилось к символическому жесту или к чрезвычайной мере. Сталин был не только лояльным человеком, но и эффективным работником: он умел доводить дело до конца. Кроме того, важно и то, что он был большевиком среди преимущественно меньшевистского кавказского окружения. Правда, в большевистской верхушке на тот момент присутствовали два других выходца с Кавказа: Серго Орджоникидзе и знаменитый бабник Сурен Спандарян (на его счет утверждалось, что «все дети в Баку, которым не исполнилось трех лет, похожи на Спандаряна»). Орджоникидзе играл роль главного связного между Лениным и большевиками в Российской империи и именно ему в начале февраля 1912 года было поручено уведомить Кобу о его членстве в ЦК и о назначенном ему ежемесячном партийном пособии в 50 рублей — хотя какой бы желанной ни была эта сумма, она не избавила Джугашвили от необходимости побираться и выпрашивать подачки[568]. Как бы там ни было, впоследствии Сталин подчинил себе Орджоникидзе, а Спандарян умер в молодом возрасте. Также следует учесть, что в то же самое время в состав большевистского ЦК был кооптирован и Иван (псевдоним Владимир) Белостоцкий, рабочий-металлист и служащий конторы по страхованию рабочих, но он вскоре ушел в тень[569]. Иными словами, Сталин, вопреки последующим заявлениям, был вовсе не случайной фигурой, возвысившейся по прихоти судьбы. Во внутренний круг его ввел Ленин, но Сталин привлекал к себе внимание и, более того, впоследствии доказал, что кое-чего стоит. Он выдержал проверку временем.

Понятно, что оппоненты Ленина из числа социалистов — бундовцы, латышские социал-демократы, меньшевики — осудили Пражскую конференцию как незаконный маневр, каким она и являлась. Впрочем, их попытка дать ответ путем проведения собственного партийного съезда в августе 1912 года тоже вполне предсказуемым образом обернулась непримиримыми фракционными разногласиями[570]. Еще до конца месяца Джугашвили совершил новый побег из Вологды, вернувшись в Тифлис, где к лету 1912 года насчитывалось не более сотни с чем-то большевиков. Хотя почти вся его взрослая жизнь была поглощена фракционной борьбой, сейчас он стал выступать за то, чтобы «любой ценой» достичь единства среди социал-демократов и, более того, за примирение и сотрудничество всех сил, противостоящих царизму[571]. Этот резкий разворот свидетельствовал о смутных перспективах, стоявших перед всеми левыми партиями. Впрочем, по правде говоря, к единству не могли прийти даже политические силы, формально поддерживавшие самодержавие.

С учетом размаха массовых волнений, наблюдавшегося всего пятью годами ранее, осуществленная Столыпиным политическая демобилизация Российской империи оказалась поразительно успешной, но этот успех был достигнут в ущерб устойчивости государства. В этой связи многие наблюдатели, особенно задним числом, приписывали отсутствие в России крепкой государственности тому, что империя по самой своей природе была не способна превратиться в национальное государство. Этнические русские составляли всего 44 % 130-миллионного населения империи, а православные, хотя их насчитывалось почти 100 миллионов, были разделены на говорящих по-русски, по-украински и по-белорусски — и даже не были сосредоточены территориально. Всякой возможной националистической мобилизации в России приходилось каким-то образом учитывать существование крупных национальных меньшинств. Впрочем, сталинский режим нашел способ добиться лояльности со стороны всех многочисленных языковых групп, населявших воссозданную Российскую империю. Самой главной проблемой для Российской империи был не национальный вопрос, а самодержавие.

Последнее не сумело сплотить вокруг себя ни политические элиты, ни массы, а между тем пожар народного гнева, затоптанный Дурново и Столыпиным, вновь вспыхнул в глуши сибирских лесов в конце февраля 1912 года. Более чем в тысяче миль на северо-восток от Иркутска, на реке Лене — к названию которой восходит псевдоним, взятый Лениным во время пребывания в сибирской ссылке, — забастовали рабочие золотых приисков, протестовавшие против пятнадцати- и шестнадцатичасовых рабочих дней, скудных заработков (приправой к которым нередко служили «штрафы»), работы в залитых водой шахтах (шахтеры промокали до костей), высокого травматизма (около 700 несчастных случаев на 1000 шахтеров) и дорогого и скверного питания. Поводом к прекращению работы стали протухшие конские пенисы, которые в лавке компании выдавали за мясо. Власти отказались удовлетворять требования шахтеров и на приисках сложилась тупиковая ситуация. В апреле, на пятой неделе забастовки, прибывшие правительственные войска, находившиеся на содержании у владельцев приисков, арестовали выборных руководителей стачечного комитета (политических ссыльных, которые по иронии судьбы стремились положить конец забастовке). Но забастовщики вместо того, чтобы расходиться, решительно двинулись на выручку арестованных. Миролюбиво настроенную толпу примерно в 2500 рабочих встретила цепь из девяноста с чем-то солдат, по приказу командира открывших огонь; было убито не менее 150 рабочих и ранено более 100, причем многим, пытавшимся спастись, солдаты стреляли в спину.

Образ рабочих, отдавших свои жизни ради капиталистического золота, оказался особенно убедительным: в число британских и русских акционеров приисков входили банкирские кланы, бывший премьер-министр Сергей Витте и вдовствующая императрица. Известия о расстреле на Ленских приисках были быстро разнесены по стране газетами — затмив в России даже новость о гибели затонувшего в те же самые дни «Титаника», — и вызвали прокатившуюся по всей стране волну акций протеста, в которых 1 мая 1912 года и в последующие дни приняли участие 300 тысяч рабочих[572]. Эти массовые забастовки по большей части застали потрепанные социалистические партии врасплох. «Стрельба на Лене взломала лед молчания, и река народного гнева снова течет, — отмечал Джугашвили в газетной статье. — Лед разбит. Началось!»[573]. Охранка вторила ему, сообщая: «Такой накаленной атмосферы уже давно не наблюдалось <…> Многие говорят, что Ленский расстрел напоминает стрельбу 9 января [1905 года]» (в день Кровавого воскресенья)[574]. Консерваторы обвиняли в кровопролитии правительство, а также управляющего золотых приисков (еврея по национальности) и иностранных акционеров. Думская комиссия по расследованию событий на приисках лишь подлила масла в огонь общественного негодования благодаря красочным отчетам, составленным председателем комиссии, левым думским депутатом и юристом Александром Керенским.

Трагический секрет

В то время как правые требовали безусловного подчинения самодержцу, за закрытыми дверями некоторые из них строили фантастические планы его убийства. Они замышляли расправу с царем несмотря на то, что Алексей, сын Николая II, был еще младенцем — а по российским законам царем мог стать только 16-летний, — а большинство правых считало, что возможный регент, младший брат царя великий князь Михаил Александрович не лучше, а может быть, и хуже Николая II[575]. Однако к 1913 году, когда по империи проходили пышные торжества в честь трехсотлетия правления Романовых, хрупкая династия оставалась единственным общим фундаментом для лояльности, который допускало самодержавие. Юбилейные празднества открылись 21 февраля салютом из 21 пушки Петропавловской крепости — те же самые пушки девятью годами ранее возвестили о рождении царевича Алексея. Следующим пунктом программы было императорское шествие из Зимнего дворца в Казанский собор. При виде императора и маленького Алексея, ехавших в открытом экипаже под сенью реявших знамен, поднялся оглушительный шум, в котором потонули цокот копыт и звон колоколов. На балу, состоявшемся тем вечером в Зимнем дворце, дамы были одеты в старинные платья времен Московского царства и в кокошники — высокие головные уборы средневековой Руси. Следующим вечером в легендарном столичном Мариинском театре в пышной постановке оперы «Жизнь за царя» Михаила Глинки блистали дирижер Эдуард Направник, лирические теноры Николай Фигнер и Леонид Собинов и балерины Анна Павлова и Матильда Кшесинская (которая была любовницей Николая II в пору его ранней молодости).

Общественность откровенно старались не допускать к участию в торжествах. Более того, главной темой юбилейных мероприятий было прославление не государства, а великих государей из рода Романовых. В то же время главным средством для того, чтобы добавить династии лоска, стали громадные размеры России. В Казанском соборе — украшенном сотней с лишним символов наполеоновского государства, захваченных русскими войсками, — православные богослужения сопровождались оглашением императорского манифеста, зачитанного во всех церквях империи. «Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира», — провозгласил Николай II, восемнадцатый из Романовых[576]. На скорлупе юбилейного пасхального яйца, сделанного по специальному заказу в мастерских Петера Карла Фаберже, красовались двуглавые орлы и миниатюрные портреты всех восемнадцати Романовых, правивших страной, в обрамлении бриллиантов. Традиционным «сюрпризом», скрывавшимся в миниатюрном яйце, оказался вращающийся глобус, на котором границы России в 1613 году были противопоставлены границам империи, намного выросшей к 1913 году[577]. Тем не менее многие сомневались в способности дома Романовых защитить свое достояние.

После Пасхи 1913 года императорская семья посвятила две недели торжеств повторению (в обратном порядке) маршрута первого из Романовых, Михаила Федоровича, проделав путь из Москвы через российскую провинцию в Кострому, старинную вотчину Романовых, и обратно в Москву, возвращение в которую было обставлено как триумфальный въезд. Костромская икона Федоровской Богоматери, как считалось, покровительствовавшая династии Романовых, так сильно почернела, что изображение на ней было едва различимо — это было ужасным знамением[578]. Однако Николай II, которому придало храбрости это обращение к истокам трехсотлетней давности, вновь строил планы по ликвидации конституционного самодержавия путем лишения Думы законодательных прав и превращения ее в чисто совещательный орган «в соответствии с русской традицией». Впрочем, он воздерживался от этого шага, которого отчаянно желали и он сам, и многие консерваторы[579]. Более того, в обстановке культа самодержавия даже самых убежденных защитников монархии охватывало недовольство. Невзирая на пышные торжества, многие люди как из высших, так и из низших российских сословий начали сомневаться в пригодности Николая II к управлению страной. «Самодержавие есть, но нет самодержца», — еще в 1902 году сетовал в своем дневнике генерал Александр Киреев, российский придворный и мыслитель, и эти настроения на протяжении лет только ширились, расходясь по всему пруду империи подобно кругам от брошенного в воду камня[580]. Императорский гофмейстер, присутствовавший при шествии Романовых в Казанский собор, отмечал: «вид у группы был самый трагический»[581]. Необъятная Российская империя в конечном счете была семейным предприятием, а семья казалась обреченной. Дело не только в том, что Николай II, человек традиционный и консервативный, верный своему долгу, семье и религии, был свято предан «самодержавной идее», но не имел личных способностей для того, чтобы реализовать ее на практике. Даже если бы наследственный царь был способным правителем, будущее российской династии все равно находилось под угрозой[582].

Вследствие генетической мутации, унаследованной немецкой принцессой Александрой от своей бабки, британской королевы Виктории, русский царевич Алексей родился на свет с гемофилией, неизлечимой болезнью, заключающейся в неспособности крови к свертыванию. Болезнь царевича оставалась государственной тайной. Но тайна не могла отменить больших шансов на то, что Алексей умрет относительно молодым, возможно, не успев стать отцом. Точно так же почти не было надежды на то, что мальчик, который должен был вести себя крайне осмотрительно, поскольку он мог умереть от внутреннего кровотечения, получив синяк, станет энергичным и тем более самодержавным правителем. Николай II и Александра не желали признавать всю степень угрозы, нависшей над династией. Гемофилия, этот дополнительный фактор, по воле злой судьбы добавлявшийся к глубоким структурным изъянам самодержавия, в реальности давал возможность определиться с непростым выбором, стоявшим перед самодержавной Россией, но Николай II и Александра, по своей природе люди сентиментальные, не обладали мужеством для того, чтобы смириться с переходом к подлинно конституционной монархии, требовавшимся для сохранения последней[583].

* * *

Конституционное самодержавие разрушало само себя. Николай II упорно старался не только воспрепятствовать становлению парламента, дарованного им стране, но и блокировать создание согласованной исполнительной власти, представлявшей собой посягательство на самодержавие. «Самодержавное правительство» являлось оксюмороном, столкновением неограниченной сакральной власти с юридическими формами управления, происходившей между функционерами борьбой за право решать, следует ли подчиняться «воле» самодержца или действовать в рамках законов и правил[584]. Таким образом, возлагать вину на изъяны Российской империи на «отсталость» и крестьян было бы ошибкой. Столыпин в первую очередь потерпел поражение от рук самого самодержавия, а также непонятливых российских элит. Он располагал целым арсеналом стратагем и обладал колоссальной личной отвагой, но столкнулся с неустанным противодействием со стороны царя, двора и правого истеблишмента, включавшего Сергея Витте, сейчас заседавшего в Госсовете[585]. Истеблишмент не позволил Столыпину осуществить всю его программу модернизации, которая бы вывела Россию на путь к силе и процветанию, без чего она бы не могла ответить на целый ряд геополитических вызовов. «Я, конечно, сожалею о смерти Столыпина, — говорил в 1911 году на собрании правых политиков Петр Дурново, еще один враг Столыпина в Госсовете. — Но теперь по крайней мере реформам положен конец»[586]. Он был прав: реформы умерли. Вместе с тем следует отметить, что Столыпин по большей части не пытался обойти упрямый истеблишмент с фланга, обратившись непосредственно к массам, несмотря на то, что со временем он стал поднимать на щит православный «народ» в широком смысле. Будучи предан монархии, он стремился сочетать друг с другом богоданную самодержавную власть и законные полномочия, каприз и право, традицию и инновации, но при этом опирался на Думу, в своей политике сознательно дистанцировавшуюся от масс, и стремился к установлению власти сельских помещиков (таких, как он сам). Один изгнанник, вынужденный бежать из России, в 1928 году, находясь в эмиграции, чествовал Столыпина как российского Муссолини, первого «православного фашиста», национал-социалистического вождя[587]. Все это было заблуждением. Спорное пятилетнее премьерство Столыпина не опиралось на какую-либо радикальную идеологию и он оставался коридорным политиком, даже когда обращался к народу.

В международных делах Столыпин оказался не в состоянии избежать фактического курса на союз с Британией против Германии. Правда, он сумел одержать неожиданную и важную политическую победу за счет консерваторов и несмотря на отсутствие формальных полномочий во внешнеполитической сфере, ограничив российские амбиции на Балканах и в других регионах[588]. Впрочем, эта с трудом достигнутая сдержанность оказалась недолговечной. Всего через три года после смерти Столыпина разразилась мировая война, которая в сочетании с отчуждением российских консерваторов и тайной гемофилией в роду Романовых в итоге смела российское конституционное самодержавие, а вскоре после этого — и российский конституционализм как таковой. Но даже после этого русский фашизм не пришел к власти[589]. Если бы в 1913 году, в год 300-летнего юбилея Романовых, кому-нибудь сказали, что вскоре в разных странах установятся правая фашистская диктатура и левая социалистическая диктатура, смог бы он догадаться, что захватят и удержат власть безнадежно расколотые русские социал-демократы, рассеянные по Сибири и Европе, а не немецкие социал-демократы, на выборах 1912 года получившие больше всего мест в германском парламенте? И наоборот, мог ли кто-нибудь предсказать, что антисемитский фашизм добьется успеха именно в Германии, а не в Российской империи, где проживала крупнейшая в мире еврейская община и где появились на свет пресловутые «Протоколы сионских мудрецов»?[590]

Мы откроем ключевую истину в отношении Российской империи, если присмотримся не к деятельности левых революционеров, а к геополитике и внутренней высокой политике: царский режим не имел надежной политической опоры, чтобы успешно отвечать на вызовы со стороны конкурентов на международной арене. Из-за этого обстоятельства режим впадал во все большую зависимость от тайной полиции, единственного имевшегося у него инструмента для ответа на любые вызовы. (Поэт Александр Блок, после революции изучавший архивы царской полиции, называл ее «единственным живым органом» в России, поражаясь ее способности давать «лучшую характеристику общественных настроений»[591].) Искушение прибегать к помощи полиции не вытекало из какой-либо любви к охранке или к полицейским методам; наоборот, царь и все прочие питали ко всему этому откровенное презрение[592]. Скорее, чрезмерная зависимость от тайной полиции была обусловлена непримиримым антагонизмом между самодержавием и конституционными демократами, а также глубокой неприязнью царской системы к мобилизации улицы даже ради своей собственной защиты. В современную эпоху было уже недостаточно демобилизовать противников; режиму следовало мобилизовать своих сторонников. Система, сознательно сведенная к узкому привилегированному слою, опирающаяся на полицию и крестьянскую армию, в современную эпоху вообще не была государством и, безусловно, не годилась для будущей великой державы, конкурирующей с сильнейшими государствами. Современному сплоченному государству нужно нечто большее, чем знамена, крестные ходы, многоголосые псалмы «Христос воскресе» и воспроизведение в 1913 году паломничества в Москву, совершённого в XVII веке. Дурново, в 1905–1906 годах возглавив спасение самодержавия, оказался в состоянии погасить политический импульс в России, но не сумел изменить фундаментальных структур. Столыпин, проявлявший не меньшую готовность к репрессиям, но гораздо более креативный в политическом плане, в итоге наткнулся на политические пределы царизма. Из всех слабостей русского самодержавия в том, что касается его отношений с современностью, самой большой была его неспособность к авторитарной массовой политике.

Из-за того что самодержавная Россия всячески противодействовала современной массовой политике, массы российского населения — с обуревавшим их глубоким и всеобщим стремлением к социальной справедливости — были отданы на откуп левым силам. В свою очередь, тех, включая и Российскую социал-демократическую рабочую партию, раздирала крайняя фракционность и обескровили свирепые государственные репрессии. При самодержавии неудачи преследовали не только русский фашизм; по большому счету ничего не получалось и у оппозиционных левых партий. И все же всего через десять лет после кончины Столыпина место болезненного наследника Романовых займет родившийся в Грузии российский социал-демократ Иосиф (Коба) Джугашвили, учитель и агитатор, который приступит к созданию фантастической диктатуры, получив в свое распоряжение такую власть, какая и не снилась ни самодержавным царям Российской империи, ни Столыпину. Такой исход был совершенно непредсказуемым — и это было бы еще очень мягко сказано.

Часть II. Революционная война Петра Дурново

…начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и <…> оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые…

Петр Дурново, докладная записка для Николая II о последствиях возможной войны с Германией, февраль 1914 года

Наряду с Россией в 1905–1911 годах революции разразились в Мексике, Каджарском Иране, Османской империи, Китае и Португалии — странах, на которые совместно приходилась четверть мирового населения. Итогом каждой из этих революций стало принятие конституции. Это была глобальная волна, в какой-то мере носившая сходство с 1780-ми годами, когда произошли революции в США, Франции и Карибском бассейне. Однако конституционные эксперименты начала XX века во всех без исключения случаях быстро завершились крахом или откатом. (Чуть дольше продержалась лишь Португалия, в которой до военного путча 1926 года сменилось 38 премьер-министров.) При всей решительности этого рывка к свободе институционализация свободы была совершенно иным делом. Как правило, в ходе установления конституционного режима к власти приходят интеллектуалы — такие, как вождь российской Конституционно-демократической партии (кадетов) Павел Милюков, — стремящиеся использовать государство как инструмент для модернизации отсталого, по их мнению, общества. Однако мечта о классическом либеральном скачке к современности во главе с интеллектуалами наталкивается на социальный барьер, состоящий из городского трудящегося населения и сельского большинства, ориентированного на общину. При всей заманчивости британского и американского примера классический либеральный строй в этих странах был институционализован задолго до эпохи массовой политики[593]. В начале XX века узкий конституционализм уже не мог удовлетворить массы. Положительные аспекты изменений, связанных с установлением конституционного строя, нередко дискредитировались социальными неурядицами. (Лишь в европейской части Российской империи с 1910 по 1914 год было зафиксировано около 17 тысяч крестьянских волнений[594].) Более того, несмотря на то что интеллектуалы, стоявшие во главе либерализации, вдохновлялись примером развитых стран Европы, европейские державы участвовали в подавлении политических выступлений, приходя на помощь «силам порядка» в Китае, Мексике, Иране и других странах. В Османской империи будущие модернизаторы отшатывались от либерализации. Китайский конституционный эксперимент окончился тем, что власть в стране захватили генералы; в Мексике вспыхнула гражданская война[595]. Россия в 1905–1907 годах тоже была, по сути, охвачена гражданской войной, победу в которой одержали силы порядка.

Что отличало Россию на заре XX века, так это то, что ее силы порядка были деморализованы своей победой: итог, «конституционное самодержавие», вызывал у них ненависть и они лишились уважения к царю, несмотря на то что были заодно с ним[596]. В то же время будущая российская радикальная социалистическая революция пребывала, пожалуй, в еще большем расстройстве, чем уязвимые силы конституционализма. Социалистов тянули на дно жесткий полицейский режим и их собственная раздробленность. Что еще более важно, большинство российских социалистов выступало не за социализм, а за конституционализм («буржуазную» демократию) как за необходимый исторический этап, вместе с тем презирая буржуазию.

Конкретно «социализм» означал жизнь в Сибири. Правда, благодаря состоявшейся в 1913 году амнистии по случаю 300-летия династии Романовых многие революционеры были отпущены из ссылки. В Петербург вернулся Лев Розенфельд (Каменев), возглавивший редакцию «Правды». Эта газета была основана на состоявшейся в январе 1912 года партийной конференции в Праге, на которой преобладали делегаты от большевиков, а первый ее номер вышел 22 апреля 1912 года; передовицу для него написал Коба Джугашвили, призывавший к пролетарскому «единству во что бы то ни стало»[597]. Джугашвили, только что вошедший в состав нелегально созданного чисто большевистского Центрального комитета, нелегально пробрался в Петербург, бежав из ссылки. Однако в день выхода его статьи он был схвачен охранкой и к лету выслан в далекую сибирскую деревню Колпашево под Нарымом (что означает «болото» на языке хантов)[598]. В сентябре 1912 года, до того, как наступила зима, он бежал оттуда на лодке и по паспорту персидского купца пробрался к Ленину в Краков, находившийся под властью Габсбургов. Ленин считал себя одним из главных партийных специалистов по национальным делам. Но Джугашвили удивил его, предъявив ему свою собственную работу по национальному вопросу, вследствие чего Ленин написал Горькому: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы»[599]. «Марксизм и национальный вопрос», как и другая единственная крупная публикация Джугашвили («Анархизм или социализм?»), отчасти носила вторичный характер; автор, определяя понятие «нация», исходил из трех признаков, позаимствованных у немца Карла Каутского (общий язык, общая территория и экономическое единство), и одного, позаимствованного у австрийского марксиста Отто Бауэра (общий национальный характер)[600]. Однако этот труд был важен тем, что он затрагивал ключевой аспект революции в многоязычной Российской империи и в целом опровергал взгляды австро-марксистов и их подражателей из числа грузинских меньшевиков. Существенно и то, что он был подписан именем Сталин[601]. Этот энергичный, звучный псевдоним был не только намного лучше Чокнутого Осипа, Рябого Оськи или звучавшего очень по-кавказски Кобы, но и заявлял о принадлежности его носителя к русским. К тому времени, когда статья была издана в России (в номере журнала «Просвещение» за март-май 1913 года), Сталин снова вернулся в Петербург. Там, на благотворительном вечере по случаю Международного женского дня, он снова был схвачен по наводке другого члена большевистского ЦК, Романа Малиновского, уголовника, вставшего во главе профсоюза рабочих-металлистов, но в то же время являвшегося тайным агентом охранки[602]. Сталина снова выслали в Сибирь, где в итоге оказался и Каменев.

Из всех крупных большевиков на свободе в России остался только Малиновский. Ленин поручил ему руководить всем большевистским аппаратом в пределах Российской империи[603]. Идея вождя большевиков о том, чтобы партия состояла только из профессиональных революционеров, без чего якобы было не обойтись в условиях нелегального существования партии (эту точку зрения разделял и Сталин), обнаружила свою полную несостоятельность. Но, по правде говоря, охранка полностью контролировала и такую же сверхзаконспирированную террористическую организацию социалистов-революционеров[604]. Как впоследствии вспоминал большевик Николай Бухарин, все сильнее заражавшиеся паранойей российские революционеры «ставили перед собой вопрос — посмотришь на себя в зеркало: черт возьми, не это ли провокатор?»[605].

Впрочем, несмотря на изощренность методов охранки, самодержавие по-прежнему чувствовало себя сидящим на бочке с порохом. В связи с 300-летием династии Романовых петербургская охранка сильно выросла в размерах, в то же время запретив какие-либо скопления людей из опасения, что они могут перерасти в демонстрации рабочих под красными флагами и что царь, подобно его деду Александру II, может стать жертвой убийц[606]. Как вспоминал шеф корпуса жандармов, «город буквально превратился в вооруженный лагерь». Итак, «самодержец» не ощущал себя в безопасности даже в своей собственной столице? Совершенно неуместные строгие полицейские меры в столице бросили тень на торжества. Несмотря на всеобщие восторги по поводу организованной в 1913 году, в дни юбилея дома Романовых, первой в истории выставки русских икон, новой постановки опер Модеста Мусоргского «Борис Годунов» и «Хованщина» и пышных юбилейных торжеств, прошедших в Москве в мае 1913 года, элиты отлично понимали, что самодержец не в состоянии беспрепятственно появляться на публике.

* * *

Германский император Вильгельм II — приходившийся кузеном Николаю II — тоже наполнил 1913 год помпезными торжествами. На этот год приходилось 54-летие самого кайзера, серебряный юбилей его правления и столетие победы Пруссии над Наполеоном. То, что именно русские разбили Наполеона и взяли Париж, никого не волновало. Германия желала продемонстрировать всему миру успехи своей династии и впечатляющие достижения по модернизации страны[607]. Это сочетание германского могущества на европейском материке и угрозы террора в Петербурге занимало все мысли человека, который в 1905–1906 годах спас династию Романовых.

Петр Дурново взирал на внешнюю политику глазами полицейского[608]. Еще в 1904 году, в первые дни Русско-японской войны, которую Дурново называл «бессмысленной», он заявил своему предшественнику на посту министра внутренних дел: «Наивная идея: побороть внутренние беспорядки успехами за границей!»[609]. После того как в апреле 1906 года Дурново покинул Министерство внутренних дел, он возглавлял правый блок в Государственном совете (который играл роль верхней палаты российского законодательного органа), в этом качестве всячески противодействуя проводившемуся после 1905 года конституционному эксперименту (в чем бы тот ни заключался) и особенно возмущаясь действиями Столыпина[610]. Дурново прославился тем, что не злословил у людей за спиной, не стесняясь говорить им в лицо самые неприятные вещи, — и это относилось даже к царю[611]. В феврале 1914 года, стремясь переориентировать российскую политику, он составил объемистую докладную записку, предназначенную для царя и примерно пятидесяти других адресатов из числа самых высокопоставленных людей империи[612]. Он насмехался над теми, кто утверждал, что для сдерживания Германии достаточно демонстрации российской мощи и англо-франко-российского единства[613]. «Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии», — объяснял он, добавляя к этому, что между ними «неизбежна борьба не на жизнь, а на смерть». Он указывал, что первоначальное «согласие» (антанта) между Россией и Англией каким-то образом превратилось в формальный союз и что вставать на сторону Великобритании в ее противостоянии с Германией было совсем не нужно, поскольку между Германией и Россией отсутствует принципиальный конфликт интересов. Более того, в отличие от сотрудников Министерства иностранных дел, очень далеких от вспышек классовой ненависти, с которыми столкнулся Дурново как бывший полицейский, он подчеркивал, что война станет катастрофой для страны и вину за это возложат на правительство. «…в случае неудачи, — писал он в феврале 1914 года в своей докладной записке для Николая II — социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, у нас неизбежна». Конкретно Дурново предсказывал, что будут экспроприированы дворянские земельные владения и что «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению»[614].

Эти выводы — возможность избежать войны с чересчур могущественной Германией, поражение России, близорукая травля самодержавия российскими элитами, которые сами сгинут в горниле яростной социальной революции — были столь же решительными, сколь и недвусмысленными. Сам Владимир Ленин даже в своей последующей знаменитой полемической работе «Государство и революция» (август 1917 года) не достигал и подобия предвидения, проявленного Дурново. «Царизм победил, — писал Ленин об эпохе до 1917 года — Все революционные и оппозиционные партии разбиты. Упадок, деморализация, расколы, разброд, ренегатство, порнография на место политики»[615]. В том, что касалось революционеров, это было в принципе верно. Но несмотря на то, что полиция прижала революционные партии, воинственные социалистические настроения рабочих (оживившиеся после Ленского расстрела 1912 года) и особенно периодические волнения страдавших от безземелья крестьян (сказывавшиеся и на армии) представляли собой постоянную и куда более серьезную угрозу. Ультраконсерватор Дурново понимал это лучше, чем будущие профессиональные революционеры. С 1900 по 1917 год, за исключением двух лет (1905–1907), Ленин ни разу не был в России, проживая по большей части в Швейцарии. Троцкий жил изгнанником за пределами страны с 1902 по 1903 и с 1907 по 1917 годы. И Каменев, и Григорий Радомысльский (Зиновьев) до 1917 года провели много времени в тюрьме, Сибири или в Европе. То же самое относилось и к таким твердолобым оппонентам Ленина из числа социал-демократов, как Мартов и Павел Аксельрод. Виктор Чернов — руководитель Партии социалистов-революционеров, самой многочисленной из российских левых партий, — непрерывно находился в эмиграции с 1899 по 1917 год. Дурново наблюдал царскую систему не из Женевы, Парижа или Берлина, а изнутри, и, в частности, изнутри Министерства внутренних дел. Он лучше посторонних и даже лучше большинства осведомленных людей понимал, что самодержавие становится пустым звуком[616]. Что не менее важно, в то время как представители российского истеблишмента с ужасом ждали новой «пугачевщины» снизу, Дурново осуждал российские верхние классы и особенно конституционных демократов, добивавшихся от самодержавия политических прав и, насколько представлялось ему, не понимавших, что воинствующие массы будут склонны идти намного дальше и поглотят их всех[617].

Что же предлагал дальновидный Дурново? Вместо «противоестественного союза» между самодержавной Россией и Великобританией с ее парламентской властью он призывал к заключению союза с похожей на Россию консервативно-монархической Германией в рамках будущего континентального блока, в состав которого также должны были войти Франция (каким-то образом примирившаяся с Германией) и Япония[618]. Но каким образом предполагалось достичь этого? Германский кайзер стремился к установлению немецкого контроля над черноморскими проливами, через которые проходило до 75 % российского экспорта зерна, имевшего ключевое значение для процветания империи[619]. Более того, во внутриполитическом плане Дурново склонялся к тому, чтобы снова объявить чрезвычайное положение, поддержанием которого он занимался в 1905 году, но к моменту составления его докладной записки примерно две пятых из 130 миллионов подданных Российской империи уже жили в условиях военного положения или особого режима («усиленная охрана»). Дурново, верный своим принципам, не поддавался правопопулистскому искушению привлечь на свою сторону крестьян посредством перераспределения собственности — не потому, что подобно большинству членов Госсовета или Думы был обладателем крупных земельных владений (у него их не было), а потому, что боялся беспорядков[620]. Воздерживался он и от решительного осуждения демократии, допуская, что она может быть подходящим строем для некоторых стран. И все же он утверждал, что демократия обернется распадом в России, которая нуждается в «твердой власти»[621]. Однако его стратегия закрытой крышки, сводившаяся к сохранению как можно более централизованной власти и отказу от сотрудничества с Думой в ожидании, когда во главе страны встанет настоящий самодержец, представляла собой политику застоя[622]. Он сам осознавал ключевую дилемму: чтобы уцелеть, власть нуждалась в репрессиях, но репрессии отталкивали от нее еще больше людей, сужая социальную базу режима и тем самым порождая потребность в новых репрессиях. «Мы находимся в тупике, — сетовал Дурново в 1912 году, — боюсь, что из него мы все, с Царем вместе, не сумеем выбраться!..»[623].

Если бы дело дошло до войны с Германией, то даже величайший из существовавших на тот момент охранителей царского режима не смог бы спасти самодержавие во второй раз[624]. Не только Дурново, но и Столыпин предупреждал, что очередная большая война «будет гибельна для России и династии»[625]. Что еще более важно, Дурново понимал, что крах режима во время мировой войны продиктует все последующие события[626]. Как он и предвидел, новая война — против Германии — в самом деле превратилась в революционную войну, ударившую рикошетом по самим социалистам и породившую анархию. «Как бы парадоксально это ни звучало, — вспоминал один из социал-демократов, меньшевик Федор Гурвич (известный как Федор Дан), — крайние реакционеры из числа царских чиновников разобрались в движении сил и социальном содержании этой грядущей революции куда быстрее и лучше, чем все российские „профессиональные революционеры“»[627].

* * *

Ностальгия по царской России, сама по себе вполне понятная, все же неуместна: «конституционное самодержавие» никогда не было жизнеспособным и не могло переродиться во что-то более удачное, а развитие гражданских союзов никогда бы не смогло заменить отсутствовавшие в России либеральные политические институты или покончить с нелиберальными институтами[628]. Когда в стране одна за другой стали внезапно возникать нелегальные политические партии, первыми были созданы левые партии: Армянская революционная федерация (Дашнаки) (1890), Польская социалистическая партия (1892), Еврейский Бунд (1897), Российская социал-демократическая рабочая партия (1898), расколовшаяся на большевиков и меньшевиков (1903), Еврейская социал-демократическая рабочая партия, или «Поалей Цион» (1900), Партия социалистов-революционеров (1901). В 1905 году среди прочих на свет появились конституционные демократы, или кадеты (классические либералы), и Союз русского народа (протофашисты)[629]. Все эти организованные партии, даже антисоциалистические, внушали ужас самодержавию и непреклонность самодержавия оставила печать на каждой из них, включая и конституционалистов. Радикализация военных лет привела к дальнейшему перекосу своеобразного российского политического спектра влево, в то же время породив самые разнообразные насильственные практики. «Большевистская революция, — проницательно отмечал один исследователь, — закрепила почти вездесущие, но мимолетные практики общеевропейской катастрофы 1914–1921 годов в качестве постоянной черты советского государства». Разумеется, как добавляет этот исследователь, за этими насильственными практиками, за этим государственным строительством стояли идеи[630]. Причем идеи не какие-нибудь, а планы переустройства всей жизни сверху донизу, построения социалистического царствия небесного на Земле. В свою очередь, проводниками этих идей, заряженных трансцендентальной силой, были новые люди, вброшенные в политический пейзаж революцией — такие, как Сталин.

Для того чтобы грузин из крохотного городка Гори — через Тифлис, Чиатуру, Баку и сибирскую ссылку — поднялся хотя бы на относительные вершины власти с тем, чтобы воплощать в жизнь марксистские идеи, должен был с грохотом рухнуть весь мир. Так и случилось. Роль Сталина в этих грандиозных событиях была ничтожной. В отличие от бурных лет с 1905 по 1908 год или периода после марта 1917 года в его биографии с 1909 по начало 1917 года содержится мало примечательных моментов. Большинство авторов либо приукрашивают эти годы, изображая их более драматическими, чем они были в действительности, либо опускают их. Но этот продолжительный отрезок времени, в течение которого Сталин не делал ничего или почти ничего, имел колоссальное значение для России, да и для всего мира. С тем чтобы осмыслить роль Сталина в неожиданных и поразительных событиях 1917 года, и прежде всего с тем, чтобы разобраться во всем созданном им впоследствии режиме, необходимо описать и подробно изучить грандиозные процессы, в которых он не сыграл никакой заметной роли. Но после того, как власть оказалась в пределах досягаемости Сталина, он неустанно сражался за нее, как человек, ощущающий себя орудием судьбы, и продемонстрировал революционные таланты, оказавшиеся особенно полезными в евразийских условиях.

Современные революции — яркие события, поражающие зрелищем миллионов людей, поднявшихся с намерением взять судьбу в свои руки и возбужденных обретенным чувством солидарности и ощущением неограниченных возможностей. Но в то же время революции несут с собой картину упадка и краха, гибели старой правящей системы и неприглядного становления новой. Вне зависимости от происходящего или не происходящего на улицах, в казармах, на заводах и в полях исход революции решается в коридорах власти — в столице и провинции. Поэтому не обойтись без изучения высокой политики и повседневных мелочей, связанных с созданием институтов, а также без ознакомления с практиками и процедурами управления, образом мысли и образом жизни, стоящими за проявлениями власти. Разумеется, высокая политика формируется под воздействием социальных сил, действий и чаяний широких масс, но политику нельзя свести к социальным аспектам. Более того, хотя новый режим в бывшей Российской империи был порожден самой народной из всех известных революций, в итоге он перестал быть подотчетным народу и даже самому себе. Кульминацией революционного процесса с участием широких масс не только может становиться, но и нередко становится власть ограниченного числа людей — не потому, что революция «деградировала», или потому, что благие намерения и хорошее начало были погублены негодяями или неудачным стечением обстоятельств, а потому что на каждом шагу дает о себе знать международное положение, институты возникают из обломков старого и утробы нового, а идеи тоже играют немалую роль. Революционеры могут усматривать в диктатуре как преступление, так и бесценное орудие; в людях могут видеть как граждан, так и рабов, возможных противников или прирожденных врагов; частная собственность может восприниматься как краеугольный камень и свободы, и угнетения. Решительное, неподдельное стремление к социальной справедливости способно — в зависимости от идей, которыми руководствуются люди, и соответствующих практик — привести к институционализации самой возмутительной несправедливости. Успешная революция может обернуться трагедией. Но и трагедии порой являются великими геополитическими проектами. Русская революция оказалась неотделима от давних дилемм и новых представлений о России как о великой державе мирового уровня. И это тоже способствовало выявлению скрытых черт личности Сталина.

Глава 5. Глупость или измена?

…что это, глупость или измена?

(голос слева: «Измена».

[Другой депутат]: «Это глупость». Смех).

Павел Милюков, лидер конституционных демократов (кадетов), выступление в Думе, ноябрь 1916 года[631]

Обыкновенно каждый строй <…> гибнет <…> не от силы врагов, а от непригодности своих защитников.

Лев Тихомиров (русский консервативный теоретик), 1911[632]

П осле встречи Теодора Рузвельта с кайзером Вильгельмом II, в 1910 году, бывший американский президент (1901–1909) признавался жене: «Теперь я абсолютно уверен, что нам всем достанется»[633]. После смерти предшественника и деда кайзера (в возрасте 91 года) неопытный Вильгельм II отправил в отставку 75-летнего канцлера Отто фон Бисмарка[634]. В дальнейшем молодой кайзер, выказавший себя надменным и в то же время неуверенным в себе человеком, регулярно покушался на германскую конституцию и парламент и вызывающе вел себя во внешней политике, усугубляя парадокс бисмарковского объединения Германии: немцы, угрожая своим соседям, сами явно были уязвимы от них на двух фронтах. Вильгельм II — известный как Высочайший Воитель — отказался продлевать так называемый русско-германский Договор перестраховки, заключенный по инициативе Бисмарка, и тем самым непреднамеренно подтолкнул Россию к сближению с Францией и повысил для Германии вероятность войны на два фронта[635]. Запоздалая попытка Вильгельма II исправить эту ошибку и склонить Николая II к заключению Бьёркского договора провалилась. Наконец, не надо забывать и о военно-морской программе кайзера. В 1913 году на Великобританию приходилось 15 % международной торговли, но на втором месте находилась Германия с 13 %, и в этом все более взаимозависимом мире глобальной торговли — особенно торговли жизненно необходимыми продуктами питания — Германия была абсолютно вправе строить военно-морской флот[636]. Однако Вильгельм II и его окружение лелеяли фантастические планы о постройке флота в 60 линкоров для Северного моря[637]. Это способствовало сближению Великобритании с Францией — несмотря на едва не состоявшуюся между ними в 1898 году войну из-за колоний — и даже с самодержавной Россией. «Кайзер похож на воздушный шарик, — отметил однажды Бисмарк. — Если не держать его за ниточку, никогда не знаешь, куда он полетит»[638].

Впрочем, танго танцуют вдвоем, а глобальная установка «в наших владениях никогда не заходит солнце», которой пыталась следовать Великобритания, сама по себе была агрессивной. Британия неохотно уступила — по крайней мере временно — военно-морскую гегемонию в Западном полушарии — усилившимся США, а на Дальнем Востоке — выскочке Японии. (Но на содержание британского Королевского флота по-прежнему тратилась четверть государственных доходов.) В то же время первоочередной задачей британской внешней политики являлось сдерживание гипотетической угрозы со стороны России имперским владениям в Персии, Центральной Азии и Китае. Вследствие того, что в состав России входили земли в Европе, на Ближнем Востоке и на Дальнем Востоке, многие видели в ней единственного потенциального соперника глобальной Британской империи[639]. И все же даже до заключения англо-российского соглашения 1907 года более непосредственную и опасную угрозу для Великобритании представляло собой усиление Германии. Между Британией и Германией существовали тесные экономические и культурные связи[640]. Но не менее серьезными были и противоречия между ними и при этом Германия не была ни Америкой, ни Японией, и Британия не намеревалась смиряться с ростом ее могущества. «По моему мнению, — отмечал в частном письме от 25 сентября 1901 года лорд Керзон, — самым примечательным аспектом международной ситуации в течение следующей четверти века станут не успехи России — это в любом случае неизбежно, — и не враждебность со стороны Франции — которая является наследственной, — а возрастание Германской империи за счет Великобритании; и я полагаю, что любой британский министр иностранных дел, желающий оказать хорошую услугу своей стране, никогда не должен забывать об этом соображении»[641]. С тем чтобы обуздать принципиальный антагонизм между главной мировой державой и Германией, стремившейся обеспечить себе место в мировом порядке, зарождавшемся на европейском материке у самых дверей Британии, с обеих сторон требовались усилия чрезвычайно опытных политиков[642]. Но вместо этого никто не мешал антагонизму вылиться в гонку вооружений и становлению двух враждебных систем союзов (или соглашений): тройственной англо-франко-российской Антанты и блока Центральных держав, а именно Германии и Австро-Венгрии.

Сами по себе союзы не являются причиной войн; те становятся следствием расчетов и просчетов[643]. В Германии сочли, что путь к победе над Британией ведет через Россию. Подобно тому, как британским империалистам не давала покоя российская экспансия в Азии, так и германская военная верхушка оказалась зациклена на мнимой российской «угрозе» в Европе. В 1860–1914 годах российский ВВП еще сильнее отстал от немецкого: например, в 1914 году в России было выплавлено в четыре раза меньше стали, чем в Германии. Но за тот же срок российская экономика выросла вчетверо[644]. При этом немецкие специалисты по военному планированию — задача которых заключалась в подготовке к возможной войне — упирали еще и на громадное население России (около 178 миллионов человек при населении Германии в 65 миллионов человек) и на недавно анонсированную в России большую программу перевооружения, завершение которой предполагалось к 1917 году[645]. Немецкий генералитет подчеркивал необходимость не допустить, чтобы индустриализующаяся Россия вместе с другой европейской сухопутной державой — союзной России Францией — имела возможность выбрать подходящее время для нападения на Германию с двух сторон, и объявлял Россию ближнесрочной угрозой, которую следовало устранить путем превентивного удара. «Чем дольше мы будем ждать, — сетовал в мае 1914 года начальник германского Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший (г. р. 1848) начальнику австрийского штаба, — тем ниже будут наши шансы на успех; невозможно соперничать с Россией в количественном отношении»[646]. Якобы в порядке самообороны Германия стремилась к столкновению со слабой Россией, пока та еще не стала непобедимой[647].

Британские просчеты имели давнюю историю. Британия обещала всему миру глобальный порядок, Pax Britannica, не имея ни желания, ни средств для его насаждения, в то время как вызывавший большую зависть британский империализм порождал империализм соперничающих наций, который, в свою очередь, заражал страхом британское геополитическое воображение. «Война стала неизбежной из-за усиления Афин и страха, который оно внушало Спарте», — писал древнегреческий историк Фукидид. Тогда, в V веке до нашей эры, столкновение между периферийными государствами, Коринфом и Керкирой, вылилось в схватку между Афинами и Спартой — схватку, которой каждая из этих держав добивалась и о которой каждая из них впоследствии пожалела. Бисмарк называл подобные решения игрой в «железные кости». В 1914 году британцы не вполне осознавали последствия соперничества, которое отчасти спровоцировали они сами. Но хотя скрытой причиной Первой мировой войны служил англо-германский антагонизм, а Россия являлась ключевым осложняющим фактором, роль детонатора сыграл не спор из-за африканских колоний, чего ожидали левые, и не только они одни, а события в Восточной Европе, в соответствии со сделанным еще в 1888 году предсказанием Бисмарка, что поводом к войне может стать «какая-нибудь ужасная глупость на Балканах»[648]. Именно здесь, по мере отступления Османской империи, друг на друга, подобно тектоническим плитам, надвигались другие большие сухопутные империи — Австро-Венгрия, Россия, Германия, — из-за чего маленькая Сербия и стала линией разлома, вызвавшей мировую войну, а на Восточном фронте — и революцию в Российской империи.

Сараево и государственный престиж

Сербия вычленилась из Османской державы в начале XIX века, а столетием позже увеличила свою территорию в ходе двух Балканских войн (1912–1913), но ни одна из этих войн не вылилась в более масштабную войну. Правда, Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину (отторгнув ее от Османской империи), и тем самым резко увеличила численность своего южно-славянского (югославского) населения — сербов, хорватов и боснийских мусульман. Следствием этой осуществленной в 1908 году аннексии, которую не смогла предотвратить Россия, стали многочисленные заговоры с целью освобождения южных славян, организованные «Молодой Боснией» — террористической организацией, посвятившей себя защите югославских интересов. В 1914 году «Молодая Босния» приняла решение об убийстве австрийского губернатора в Сараево, столице Боснии и Герцеговины. Но затем члены «Молодой Боснии» узнали — очевидно, из газет, — что в Сараево приедет наследник габсбургского престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд — причем в газетах указывалось точное время и место визита, — и решили устроить покушение на него, а не на губернатора. Эрцгерцог, племянник Франца-Иосифа, стоял первым в очереди на австро-венгерскую корону в силу стечения обстоятельств: сын кайзера совершил самоубийство. Многие наблюдатели надеялись на то, что после того, как 84-летний Франц-Иосиф — занимавший престол уже 66 лет — в конце концов отправится к праотцам, 50-летний Франц-Фердинанд займется реорганизацией и стабилизацией внутриполитической жизни в империи. Как-никак эрцгерцог, женатый на славянке (чешке), в 1913 году раскритиковал австрийского главнокомандующего за «шапкозакидательские планы по покорению сербов и бог знает кого еще».

В воскресенье 28 июня 1914 года — на годовщину свадьбы супругов, а также в священный для сербов День святого Вита — светлейшая чета, как и было объявлено, прибыла в Сараево. Местный габсбургский губернатор специально запланировал визит эрцгерцога на день, святой для Сербии. Он отмечался в память о событиях 1389 года, когда поражение в битве на Косовом поле ознаменовало конец Сербской империи, но в то же время некий серб сумел убить османского султана в его шатре (после чего был обезглавлен телохранителями султана)[649]. Первый из шести террористов из «Молодой Боснии», расставленных по заранее анонсированному маршруту Франца-Фердинанда, ехавшего в открытом автомобиле, упустил подходящий момент. Второй сумел швырнуть в машину эрцгерцога гранату, но она отскочила и, несмотря на ее взрыв под следующей машиной, ранивший двух офицеров, наследник престола смог продолжить свой путь; оставшиеся заговорщики остались на местах, но никому из них тоже не удалось ничего сделать. Наследник габсбургского престола прибыл в сараевскую ратушу, выстроенную в мавританском стиле, где выступил с речью. Дерзкий план покушения шел прахом.

В ратуше, после завершения всех выступлений и церемоний, эрцгерцог решил изменить график визита и навестить жертв взрыва, доставленных в больницу. 19-летний боснийский серб Гаврило Принцип, член «Молодой Боснии» и один из тех, кому в тот день не улыбнулась удача, попытался поправить дело, заняв позицию на сараевской улице Франца-Иосифа рядом с лавкой деликатесов Морица Шиллера в надежде на то, что ему удастся перехватить Франца-Фердинанда на его дальнейшем маршруте. Водитель эрцгерцога, не знавший о том, что нужно ехать в больницу, по ошибке свернул на улицу Франца-Иосифа, услышал недовольные возгласы пассажиров, начал сдавать задним ходом, но машина заглохла — в пяти футах от Принципа. Шестеро из восьми братьев и сестер Принципа умерли в младенчестве, а сам он был болен чахоткой и в его тщедушном теле еле теплилась жизнь. Он мечтал стать поэтом. Внезапно оказавшись лицом к лицу с историей, он выхватил пистолет и выстрелил в австрийского наследника, которого было легко опознать по шлему с плюмажем из зеленых перьев, и в его жену (попавшая в нее пуля предназначалась губернатору). Оба супруга умерли почти мгновенно.

Сербия только что прошла через две Балканские войны, в которых потеряла не менее 40 тысяч человек убитыми, и новая война была последним, в чем она нуждалась. Но после ареста террористов из «Молодой Боснии» (все они были гражданами Австро-Венгрии) некоторые из них сознались, что их втайне вооружала и натаскивала сербская военная разведка, ведомство-изгой в этой стране-изгое[650]. Сербский премьер-министр не был инициатором покушения, но он не отрекался от него и не смог обуздать охватившую Сербию эйфорию, что лишь усугубило ярость венских властей. «Широкое пространство перед военным министерством было сплошь покрыто народом, — писал Лев Троцкий, живший в изгнании в Вене и работавший корреспондентом киевской газеты. — И не публикой, а действительным народом, в корявых сапогах и с корявыми пальцами <…> Махали в воздухе черно-желтыми флажками, пели патриотические песни, кое-кто выкрикивал: <…> „Все сербы должны умереть!“»[651]. Если бы кайзер Франц-Иосиф ничего не сделал в ответ на «сараевское злодеяние», это могло бы стать сигналом к новым актам политического террора. Но что он мог сделать? Габсбурги едва не лишились своего государства в 1740 году и еще раз в 1848–1849 годах; в 1914 году перед ними стояла дилемма, с которой не приходилось сталкиваться даже многонациональной Российской империи: из одиннадцати основных народов Австро-Венгрии лишь пять проживали более-менее в границах империи; в том, что касалось остальных шести народов, большинство их представителей проживало вне пределов империи[652]. Австрийские правящие круги решили раздавить Сербию, несмотря на риск спровоцировать общеевропейскую войну; по сути, страх смерти толкал их на риск самоубийства.

Венский посланник, посетивший 5 июля Берлин с целью получить от Германии добро на сведение счетов с Сербией, вернулся, заручившись «всемерной поддержкой» со стороны кайзера Вильгельма II. Оставалось добиться согласия со стороны Будапешта, столицы венгерской половины империи. 23 июля, после внутренней дискуссии с венгерскими вождями (включившимся в процесс к 9 июля), а также интенсивных военных приготовлений, Вена телеграфировала в Белград ультиматум, состоявший из десяти пунктов, включая и требование о создании в Сербии совместной следственной комиссии, работу которой должны были контролировать австрийские должностные лица. Правительство Сербии с некоторыми оговорками согласилось на все требования, кроме последнего — которое означало посягательство на ее суверенитет — и еще одного. Даже сейчас у кайзера Франца-Иосифа оставалась возможность удовольствоваться достигнутым, сохранив лицо. «Едва ли гениальные, — писал великий историк Якоб Буркхардт о величайшем европейском семействе, Габсбургах, — но доброжелательные, серьезные и рассудительные; стойкие и хладнокровные в случае несчастий»[653]. Увы, все это осталось в прошлом; Вена, руководствуясь ощущением того, что монархия пребывает в состоянии едва ли не фатального упадка и что ее время истекает, 28 июля объявила войну — причем впервые в истории сделала это с помощью телеграфа[654].

Этот шаг не обязательно повлек бы за собой всеобщий конфликт. Быть ли эскалации, в первую очередь зависело от двух людей, кузенов по крови и по браку, Вилли и Ники. Вильгельм II был невысокого мнения о Николае II; в 1901 году, на похоронах королевы Виктории, он заявил британскому министру иностранных дел, что царь «годится лишь на то, чтобы жить в деревне и выращивать репу»[655]. Кайзер не имел никакого понятия о российской большой стратегии. В свою очередь, Николай II не спешил с решением, отмечая, что «война станет катастрофой для всего мира, а после того, как она разразится, ее будет трудно остановить»[656]. На протяжении первой половины 1914 года в Санкт-Петербурге и других частях империи, включая бакинские нефтяные промыслы, произошло больше стачек, чем в какой-либо другой момент после 1905 года, а в июле 1914 года рабочие держались как никогда грозно, отчасти вследствие отчаяния перед лицом репрессий. Дума, прежде чем в начале июня отправиться на летние каникулы, отказалась одобрять многие разделы государственного бюджета, в том числе не пожелав выделять средства для Министерства внутренних дел, занимавшегося внутренними репрессиями. Что же касается российской военной мощи, то союзные России Франция и Великобритания переоценивали ее, в то время как Германия и Австро-Венгрия недооценивали — но не так сильно, как сами русские[657]. Более того, Россия и Сербия даже не состояли в формальном союзе, а кузен Ники никогда бы не начал войну, руководствуясь какими-либо романтическими панславянскими бреднями[658]. Российские должностные лица советовали Сербии дать разумный ответ на австрийские требования. Тем не менее было ясно, что Россия не позволит сильной Германии унижать Сербию из-за того урона, который бы это нанесло российской репутации, особенно после того, как в 1908 году Россия не сумела предотвратить аннексию Боснии и Герцеговины Австрией[659]. Николай II был полон решимости дать отпор Австро-Венгрии, начавшей мобилизацию, не ради Сербии, а ради России.

В конце июля вожди Германии в последний момент пошли было на попятную, но Австро-Венгрия отвергла пробные мирные инициативы — и Германия уступила. Если бы Вильгельм II проявил сдержанность и обуздал своих зависимых от него австро-венгерских союзников, то Николай II ответил бы ему тем же. Но вместо этого, перед лицом воинственности своего кузена, давления со стороны отечественных элит, требовавших проявить твердость, и внутренних волнений царь отдал приказ, затем отменил его, и наконец 31 июля снова отдал приказ о всеобщей мобилизации[660].

Впрочем, Россия не была невинной жертвой. В верхах постоянно затевались интриги, имевшие целью заставить царя упразднить Думу или понизить ее статус, превратив ее в чисто совещательный орган. По сути, принятое Николаем II решение о войне представляло собой замаскированный путч против презираемой им Думы. Война позволила бы восстановить непосредственный мистический союз между царем и народом (и в этом смысле стала бы продолжением отмечавшегося в прошлом году 300-летнего юбилея Романовых). Царь испытывал неподдельные угрызения совести при мысли о своих невинных подданных, обреченных на смерть, но в то же время он ощущал мощный эмоциональный подъем, вызванный избавлением от отвратительных политических компромиссов и посягательств на самодержавный идеал. Кроме того, Николай II возлагал надежды на патриотический подъем в стране, «вроде того, который наблюдался во время войны 1812 года»[661]. Вторя подобным заблуждениям, одна из провинциальных газет отзывалась на известие о войне такими словами: «нет больше ни политических партий, ни диспутов, ни правительства, ни оппозиции, а есть лишь единый русский народ, готовый сражаться месяцами и годами до последней капли крови»[662]. В этом и заключалась великая иллюзия: сомнительная, нежеланная война, имевшая своей целью поддержание международного престижа России, выдавалась за внутриполитический триумф, когда толпы падают на колени перед своим царем на Дворцовой площади. Умами овладели мечты и о дальнейшем расширении империи: в кои-то веки перед ней открылась возможность захватить Черноморские проливы и армянские регионы османской Анатолии, аннексировать владения Австрии с польским и украинским населением, а также войти в Персию, китайский Туркестан и Внешнюю Монголию[663].

Не один лишь Николай II неожиданно вывернул наизнанку традиционную причинно-следственную связь между войной и революцией в России, сочтя, что война каким-то образом поможет предотвратить революцию[664]. В Берлине чувство уязвимости тоже порождало фантазии о зарубежной экспансии и внутриполитической консолидации. Перспектива войны на два фронта вызвала к жизни германский план покорения континента. Этот план, получивший известность как план Шлиффена по имени генерала графа Альфреда фон Шлиффена (1833–1913) и первоначально отчасти замышлявшийся как смелый способ добиться предоставления военным дополнительных ресурсов, после его переработки Хельмутом фон Мольтке-младшим предусматривал вторжение колоссальной армады в Бельгию и Францию по огромной дуге с тем, чтобы в дальнейшем разбить Россию. Предполагалось, что Германия сможет компенсировать численное превосходство противников тактической внезапностью, мобильностью и отличной подготовкой[665]. Германский генеральный штаб, одолеваемый приступами пессимизма, питал меньше иллюзий в отношении скоротечности войны, чем нередко считается, но не желал признавать, что война перестала быть эффективным политическим инструментом: в глазах немецких армейских кругов война по-прежнему обещала разом решить многочисленные проблемы, стоявшие перед страной, — и штатские были согласны с ними. Таким образом, Германия шла на нарушение бельгийского нейтралитета с тем, чтобы поддержать Австрию в ее противостоянии с Россией, притом что основой целью было избежать поражения в гонке вооружений с Россией, что означало также войну с Великобританией[666].

Намного менее известен тот факт, что британское Адмиралтейство, аналог германского Генерального штаба, намеревалось сделать ставку на скорый крах финансовой системы Германии, который должен был парализовать ее экономику и лишить ее вооруженные силы возможности вести войну: эта формула быстрой победы, предполагавшая очень низкие издержки, представляла собой британский эквивалент плана Шлиффена. План Адмиралтейства по разгрому Германии был разработан в комитете по торговле с врагом, во главе которого стоял Гамильтон (Хэм) Каффи (1848–1934), известный как лорд Дезарт. Он не только выводил войну за рамки чисто военных задач, но и предполагал крупномасштабное государственное вмешательство в работу свободно-рыночной экономики. Адмиралтейство стремилось к тому, чтобы в военное время контролировать передвижение торговых судов, несущих британский флаг, и перевозимые ими частные грузы, ввести цензуру на всех телеграфных линиях и осуществлять надзор за финансовыми операциями лондонского Сити. Поскольку Великобритания располагала крупнейшим военно-морским флотом и почти полностью монополизировала инфраструктуру глобальной торговой системы, Адмиралтейство питало необоснованные надежды на то, что ему каким-то образом удастся справиться с воздействием хаоса на экономику самой Великобритании. Все это входило в противоречие с международным правом. Британский кабинет в 1912 году одобрил план Адмиралтейства и даже заранее делегировал ему соответствующие полномочия на случай начала военных действий. Внутренние военные дискуссии в Великобритании касались вопроса о том, сумеет ли Британия избежать участия в чисто военных действиях (отправки войск на континент), оставив Германию без доступа к морским путям, коммуникациям и кредиту[667].

В какой-то момент казалось, что Великобритании и Германии удастся отойти от края пропасти. Вильгельм II никак не давал окончательной отмашки к войне, пока ему не сообщили, что Россия объявила мобилизацию[668]. 1 августа 1914 года в пять часов вечера кайзер подписал приказ о мобилизации, но всего двадцатью тремя минутами позже была получена телеграмма от германского посла в Лондоне. Как сообщал германский посол, британский министр иностранных дел сэр Эдвард Грей «только что позвонил мне и спросил меня, могу ли я дать гарантию того, что, если Франция останется нейтральной в случае войны между Россией и Германией, мы не станем нападать на французов»[669]. Был ли это аналог (не принятого во внимание) совета Петра Дурново Николаю II не встревать в англо-германские дрязги, то есть выражение мечты Лондона о том, чтобы избежать войны, направив германские армии на восток, на Россию? Лондон не слишком распространялся на эту тему. Разговор Грея с германским послом продолжался всего шесть минут. Но в телеграмме, как представляется, был поднят ключевой вопрос, вокруг которого вращалась вся мировая политика в первой половине XX века и который стал главной дилеммой сталинского режима — в кого метит Германия?

Ликующему германскому кайзеру лондонская телеграмма от 1 августа показалась спасением: речь шла о расколе Тройственной Антанты, о войне не на два, а на один фронт. Грей как будто бы обещал, что Великобритания и даже Франция оставят без внимания поддержку, оказанную Германией Австрии в ее противостоянии с Сербией, а соответственно, и русско-германский конфликт. Фон Мольтке, которого едва не хватил удар, заявил протест, указывая на чрезвычайный риск и хаос, сопряженные с остановкой выполнения четких германских военных планов и (едва ли осуществимым) разворотом целых армий с запада на восток — «Ваше Величество, это невозможно! Перемещение миллионов солдат невозможно сымпровизировать!»[670] — но затем пришла новая телеграмма, как будто бы подтверждавшая нейтралитет Великобритании в том случае, если Германия нападет только на Россию, и Вильгельм II приказал подать шампанское. Кроме того, кайзер отправил телеграмму другому своему кузену, королю Георгу V, в которой давал слово, что германские войска, несмотря на продолжение мобилизации на западе страны (в целях обороны), не перейдут французскую границу. Казалось, что сделка состоялась. Но тем же самым вечером британский король прислал ответ, расставлявший точки над i. В этом ответе, составленном Греем, разговор Грея с германским послом назывался «недоразумением»[671]. Было ли это коварством со стороны британцев? Нет, только глупостью. Париж никогда бы не смирился с уничтожением России Германией, потому что это полностью изменило бы соотношение сил на континенте в пользу Германии, да и в любом случае Франция имела перед Россией формальные договорные обязательства. Грей — который называл Германию линкором без руля, но сам вел себя необъяснимым образом, — с запозданием уточнил, что если Берлин хочет избежать войны с Британией, то Германия должна воздержаться и от нападения на Россию. Побелевший от ярости Вильгельм II к облегчению фон Мольтке приказал ему продолжить подготовку к оккупации Бельгии. Его пересмотренный план Шлиффена начал претворяться в жизнь[672].

Германия объявила войну России и Франции; Великобритания объявила войну Германии[673]. Германские должностные лица посредством хитрых пропагандистских приемов ухитрились подать вступление Германии в войну как вынужденный ответ на «агрессию» со стороны России, которая первой начала мобилизацию[674]. (Впоследствии Сталин, к большому несчастью, придерживался общепринятой точки зрения, согласно которой всякая мобилизация, даже объявленная в качестве меры сдерживания или самообороны, неизбежно ведет к войне[675].)

К исполнению был принят, по крайней мере на первых порах, и план лорда Дезарта, несмотря на то что финансовые группы, министерство торговли и прочие заинтересованные круги решительно выступали против этой большой стратегии. Однако утрата уверенности в июле 1914 года вызвала грандиозную финансовую панику: лондонские банки начали отзывать краткосрочные займы и избавляться от гигантских запасов векселей, ввергнув лондонский рынок в ступор; процентные ставки подскочили. В Нью-Йорке европейские инвесторы отказывались от американских ценных бумаг и требовали платежей золотом. Впрочем, вследствие угрозы войны страховые ставки взлетели так высоко, что морские перевозки золота прекратились, несмотря на то что глобальная финансовая система держалась на этом металле. «Еще до того, как прозвучал первый выстрел, еще до того, как началось уничтожение материальных ценностей, распалась вся мировая сеть кредита, — осенью 1914 года отмечал исполнительный директор фирмы Lazard Brothers. — Биржа закрылась, учетный рынок умер <…> по всему миру остановилась торговля; деньги были в дефиците; у Банка Англии наблюдались проблемы с ресурсами». Нейтральные США не потерпели бы того, что Великобритания в ходе конфликта с Германией разрушит глобальную экономическую систему. Вскоре британское правительство отказалось от попыток разом сокрушить германскую экономику и вместо этого стало постепенно вводить импровизированные меры экономической блокады. Из этого ничего не вышло. Трансокеанский поток предназначенных для Германии товаров и сырья, финансируемый британскими банками и перевозимый на британских судах, только возрастал[676]. Вместе с тем Британия отправила на континент сухопутную армию.

Мировая война казалась неизбежной. На протяжении десятилетий правящим кругам Германской империи не хватало элементарной осторожности в отношении обретенного ими могущества; империалистической Британии не хватало дальновидных, умелых лидеров, способных смириться с германским могуществом и тем самым обуздать его. Сербские террористы замышляли убийства, невзирая на последствия. Австро-Венгрия, лишившись наследника, сделала ставку на смертельную схватку. Германские правящие круги старались поддержать своего единственного союзника, осажденную Австрию, в то же время не испытывая принципиальной уверенности в способности выиграть гонку вооружений с великими державами, окружавшими Германию, особенно со слабой Россией, чьи военные возможности возрастали день ото дня, и потому разработали оборонительный план, предусматривавший захват всей Европы[677]. Россия рисковала всем — и вовсе не из-за сомнительных панславянских интересов в Сербии, а из-за того, что неспособность защитить Сербию подорвала бы российский престиж[678]. И, наконец, Великобритания и Германия не сумели сговориться и в последний момент заключить двустороннюю сделку за счет России, несмотря на такую попытку. (Но подобные намерения сохранялись у обеих сторон.) И если всего этого было недостаточно, на дворе стояло лето: начальник Генштаба фон Мольтке уже во второй раз за сезон отправился в продолжительный отпуск на воды лечить больную печень — на этот раз уехав на месяц в Карлсбад, откуда он должен был вернуться лишь 25 июля; германский гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц находился на водах в Швейцарии; начальник австро-венгерского штаба, фельдмаршал барон Франц Конрад фон Гётцендорф, уехал с любовницей в Альпы; германский и австрийский военные министры тоже взяли отпуск[679]. Важную роль в этом марше навстречу Армагеддону сыграли и дополнительные структурные факторы — переоценка возможностей военного наступления[680]. Но если бы у Петербурга имелись неопровержимые доказательства причастности сербской разведки к убийству эрцгерцога, то честь царя, возможно, была бы задета настолько, что он бы отказался оказывать Белграду военную поддержку[681]. Если бы Принцип не проявил упрямства и отправился бы домой после того, как они с сообщниками провалили покушение, или если бы шофера эрцгерцога уведомили о новом маршруте, мировой войны, возможно, удалось бы избежать. Как бы то ни было, решение о начале войны всегда принимают политики, даже в тех случаях, когда эти политики не только определяют судьбу военных структур государства, но и сами вскормлены ими. В 1914 году политики, военные, а главное, правители всей Европы — за немногими исключениями (проницательный Петр Дурново, неуклюжий Эдвард Грей) — зарились на чужие территории и позиции и верили (или надеялись), что война решит все их международные и внутренние проблемы и придаст новый импульс их правлению, полагая, что как раз сейчас настал самый подходящий момент[682]. Иными словами, когда такие случайности, как поворот машины не в ту сторону на улицах Сараево, поставили перед горсткой людей выбор между мировой войной и миром, те, поколебавшись, выбрали войну, в той или иной степени рассчитывая поддержать государственный престиж, обеспечить расширение территории государства и вдохнуть новую энергию в правящий режим[683].

Сигнал для Ленина

Конфликт, разразившийся в августе 1914 года, перерос в мировую войну отчасти из-за опасений в уязвимости участвующих в нем государств для завоевания, но война затянулась из-за того, что завоевать их оказалось сложно[684]. Военные действия зашли в тупик уже к осени 1914 года: Великобритания и в меньшей степени Россия сорвали попытку превентивного покорения Франции, предпринятого Германией. С того момента — и на протяжении всех последующих дней — перед всеми воюющими державами не могло стоять более сложного выбора: следовало либо выйти из тупика посредством переговоров, признав, что миллионы солдат зря отдали свою жизнь, либо продолжить поиск возможностей для неуловимого решающего удара, посылая на смерть все новые миллионы солдат. Все участники войны избрали последний вариант. Выражаясь по-иному, если решение о войне сначала приняла Австро-Венгрия, затем Германия, затем Россия и затем Великобритания, то решение затянуть агонию было совместным. У воюющих держав кончились деньги, но они все равно продолжали сражаться. На протяжении 52 месяцев войны власти наиболее образованных и технологически передовых стран мира поставили под ружье 65 миллионов человек. До 9 миллионов погибло, более 20 миллионов было ранено и почти 8 миллионов было взято в плен или пропало без вести — что дает общую сумму потерь в 37 миллионов человек[685].

В течение двух лет англичане в основном давали французам и русским принимать на себя тяжесть германских ударов[686]. Однако в июле 1916 года, во время бойни под Верденом — затеянной немцами в рамках новой стратегии истощения, предполагавшей выход из тупика путем обескровливания французов, — англичане ответили немцам наступлением на реке Сомме, на более западном участке фронта. За первые сутки наступления было убито не менее 20 тысяч британских солдат — и пролетариев, и аристократов — и еще 40 тысяч ранено. Это были самые огромные потери в британской военной истории. Прежде чем битва на Сомме, как и сражение под Верденом, окончилась тупиком, было убито и изувечено 430 тысяч британских солдат (по 3600 в день), а также 200 тысяч французских и порядка 600 тысяч немецких[687]. В целом на Западном фронте причиной 8 из 10 миллионов смертей на поле боя стали не «индустриальные методы убийства», а давно отлаженные технологии: стрелковое оружие и артиллерия[688]. Тем не менее артиллерийские снаряды теперь разрывали людей на клочки более чем в 25 милях от линии фронта (притом что захваченное в ходе наступлений измерялось в ярдах). Помимо того что пулеметы стали вполне портативным оружием, они могли делать 600 выстрелов в минуту и часами вести непрерывную стрельбу, изрыгая смертоносный стальной ураган[689]. Ядовитые газы выжигали легкие бойцам в траншеях, хотя ветер, изменивший направление, нередко гнал отравленные тучи назад, на то войско, которое применило химическое оружие. (Самые большие потери от хлора и горчичного газа из всех участников войны несла русская армия вследствие несовершенства ее противогазов[690].) В Османской империи, вставшей на сторону Германии и Австро-Венгрии, армянских подданных в массовом порядке обвиняли в измене — в содействии русским с целью отторжения восточной Анатолии — и убивали либо насильственно переселяли из приграничных областей, что привело к гибели от 800 тысяч до 1,5 миллионов армянских гражданских лиц. В Сербии потери составляли 15 % населения страны, что являлось чудовищной расплатой даже за необдуманное убийство; в то же время вторжения сербских войск в габсбургские владения не привели к восстанию южных славян, показав, что опасения венских властей, подтолкнувшие их к конфликту, в целом были беспочвенными[691]. А что же хваленый германский флот, строительство которого стало одним из главных факторов, спровоцировавших британцев и подтолкнувших Европу к краю пропасти? На протяжении всей Первой мировой войны он дал одно-единственное сражение британскому флоту, летом 1916 года, у побережья Дании, когда британцы потеряли больше кораблей, но немцы отошли и уже не рисковали своим драгоценным флотом.

Именно сама война, а вовсе не кое-как скроенный Версальский мирный договор, породила ужасные последствия, ощущавшиеся десятилетиями. «Эта война при всей ее грандиозности ничтожна, — утверждал Бертран Рассел, преподаватель логики в Кембриджском университете и внук британского премьер-министра. — На кон в ней не поставлено никаких великих принципов, ни одна из сторон не ставит перед собой великих целей, значимых для человечества <…> Англичане и французы говорят, что они сражаются за демократию, но не хотят, чтобы их слова услышали в Петрограде или в Калькутте»[692]. Помимо чудовищного лицемерия войны, Ленин, вождь большевиков, усвоил тот факт, что люди могут избавиться от целых народов. Но если европейские правители и генералы сознательно посылали миллионы людей на смерть бог знает зачем, то Ленин мог утверждать, что он готов пожертвовать жизнями миллионов ради цели, которая благодаря империалистической войне казалась как никогда оправданной: ради мира и социальной справедливости. Маркс в «Манифесте Коммунистической партии» воздавал должное колоссальной динамичности капитализма, но Ленин подчеркивал его безмерную разрушительность: по его мнению, война показывала, что капитализм безвозвратно исчерпал тот прогрессивный потенциал, которым он когда-то обладал. Точно так же в его глазах себя исчерпали европейские социал-демократы, не выступившие против войны, несмотря на то что они были марксистами[693]. По-прежнему принадлежа к международным социалистическим кругам, Ленин отныне стоял на радикально иных позициях. «Я все еще „влюблен“ в Маркса и Энгельса, и никакой хулы на них выносить не могу спокойно, — писал Ленин своей любовнице Инессе Арманд в январе 1917 года из Цюриха. — Нет, это — настоящие люди! У них надо учиться». Он завершает письмо пренебрежительными словами о «каутскианцах», то есть последователях Карла Каутского, немецкого социал-демократа и одного из столпов социалистического Второго интернационала (1889–1916), уничтоженного войной[694].

Свою марксистскую идеологию, справедливость которой кровопролитная война подтверждала так, как никогда не подтверждали никакие довоенные события, Ленин дополнил политикой подражания военным технологиям[695]. Отныне вести пропаганду было проще простого. В условиях, когда вокруг бушевала война, Ленин написал свою фундаментальную работу «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916), в которой, опираясь на идеи британца Джона Гобсона и австрийца Рудольфа Гильфердинга, утверждал, что капитализм был бы обречен, если бы не эксплуатировал заморские страны. Однако едва ли было необходимо читать Ленина, чтобы провести связь между Первой мировой войной и хищническим колониализмом. В 1876–1915 годах из рук в руки перешли гигантские территории, нередко насильственным образом[696]. Франция стала обладательницей колониальной империи, в 20 раз превышавшей ее своими размерами, а Великобритания захватила земли, в 140 раз превосходившие ее по площади, и подчинила себе сотни миллионов людей. За пределами Европы лишь Япония сумела отразить натиск европейцев и тоже приобретала колониальные владения, соперничая с Европой в хищности. В покоренной немцами Юго-Западной Африке подавление восстания гереро (1904–1907) вылилось в геноцид — который едва не достиг своих целей: немцы уничтожили до 75 % коренного населения[697]. Но особенно печальную известность приобрела колониальная империя крохотной Бельгии, своей величиной в восемьдесят раз превосходившая метрополию, которая, в поисках каучука и славы, на протяжении нескольких десятилетий до 1914 года поработила, изувечила и уничтожила до 10 миллионов человек — едва ли не половину жителей Конго[698]. Но Первая мировая война тем-то и отличалась, что даже в тех странах, где сложилось правовое государство, политики и генералы обращались со своими гражданами не лучше, а зачастую и хуже, чем с колониальными подданными. Генерал сэр Дуглас Хейг, командовавший британскими войсками на Сомме, выказывал полное пренебрежение к человеческим жизням, шла ли речь о противнике или о его собственных людях. «Три года войны и потеря каждого десятого мужчины страны — не слишком большая плата за достижение такой великой цели», — писал он в дневнике. В тех случаях, когда британские потери были слишком малы, генерал считал, что войска теряют волю к победе[699]. Из 3,6 миллионов человек, призванных в армию в 1914 году в демократической Франции — единственной республике среди великих держав, — к 1917 году в строю осталось менее миллиона. Около 2,7 миллиона было убито, ранено, взято в плен или пропало без вести. В массовом порядке с жизнью расставались и гражданские лица. Ни один крупный европейский город не был разрушен — сражения Первой мировой войны в основном происходили в деревнях и полях, — но «безопасность» государства отныне требовала уничтожения вражеской культуры, что с самого начала продемонстрировали в Бельгии немцы: библиотеки и соборы, олицетворявшие вражескую нацию, подвергались бомбардировкам, а гражданские лица сознательно морились голодом[700]. «Это не война, — писал раненый индийский солдат, уцелевший во французской мясорубке 1915 года, — это светопреставление»[701].

Призывники и уклонисты

Сталин не попал на войну. Летом 1914 года, в 36-летнем возрасте, он отбывал второй год четырехлетней ссылки на пустынных просторах Северо-Восточной Сибири, в Туруханске. Это была самая продолжительная ссылка в его жизни: ему пришлось прозябать около Полярного круга до самого 1917 года. На этот раз власти сослали его в места, слишком удаленные от железной дороги, чтобы оттуда можно было сбежать. В то время как два поколения мужчин, самый цвет Европы, гнали на бойню, ему приходилось сражаться самое большее с комарами и со скукой.

Ни одному из вождей большевиков не довелось побывать на фронте. Ленин и Троцкий с комфортом устроились в зарубежном изгнании. В июле 1915 года Ленин писал Зиновьеву: «Не помните ли фамилии Кобы?». Ленин, очевидно, имел в виду его истинную фамилию. Зиновьев не ответил. В ноябре 1915 года Ленин просил в письме другому товарищу: «Большая просьба: узнайте (от Степко [Кикнадзе] или Михи [Цхакая] и т. п.) фамилию Кобы (Иосиф Дж….?? мы забыли). Очень важно!!». Зачем это было нужно Ленину, осталось неизвестно[702]. Вскоре после этого он увлеченно — и ошибочно — объяснял завоевание 85 % земного шара беспощадными экономическими мотивами. Троцкий, во время войны метавшийся из одной страны в другую, писал газетные статьи об окопной войне и о социально-психологических последствиях войны, о политической жизни во многих европейских странах и в США и о политике социалистических движений по отношению к войне, призывая к созданию «Соединенных Штатов Европы» как к способу остановить кровопролитие[703]. Сталин же, как впоследствии отмечал Троцкий, на протяжении величайшего конфликта в истории человечества, войны, потрясшей международное социалистическое движение, не опубликовал ровно ничего существенного. Будущий властитель умов не оставил абсолютно никаких размышлений о войне, хотя бы в виде дневниковых записей[704].

Одной из причин этого, по-видимому, была крайняя изоляция. Сталин из забытой богом Сибири отправлял многочисленные письма большевикам, эмигрировавшим в Европу, умоляя прислать уже заказанные им книги, в частности по национальному вопросу. Он подумывал о том, чтобы составить сборник своих работ на эту тему, начиная со статьи 1913 года «Марксизм и национальный вопрос». Еще до войны, в начале 1914 года, Сталин дописал и отослал большую статью «О культурной автономии», но она была утрачена (и так и не найдена)[705]. В феврале 1916 года он писал Каменеву, что работает над двумя другими статьями, «Национальное движение в его развитии» и «Война и национальное движение», и вкратце изложил их содержание. Он намеревался выявить взаимосвязь между империалистической войной, национализмом и разновидностями государственного устройства с тем, чтобы обосновать существование больших многонациональных государств:

Империализм как политическое выражение <…> Несостоятельность старых рамок «нац. государства», ломка этих рамок и стремление к образованию «государств [многих] национальностей». Отсюда стремление к захвату и война <…> Отсюда вера в нац. освобождение <…> Популярность принципа нац. самоопределения в противовес принципу аннексии. Обнаружившаяся слабость (экономическая и иная) мелких государств <…> Недостаточность совершенно независимого существования мелких и средних государств и фиаско идеи нац. сепарации <…> Расширенный и углубленный союз государств с одной стороны и автономия нац. областей внутри государств с другой <…> она должна выразиться в провозглашении автономии нац. территории внутри государственных национальностей в борьбе за соединенные штаты Европы[706].

Эти размышления предшествовали изданию книги Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» и отчасти вторили работам Троцкого о Соединенных Штатах Европы (которые критиковал Ленин). Однако обещанные Сталиным статьи военных лет, которые, как он сообщал Каменеву, «почти готовы», так и не воплотились в жизнь.

Но строгая изоляция не может быть единственным объяснением. В сибирской ссылке Сталин познакомился со своим будущим соперником Янкелем (Яковом) Свердловым (г. р. 1885), сыном гравера-еврея из Нижнего Новгорода, имевшим за плечами четыре года учебы в гимназии. Как и Сталин, Свердлов был заочно кооптирован в большевистский Центральный комитет после пражской партийной конференции 1912 года. Их обоих выдал один и тот же агент охранки из рядов большевиков, Малиновский, и они вместе прожили несколько лет в Туруханске, в том числе и в отдаленной Курейке — поселении, где насчитывалось от тридцати до сорока жителей. В годы войны, находясь в далекой Сибири, Свердлов сумел закончить публицистическую работу «Массовая ссылка (1906–1916)» и ряд статей: «Очерки по истории международного рабочего движения», «Очерки Туруханского края», «Крушение капитализма», «Раскол в германской социал-демократии», «Война в Сибири»[707]. Писал он и письма, в которых отражалось его соперничество со Сталиным. «Мы с приятелем [Сталиным] во многом рознимся, — писал Свердлов в письме от 12 марта 1914 года, адресованном в Париж. — Он очень живой человек и сохранил, несмотря на свои сорок лет, способность живо реагировать на самые различные явления. Во многих случаях у него возникают новые вопросы там, где для меня их уже нет. В этом смысле он свежее меня. Не подумай, что я ставлю его выше себя. Нет, я крупнее, это он сам сознает… Поспорили, сыграли партию в шахматы, я дал ему мат, затем разошлись за поздним временем. А утром снова встретимся, и так каждый день: нас на Курейке только двое…». В течение недолгого времени они делили одну комнату. «Нас двое» в одной комнате, — писал Свердлов своей второй жене, Клавдии Новгородцевой. — «Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый… Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни». Вскоре Свердлову это надоело и он съехал. «…мы слишком хорошо знаем друг друга, — писал он 27 мая 1914 года Лидии Бессер, жене революционера-инженера. — …что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С тов[арищем] теперь на разных квартирах, редко и видимся»[708].

Сталин позволил себе поддаться гнетущим условиям глубокой изоляции, в которой он очутился. Когда утонул один его товарищ по сибирской ссылке, Сталин забрал себе всю его библиотеку, нарушив кодекс поведения ссыльных и укрепив свою репутацию эгоцентриста. Кроме того, Сталин предавался известному развлечению ссыльных революционеров, соблазняя и бросая крестьянских девушек. От него забеременела одна из дочерей его домохозяина, 13-летняя Лидия Перепрыгина, и, когда вмешалась полиция, ему пришлось дать слово жениться на ней, но он не сдержал обещание; у Лидии родился сын, который вскоре умер. (Сталин впоследствии вспоминал собаку Тишку, которая была у него в Сибири, но только не своих подруг и незаконных отпрысков.) В течение восьмимесячной туруханской зимы будущий диктатор делал в речном льду проруби, чтобы ловить себе для пропитания рыбу, как делали и окружавшие его закутанные в меха туземцы, и в одиночестве подолгу охотился в темных заснеженных лесах. («С волками живешь, — впоследствии говорил Сталин, — по-волчьи приходится выть»[709].) Внезапно налетавшие слепящие бураны не раз угрожали его жизни. Вечный агитатор и учитель, он увещевал коренных жителей, якутов и эвенков, в своей холодной, тесной съемной комнате, где в окнах не было стекол, тщетно пытаясь поднять их на революционную борьбу. У него были слушатели, но почти не было настоящих собеседников, не говоря уже о последователях. (Якобы существовавший кавказский отряд Сталина, никогда не представлявший собой чего-то большего, чем крохотный кружок не слишком верных сторонников, давным-давно рассеялся и больше уже никогда не собирался снова.) Правда, ему удалось превратить жалкого жандарма, получившего задание стеречь его, в слугу, приносившего ему почту и сопровождавшего его в самовольных поездках на встречи с товарищами-ссыльными в редких поселениях[710]. А его армянский товарищ по ссылке, Сурен Спандарян, в сопровождении своей подруги Веры Швейцер даже навестил его, проделав для этого длинный путь на север по замерзшему Енисею. Однако Сталин, влачивший нищенское существование, главным образом писал всем, кого только знал, с просьбами прислать денег, а также книг. «Мой привет Вам, дорогой Ильич, горячий-горячий привет! — писал он Ленину. — Привет Зиновьеву, привет Надежде Константиновне! Как живете, как здоровье? Я живу, как раньше, хлеб жую, доживаю половину срока. Скучновато, да ничего не поделаешь». Обращаясь к сестрам Аллилуевым (в Петроград), Сталин сетовал на то, что «В этом проклятом крае природа скудна до безобразия»[711]. Лидия родила от него второго сына, Александра, — его второго незаконнорожденного отпрыска — и тот выжил, но Сталин бросил его, как бросил первого, Константина, в Сольвычегодске.

В конце 1916 года Сталин получил повестку на воинскую службу. Но в январе 1917 года, проделав на нартах, запряженных оленями, полуторамесячный путь из Туруханска по тундре на призывной пункт, находившийся на юге Сибири, в Красноярске, будущий диктатор был освобожден от службы в армии вследствие физических увечий[712].

Чего добивалось царское правительство, пытаясь призвать в армию таких ненадежных людей, как Сталин и его сотоварищи по ссылке? Россия, подобно большинству великих держав, перешла на всеобщую воинскую обязанность в 1870-х годах. После этого на протяжении какого-то времени у соответствующих стран не имелось ни административных возможностей, ни финансовых ресурсов для проведения повальных мобилизаций. Во Франции половина призывников на втором году службы выполняла задачи, не связанные с боевой подготовкой, в то время как в Германии в ряды армии нередко не попадало до половины возможных призывников. В России две трети мужчин призывного возраста были освобождены от призыва. По мере приближения Первой мировой войны возникла настоятельная потребность призвать под знамена всех, кого только можно, но власти по-прежнему оказывались не на высоте положения[713]. И все же после начала войны Россия располагала крупнейшими в мире вооруженными силами, в рядах которых насчитывалось 1,4 миллиона человек. Великобритания и Франция называли эту массовую армию своей союзницы «паровым катком». Более того, несмотря на бунты призывников, только во второй половине 1914 года в армию было призвано еще 5 миллионов российских подданных[714]. Но так же, как в ходе военных действий был убит и ранен почти весь офицерский корпус 1914 года, заметно прорежены были и ряды призывников. На протяжении войны погибло не менее 2 миллионов русских военнослужащих[715]. Царские власти были вынуждены все тщательнее подчищать закрома[716]. Из 178 миллионов человек, по оценкам проживавших в 1914 году в Российской империи, пригодными для воинской службы были почти 18 миллионов человек и 15 миллионов из их числа было призвано в армию. Это было огромное число, но по отношению к общей численности населения не такое большое, как во Франции (8 миллионов из 40 миллионов) или в Германии (13 миллионов из 65 миллионов). Вообще говоря, в годы войны число наемных работников в российском сельском хозяйстве сократилось почти на две трети, а на российских заводах нередко не оставалось квалифицированных рабочих. Кроме того, призыв оставил Россию почти без половины учителей начальных школ (которых и без того было не слишком много). И все же сравнительная малочисленность российской армии указывает на пределы царской власти в обширной империи. Россия была не в состоянии в полной мере воспользоваться ресурсом, наличие которого приводило в ужас верховное германское командование, а именно громадным населением[717].

При всем сказанном российские солдаты и полевые офицеры хорошо проявили себя на поле боя, несмотря на первоначальную нехватку — более острую, чем у других участников войны — снарядов, винтовок, патронов, обмундирования и обуви[718]. В августе-декабре 1914 года русские армии потеснили немцев на их восточном фланге, а затем сумели нанести тяжелое поражение Австро-Венгрии. Против османских войск русские сражались гораздо лучше, чем британцы, добившись победы после того, как турки зимой 1914/1915 года вторглись в Россию, тщетно надеясь тем самым поднять на восстание российских мусульман. Проблема, однако, была в том, что немцы, оправившись от первого удара, отразили русское наступление и окружили русские войска под Танненбергом (к юго-востоку от Данцига), после чего принудили русских к 300-мильному отступлению[719]. К концу 1915 года войска, подчинявшиеся Германии, не только отняли обратно все, что в прошлом году русские завоевали в габсбургской Галиции, но и оккупировали русскую Польшу с ее жизненно важной промышленностью и угольными шахтами, значительную часть Белоруссии и Курляндию (в Прибалтике), создав угрозу для Петрограда. Тем не менее в 1914–1916 годах русская армия сковывала на Восточном фронте более 100 дивизий центральных держав; до 1917 года Россия захватила в плен больше немцев, чем Великобритания и Франция, вместе взятые[720].

Самодержавие готовит революцию

Россия вступила в войну, имея навязанную самодержавию конституцию, необязательную для исполнения, причем ни одна из сторон в противостоянии между Думой и самодержавием не понимала другую сторону и не сочувствовала ей[721]. Николай II цеплялся за самодержавие, несмотря на то что это не давало ему никакого личного удовлетворения, а сам он оказался не в состоянии играть возложенную на себя роль[722]. При этом царь нередко переигрывал конституционалистов: думские сессии были редкостью. Дума провела одно заседание 26 июля 1914 года, на котором одобрила военные кредиты (что было чистой формальностью), а затем заседала в течение трех дней с 26 по 29 января 1915 года[723]. После отступления 1915 года, которое было объявлено ужасным поражением, несмотря на то что порядок, в котором отступали русские, произвел большое впечатление на немцев (и сорвал их планы), Николай II все же созвал думскую сессию, а в августе 1915 года Павел Милюков, лидер партии конституционных демократов, оказался во главе шестипартийного Прогрессивного блока. В состав этого блока входили почти две трети депутатов Думы, а своей целью он ставил наведение порядка в военной экономике путем создания так называемого правительства доверия[724]. На определенном уровне это означало назначение царем кабинета из числа кандидатов, однозначно одобренных Думой. Однако министр внутренних дел, подозревая, что конституционалисты на самом деле стремятся к установлению подлинно парламентского строя, при котором правительство выражает интересы большинства избирателей, называл председателя Думы Михаила Родзянко «напыщенным дураком», утверждая: «Вы просто хотите <…> собрать съезд и предъявить разные ваши требования — ответственное министерство, а может быть даже и революцию»[725]. Между тем российские консерваторы пытались противопоставить Прогрессивному блоку Консервативный блок, но в августе 1915 года правые потеряли одного из своих главных вождей, Петра Дурново, который в результате апоплексического удара впал в кому и умер[726].

Еще большее значение, чем эта утрата, имело то, что Николай II по-прежнему неодобрительно относился к правым политическим партиям, организованным с целью поддержать его, как к попыткам «вмешательства» в его прерогативы самодержца[727]. Он отказался даже от услуг личного секретаря, который бы привнес порядок в обширный круг его обязанностей и следил бы за исполнением его решений, потому что опасался того, что подпадет под его влияние; поэтому «самодержец» сам вскрывал всю поступавшую к нему корреспонденцию. Впоследствии Троцкий отмечал, что ослабленное самодержавие получило никудышного самодержца, которого оно и заслуживало. В какой-то степени это было верно. Александру III, которого многим не хватало, удавалось навязывать стране свою волю и авторитет; если бы не его безвременная смерть, вызванная болезнью, то в 1914 году ему было бы 68 лет. Тем не менее все связанное с его правлением, указывает на то, что он бы тоже упорно держался за самодержавие со всей его неустроенностью. Один лишь самодержец по-прежнему обладал прерогативой назначать министров, не нуждаясь ни в рекомендациях парламента, ни в его одобрении, и если царь позволял видимой лояльности и хорошей родословной взять верх над компетентностью, то с этим нельзя было ничего поделать. С июля 1914 года по февраль 1917 года в России сменились четыре премьер-министра и шесть министров внутренних дел, причем все они оказались посмешищем[728]. (Многие способные должностные лица все чаще предпочитали держаться от них подальше.) Первой реакцией министров на военные неудачи 1915 года было уныние. В то же время генералы, назначенные Николаем II, нередко занимались поиском козлов отпущения, обвиняя их в проблемах, которые создали они сами[729]. Николай II вполне предсказуемым образом ответил на кризис 1915 года, приостановив работу ненавистной ему Думы. Вместе с тем царь вообразил себе, что может подать войскам и стране вдохновляющий пример, назначив себя верховным главнокомандующим[730]. В сентябре 1915 года Николай II переселился в Ставку верховного главнокомандования в Могилеве, сместив своего дородного кузена великого князя Николая, которого в семейном кругу называли Николашей — а в народе Николаем III.

Почти все представители российского истеблишмента, достаточно высокопоставленные для этого, отговаривали царя от такого шага. В их число входило восемь из двенадцати министров царя, выступивших с соответствующими письменными рекомендациями — и еще двое сделали это в устном виде: все они опасались того, что военные неудачи теперь могут непосредственно отразиться на престиже монарха и монархии. Но их призывы остались тщетными: даже подавляющее большинство высших должностных лиц государства было бессильно изменить волю самодержца. Если не считать тех (весьма редких) случаев, когда сам самодержец менял свою точку зрения, царская система не имела корректирующих механизмов.

Печально известные личные недостатки царя проявились в полной мере и самым фатальным образом. В Могилеве, примерно в 490 милях от бесившей царя российской столицы, Николай II наконец как будто бы нашел желанный и недостижимый мир, в котором не было «ни политических партий, ни диспутов, ни правительства, ни оппозиции, а есть лишь единый русский народ, готовый сражаться месяцами и годами до последней капли крови». Как и во время продолжительных побегов из Петербурга в Крым, Николай II совершал длительные прогулки со своими английскими сеттерами, разъезжал по окрестностям в «роллс-ройсе», слушал музыку, играл в домино, раскладывал пасьянсы и смотрел кино. Время от времени царя в Могилеве навещал наследник Алексей, который «разгуливал там со своим ружьем и громко распевал песни», мешая проводить военные советы. По правде говоря, при всей любви Николая II к пышной романтике армейской жизни, он почти не разбирался ни в стратегии, ни в тактике, хотя опять же, в них не разбирался ни «Николаша», выпускник Академии Генерального штаба, ни германский император Вильгельм II. Впрочем, начальником своего штаба Николай II назначил одаренного генерала Михаила Алексеева, довольно субтильного человека и при этом «громадную боевую силу»[731]. В то же время нужно было позаботиться о мобилизации населения страны на войну и о внутренней политике, но вследствие бегства Николая II в Могилев столица воюющей империи, по сути, оказалась в руках его супруги, а не сильной политической фигуры наподобие Витте или Столыпина[732]. Александра, которую, по словам французского посла Мориса Палеолога, одолевали «постоянная грусть, неясная тоска, смена возбуждения и уныния <…> легковерие, суеверие», не стеснялась давать советы по кадровым и политическим вопросам и ставить своего мужа-«самодержца» перед свершившимися фактами[733]. «Не бойся того, что остается позади, — писала она Николаю, — не смейся над глупой старой женкой, но у нее надеты невидимые „штаны“»[734]. Все, что российское чиновничество и офицерский корпус, отдававшие все силы грандиозной войне за выживание их отечества, слышали о царском режиме, и все его аспекты, которые они лично наблюдали, уязвляли их до глубины души.

Какими бы ни были личные недостатки Николая II, даже он на несколько порядков превосходил Александру как возможную самодержавную властительницу. К тому же она была немка. Так как название «Санкт-Петербург» звучало слишком по-немецки, город был переименован в Петроград, но Россию успела охватить шпиономания. «Нет ни одного слоя общества, в котором бы наверняка не нашлось шпионов и предателей!» — громогласно утверждал военный прокурор, арестовавший сотни человек, включая давно занимавшего свою должность военного министра генерала Владимира Сухомлинова. Тот был неповинен в измене, но в ходе публичного судебного разбирательства по его делу прозвучали крайне неприятные слова о глубочайшей коррупции и некомпетентности, объявленные подстрекательством (это опасное искажение фактов предвещало некоторые аспекты большевизма, вскоре пришедшего к власти)[735]. Александра тоже неустанно писала Николаю о «предателях-министрах» и «предателях-генералах». Но вскоре героями слухов о «темных силах» стали уже она сама и ее окружение, включая Григория Распутина (Новых) — «нашего Друга», как называли его царь и царица. Этот сын бедного крестьянина, родившийся в 1869 году в Западной Сибири, необразованный и малограмотный, выдававший себя за монаха бродяга-паломник, сумел подняться к самым верхам власти. Согласно слухам, от него несло как от козла (потому что он никогда не мылся) и он был похотлив как козел. Его причисляли к запрещенной секте хлыстов, проповедовавших «радения», участники которых «грешили, чтобы избавиться от греха»; сам Распутин советовал своим последователям не противиться искушениям, особенно плотским, и спрашивал: «Как можно покаяться, сперва не согрешив?»[736]. Ходили рассказы о его придворном гареме, отображавшиеся в карикатурах, на которых из голых грудей Александры высовывались ловкие руки Распутина. Все это было мифом. Тем не менее на публике, согласно донесениям охранки, Распутин вступал в беседы с ресторанными певичками, демонстрируя им при этом свой пенис. Мнимый «святой старец» пользовался сексуальными услугами со стороны дворянок, стремившихся воспользоваться его влиянием при дворе, и рассылал главным министрам полуграмотные записки с различными требованиями. Должностные лица боялись навлечь на себя его неудовольствие — он никогда не прощал обид — и регулярно делали ему денежные подарки, но порой доставалось и ему самому. 29 июня 1914 года — на следующий день после убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево — некая кандидатка в убийцы, связанная с соперником Распутина, монахом, за которым стояли высокопоставленные придворные фигуры, — всадила нож в живот святому старцу, но Распутин, у которого из раны вывалились кишки, выжил[737].

В течение всей войны самые влиятельные российские министры тщетно пытались изгнать «сибирского бродягу» из столицы. Александра не поддавалась ни на какие уговоры[738]. Почему? По какой причине она позволяла распоясавшемуся самозванцу, которого называли германским агентом, распоряжаться в российских коридорах власти? На это имелись две причины. Во-первых, несмотря на все разговоры о том, что Распутин вершит дела государства через Александру, именно царица использовала мнимого монаха, заставляя его выдавать ее кадровые и политические предпочтения за «божественную волю» и тем самым делать ее желания более приемлемыми в глазах набожного Николая II. Распутин проявлял свою власть в тех случаях, когда у Александры не было своей точки зрения, но у него самого не имелось сколько-нибудь определенных и устойчивых политических взглядов[739]. Во-вторых, наследник страдал гемофилией, из-за которой в любой день мог умереть вследствие внутреннего кровоизлияния в суставы, мышцы или мягкие ткани, и никакого лекарства от этого не существовало, но Распутину каким-то образом удавалось облегчить страдания «маленького».

Семью Николая II будто преследовало проклятие. Его первый брат (и следующий претендент на престол), Александр, в младенчестве умер от менингита (в 1870 году). Его следующий брат, великий князь Георгий, товарищ Николая II по детским играм, умер в 1899 году в 28-летнем возрасте (порой можно было услышать, как царь наедине смеется над шутками Георгия, которые он записал и хранил в специальной коробке). После этого наследником до 1904 года оставался младший брат Николая II Михаил, пока рождение Алексея не сделало его вторым в очереди и кандидатом на роль регента в том случае, если бы Николай II умер до наступления совершеннолетия Алексея (то есть до 1920 года). Но потом у наследника была диагностирована неизлечимая гемофилия. Еще осенью 1912 года в императорском охотничьем заповеднике в окрестностях Варшавы, в то время принадлежавшей царской России, восьмилетний Алексей, выходя из лодки, ударился бедром. Это незначительное происшествие вызвало у него обширное внутреннее кровоизлияние и опухоль в районе паха, которая воспалилась, следствием чего стал сильный жар (свыше 40 °C). Казалось, что наследник обречен, но об операции не было и речи: кровотечение из хирургического разреза было бы невозможно остановить. Николай и Александра молились перед самыми почитаемыми иконами. Воззвали они и к Распутину, странствовавшему в то время по Сибири. «Бог воззрил на твои слезы и внял твоим молитвам, — отвечал тот телеграммой. — Твой сын будет жить». После получения телеграммы кровотечение чудесным образом прекратилось, жар спал, а опухоль рассосалась[740]. Врачи были поражены; царственная чета еще сильнее привязалась к святому старцу, способному творить чудеса. Свою руку к этому приложил и великий князь Михаил. Осенью 1912 года, когда пошли разговоры о том, что царевича Алексея причащают перед смертью, Михаил, следующий претендент на престол, улизнул от охранки и сбежал в Вену со своей любовницей, разведенной простолюдинкой Натальей Вульферт, создав впечатление, что он сознательно отказывается от прав на трон. В итоге единственным наследником остался болезненный мальчик[741]. Жизнь Алексея по-прежнему висела на волоске — угроза для его жизни могла возникнуть, когда он падал со стула или хотя бы просто сильно чихал, — но Распутин своим бормотанием всякий раз успокаивал мальчика (и его мать) и останавливал кровотечение.

Мистицизм и оккультизм были широко распространены в российских привилегированных слоях — как и в аристократических кругах других стран Европы, — однако Николай и Александра испытывали вполне законную тревогу за судьбу династии. И все же в европейских монархиях нормой было держать дела двора в секрете и российские царствующие особы не желали разглашать государственную тайну, которая бы все объяснила — и могла бы вызвать сочувствие со стороны народа. Даже главные генералы и министры не знали правды об Алексее. Информационный вакуум, порожденный этим обстоятельством, способствовал разгулу самых диких слухов об оргиях самозваного монаха с участием Александры и его гнусной придворной камарильи. Эти истории получили большое распространение, нанося такой урон монархии, на который были не способны никакие мнимые шпионы вроде Сухомлинова. Уличные торговцы способствовали символическому избиению Романовых, распространяя такие брошюры, как «Тайны Романовых» и «Жизнь и приключения Григория Распутина», издававшиеся тиражами от 20 тысяч до 50 тысяч экземпляров. А среди неграмотных широкому хождению историй о нравственном упадке монархии и о том, как она изменяет стране, способствовали открытки, скетчи, легко запоминающиеся стихи и анекдоты[742]. «Какой смысл воевать, — говорили солдаты на фронте, — если немцы уже всем заправляют?»[743].

Самый большой парадокс состоял в том, что к 1916 году, невзирая на все препятствия, трудами российских властей, которым оказывали содействие созданные по инициативе общественности организации, тесно связанные с государственными учреждениями, резко улучшилось состояние оборонной промышленности[744]. Вплоть до того года России приходилось закупать большую часть вооружений за рубежом, и русским солдатам нередко с трудом удавалось раздобыть боеприпасы для своего оружия — японских винтовок «Арисака», американских «Винчестеров», британских «Ли-Энфилд», которые доставались им наряду с древними русскими «Берданами»[745]. Войскам на фронте не хватало снарядов, винтовок, обмундирования и обуви (армии требовалась четверть миллиона пар обуви в неделю)[746]. Однако после двух лет войны российские заводы начали в больших количествах выпускать винтовки, боеприпасы, радиостанции и аэропланы[747]. Российская экономика в 1916 году процветала: уровень занятости, прибыли предприятий и фондовый рынок были на подъеме. Воспользовавшись резким приростом производства, а также возможностью проводить рекогносцировку вражеских позиций с воздуха, генерал Алексей Брусилов в июне 1916 года организовал смелую наступательную операцию. По идее он всего лишь наносил фланговый удар по Австро-Венгрии в рамках наступления России на германские позиции, имевшего своей целью ослабить нажим на Францию и Англию (которые теряли силы в бойне под Верденом и на Сомме). Но Брусилов, использовавший примитивную разновидность передовой тактики — сочетание артиллерийского удара с мобильными пехотными соединениями, — всего за несколько недель, атакуя на широком фронте, сокрушил оборону австро-венгров и учинил опустошение у них в тылу. Его силы уничтожили почти две трети австро-венгерских войск на восточном фронте: 600 тысяч человек было убито и ранено, 400 тысяч попало в плен[748]. Потрясенный австрийский начальник генштаба указывал, что «следует поскорее заключить мир, иначе мы будем фатально ослаблены, если не уничтожены»[749]. Но вместо этого непосредственное командование габсбургскими силами было поручено германскому фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу — он называл эти события «самым тяжелым кризисом из всех, какие знал Восточный фронт»[750].

«Мы выиграли войну», — похвалялся российский министр иностранных дел, впрочем, добавляя, что «боевые действия продлятся еще несколько лет»[751]. Так или иначе, успехи Брусилова были сведены на нет другими русскими полководцами. Один непокорный генерал даже загнал в болото элитную императорскую гвардию, где эти «лучшие в Европе образчики человечества в том, что касается телосложения» стали легкой мишенью для германских аэропланов[752]. Кроме того, Брусилова подвела железная дорога и у него кончились боеприпасы. Сам Брусилов понес ошеломляющие потери в 1,4 миллиона убитых, раненых и пропавших без вести и остался без резервов. В довершение несчастья России пришлось срочно спасать Румынию, которая встала на сторону Антанты именно благодаря успехам Брусилова и тут же потерпела катастрофическое поражение. Тем не менее Брусиловский прорыв стал самой успешной операцией Антанты за всю войну и оптимисты в России предвещали, что 1917 год наконец-то принесет стране победу. Впрочем, в политическом плане положение становилось все более зыбким. «В нашей монархии, — отмечал в 1916 году один бывший министр юстиции, — найдется лишь горстка монархистов»[753].

Вскоре более вероятной стала казаться уже не победа, а политический взрыв. Осенью 1916 года произошел ряд мятежей — порой с участием целых полков — на окраинах Петрограда, где располагались тыловые части, переполненные необученными призывниками, которые братались с рабочими[754]. Вдобавок Николай II перевел осужденного за предательство Сухомлинова — которому, как было известно, покровительствовала Александра — из тюрьмы под домашний арест и тем самым подлил масла в огонь, пожиравший образ династии. 1 ноября 1916 года пользовавшийся всеобщим уважением Павел Милюков, выступая с думской трибуны, обрушился на правительство, выразив свое возмущение скверным ведением войны в звучной фразе: «что это, глупость или измена?». Многие депутаты кричали: «глупость!», другие — «измена!», но нашлось немало и тех, кто восклицал: «и то и другое!». Милюкову устроили овацию[755]. Публикация подстрекательской речи была запрещена, но благодаря разочарованному монархисту из числа думских депутатов, видному члену Союза русского народа Владимиру Пуришкевичу она нелегально распространялась в тысячах экземпляров на фронте. Сам Пуришкевич в Думе называл царских министров марионетками Распутина. За несколько часов до начала думских каникул Пуришкевич принял участие в убийстве Распутина, организованном князем Феликсом Юсуповым совместно с кузеном царя великим князем Дмитрием Павловичем, а также с сотрудниками британской разведки. Изуродованный и изрешеченный пулями труп Распутина был найден в ледяных водах Невы спустя несколько дней, 19 декабря 1916 года[756]. Возмущенный Николай II все же втайне испытывал облегчение[757]. Однако многие представители истеблишмента, радуясь сенсационной кончине «внутреннего немца», тем не менее продолжали бить тревогу. Великий князь Александр Михайлович после убийства Распутина писал своему кузену-царю: «Как бы странно это ни выглядело, Ники, у нас на глазах происходит революция, которой способствует правительство»[758].

Самодержец, по непонятной причине покинувший столицу воюющей державы, псевдомонах, в отсутствие самодержца заполучивший необъяснимую власть при дворе, чехарда ничтожеств, втихомолку сменяющих друг друга на министерских должностях, крики об измене на первых полосах всех газет, в уличных парламентах на каждом углу и в Думе — все это безнадежно подрывало образ самодержавия. «Вынужден сообщить, — телеграфировал в Париж в январе 1917 года Морис Палеолог, посол Франции — ближайшей союзницы России, — что в настоящий момент во главе Российской империи стоят безумцы»[759]. Те, кто распространял слухи о грядущем дворцовом перевороте, рассуждали о том, будут ли убиты и Николай II, и Александра, или только одна царица[760]. Генерал Алексеев и прочие военачальники вели в Ставке дискуссии о том, каким образом им удалось самостоятельно устроить Брусиловский прорыв, и начали задумываться о вещах, которые прежде казались немыслимыми. Но что, если бы первыми против Николая II поднялись левые силы?

Последняя из последних соломинок

Революции подобны землетрясениям: их всегда предсказывают и иногда они происходят. На протяжении всего 1916 года и в начале 1917 года о грядущей революции (как и о еврейских погромах) предупреждали почти все отделения охранки[761]. Все главные вожди революционеров — Ленин, Мартов, Чернов, Троцкий — находились за границей, а многие из второстепенных лидеров социалистов, проживавших в Петрограде, были нейтрализованы охранкой, если не своими собственными политическими ошибками[762]. 9 января 1917 года, в двенадцатую годовщину Кровавого воскресенья, на улицы столицы вышли 170 тысяч забастовщиков, выкрикивавших: «Долой правительство предателей!» и «Долой войну!», но в тот день благодаря многочисленным арестам обошлось без революции. 14 февраля 1917 года в столице забастовало до 90 тысяч рабочих и полиция снова произвела массовые аресты[763]. Но забастовки не прекращались; 22 февраля из-за локаута на Путиловском заводе, объявленного вследствие недовольства рабочих зарплатой, на улицы вышли тысячи человек[764]. Из-за нехватки топлива закрылся ряд заводов, что увеличило число праздношатающихся рабочих. К тому же после морозного января февраль в Петрограде выдался не по сезону теплым. 23 февраля, в Международный женский день — 8 марта по европейскому календарю — на улицах столицы состоялись демонстрации с участием около 7 тысяч женщин, трудившихся за гроши на петроградских ткацких фабриках; они кричали не только «Долой царя!» и «Долой войну», но и «Хлеба!». С какой стати участницы демонстраций в Международный женский день требовали хлеба? Вопреки распространенным мифам царским властям удавалось удовлетворять потребности воюющей страны, как продемонстрировало поначалу хорошо снабжавшееся наступление Брусилова (к концу 1917 года на складах скопилось 18 миллионов артиллерийских снарядов)[765]. Но царское государство едва справлялось с организацией продовольственного снабжения[766]. Чрезвычайная ситуация со снабжением страны продовольствием оказалась своего рода последней из последних соломинок.

Довоенная Россия кормила и Германию, и Англию, обеспечивая 42 % глобальных поставок пшеницы. Вся империя — от зернохранилищ до железных дорог — работала как грандиозный механизм по экспорту зерна, в огромных объемах снабжая хлебом самые отдаленные рынки до тех пор, пока война не покончила с внешней торговлей — что в теории должно было улучшить питание российского населения (сидевшего на голодном пайке)[767]. Правда, площадь посевов несколько сократилась, так как многие крестьяне отправились на фронт и в города, а западные области страны были оккупированы противником. Более того, призванные в армию мужчины, прежде выращивавшие хлеб, теперь потребляли его — в 1916 году армии досталась половина российского зерна, предназначенного для рынка[768]. Но это была не главная проблема. Не была главной проблемой и транспортная система, на которую почти все возлагали вину. Действительно, железнодорожная сеть не была приспособлена для того, чтобы доставлять хлеб на рынки внутри империи. И все же более существенным было то, что многие крестьяне отказывались продавать зерно государству из-за низких цен, в то время как цены на промышленные товары, необходимые крестьянам (такие, как косы), резко подскочили[769]. Но, пожалуй, что еще более существенно, государственные органы контроля, руководствуясь сильнейшими антикоммерческими побуждениями, вытеснили оклеветанных, но необходимых посредников (мелких хлеботорговцев), но не сумели в должной мере заменить их, тем самым дезорганизовав внутренний рынок зерна[770]. Так, несмотря на наличие в России запасов продовольствия, к концу января 1917 года поставки хлеба в северную столицу из южных зернопроизводящих регионов не достигали даже одной шестой от абсолютного минимального уровня ежедневного потребления[771]. Правительство долго не желало вводить нормирование, опасаясь того, что учреждение карточной системы породит ожидания в отношении снабжения, которые оно будет не в силах удовлетворить. Тем не менее 19 февраля правительство наконец с запозданием объявило о введении карточек с 1 марта. Эта попытка разрядить ситуацию привела к панической скупке продовольствия. В хлебных лавках били стекла. Отмечалось, что продавцы в этих лавках прячут товар — очевидно, для его спекулятивной перепродажи. Кроме того, по Петрограду гуляли слухи о том, что, хотя многие хлебные лавки из-за нехватки муки работают всего несколько часов в день, в дорогих ресторанах беспрепятственно подают свежеиспеченный белый хлеб[772]. Один из агентов охранки предполагал, что «подпольные революционные партии готовят революцию, но если революция состоится, это случится само собой, на манер голодного бунта»[773].

Всего через четыре часа после того, как царское правительство объявило о введении нормирования, в Петрограде состоялась демонстрация женщин, требовавших хлеба; через семь дней после этой демонстрации самодержавие, столетиями правившее Россией, перестало существовать.

Зимой 1917 года Россия не страдала от голода, как в 1891 и 1902 годах, память о которых еще была жива, хотя события тех лет не привели к свержению царского режима. (Голод 1891–1892 годов унес не менее 400 тысяч жизней[774].) Во время Первой мировой войны нехватка продовольствия в Германии — отчасти вызванная британской блокадой, призванной уморить голодом гражданское население Германии и сломить ее волю, — уже спровоцировала крупные городские волнения поздней осенью 1915 года, которые повторялись ежегодно, однако германское государство продержалось до 1918 года, пока правящий германский режим не потерпел поражение в войне. Ни хлебные марши, ни даже всеобщие забастовки еще не являются революцией. Да, социалистические агитаторы кишели на заводах и в казармах, находя там отзывчивых слушателей[775]. Столицу покорили революционные песни — подобно тем, которые на каждое 1 мая пел в Тифлисе Сталин, — новые формы обращения друг к другу («гражданин», «гражданка») и в первую очередь убедительные рассказы о бессмысленной мясорубке войны и разгуле коррупции в верхах, заполнявшие символический вакуум, разъедавший царизм, и вооружавшие людей солидарностью[776]. Некоторые участники петроградских демонстраций предавались пьянству и грабежам, но многие другие подкладывали под пальто полотенца, тряпье и старые одеяла в ожидании ударов казачьих нагаек. Охрипшие от криков люди, заполонившие улицы Петрограда в конце февраля 1917 года, вели себя смело и решительно. Впрочем, протестующие толпы часто проявляют решимость и отвагу, но революции все равно остаются редкостью. За революцией стоит не решительность толпы, а нежелание элиты поддерживать существующий политический строй. Хлебные демонстрации, как и забастовки, лишь показали, что самодержавный режим уже лишился опоры. У него почти не осталось защитников.

Дело было даже не в женщинах, вышедших на улицу: генерал Брусилов предупреждал, что у армии осталось продовольствия не более чем на десять дней — и не было сомнений в том, что он, как и прочие военачальники, возлагает вину за это на самодержавие. «Всякая революция начинается сверху, — писал один высокопоставленный царский чиновник, — а наше правительство ухитрилось превратить самые верноподданные элементы страны в своих критиков»[777]. В высших эшелонах власти множились отчаянные заговоры по смещению царя, в которых участвовали даже великие князья из Романовых. Уже в конце 1916 года бывший председатель Думы Александр Гучков сообща с заместителем председателя Думы начал обсуждать с верховным командованием возможность насильственного отречения Николая II в пользу Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича и назначения правительства, ответственного перед Думой. (В частности, Гучков выдвигал планы «захвата» царского поезда.) Параллельно этому заговору начальник штаба генерал Алексеев предлагал князю Георгию Львову арестовать Александру, а если Николай II будет протестовать, заставить его отречься в пользу «Николаши» (великого князя Николая), находившегося тогда в Тифлисе. Куда более серьезным было то, что в январе 1917 года, еще до хлебных демонстраций и стачек, генерал-лейтенант Александр Крымов, удостоенный многих наград за доблесть, потребовал частной встречи с председателем Думы Михаилом Родзянко и избранными депутатами, на которой заявил им: «Армия охвачена такими настроениями, что все встретят с радостью известие о перевороте. Это неизбежно <…> мы вас поддержим»[778]. Разумеется, мы никогда не узнаем, был бы какой-нибудь из планов заговора по свержению Николая II воплощен в жизнь, даже если бы не начались забастовки. Но после того, как улицы столицы оказались во власти масс, элиты не упустили возможности избавиться от самодержца.

Репрессии и дезертирство

Накануне женского хлебного марша Николай II ненадолго вернулся в Александровский дворец в Царском Селе, в окрестностях столицы, но 22 февраля он уже снова был в своем убежище в Могилеве. Там он с головой ушел в изданную на французском историю покорения Галлии Юлием Цезарем. (И что с того, что Франция была союзницей России.) «Мой мозг здесь отдыхает — никаких министров и никаких назойливых вопросов, требующих рассмотрения», — писал царь Александре 24–25 февраля[779]. В эти дни, когда царя не одолевали никакие назойливые вопросы, половина петроградской рабочей силы, до 300 тысяч озлобленных людей, объявила забастовку и заняла основные улицы и площади русской столицы. Александра — один из главных источников, из которых царь узнавал о беспорядках, — не придавала значения демонстрациям, описывая их как «хулиганское движение: мальчики и девочки бегают и кричат, что у них нет хлеба», и уверяя супруга, что беспорядкам, как и не по сезону теплой погоде, скоро настанет конец[780]. Но у царя имелись и другие источники информации. Николай II, почти у всех вызывавший презрение своей нерешительностью, отправил с фронта недвусмысленный приказ покончить с беспорядками.

Предыдущее массовое восстание в столице, связанное с Русско-японской войной, приняло ужасающие масштабы, но окончилось провалом[781]. Отсутствие у Николая серьезной озабоченности, возможно, объяснялось удачным опытом применения силы в 1905–1906 годах[782]. Разумеется, все это было еще при Дурново, до того, как все пятилетние напряженные усилия Столыпина пошли прахом, и до того, как расправа с Распутиным лишила самодержавие последних остатков легитимности. На этот раз за порядок в столице отвечал генерал-майор Сергей Хабалов, глава Петроградского военного округа. Правда, он был кабинетным генералом, никогда не командовавшим войсками на поле боя. У Хабалова были такие помощники, как генерал-майор Александр Балк, бежавший из Варшавы вследствие ее захвата немцами и назначенный Николаем II комендантом Петрограда лишь после того, как других кандидатов на эту должность не осталось. В свою очередь Балк, любимец Александры и Распутина, подчинялся министру Александру Протопопову, пятому российскому министру внутренних дел за 13 месяцев. Этот переменчивый, многословный человек, поочередно поддававшийся различным маниям, ранее едва не довел свою ткацкую фабрику до банкротства, а теперь следовал советам, которые получал на спиритических сеансах от духа покойного Распутина[783]. Николай II почти сразу же передумал и хотел сместить Протопопова, но не смог преодолеть сопротивление Александры, которой он писал: «Мне жаль Протопопова — он хороший, честный человек, но <…> не может решиться ни на что <…> Рискованно оставлять Министерство внутренних дел в руках такого человека в такие времена!.. Только я очень прошу тебя, не втягивай в это дело нашего Друга. Ответственность здесь лежит на мне, и поэтому я желаю быть свободным в моем выборе»[784].

Но вместо этого ненадежный министр внутренних дел Протопопов получил едва ли не диктаторские полномочия — царь сказал ему: «Делайте все необходимое, спасайте положение». Но Протопопову было далеко до Дурново. Впоследствии вину за Февральскую революцию возлагали на кумовство при назначении Протопопова — которому оказывали протекцию не только Александра с Распутиным, но и Родзянко и прочие должностные лица[785]. Однако Хабалов и Балк были готовы к подавлению выступлений. Правда, в столице России, имевшей общепризнанную репутацию полицейского государства, в 1917 году насчитывалось всего 6 тысяч полицейских, что было слишком мало для предотвращения массовых скоплений. Но Россия располагала в своем тылу гигантскими армейскими гарнизонами, предназначавшимися для решения как военных, так и политических задач: один только петроградский гарнизон насчитывал 160 тысяч солдат, к которым прибавлялось еще 170 тысяч, находившихся в пределах тридцати миль от города. Это было вдвое больше, чем в мирное время[786]. В 1905 году, когда режим уцелел, весь гарнизон Санкт-Петербурга насчитывал всего 2 тысяч человек[787]; раздутые тыловые войска в 1917 году состояли всего лишь из воспитанников кадетских корпусов и необученных призывников, но подавляющее большинство столичного гарнизона составляли кавалерия (казаки) и элитные гвардейские части. Это была грозная сила. Более того, в начале февраля 1917 года Петроградский военный округ был отделен от Северного фронта именно с той целью, чтобы высвободить войска для подавления вероятных гражданских беспорядков[788]. И теперь эти демонстрации начались: утром 24 февраля люди снова вышли на улицы, требуя хлеба.

25 февраля примерно в девять вечера Николай II телеграфировал Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить беспорядки в столице, недопустимые во время тяжелой войны с Германией и Австрией»[789]. Хабалов и Балк уже обратили внимание на то, что кое-кто из казаков стремился избежать столкновения с петроградскими толпами. «День 25 февраля был нами проигран во всех отношениях», — впоследствии вспоминал Балк, отмечая, что «толпа почувствовала слабость власти и обнаглела»[790]. Имея на руках приказ царя, Хабалов и Балк ближе к полуночи 25–26 февраля уведомили министров, собравшихся на совещание, о намечавшейся на следующий день расправе. Частная квартира, где проходило совещание, загудела от возражений. Узнав о грядущих репрессиях, министр иностранных дел предложил «немедленно же всем отправиться к Государю Императору и молить Его Величество заместить всех нас другими людьми». Большинство министров было склонно к тому, чтобы попытаться прийти к «компромиссу» с Думой[791]. Однако в предрассветные часы охранка начала действовать, арестовав более сотни человек, числившихся в ее досье революционерами, а днем 26 февраля по сигналу, поданному трубачами, царские войска открыли огонь по демонстрантам, в некоторых случаях используя пулеметы. Около пятидесяти человек было убито и еще не менее ста ранено (из трехмиллионного населения города)[792]. Эта демонстрация силы как будто бы проредила ликующие толпы. Кроме того, она прибавила решимости министрам[793]. Вечером 26 февраля 1917 года глава охранки по телефону доложил коменданту Петрограда Балку, что, как он ожидает, «завтра беспорядки пойдут на убыль». Как и в 1906 году, репрессии, казалось, достигли своей цели[794].

Впрочем, такая уверенность была необоснованной. Аналитики охранки сделали верный вывод, что в 1905–1906 годах лишь лояльность войск спасла царский режим. И сейчас, как полагал один из агентов охранки, «все зависит от линии поведения воинских частей: если последние не перейдут на сторону пролетариата, то движение быстро пойдет на убыль»[795]. Впрочем, тревогу вселяло то, что одна из элитных гвардейских частей — Павловский гвардейский резервный батальон — попыталась остановить стрельбу по гражданским лицам. Другая гвардейская часть — Волынский полк — выполнила полученные приказы[796]. Однако волынские гвардейцы всю ночь провели в разговорах о том, что их заставляют убивать мирных людей, и когда 27 февраля на улицы вновь вышли люди, выказывая неповиновение, волынцы — 24 тысячи солдат — перешли на сторону демонстрантов[797]. Неожиданно восставшие волынцы направили агитаторов и в другие расквартированные поблизости части столичного гарнизона, призывая их к мятежу. Распаленные бунтовщики громили и поджигали отделения охранки[798]. Кроме того, они выпускали из тюрем уголовников и своих товарищей — многие из них лишились свободы всего несколькими днями раньше во время массовых арестов, произведенных охранкой, — и врывались в арсеналы и на оружейные заводы. По Петрограду на реквизированных грузовиках и бронеавтомобилях начали разъезжать вооруженные люди, хаотично палившие во все стороны[799]. «Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта», — телеграфировал Хабалов в Ставку. Но в то же время он умолял ее «прислать немедленно надежные части с фронта». Тем же вечером он сообщил в Ставку, что «мятежники овладели большей частью столицы»[800]. Хабалов подумывал о бомбардировке российской столицы с аэропланов[801]. Судя по всему, он утратил всякое понимание происходящего, но даже тщательно организованные репрессии достигают цели лишь в той мере, в какой за ними стоит авторитетная власть — а царская власть уже давно лишилась авторитета[802].

События развивались стремительно. Председатель Думы Родзянко, человек амбициозный и в то же время боявшийся толпы, слал в могилевскую Ставку отчаянные телеграммы о «состоянии анархии» в столице, умоляя царя отменить указ о роспуске Думы, чтобы та могла легальным образом собраться и сформировать подотчетное ей правительство. «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать», — заметил Николай II[803]. Тщетно ожидая от царя разрешения, лидеры Думы не желали нарушать закон и самовольно продолжать ее работу. Тем не менее двое депутатов Думы из числа социалистов уговорили от пятидесяти до семидесяти из 420 думских депутатов собраться на «частную» встречу в том же Таврическом дворце, который был отдан Думе, но не в разукрашенном Белом зале, где она обычно заседала. Эти депутаты объявили себя не правительством, а «Временным комитетом Государственной думы для водворения порядка»[804]. Одновременно в том же самом Таврическом дворце собрались сотни представителей левых сил — многие из которых утром того дня были освобождены из тюрем, — чтобы заново основать Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов 1905 года[805]. Так у Временного комитета появился конкурент. В свою очередь, министры царского правительства телеграфировали в могилевскую Ставку о своей отставке; царь отказался ее принимать, но министры все равно начали разбегаться. «Дело было в том, что во всем этом огромном городе [Петрограде] нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти, — вспоминал один правый депутат Думы. — Не было, в сущности, ни одного министра, который верил бы в себя и в то, что он делает»[806]. Самодержавие теряло сторонников не только на улицах столицы и в столичном гарнизоне, но и в коридорах власти.

Измена

Благодаря полицейским донесениям Николай II знал, что англичане в Петрограде — посольство союзной державы, ради которой он вступил в войну — содействуют думской оппозиции, выступающей против него[807]. В тот день, 27 февраля, он получил в Ставке экстренные послания, отправители которых, в том числе и его брат великий князь Михаил, возможный регент при несовершеннолетнем Алексее, умоляли его учредить новое «Правительство доверия», состоящее из депутатов Думы[808]. Вместо этого, обвиняя Хабалова в неспособности подавить беспорядки, царь принял два решения: во-первых, ранним утром следующего дня он собирался отправиться в столицу (возвращение в которую заняло бы 14–16 часов езды на поезде), а точнее, в расположенное под Петроградом Царское Село, где он жил с Александрой и детьми; во-вторых, в столицу с фронта посылались экспедиционные силы (800 человек) под командованием генерала Николая Иванова ради «водворения порядка»[809]. Начальник штаба генерал Алексеев отрядил на подмогу экспедиции Иванова много дополнительных частей — не менее восьми боевых полков. Николай II наделил 66-летнего генерала Иванова диктаторской властью над всеми министерствами[810]. Но сам царь так и не вернулся в столицу. Лукавый представитель думского Временного комитета сознательно распространял дезинформацию, преувеличивая размах волнений среди рабочих на железной дороге, из-за чего царский поезд почти два дня метался туда и обратно. Наконец вечером 1 марта царь добрался до Пскова, где размещалась ставка командования Северного фронта. Генерал Иванов без проблем прибыл в Царское Село, но тем временем его начальник генерал Алексеев передумал и по телеграфу приказал ему воздержаться от каких-либо действий в столице. Вместо этого Алексеев, получавший донесения об учреждении думского Временного комитета и об уменьшении анархии в Петрограде, начал уговаривать Николая II согласиться на формирование думского правительства.

Находившийся в Пскове командующий Северным фронтом генерал Рузский стал склоняться к мысли о необходимости создания думского правительства задолго до Алексеева; сейчас, понукаемый Алексеевым, он стал добиваться этого от своего неожиданного гостя — самодержца[811]. Николай II согласился позволить председателю Думы Родзянко сформировать правительство, но настаивал на том, чтобы оно было подотчетно ему, а не Думе. Впрочем, позже, получив еще несколько телеграмм от Алексеева, царь в конце концов дал разрешение на создание правительства, ответственного перед Думой. Кроме того, по просьбе Алексеева Николай II лично наказал Иванову: «пожалуйста, ничего не предпринимайте» (в ближайшее время) — а затем удалился в спальный вагон[812]. Царя, после стольких лет упорного сопротивления, наконец, согласившегося на реальную конституционную монархию и парламентский режим, мучила бессонница[813]. Николаю II, лежавшему без сна, осталось неизвестно, что в течение четырех часов начиная примерно с 3.30 утра Рузский вел мучительно медленные переговоры с находившимся в столице Родзянко по прямому проводу или с помощью аппарата Юза (способного передавать около 1400 слов в час). Родзянко поразил генерала известием о том, что с учетом радикальных настроений, охвативших столицу, уже слишком поздно учреждать конституционную монархию — по крайней мере с Николаем II в качестве монарха[814].

Алексеев, которого Рузский ввел в курс дела, взял на себя переговоры со всеми командующими фронтов, призывая их поддержать отречение Николая II с целью «спасти армию». Всем командующим — разделявшим корпоративный дух Генерального штаба — предлагалось отправить по две телеграммы: непосредственно в Псков, царю, с требованием отречения, и копию Алексееву. Тем же утром, 2 марта 1917 года, генерал Рузский, согласно полученной от Алексеева инструкции, явился к самодержцу в царский поезд с лентами своего разговора с Родзянко, настаивавшим на отречении в пользу царевича Алексея и великого князя Михаила в качестве регента[815]. Николай II просмотрел ленты, отошел к окну вагона, помолчал, а затем заявил, что «если это необходимо для благополучия России, он готов снять с себя свои полномочия». Никакого решения при этом принято не было. Впрочем, около двух часов дня пришли телеграммы от Брусилова и всех прочих командующих фронтами, а также от Алексеева, с единодушным требованием отречения; Рузский доставил их царю, который перекрестился и вскоре после этого приказал, чтобы в Ставке подготовили манифест об отречении. Неизвестно, отказался бы Николай II от своего священного призвания, если бы добрался до Царского Села и объятий Александры. («А ты один, не имеющий за спиной армии, пойманный как в мышеловку, что ты можешь сделать?» — телеграфировала ему женушка 2 марта[816].) Как всегда, оставаясь стоиком, теперь уже бывший царь тихо переживал. «Вокруг меня, — делился он сокровенными мыслями с дневником, — лишь измена, трусость и обман!»[817] Дневники царя свидетельствуют, что к отречению его подтолкнула лишь настойчивость его генералов[818].

Таким образом, всему причиной в итоге была измена, принявшая обличье патриотизма.

Нарушая свои клятвы — как-никак, принесенные царю, — главнокомандующие, возможно, воображали, что они спасают армию. Ежемесячно в стране прибавлялось от 100 тысяч до 200 тысяч дезертиров, пополнявших ряды демонстрантов и преступных шаек и наводнявших ключевые железнодорожные станции[819]. Помимо этого, февральское восстание перекинулось из Петрограда на Москву и Балтийский флот, угрожая фронту[820]. Еще во время беспорядков, вызванных Русско-японской войной, Алексеев сделал вывод, что «революция сверху всегда менее болезненна, чем революция снизу»[821]. Но несмотря на то, что на устах у многих представителей гражданских элит были слова «военная диктатура», примеры которой можно было найти в настоящем и в недавнем прошлом — такие, как фактическая диктатура генерала Людендорфа в Германии и диктатура офицеров-младотурков в Османской империи, — Алексеев и российские военные воздержались от притязаний на власть[822]. Едва ли русским генералам не хватало уверенности в своей способности взять на себя управление гражданской сферой (они уже узурпировали значительную часть полномочий гражданской власти с целью вести войну). Более того, благодаря генеральному штабу и столичному военно-морскому штабу Алексеев был очень хорошо осведомлен о некомпетентности и неискренности гражданских вождей России. Но офицеры не желали играть роль вспомогательных полицейских сил и подавлять внутренние мятежи, с презрением относясь к этой грязной работе, препятствовавшей выполнению армией военных задач и очернявшей ее репутацию в глазах общества. Более того, прочно укоренившийся в их мозгах этос офицеров Генерального штаба сильно сужал их политический кругозор[823]. Соответственно, Алексеев, стремясь покончить с беспорядками, охватившими столицу воюющей страны, и спасти армию и флот, усматривал — или думал, что усматривает — решение во Временном комитете Думы, который бы работал под номинальным руководством нового царя, хорошенького мальчика Алексея[824]. Но в итоге все эти расчеты обернулись просчетом.

* * *

Россия была настоящей великой державой, однако обладавшей трагическим изъяном. Ее порочное, архаическое самодержавие могло уступить место какой-либо более удачной системе, лишь будучи выхолощенным. Самодержавие, отсталое по своим принципам, не говоря уже о практике, умерло вполне заслуженной смертью в водовороте, в котором сплелись англо-германское противостояние, сербский националистический бедлам, гемофилия, унаследованная от королевы Виктории, патологическое состояние двора Романовых, неспособность русского правительства снабжать воюющую страну продовольствием, решимость мужчин и женщин, вышедших на улицу с требованиями хлеба и справедливости, мятеж столичного гарнизона и измена российского верховного командования. Но нельзя сказать, что Первая мировая война сломала работоспособную самодержавную систему; она лишь окончательно расколола уже сломанную систему.

Не зная о том, что генералитет уже добился от Николая II согласия на отречение, самозваный Временный комитет Думы отправил с этой целью в Псков двух делегатов. Оба эмиссара — Александр Гучков и Василий Шульгин — были давними монархистами и ветеранами дворцовых заговоров. Они явились к царю небритыми; что касается Шульгина, тот, как говорят, и вовсе походил на арестанта[825]. «Дав свое согласие на отречение, я должен быть уверен, что вы приняли во внимание, какое впечатление это произведет на всю Россию, — заявил Николай II этой парочке. — Не повлечет ли это опасные последствия?»[826]. Без последствий не обошлось.

К февралю 1917 года Петр Дурново уже полтора года как лежал в могиле, но его предсказания, сделанные в феврале 1914 года, постепенно исполнялись: бунт конституционалистов против самодержавия ускорил массовую социальную революцию. Ленин все еще жил вне России, в нейтральной Швейцарии, отделенной от нее германскими траншеями. Сталин, один из бесчисленных ссыльных, прозябал в захолустном сибирском городе Ачинске. Туда, как и почти во все прочие места Российской империи (включая и его родную Грузию), Февральская революция прибыла по телеграфу («Все в руках народа»). 3 марта местный совет взял власть в Красноярске, центре обширного края, и приступил к арестам местных должностных лиц царского режима. Сталин — впервые почти за семнадцать лет получивший свободу — направился по Транссибирской железной дороге в Петроград. Ему предстояло преодолеть почти 3 тысячи миль. Кроме такого же, как он, ссыльного большевика Льва Каменева, вместе с ним ехала его новая подруга Вера Швейцер, вдова члена большевистского Центрального комитета Сурена Спандаряна, в 34-летнем возрасте расставшегося с жизнью из-за болезни легких среди тех же туруханских безлюдных просторов, где отбывал ссылку и Сталин. 12 марта 1917 года будущий диктатор прибыл в столицу империи, обутый в валенки и не имевший при себе почти никакого багажа, кроме пишущей машинки[827].

Глава 6. Спаситель-калмык

Некоторые товарищи говорили, что так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были расшатаны основы народного хозяйства.

И. Сталин, выступление на съезде большевистской партии, конец июля 1917 года[828]

Спасите Россию, и благодарный народ увенчает вас!

Реплика одного из конституционных демократов, обращенная к верховному главнокомандующему генералу Лавру Корнилову, август 1917 года[829]

«Поразительно! — воскликнул некий революционер-эмигрант, узнав из газет о свержении монархии в России. — Это так невероятно и неожиданно!»[830]. Ему было сорок семь лет и его звали Владимир Ульянов, хотя он был больше известен как Ленин. Он уже почти семнадцать лет жил за пределами России. Понятно, что крах царского режима с его гнетом и коррупцией, с его узкой привилегированной прослойкой и повсеместной бедностью, и прежде всего с его неустанным подавлением человеческого достоинства, внушал самые смелые надежды. Вся воюющая империя словно бы вышла на один гигантский, бесконечный политический митинг, охваченная чувством, что теперь может случиться все что угодно[831]. Оказалось, что отстранение царя и династии от власти во время эпохальной войны лишь обострило едва ли не все проблемы управления страной, которые оно было предназначено решить. Само собой, падение какого бы то ни было авторитарного режима само по себе еще не порождает демократию. Условием для создания и сохранения конституционного строя является устойчивая поддержка со стороны масс, а также наличие эффективных инструментов власти. Ничего этого не имелось у Временного правительства, пришедшего на смену царю.

По мере того как измученную войной страну охватывали анархия и надежда, в ней множились новые и обновленные массовые организации[832]. В их число входили революционные движения — большевики и все прочие, — низовые советы и солдатские комитеты, но в первую очередь армия и флот. В 1914 году население Российской империи, составлявшее 178 миллионов человек, было рассеяно по территории в 8,5 миллиона квадратных миль, однако по причине войны около 15 миллионов подданных империи оказалось призвано в ряды массовой организации — российского парового катка. Это беспрецедентное сосредоточение людей после устранения царя обеспечило доселе недостижимый уровень политической активности, когда дело доходило до полноценных съездов выборных депутатов на самом фронте. В середине 1917 года численность фронтовых войск составляла около 6 миллионов человек. Помимо этого, еще 2,3 миллиона насквозь политизированных солдат насчитывалось в многочисленных тыловых гарнизонах, расположенных почти во всех городах империи[833]. Для этих миллионов Февральская революция означала «мир» — конец казавшейся бесконечной Первой мировой войны — и зарю новой эры.

Еще задолго до 1917 года простые люди с готовностью усвоили идею о непримиримом конфликте между трудом и капиталом, но вместо того, чтобы говорить о классах как таковых, они обычно говорили о противостоянии света и тьмы, чести и бесчестия. Борьбу со своими господами они воспринимали как путь, ведущий через страдания и искупление к спасению, а вовсе не в таких понятиях, как накопление капитала, прибавочная стоимость и прочие марксистские категории[834]. Все изменилось после того, как весь печатный и устный публичный дискурс в революционной России, от полей и заводов до армии, флота и коридоров власти оказался заражен классовым языком. Даже такие классические либералы, как конституционные демократы, стремившиеся стоять над классами (или вне классов), согласились с определением февральских событий как «буржуазной» революции, тем самым совершив фатальную ошибку[835]. Этот шаг неявно предполагал, что Февральская революция — не конец процесса, а лишь промежуточная станция на пути к грядущей новой революции, которая покончит с либеральным конституционализмом. После того как 1917 год обернулся массовым привлечением к политике солдат и матросов, объединенных в гигантскую организацию, российская армия прошлась паровым катком не по Германии, а по политической системе своей собственной страны.

С учетом той роли, которую исполняла армия в 1905–1906 годы в ходе спасения режима, и с учетом аналогичной роли, которую она вполне могла исполнить и на этот раз, решение царя сыграть в кости из железа представляло собой игру ва-банк, ставка в которой делалась на патриотизм масс. Фатальным изъяном царского режима оказалась его неспособность привлечь массы к политике, однако по причине всеобщей политизации масс, вызванной войной, конституционный эксперимент 1917 года мог иметь какие-либо шансы на выживание лишь в том случае, если бы он был распространен не только на какие-либо массы, но и на мобилизованных солдат и матросов. Но если Первая мировая война, по сути, преобразовала политический ландшафт, резко усилив движение за социальную справедливость, еще до 1917 года обеспечившее популярность социалистическим идеям, то Временное правительство не сумело ответить на этот вызов. Вся его символическая вселенная, венчавшая его жалкие правящие структуры — от использования лишенного короны царского орла в качестве символа государства до нового национального гимна «Боже, народ храни», который полагалось петь на мелодию гимна «Боже, царя храни», сочиненную Глинкой, — потерпела плачевный крах. Карикатуры на Временное правительство сопровождались популярными памфлетами, песнями и жестами, дискредитировавшими все буржуазное, и нападками на образованных, прилично одетых, грамотных людей как на толстосумов и мошенников — буржуазию высмеивала даже российская газета «Биржевые ведомости»[836]. В то же время в 1917 году в еще большей степени, чем даже в 1905–1906 годах, российская конституционная революция тонула в многогранной левой революционной культуре, находившей воплощение в запоминающихся жестах и образах — таких, как «Интернационал», красные флаги и красные лозунги, а также расплывчатая, но убедительная программа народовластия: «Вся власть Советам». Весной 1917 года (задолго до большевистской революции) появился такой мощный символ, как серп и молот, который вскоре стал обозначать связь (реальную или ожидаемую) между чаяниями городского населения и крестьян, объединенных возможностью социальной справедливости (социализма). Как справедливо отмечал один современник, для политических настроений в 1917 году было характерно «повальное стремление громадной части россиян непременно, во что бы то ни стало объявлять себя социалистами»[837].

Как «социализм» превратился в большевизм и как большевики превратились в ленинцев — два разных вопроса. Ни Ленин, ни большевики не изобрели и не сделали крайне популярным в России давно существовавший символический репертуар европейского социализма, получивший дополнительный мощный импульс благодаря войне и Февральской революции. Но если Российская империя прошла через массовую социалистическую революцию разума и духа, творившуюся на городских улицах и в деревнях, на фронте и в гарнизонах, в приграничье и даже в зарубежных регионах, примыкающих к российской границе, задолго до большевистского переворота в октябре 1917 года, то большевики в 1917 году (и позже) сумели заявить претензии на социалистический революционный репертуар и, более того, сравнительно быстро почти целиком монополизировали его. «Революция» пришла к Ленину, и он оказался готовым взять ее в свои руки, даже вопреки желаниям большей части большевистской верхушки.

Роль, сыгранная Сталиным в 1917 году, служит предметом дискуссий. Николай Суханов (Гиммер), вездесущий хроникер революционных событий, член партии эсеров, женатый на большевичке, отчеканил бессмертную формулировку, написав, что Сталин, каким он был в 1917 году, производил «впечатление серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно. Больше о нем, собственно, нечего сказать»[838]. Эта формулировка Суханова, опубликованная в начале 1920-х годов, была абсолютно неверна. Сталин принимал самое активное участие во всех дискуссиях и делах верхушки большевистского руководства, а накануне и во время переворота находился в самой гуще событий. «Никогда прежде я не видел его в таком состоянии! — вспоминал Давид Сагирашвили (г. р. 1887), еще один социал-демократ из Грузии. — Такая спешка и лихорадочная работа были для него совершенно нетипичны, так как обычно ему была свойственна крайняя флегматичность, чем бы он ни занимался»[839]. В первую очередь Сталин заявил о себе как о мощном рупоре большевистской пропаганды. (Несмотря на все разговоры — по большей части негативные — о его участии в экспроприациях в безумные дни 1905–1908 годов, в подполье он с самого начала в действительности выступал в качестве агитатора и пропагандиста.) 1 мая 1917 года он отмечал в типичной для него зажигательной передовице: «Третий год проходит с тех пор, как хищническая буржуазия воюющих стран втянула мир в кровавую бойню»[840]. Он выступал перед партийными кругами, как и перед широкой публикой, с одной речью за другой, многие из которых были опубликованы в печати. Сталин часто писал для главной большевистской газеты, в то же время еще больше работ редактируя и готовя к печати[841]. В самые критические месяцы, с августа по октябрь, он написал около сорока передовиц для «Правды» и временно заменявших ее газет «Пролетарий» и «Рабочий путь»[842]. Весь этот словесный потоп — резко контрастировавший с его молчанием за почти три первых года войны, — главным образом сводился к призывам захватить власть от имени Советов, что для Ленина означало «от имени большевиков».

Воссоздание работоспособных государственных институтов и новой власти, призванных заполнить зияющую пустоту, было грандиозной задачей, которую продолжающаяся война делала еще более неподъемной, сужая спектр политических возможностей. Может показаться, что все это заранее предопределяло установление новой диктатуры. Однако страна сама собой не в состоянии скатиться в диктатуру так же, как она не способна прорваться к демократии. Диктатуру тоже необходимо выстраивать и укреплять. А современная диктатура — правление немногих от имени многих — требует не только вовлечения масс в политику, но и мощного символического репертуара и системы представлений, наряду с эффективными инструментами управления и хорошо мотивированными репрессиями[843]. В условиях государственного распада, который Россия претерпевала в 1917 году, идея о том, что из буйного хаоса родится сильная современная диктатура, может — как и соответствующие опасения — показаться надуманной. Однако один из ключей к установлению большевистской власти лежал в неустанном стремлении русского истеблишмента найти спасителя. Всевозможные попытки предотвратить триумф большевизма, особенно те, которые были связаны с верховным главнокомандующим генералом Лавром Корниловым, в итоге привели к обратному результату, решительно укрепив большевизм. Итоги участия масс в политике после февраля 1917 года сохраняли зависимость как от войны и принципиальной структуры солдатских настроений, так и от призрака контрреволюции — по аналогии с развитием французской революции после 1789 года. Для большевиков идея контрреволюции была подарком судьбы.

Свобода против сильной власти

Российская конституционная революция получила второй шанс — на этот раз, в отличие от 1905–1906 годов, в отсутствие самодержца. Тем не менее над Временным правительством с самого момента его зарождения нависала тень неудач и незаконности. Николай II согласился отречься от престола в пользу 13-летнего Алексея и назначить регентом своего брата, великого князя Михаила. Верховное командование и председатель Думы Родзянко, будучи монархистами, ставили на то, что ангелоподобная фигура Алексея сплотит страну, в то время как сами они получат свободу действий. Однако царь, еще раз посовещавшись с придворным врачом, снова услышал от него, что гемофилия неизлечима, а ведь после того, как на болезненного мальчика будет возложена корона, Николаю пришлось бы расстаться с ним и отправиться в изгнание, и потому царь, обуреваемый отцовскими чувствами, импульсивно отказал в праве на престол и Алексею, сразу же назвав своим преемником Михаила[844]. Однако согласно закону 1797 года о престолонаследии преемником царя мог быть только его законный наследник, в данном случае — первородный сын Николая II, а несовершеннолетний, каким был Алексей, не имел права отрекаться от престола[845]. Помимо того что называть наследником великого князя Михаила было незаконно, никто не удосужился спросить его мнения; 3 марта в Петрограде состоялась поспешная встреча с его участием. Павел Милюков, лидер конституционных демократов (кадетов), настаивал на сохранении монархии, упирая на традиции и необходимость предотвратить развал государства; напротив, Александр Керенский, в то время — левый думский депутат, уговаривал Михаила отречься, исходя из настроений народа[846]. Михаил выслушал их, все обдумал и решил не принимать царского венца, если только будущее Учредительное собрание не призовет его на трон[847]. Таким образом, то, что начали генералы, добившись отречения Николая II, завершили политики: Россия фактически превратилась в республику. Два юриста наспех составили манифест об «отречении», согласно которому Михаил вручал «неограниченные полномочия» Временному правительству, хотя у великого князя не было на это никакого права. В хаосе, сопровождавшем смену режима, манифест нецаря Михаила Романова об «отречении» стал единственной «конституцией», на которую когда-либо опиралось никем не избранное Временное правительство[848].

Революция по определению связана с пренебрежением юридическими тонкостями. Но в данном случае одиннадцать человек — по сути, лично отобранные 58-летним Милюковым, который забрал себе Министерство иностранных дел, — сменили не только выхолощенное самодержавие, но и Думу, из которой они вышли[849]. И дело было не в том, что Дума оказалась вне закона. К марту 1917 года большинство фронтовых частей если и не доверяли Думе, то по крайней мере признавали ее[850]. Дума, несмотря на все ее изъяны, все же имела репутацию института, на протяжении многих лет выступавшего против самодержавия. А после ее роспуска некоторые ее члены продолжали собираться, игнорируя волю царя. Однако черновой протокол первого заседания Временного правительства (состоявшегося 2 марта) свидетельствует о том, что эта группа избранных была не прочь прибегнуть к пресловутой статье 87 царских Основных законов, предусматривавшей правление без парламента, за что конституционалисты сурово осуждали Столыпина. Кроме того, в протоколе отмечалось, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству»[851]. По сути, Временное правительство присвоило себе прерогативы как законодательной, так и исполнительной власти: бывшей Думы (нижней палаты) наряду с Государственным советом (высшей палаты, отмененной правительственным декретом), бывшего Совета министров (представлявшего собой исполнительную власть и распущенного согласно указу Николая II об отречении), а вскоре после этого — и отрекшегося царя. Первоначально Временное правительство заседало в Таврическом дворце, отданном Думе, но затем перебралось в роскошный императорский Мариинский дворец, где проходили формальные заседания Совета министров и Государственного совета. Очень немноголюдные «частные» совещания Думы (председателем которой оставался Михаил Родзянко) продолжались до 20 августа 1917 года, а министры Временного правительства время от времени отправлялись в Таврический дворец, чтобы в частном порядке встретиться с депутатами Думы, утратившей всякий смысл. Но никакого законодательного собрания не существовало. Депутаты Думы призывали к восстановлению легальной законодательной власти, но Милюков и прочие члены Временного правительства отказывали им в этом[852].

Что все это значило? Временное правительство не было исполненным благих намерений, но оказалось неудачливым сборищем, с которым покончили беспрецедентный экономический коллапс и большевистский мятеж. Смутьяны из числа старорежимного истеблишмента уже давно заявляли, что хотят конституционную монархию с «ответственным» правительством, под которым они имели в виду правительство, опиравшееся на парламентское большинство, но в тот момент, когда история призвала их к великим делам, они немедленно создали очередное центральное правительство, подвешенное в пустоте. После того как 2 марта в многоколонном Екатерининском зале Таврического дворца Милюков впервые публично огласил состав Временного правительства, ему задали вопрос: «Кто вас выбрал?» «Нас выбрала русская революция», — ответил Милюков и дал клятву не держаться за власть «ни минуты после того, как свободно избранные народом представители скажут нам, что они хотят на наших местах видеть людей, более заслуживающих доверия»[853]. Никто не выбирал их и, что самое важное, никто так и не получил возможности сместить их. Правда, самозваное правительство пообещало «начать немедленную подготовку к созыву Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, которое определит форму правления и примет конституцию страны». К этому правительство добавляло, что не имеет «ни малейшего намерения воспользоваться военной ситуацией, чтобы каким-либо образом замедлить проведение реформ и необходимых мер». Может показаться, что такое всенародно избранное Учредительное собрание, грядущий созыв которого и диктовал «временный» характер существующего правительства, делало Думу излишней[854]. Но за все восемь месяцев существования Временного правительства, состав которого трижды менялся (в мае, июле и сентябре), конституционное собрание так и не было созвано. И это упущение не может быть объяснено сложными обстоятельствами. (В 1848 году, после падения Июльской монархии во Франции, Учредительное собрание было созвано через четыре месяца.) Собственно говоря, Милюков и кадеты сознательно не спешили проводить выборы в Учредительное собрание, в своем кругу опасаясь того, как проголосуют «уставшие от войны» солдаты и матросы, не говоря уже о крестьянских массах[855]. Конституционалисты, не имевшие конституции, шарахались от избирательной урны. Февральская революция представляла собой либеральный путч.

На протяжении всей войны в Петрограде, как и в Москве, находились классические либералы, кричавшие, что им следует брать власть в свои руки — и вот они получили власть, или по крайней мере им так казалось[856]. Единственный социалист в первом составе Временного правительства, 36-летний Керенский — занимавший сперва должность министра юстиции, затем военного министра и, наконец, премьер-министра, хотя до 1917 года он не имел серьезного опыта работы в исполнительной власти, — впоследствии писал, что «после отречения императора вся машина государственного аппарата была разрушена»[857]. Это так, но Керенский сам энергично добивался отмены монархии. Кроме того, Временное правительство сознательно содействовало распаду российского государства. 4 марта 1917 года, вместо того, чтобы взять под свое крыло чинов гибнущей царской полиции, чьи отделения в столице подвергались разгрому, Временное правительство формально упразднило Департамент полиции и охранку, переведя офицеров Отдельного корпуса жандармов в армию. Однако новая «гражданская милиция», призванная прийти на смену полиции, самым плачевным образом не справлялась со своими обязанностями: грабежи и распад общества распространялись все шире, причиняя ущерб не только богатым, но и бедным и позоря дело демократии[858]. (Как и можно было ожидать, кое-где во главе милиции вставали бывшие заключенные, бежавшие или освобожденные из тюрем во время хаоса.) 5 марта 1917 года Временное правительство в порядке борьбы с «привилегиями» и «контрреволюцией» отправило в отставку всех губернаторов и заместителей губернаторов, за немногими исключениями принадлежавших к числу потомственных дворян. Некоторые из этих провинциальных представителей исполнительной власти сами подали в отставку, а некоторые были арестованы местными революционерами. И все же большинство губернаторов участвовало в торжествах по случаю учреждения нового Временного правительства — и им за это отплатили, обойдясь с ними как с фигурами, нелояльными по своей природе[859]. Временное правительство так и не создало своих учреждений на местах, а «комиссаров», которых оно командировало в местные органы власти, зачастую игнорировали. Вместе с тем этим местным органам требовалось время для того, чтобы наладить работу, а затем их нередко захлестывал экономический и административный хаос. Единственными уцелевшими заметными институтами «старого режима» были аппараты министерств и армия. Однако влияние функционеров из центральных органов власти ослабевало, в то время как армия при всем ее значении была окончательно погублена Временным правительством при Керенском[860].

В новой России существовал организационный принцип, который нельзя было игнорировать и который ожидал того, кто им воспользуется: путеводная звезда «революции». Отвергнув Думу как опору нового правительства, Милюков тем самым пригласил на ключевую парламентскую роль выборный Петроградский совет. Последний, чье воссоздание и стало толчком к формированию Временного правительства, постепенно занимал в Таврическом дворце — этом символе сопротивления царизму и выборного представительства — все больше и больше помещений[861]. И все же, представляя собой гибрид представительной и прямой демократии (наподобие Якобинского клуба), Совет — численность которого со временем превысила 3 тысячи человек — изо всех сил и, как мы увидим, в итоге безуспешно старался оправдать доверие своих избирателей в условиях все более радикализующихся ожиданий[862]. Более того, еще до объявления о создании Временного правительства солдаты столичного гарнизона, получив от Военной комиссии Думы приказ вернуться в свои казармы и соблюдать дисциплину, 1 марта 1917 года ворвались на заседание Совета и предъявили ему свои требования. Разъяренные солдаты сперва пытались добиться того, чтобы их выслушала Дума, но получили отпор[863]. «Я не знаю, к кому обращаться, кого слушать, — жаловался в тот день на армейские власти один из солдат-депутатов Петроградского совета. — Ничего не разобрать. Давайте хоть что-нибудь проясним»[864]. Так называемый Приказ № 1 давал «комитетам из выборных представителей от нижних чинов» право определять взаимоотношения между солдатами и офицерами, тем самым, по сути, покончив с формальной дисциплиной в армии. Де-факто такое положение дел уже существовало в мятежном гарнизоне, но теперь и солдатам, и матросам на фронте де-юре следовало подчиняться офицерам и Временному правительству лишь в том случае, если эти приказы не были сочтены противоречащими постановлениям Совета[865]. 9 марта царь обратился к новому военному министру, Александру Гучкову, одному из двух депутатов-монархистов, отправленных Думой к Николаю II с целью добиться от него отречения, с вопросом о том, будет ли это отречение иметь какие-либо последствия. Сейчас же Гучков узнал об обращенном к армии Приказе № 1 только после того, как тот был опубликован. Он телеграфировал генералу Алексееву в фронтовую ставку, сообщая, что «Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет», которому подчиняются «войска, железные дороги, почта и телеграф». Гучков предложил всем членам правительства подать в отставку и тем самым признать, что оно не обладает реальной властью[866].

Всего Временное правительство продержалось 237 дней, 65 из которых были потрачены на попытки сформировать кабинет (это было больше, чем просуществовал какой-либо из четырех его кабинетов). Загвоздка была еще и в том, что фактическая власть Совета тоже очень сильно переоценивалась. Солдатские комитеты не считали себя обязанными подчиняться Совету. 5 марта Временное правительство и Совет совместно издали Приказ № 2, который однозначно опровергал слух о якобы полученном солдатами праве самим выбирать себе офицеров и подтверждал необходимость армейской дисциплины — но все было тщетно[867]. Троцкий дал этой ситуации знаменитое определение «двоевластия», но, скорее, можно было говорить о «двойных притязаниях на власть»: со стороны Временного правительства, не имевшего ни законодательного органа, ни эффективных органов исполнительной власти, и Петроградского совета, представлявшего собой неповоротливый квазизаконодательный орган, который не обладал законным признанием в этом качестве.

Существовала и третья сила: правые партии, первоначально смирившиеся с сенсационной заменой развалившегося самодержавия Временным правительством, но при этом жившие в страхе и в надежде[868]. Около 4 тысяч должностных лиц «старого режима» были арестованы во время Февральской революции, многие сдались сами, пока толпа не разорвала их на куски. Собственно говоря, крови было пролито относительно немного: жертвами революции стали до 1300 раненых и 169 убитых, главным образом на военно-морских базах в Кронштадте и Гельсингфорсе, где матросы расправлялись с офицерами (которых молва обвиняла в измене). Тем не менее в революционной печати множились нападки на организации правого толка, а революционеры громили отделения самой одиозной из ультраправых групп, черносотенцев. (Петроградский совет конфисковал у правых часть типографий, чтобы использовать их в своих целях.) Через несколько недель после отречения Николая II Владимир Пуришкевич — один из тех, кто в 1905 году основал ультраправый Союз русского народа, и один из убийц Распутина — разразился памфлетом, широко разошедшимся в машинописном виде, в котором утверждал, что «старая власть не может воскреснуть»[869]. Однако к июлю 1917 года позиции ультраправых вновь укрепились, а Пуришкевич демонстративно называл российских революционеров из числа евреев настоящими именами и требовал разгона Петроградского совета, а также реорганизации «трусливой» власти[870]. Что касается менее радикальных правых, многие из них небезосновательно полагали, что они сыграли значительную роль в свержении Николая II, и стремились найти свое место при новом строе, однако различные союзы дворян и землевладельцев, деловые элиты, церковные функционеры, должностные лица царского государства, правые военные офицеры и самозваные патриоты всех мастей с огромным трудом добивались признания со стороны нового строя после февраля 1917 года. Наоборот, традиционных консерваторов обвиняли в «контрреволюции» лишь за то, что они пытались воспользоваться своим законным правом на создание организаций[871]. Эти обвинения в адрес истеблишмента, по большей части готового и впредь оказывать поддержку Февральской революции, но, по сути, лишенного права на это, стали самоисполняющимся пророчеством.

Наконец, оставалась империя. После ликвидации мультинационального института царской власти многие приграничные территории империи провозгласили себя национальными единицами (не губерниями), обладающими «автономией в составе свободной России», но потоки экстренных телеграмм, которые они слали в адрес столичного Временного правительства, зачастую оставались без ответа, и приграничные земли — Финляндия, Польша, Украина, Кавказ, Прибалтика — понемногу вставали на путь к фактической независимости. Как писал в июне 1917 года Максим Горький, «все согласны, что российское государство трещит по всем швам и разваливается, как старая баржа в половодье»[872].

Разумеется, в глазах многих людей это ослабление государства несло с собой свободу. 1–11 мая 1917 года мусульманские депутаты усопшей Думы в качестве акта религиозной и общинной солидарности провели первый Всероссийский съезд мусульман, на который прибыло около 900 делегатов (вдвое больше, чем ожидалось), представлявших все части страны и все оттенки политического спектра — приглашение на съезд отклонила лишь ничтожная горстка мусульманских активистов-большевиков. Съезд открылся декламацией одной из сур Корана, после чего профессор С. А. Котляревский, начальник Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий при Министерстве иностранных дел Временного правительства выступил с речью, в которой обещал свободу совести и развитие национального образования, в то же время призывая сохранить единую страну вместо федерации, основанной на этнотерриториальных единицах. Многие мусульманские делегаты выразили свое разочарование. Некоторые, особенно татары, выступали за единое государство для всех тюркских народов (во главе с татарами); несколько делегатов-пантюркистов отказались говорить по-русски, хотя не было такого тюркского языка, который был бы понятен всем делегатам. Окончательная резолюция по вопросу о государственной организации носила компромиссный характер: «формой государственного устройства России, наиболее обеспечивающей интересы мусульманских народностей, является демократическая республика на национально-территориально-федеральных началах; причем национальности, не имеющие определенной территории, пользуются национально-культурной автономией». Хотя более 200 делегатов подписали петицию протеста по поводу резолюции за равное право женщин на наследство и против полигамии, она была принята большинством голосов — тем самым Россия стала первой страной с крупной мусульманской общиной, в которой это произошло[873].

Свобода, несомненно, пьянила[874]. Все подданные Российской империи наслаждались беспрецедентным уровнем гражданских свобод, не зависевшим от социального статуса: свободы собраний и печати, равенства перед законом, выборов в местные органы власти на основе всеобщего избирательного права, и Временное правительство, в котором преобладали юристы и интеллектуалы, зафиксировало эти права с навязчивой юридической дотошностью[875]. Керенский с ликованием провозгласил Россию — перешедшую от последнего в Европе самодержавия к «самому демократическому» из европейских правительств — «самой свободной страной в мире», и он был прав[876]. Однако свобода в отсутствие эффективных государственных институтов в конечном счете не может быть долговечной. Она играет роль приглашения для всевозможных авантюристов и кандидатов в спасители[877]. Февральское опьянение свободой всего через несколько месяцев переродилось в отчаянную тоску по «сильной власти»[878]. К лету 1917 года многие видные классические либералы из числа конституционных демократов наряду с традиционными правыми и ультраправыми увидели спасителя в генерале Лавре Корнилове, верховном главнокомандующем российской армии.

Корнилов, которому в 1917 году исполнилось 47 лет, был низкорослым, худощавым и жилистым человеком с монголоидными чертами лица, но при этом у него имелось много общего с 39-летним Джугашвили-Сталиным — коренастым мужчиной среднего роста. Корнилов, как и он, был плебеем — в отличие от Ленина и Керенского, выходцев из мелкого дворянства, — и тоже родился на периферии империи, в данном случае в Усть-Каменогорске (Оскемене) на берегах Иртыша (притока Оби). Отец Корнилова был казаком, мать — крещеной алтайской калмычкой (калмыки представляли собой смесь тюркских, монгольских и прочих племен, покоренных монгольскими вождями); он был воспитан православным христианином среди кочевников-пастухов из казахских степей империи. Но если Сталин стремился подавить в себе грузина и слиться со своим русским окружением, то Корнилов, по крови наполовину русский, подчеркивал свои экзотические корни, окружив себя телохранителями-туркменами в красных халатах, носившими высокие меховые шапки и кривые сабли и по-туркменски называвшими своего господина Великим бояром (Корнилов бегло говорил на этом языке). Корнилов отличался от Сталина еще и тем, что обучался в российских военных училищах. Он тоже оказался блестящим учеником и после службы на границе с Афганистаном — откуда он водил экспедиции в Афганистан, китайский Туркестан и Персию — Корнилов окончил Академию Генерального штаба в Санкт-Петербурге. В 1903–1904 годах, когда Сталин неоднократно находился в кавказских тюрьмах и сибирской ссылке, Корнилов служил в Британской Индии, где под предлогом изучения языка он готовил проницательные разведывательные донесения о состоянии британских колониальных войск. Во время Русско-японской войны, когда Сталин поднимал на борьбу грузинские марганцевые рудники, Корнилов отличился в боях на просторах Маньчжурии, после чего занимал должность российского военного атташе в Китае (1907–1911). Там он снова активно исследовал страну, изъездив ее в седле, и познакомился с молодым китайским офицером Цзяном Цзеши, более известным как Чан Кайши, который впоследствии после провала конституционной революции объединил Китай и правил им около двадцати лет. Умный и отважный Корнилов казался вылепленным из того же теста, что и Чан Кайши. Во время Первой мировой войны Корнилов командовал пехотной дивизией и был повышен в чине до генерал-майора. В 1915 году, прикрывая отступление Брусилова, Корнилов попал в плен к австро-венграм, но в июле 1916 года ему удалось бежать и вернуться в Россию, за что он удостоился многих почестей и аудиенции у царя. «Он был всегда в первых рядах, — отмечал Брусилов, описывая поведение своего подчиненного на поле боя, — и благодаря этому снискал расположение у своих солдат, любивших его»[879].

Звезда Корнилова восходила одновременно с тем, как закатывалась звезда Керенского. Семья последнего была родом из Симбирска, из того же города в Центральной России, где жила и семья Ульяновых. «Я родился под тем же небом», что и Ленин, — писал Керенский. «С высокого берега Волги я видел те же бескрайние просторы». Отец Керенского был учителем в той же школе, где учились Ленин и его брат Александр, и даже недолгое время возглавлял ее; в свою очередь, отец Ленина был губернским школьным инспектором и знал Керенского-отца, который впоследствии увез свою семью в Ташкент[880]. Но если Ленин собирался пойти по стопам отца и учился на юриста (в Казанском университете), намереваясь стать государственным служащим, хотя в итоге бросил учебу, то Керенский, который был на одиннадцать лет моложе Ленина, получил диплом юриста (в Санкт-Петербурге) и работал по специальности: в 1905 году, вступив в партию эсеров, он защищал в суде жертв царских репрессий. Керенский едва ли не единственный из членов Временного правительства не боялся масс. Он насаждал квазимонархический культ самого себя как «вождя народа», своего рода царя-гражданина. «В свои лучшие моменты он был способен передавать толпе сильнейший заряд нравственного электричества, — писал Виктор Чернов. — Он заставлял ее смеяться и плакать, падать на колени и воспарять к небесам, поскольку сам поддавался эмоциям момента»[881]. Коленопреклоненные солдаты и прочие люди целовали одежду Керенского, плакали и молились[882]. Керенский предпочитал одеваться в полувоенном стиле — как впоследствии привыкли одеваться и Троцкий со Сталиным, — но при этом он сравнивал себя не с Наполеоном, а с графом де Мирабо, популярным оратором, который во время Французской революции пытался держаться среднего пути. (После того как Мирабо в 1791 году умер от болезни, его тело первым захоронили в Пантеоне; однако в 1794 году его прах выбросили из могилы, которую отдали Жан-Полю Марату.) Но по мере того, как Россия погружалась в анархию, Керенский тоже начал говорить о необходимости «сильной власти». При нем Временное правительство начало посягать на гражданские свободы, а также освободило и взяло на службу многих арестованных должностных лиц царского Министерства внутренних дел, но «сильная власть» оставалась недостижимой[883]. Отсюда и всплеск преклонения перед Корниловым. И в фокусе разговоров о «человеке на коне», о Наполеоне русской революции оказался спаситель-калмык[884]. Но в итоге идея военной «контрреволюции» — отражавшая с одной стороны надежду, а с другой страх — оказалась более мощной, чем ее реальный потенциал.

Помощники Ленина

Фракция большевиков во главе с Лениным проявила себя в 1917 году как неорганизованная, но крепкая группа уличных бойцов[885]. Как утверждали большевики, в их рядах к тому моменту состояло около 25 тысяч человек, что невозможно проверить, так как зачастую членство в большевистской партии не обставлялось формальностями, однако ядро наиболее активных большевиков насчитывало порядка тысячи человек, а верхушка партии (если эти люди не находились в изгнании или в тюрьме) могла разместиться вокруг одного стола. И все же после февральских событий большевизм стал в столице массовым явлением: на петроградских оружейных и машиностроительных заводах, тянувшихся по берегам Малой Невы, на гигантских Адмиралтейских верфях, на обширном Путиловском заводе, в районе Петрограда, известном как Выборгская сторона, где было сосредоточено большое количество промышленных рабочих, попавших под шквал большевистской агитации. Иными словами, радикальный настрой рабочих был связан с радикальной позицией Большевистской партии. В частности, Выборгский район, по сути, превратился в автономную большевистскую коммуну[886].

Штаб-квартира партии большевиков, где нашел прибежище и Сталин, первоначально находилась в «реквизированном» особняке в стиле модерн, с канделябрами на стенах и превосходными гаражами, идеально расположенном — не только поблизости от Выборгского района, но и прямо напротив Зимнего дворца. Это здание было отобрано у примы-балерины российского Императорского Мариинского театра польки Матильды Кшесинской, которая стала владелицей особняка благодаря своим любовникам — Николаю II (который состоял с ней в связи до своей свадьбы) и одновременно сменившим его двум великим князьям из Романовых[887]. (Впоследствии Кшесинская утверждала, что видела в саду особняка большевичку Александру Коллонтай в ее, Кшесинской, горностаевой шубке, оставленной в доме[888].) Подобные захваты зданий были незаконными, но Временному правительству, у которого не было полиции, бороться с ними было затруднительно. Так, Федерация анархистов-коммунистов, вырвавшихся из тюрем, захватила бывшую виллу покойного Петра Дурново в красивом парке, примыкавшем к заводам на Выборгской стороне[889]. Помимо Выборгского района, главным оплотом большевиков стал Балтийский флот, базировавшийся в Гельсингфорсе и Кронштадте (около Петербурга) и доступный для большевистских (а также анархо-синдикалистских) агитаторов. Там, куда не было доступа большевистским агитаторам — на украинских заводах, на Черноморском флоте, — массы, склонявшиеся к социализму, не отождествляли себя с их партией. На просторах российской деревни большевизм был слабо представлен на протяжении большей части 1917 года (из тысячи делегатов I Всероссийского съезда крестьянских депутатов большевиками числились около двадцати)[890]. Наконец, в 1917 году по всей России насчитывалось не более дюжины-другой большевиков-мусульман[891]. И все же в руках большевиков находились стратегические позиции — в столице, в столичном гарнизоне и на фронте поблизости от столицы.

Большевикам приходилось каким-то образом набирать очки, и это им вполне удавалось. В глазах тех, до кого доходило послание, неустанно распространяемое Сталиным и другими, большевизм располагал несравненными инструментами привлечения сторонников: абсолютной ненавистью к войне и таким универсальным объяснением, как эксплуатация имущим классом неимущего класса, которое получало такой отзвук, какой было невозможно себе представить в самых смелых мечтах. Вместе с тем война вовсе не обязательно вела к триумфу большевизма. Как мы увидим, Временное правительство не просто решило не выходить из войны, но и затеяло катастрофическое наступление в июне 1917 года[892]. Это решение дало шанс самым радикальным элементам, и Ленин постарался, чтобы большевистская партия извлекла из него все, что можно.

Ленин, живя в изгнании в Цюрихе, где его пристанищем была комната рядом с колбасной фабрикой, призывал к поражению своей страны в войне, но эти призывы не имели для него никаких юридических последствий. Наоборот, на него распространялась всеобщая амнистия жертвам царизма, объявленная Временным правительством в марте 1917 года. Однако он не имел официального разрешения на возвращение и в любом случае был отрезан от России германскими траншеями[893]. С тем чтобы вернуться на родину, он втихомолку обратился через посредников к германским властям, тем самым рискуя, что его объявят немецким агентом — что было катастрофическим обвинением, уже нанесшим смертельный удар по царскому самодержавию[894]. Берлин, щедро раздававший деньги российским радикалам, особенно эсерам, с тем чтобы свергнуть Временное правительство и принудить Россию к выходу из войны на германских условиях, не устоял перед идеей оказать помощь и фанатичному вождю большевиков — известному ему как «татарин по фамилии Ленин»[895]. Тем не менее обе стороны старались избежать обвинений в том, что Ленин служит врагам, и потому его переправили через Германию в Россию в так называемом пломбированном вагоне — иными словами, его вагон был заперт, а все контакты с германскими властями по пути следования осуществляли нейтральные швейцарские посредники. 27 марта 1917 года (по русскому календарю) из Цюриха в направлении на Берлин и далее на балтийское побережье отбыл поезд с тридцатью двумя русскими эмигрантами: девятнадцатью большевиками (в число которых входили Ленин, его жена Надежда Крупская, его бывшая любовница француженка Инесса Арманд, а также Зиновьев с женой и ребенком) и прочими радикалами[896]. Такие социал-демократы, принадлежавшие к меньшевикам, как Мартов и Аксельрод, решили не идти на риск быть обвиненными в измене и не стали заключать сделку с немцами, не получив на нее согласия от Временного правительства (в итоге меньшевики отправились на следующем поезде)[897].

Единственное обязательство, которое взял на себя Ленин, заключалось в агитации за освобождение австрийских и немецких гражданских лиц, содержавшихся под стражей в России. Он без всякого зазрения совести воспользовался транспортными и финансовыми услугами со стороны немцев с тем, чтобы свергнуть власть в России, так как предполагал, что война приведет к революции и в Германии. Но Ленин не был немецким агентом и добивался достижения собственных целей[898]. Ленин втянул большевиков в дискуссию о том, как им вести себя в том случае, если они будут задержаны на российской границе по приказу Временного правительства и допрошены, но эти опасения не материализовались[899]. (Карлу Радеку, обладателю австро-венгерского паспорта, было отказано во въезде в Россию как подданному вражеского государства.) Встревоженный посол союзной России Франции, выслушав министра иностранных дел Милюкова — который мог бы не пустить Ленина в страну, — расценил прибытие вождя большевиков как новую радикальную угрозу[900]. Однако Ленин не был арестован на петроградском Финляндском вокзале (расположенном в Выборгском районе — «большевистской коммуне»), куда он прибыл в 11.10 вечера 3 апреля 1917 года, на следующий день после пасхального воскресенья. Ленин взобрался на броневик, освещенный специально привезенными прожекторами, и обратился с речью к собравшемуся на вокзале скопищу рабочих, солдат и матросов, видевших его впервые в жизни.

На обширных просторах Российской империи мало кто слышал о Ленине[901]. До многих из сотен тысяч сел и деревень даже известие о Февральской революции не дошло раньше апреля и весеннего таяния снегов. Возвращение Ленина, пришедшееся на 3 апреля, совпало с началом массового захвата земли в России — явления, не наблюдавшегося во время французской революции 1789 года. Накануне Первой мировой войны российским крестьянам принадлежало около 47 % земель империи, включая леса и луга; в течение сорока лет после отмены крепостного права крестьяне покупали землю у дворян — нередко коллективно (общиной), порой индивидуально, особенно после столыпинских реформ 1906 года[902]. Но если дворянские землевладения примерно сравнялись своими размерами с крестьянскими, то крестьяне по-прежнему составляли 80 % населения, а дворяне — всего 2 %[903]. Крестьяне жили надеждой на тотальное перераспределение земли, а царское правительство в годы войны лишь подхлестывало эти ожидания, конфисковав землю у этнических немцев, проживавших в Российской империи, и обещая раздать ее доблестным русским солдатам и безземельным крестьянам. В свою очередь, армейское начальство обещало бесплатную землю всем награжденным медалями, вследствие чего среди солдат пошли слухи о том, что после окончания войны все они получат землю[904]. Всего царское правительство в годы войны конфисковало не менее 15 миллионов акров земельных угодий — включая и отобранное в обмен на минимальную или нулевую компенсацию у некоторых из наиболее продуктивных производителей зерна в империи, что внесло свой вклад в острую нехватку зерна в 1916 году и в хлебные бунты в 1917 году[905]. И теперь крестьяне последовали примеру, захватывая пахотные земли, тягловый скот и сельскохозяйственные орудия в ходе так называемого черного передела. Временное правительство пыталось противодействовать этому, указывая, что следует дождаться созыва Учредительного собрания, которое примет решение о земельной реформе. Более того, даже когда захваты земли превратились в массовое явление и несмотря на то, что у Временного правительства никогда не было возможностей, чтобы предотвратить такие захваты или вернуть захваченные земли их прежним хозяевам, оно отказывалось соглашаться на безвозмездную экспроприацию земель крестьянами.

Многолетние колоссальные усилия крестьян, направленные на реализацию мечты Столыпина о появлении слоя независимых, зажиточных фермеров, хозяйствующих на крупных консолидированных земельных участках, в 1917–1918 годах буквально в одночасье пошли прахом в отсутствие какого-либо сопротивления; напротив, многие крестьяне специально уменьшали размеры своих владений[906]. Даже небольшие консолидированные фермы подверглись переделу. Крестьянская община получила второе дыхание[907]. В то же время крестьяне, совершая противозаконные деяния, оправдывали их ссылками на свои гражданские права[908]. Главными объектами передела становились дворянские имения. Во многих случаях они пережили Первую мировую войну лишь благодаря возможности использовать труд 430 тысяч военнопленных, а согласно логике, к которой прибегали крестьяне после февраля 1917 года, в том случае, если трудиться в имении было некому и его земли не использовались, его захват был законным[909]. Более того, во многих случаях захват земли не производился одним махом; вместо этого крестьяне заводили разговор об «избытке» земли у дворян и о том, чтобы распахать неиспользуемые земли, — и забирали себе все больше и больше. Но поскольку большинство земельных захватов осуществлялось коллективно, всей деревней, когда все делили ответственность и все участвовали в дележе добычи, вывезенной на телегах, уровень радикализма общины обычно диктовался наиболее радикальными из ее членов. А радикалы неизменно подзуживали односельчан к тому, чтобы присваивать себе все больше и больше чужого имущества и даже сжигать ценные усадебные дома. Жатки и веялки были слишком большими для того, чтобы увозить их, и их бросали, иногда разламывая. Что касается скота, то крестьяне нередко разводили огонь, забивали овец, гусей, уток и кур и устраивали пир[910]. Но в конечном счете далеко не всем крестьянам удалось воплотить свои чаяния в жизнь: около половины крестьянских общин в результате революции вообще не получили новой земли, а значительную часть той земли, которая «досталась» крестьянам, они уже и так арендовали. По оценкам одного исследователя, около 11 % дворян-землевладельцев протянуло до 1920-х годов, обрабатывая остатки своих земель[911]. И все же из этого следует, что подавляющее большинство земель подверглось экспроприации. Крестьяне перестали платить крупным землевладельцам и коллективно экспроприировали около 50 миллионов акров дворянских земель[912].

Одинокая фигура Ленина совершенно теряется на фоне этих грандиозных событий — настоящей крестьянской революции. И все же он сыграл в 1917 году ключевую роль. Марксистская теория утверждает, что общество развивается поэтапно, последовательно проходя через феодализм, капитализм и социализм к коммунизму, и потому к социализму оно может прийти лишь после того, как минует буржуазно-капиталистический этап. Почти все большевики полагали, что социалистическая революция неизбежна, но вопрос заключался в том, когда она произойдет: они яростно дискутировали о том, завершилась ли фаза «буржуазной» или «демократической» революции или же условия для социалистической революции еще не сложились. Ленин не говорил о немедленном скачке к социализму, что было бы святотатством, однако он призывал ускорить движение к социализму — как он выражался, встать «одной ногой в социализме» — и немедленно захватывать политическую власть, не дожидаясь завершения буржуазной революции[913].

В Петрограде русское Бюро большевиков — объединявшее тех, кто не находился в зарубежном изгнании подобно Ленину, — возглавляли 32-летний Александр Шляпников и 27-летний Вячеслав Молотов, которые (особенно Молотов) не придавали значения Временному правительству, считая его контрреволюционным. В свою очередь, Сталин и Каменев призывали к условной поддержке «демократической» революции, то есть Временного правительства, с тем чтобы демократическая революция пришла к своему логическому концу. Когда оба они 12 марта 1917 года вернулись из Сибири в Петроград, никого из них не пригласили в русское Бюро, хотя Сталина было предложено позвать туда с «совещательным голосом». (Ему ставили в вину наличие «некоторых личных черт», очевидно, имея в виду неблаговидные поступки по отношению к товарищам по сибирской ссылке[914].) На следующий день Молотов, подобно Ленину, с ранних лет и до конца жизни проявлявший себя человеком непреклонным, был оттеснен в сторону и Сталин стал полноправным членом русского Бюро, в то время как Каменев получил должность редактора «Правды»[915]. При Каменеве и Сталине «Правда» немедленно перешла от абсолютного отрицания Временного правительства к его лицемерной поддержке, исходя из того, что оно обречено, но до тех пор призвано сыграть серьезную историческую роль. Ленин, еще не вернувшийся в Россию, пришел в ярость. Его первое возмущенное письмо было напечатано в «Правде» с поправками, искажавшими его суть, а второе и вовсе не попало на ее страницы[916]. Но затем он лично явился в Петроград.

На границе Ленин приветствовал Каменева шутливым упреком: «Что у вас пишется в „Правде“?»[917]. Даже сейчас главный большевистский орган не желал печатать тезисы своего вождя. 6 апреля 1917 года тезисы Ленина были решительно отвергнуты на заседании ЦК большевиков. В конце концов, буржуазно-демократическая революция только началась, страна нуждалась в земельной реформе, выходе из войны, экономической реформе, а каким образом ко всему этому могло привести свержение Временного правительства пролетариатом? (Как выразился один из большевиков, «Разве можно считать демократическую революцию закончившейся? Крестьяне не получили землю!»[918]) В частности, Каменев настойчиво подчеркивал, что буржуазным классам в городах и более зажиточным крестьянам еще предстоит проделать большую историческую работу и довести буржуазно-демократическую революцию до завершения, тем самым подготовив почву для социалистической революции[919]. Сталин расценивал ленинские тезисы как схему: «в них нет фактов, и потому они не удовлетворяют»[920]. В конце концов «Правда» 7 апреля напечатала десять «Апрельских тезисов» (всего около пятисот слов) за подписью Ленина, но в сопровождении редакционного комментария, написанного Каменевым: получалось, что партия дистанцируется от своего вождя[921].

Если верхушка большевистской партии не была склонна к скорому захвату власти, то это в еще большей степени было верно применительно к Петроградскому совету. В конце марта, еще до возвращения Ленина в Россию, представители Совета создали новый орган — Всероссийский центральный исполнительный комитет в составе 72 человек, а также отделы по снабжению продовольствием, по экономике, по иностранным делам, тем самым стремясь распространить полномочия Петроградского совета на всю Россию. Кроме того, Совет обещал поддерживать «буржуазное» Временное правительство при соблюдении ряда условий (за это проголосовало около половины депутатов-большевиков)[922]. 3 апреля на Финляндском вокзале в бывшей царской комнате Ленина от имени Петроградского совета приветствовал его председатель, грузинский меньшевик Николай (Карло) Чхеидзе. Оказавшись снаружи, Ленин осудил сотрудничество Петроградского совета с Временным правительством, завершил свое выступление словами «Да здравствует всемирная социалистическая революция!» и уехал на броневике в штаб-квартиру большевиков в особняке Кшесинской. Там, уже сильно за полночь, он выступил с «громоподобной» речью примерно перед семьюдесятью членами своей фракции, рассевшимися вокруг него на стульях[923]. На следующий день, на заседании Петроградского совета в Таврическом дворце, он снова зачитал свои радикальные «Апрельские тезисы», утверждая, что жалкая российская буржуазия не способна выполнить свои исторические задачи, что вынуждало Россию к ускоренному переходу от буржуазно-демократической к пролетарско-социалистической революции[924]. Один из большевиков, взяв слово, сравнил Ленина с анархистом Бакуниным (который ожесточенно полемизировал с Марксом). Другой оратор назвал тезисы Ленина «бредом сумасшедшего»[925]. Если верить словам одного из друзей жены Ленина Надежды Крупской, знавшей его с 1894 года, даже она говорила: «Боюсь, что Ленин, похоже, сошел с ума», что, возможно, стало одной из причин, по которым он освободил ее от обязанностей своего главного секретаря[926]. Еще один большевик полагал, что «после того, как Ленин ознакомится с состоянием дел в России, он сам откажется от этих своих построений»[927]. Когда Ираклий Церетели, председатель Центрального исполнительного комитета Совета (и грузинский меньшевик), выступил с обоснованным опровержением взглядов Ленина и в то же время протянул ему ветвь мира — «как ни непримирим Владимир Ильич, но я уверен, что мы помиримся» — Ленин встал в ложе и крикнул: «Никогда!»[928].

Ленин неустанно обрабатывал свое ближайшее окружение, вместе с тем время от времени обращаясь с балкона особняка Кшесинской к собиравшимся возле дома толпам. В конце апреля 1917 года на большевистской партийной конференции большинством голосов были приняты резолюции Ленина, отчасти благодаря порой более радикальным провинциалам, которых вывели на передний план, а также прочим лоялистам, поддерживавшим своего вождя[929]. Впрочем, несмотря на формальную политическую победу Ленина в конце апреля, верхушка большевиков оставалась расколотой по вопросу о том, следует ли стремиться к установлению советской власти в противоположность завершению буржуазно-демократической революции, а если следует, то когда к этому приступать. Ленин, продолжая настаивать на необходимости воспользоваться моментом, утверждал, что большевистский Центральный комитет отстает от масс. (В этом он оказался прав: мобилизация масс повлекла за собой и мобилизацию будущих элит, включая большевистское руководство[930].) В то же время Сталин, первоначально поддерживавший Каменева, превратился в важнейшего союзника Ленина.

Сталина несправедливо обвиняют в том, что он «пропустил» Октябрьскую революцию. Да, он действительно пропустил прибытие Ленина на Финляндский вокзал (возможно потому, что был на митинге, пытаясь переманить левых меньшевиков на сторону большевиков)[931]. Кроме того, Сталин первоначально не принял еретических радикальных тезисов Ленина, оглашенных 3 апреля (за что он публично принес извинения в 1924 году)[932]. Однако на конференции в конце апреля Сталин впервые в жизни выступил с официальным политическим отчетом перед большевистской аудиторией, порвал с Каменевым и встал на сторону Ленина. «Только единая партия может привести народ к победе», — писал Сталин об апрельской конференции в «Солдатской правде»[933]. Впрочем, Сталин не стал униженно признавать свою вину: если Ленин выступал за национализацию земли, то Сталин требовал раздать землю крестьянам — что в итоге и было сделано[934]. Кроме того, Сталин не был согласен с лозунгом Ленина о превращении «империалистической войны» в «европейскую гражданскую войну», полагая, что массы, помимо земли, хотят мира — и Ленин тоже стал призывать к немедленному заключению мира[935]. Так Сталин ухитрился стать лояльным сторонником Ленина, защищая взгляды, которых он придерживался наряду с другими. Когда кандидатура Сталина в члены нового Центрального комитета партии в составе девяти человек подверглась критике со стороны кавказских товарищей, утверждавших, что они хорошо его знают, Ленин поручился за него. «Тов. Коба мы знаем очень много лет, — заявил Ленин делегатам с правом голоса. — Видали его в Кракове, где было наше Бюро. Важна его деятельность на Кавказе. Хороший работник во всяких ответственных работах»[936]. На выборах в ЦК Сталин получил 97 голосов — больше было отдано только за Ленина и Зиновьева (и тому и другому вскоре пришлось уходить в подполье). Кроме того, Сталин сменил Каменева на посту редактора «Правды».

В качестве редактора и агитатора Сталин обнаружил талант очень понятными словами излагать сложные вопросы. Очевидно, он извинился перед Молотовым за то, что предал его в марте — «Ты был ближе всех к Ленину в начальной стадии» — а затем, воспользовавшись тем, что они жили одной коммуной, увел у Молотова подругу[937]. Впрочем, вскоре Сталин перебрался на квартиру к Аллилуевым, забрав с собой все свои пожитки: пишущую машинку, а также книги и кое-какую одежду, упакованную в тот же плетеный чемодан, с которым он вернулся из Сибири. Дочери Аллилуева Наде исполнилось шестнадцать, и в конце лета 1917 года она вернулась в квартиру в преддверии нового школьного года. Сталин знал Аллилуевых с 1900 года (с тифлисских дней), а Надя родилась на следующий год. Он обращался с ней как с дочерью, читая ей, ее сестре Анне и их подругам рассказы Чехова («Хамелеон», «Душечка»)[938]. В устах Сталина, совершенно покорившего сердца девочек, скука, одиночество и отчаяние сибирской ссылки превращались в драматические истории о революционных подвигах. Девочки звали его Сосо, и он тоже называл их по прозвищам. Их мать, Ольга Аллилуева, относилась к Сталину с большой симпатией — не исключено, что у них был роман, — но ей не нравилось, что ее дочь-подросток влюбилась в 38-летнего вдовца[939]. Надя могла вести себя вызывающе — в том числе и по отношению к Сталину, — но в то же время, как он заметил, она не пренебрегала домашними делами. Через десять месяцев он уже ухаживал за ней в открытую[940]. Впрочем, все это было позже. Сейчас же Сталин превращался в протоаппаратчика и защитника ленинской линии. Впоследствии даже Троцкий признавал, что «в закулисной работе по подготовке фракции к голосованиям Сталин был очень ценен», снисходительно добавляя: «он умел быть убедительным для среднего командного состава, особенно для провинциалов»[941].

Впрочем, наряду со Сталиным в том апреле заявила о себе другая фигура из ЦК: 32-летний Яков Свердлов, с которым Ленин наконец лично познакомился 7 апреля 1917 года и которому он тут же начал поручать различные дела, с которыми Свердлов умело справлялся. Свердлов, родившийся в 1885 году, худощавый человек с козлиной бородкой и в пенсне, вступил в ряды российских социал-демократов в 1902 году в Нижнем Новгороде и участвовал в событиях 1905 года, находясь на Урале. В 1917 году Свердлов в еще большей степени, чем Сталин, оставался совершенно закулисным персонажем. Он не был оратором, но в то же время у него был командирский бас и суровый взгляд. Ленин поставил его во главе маленького «секретариата», формально созданного на партийной конференции в апреле 1917 года[942]. В 1906–1917 годах, когда Свердлов находился в царских тюрьмах и в сибирской ссылке, он проявил способность запоминать наизусть реальные имена, псевдонимы, местоположение и характеристики однопартийцев, рассеянных по ссылкам, не доверяя бумаге никаких предосудительных сведений. Кроме того, он дважды делил со Сталиным жилье (в Нарыме и Курейке), что приводило к острым личным конфликтам и определенному соперничеству между ними[943]. Однако теперь они работали бок о бок. По сути, более молодой Свердлов давал Сталину своего рода уроки партийного строительства, в то время как выступления они оставили на долю ораторов — таких, как Зиновьев. В особняке Кшесинской насчитывалось менее полудюжины женщин, занятых конторским трудом, и потому координировать работу многочисленных партийных организаций приходилось Свердлову при содействии Сталина. Он принимал множество посетителей и, в свою очередь, посылал эмиссаров в большевистские комитеты в провинции, поручая им основывать местные периодические издания и привлекать новых членов и тем самым выказывая умение обращаться с провинциалами. Свердлов, одержимый мелочами, вникал решительно во все и в то же время ставил во главу угла конкретные действия. Разумеется, как и во всех политических движениях в 1917 году, в рядах большевиков царил бедлам. В условиях 1917 года организационная работа не была — и не могла быть — ориентирована на создание централизованной и тем более «тоталитарной» партии; ее цель заключалась в том, чтобы заставить большинство на собраниях партийных представителей в столице поддержать позицию Ленина. Иными словами, манипулируя правилами, доводами и предпочтениями, Свердлов демонстрировал своему помощнику Сталину, как организовать лояльную ленинскую фракцию[944].

Фанатики

Фанатизм Ленина моментально (и навсегда) стал легендой, однако тирания навязчивых идей охватывала почти всех участников российской политической сцены. Милюков, яростно нападавший в Думе на самодержавие, не способное к удачному ведению войны, упрямо цеплялся за идею о том, что Февральская революция совершилась под знаком всеобщего желания добиться в войне успеха. Поэтому он выступал против земельной реформы и созыва учредительного собрания до победы в войне и даже отказывался пересматривать империалистические цели войны, поставленные перед собой царизмом, которые включали тайное намерение аннексировать Константинополь и черноморские проливы, немецкую и австрийскую Польшу и прочие иностранные территории. Ущерб, причиненный этим фанатизмом, оказался таким же огромным, как и ущерб, вызванный тем, как Милюков обошелся с Думой в марте 1917 года. В свою очередь, вожди меньшевистского крыла социал-демократов упрямо цеплялись за идею о том, что теперешняя революция носит «буржуазный» характер, и потому отказывались двигаться к социализму, несмотря на настойчивые понукания со стороны широких масс, которые они якобы представляли. Вскоре меньшевики в коалиции с кадетами вошли в состав Временного правительства, как и социалисты-революционеры (эсеры), чья партия в 1917 году испытала наибольший рост численности. Они мотивировались не одной лишь теорией. Над умеренными социалистами отчасти нависала тень сокрушительного поражения в 1905–1906 годах, что призывало их проявлять осторожность, чтобы своим радикализмом не спровоцировать «контрреволюцию»[945]. При этом меньшевистское руководство придерживалось ключевой марксистской идеи, согласно которой социализм должен был дождаться полного развития русского капитализма, для чего требовалась «буржуазная революция»[946]. Меньшевики фанатично цеплялись за «буржуазную революцию» и поддерживали «буржуазное» Временное правительство, несмотря на то что их собственная пропаганда нередко бичевала «буржуазию»[947].

Тем персонажем российской политической сцены, который с самого начала в наибольшей степени воплощал в себе умеренную социалистическую линию, был Керенский, намеревавшийся объединить российские «буржуазную» и «пролетарскую» революции, встать над партиями и добиваться баланса между левыми и правыми, склоняясь то в одну сторону, то в другую. Стремясь быть незаменимым для обеих сторон, он, как и можно было ожидать, был предан анафеме и теми и другими[948]. Большевистская пропаганда распускала слухи, что Керенский — кокаинист и морфинист, носящий женскую одежду и расхищающий государственные деньги; и эти наветы со временем приобрели видимость правдоподобия (и им поверили в британском военном министерстве)[949]. Впрочем, следует напомнить, что изначально Керенскому пели дифирамбы представители самых разных кругов — от великих князей из Романовых до вождей Совета[950]. Политическая слабость Керенского в 1917 году отчасти носила личный, а отчасти структурный характер: он связал свою судьбу не с Петроградским советом, а с Временным правительством, и по мере того, как все резче проявлялось бессилие Временного правительства, улетучивался и авторитет Керенского[951]. Тем самым Керенский приобрел репутацию бесхребетного человека, профессионального «краснобая», как язвительно назвал его Ленин, его главный соперник, не имевший почти никаких контактов с этим видным деятелем. Ленин и Керенский в первый и единственный раз встретились на I Всероссийском съезде Советов (3–24 июня 1917 года), проходившем в одном из военных училищ Петрограда. Керенский производил впечатление человека, над которым довлело заклятье, если не тирания Французской революции[952]. «Как закончился 1792 год во Франции? Он закончился крахом республики и установлением диктатуры, — отвечая Ленину на cъезде Советов, сказал Керенский, имея в виду Робеспьера с его террором, погибельным для него самого, и переход власти к Наполеону. — Задача российских социалистических партий и российской демократии состоит в том, чтобы предотвратить такой же исход, как во Франции, и сохранить уже имеющиеся революционные завоевания, принять меры к тому, чтобы наши товарищи, выпущенные из тюрьмы, не вернулись туда, и чтобы Ленин, который был за границей, имел возможность снова выступать здесь и чтобы у него не возникло нужды вновь бежать в Швейцарию. Мы должны позаботиться о том, чтобы эти исторические ошибки не повторились»[953].

Игра в кости из железа

Керенский, несомненно, мог чувствовать себя уверенно. В июне 1917 года на выборах делегатов на I съезд Советов из 777 делегатов с правом голоса 285 было выбрано от социалистов-революционеров, 248 — от меньшевиков, а от большевиков всего 105[954]. Положение большевиков могли изменить лишь какие-то крайне драматические события. Но именно такое резкое изменение ситуации и произошло в самый разгар I съезда Советов: речь идет о наступлении русской армии.

Пожалуй, самая главная загадка 1917 года заключается в том, почему Временное правительство решило провести в июне наступление на позиции Центральных держав. Русские города были переполнены калеками; в деревне кое-где начался голод вследствие общего расстройства сельского хозяйства, бессмысленной гибели огромного числа мужчин и реквизиций зерна. Можно было бы подумать, что в глазах членов Временного правительства, особенно таких классических либералов, как кадеты, которые искренне верили в свободу, применение государственного насилия для призыва солдат в армию и принудительного изъятия хлеба с целью накормить войска было бы абсолютно неприемлемым[955]. Но тот, кто так считает, ошибается. Хотя Временное правительство без устали твердило о демократии, оно вовсе не собиралось следовать солдатским антивоенным настроениям, в полной мере давшим о себе знать после свержения царя и издания Приказа № 1. И все же можно было бы ожидать, что политики проявят благоразумие по крайней мере из карьерных соображений. 2 мая Павла Милюкова вынудили покинуть Временное правительство, сформированное им самим (после чего главной фигурой в кабинете стал Керенский), только из-за его заявления, что Россия «не желает никого порабощать или унижать» в ходе войны, но тем не менее «не отказывается ни от каких обязательств перед нашими союзниками»[956]. Даже самое успешное наступление союзников за всю войну, Брусиловский прорыв 1916 года, в конечном счете потерпело неудачу. А германское верховное главнокомандование в 1917 году не планировало новых военных операций на Восточном фронте. Как человек, находившийся в здравом уме, мог вообразить, что российская армия должна — и способна — перейти в 1917 году в наступление?

В немалой степени обоснования необходимости в наступлении достались новой власти в наследство от старой. Еще в ноябре 1916 года на совещании во Франции западные союзники снова требовали от царского правительства предпринять наступление, на этот раз весной 1917 года, чтобы ослабить давление на Западный фронт[957]. Николай II дал на это согласие, а Временное правительство, разделявшее ценности союзников с их правовым государством и даже пытавшееся равняться на них, решило выполнить это обязательство. Впрочем, сейчас уже сами французы были не способны к наступлению: в конце мая 1917 года, после провальной атаки на германские позиции, во французской армии разразился настоящий мятеж, в котором приняло участие 49 из 113 пехотных дивизий. Генерал Филипп Петэн, назначенный командующим, восстановил дисциплину, однако он понимал, что французские рядовые и боевые офицеры готовы защищать свое отечество, но не более того[958].

Впрочем, Керенский, скорее всего, не отступился бы даже и в отсутствие неуместного давления со стороны союзников. Еще до мятежей во Франции российский верховный главнокомандующий Михаил Алексеев — по чьему настоянию Керенского и назначили военным министром — объехал свой фронт, обнаружив полный крах дисциплины: число дезертиров превышало миллион человек (при общей численности войск в 6–7 миллионов человек)[959]. Однако Алексеев, подчеркивая обязательства России перед ее союзниками, в конфиденциальной докладной записке с изложением взглядов командующих, которые он разделял, также писал: «Расстройство армии и ее снабжений окажет свое вредное влияние нисколько не в меньшей степени при обороне, чем при активной операции. <…> выгоднее наступать, даже без полной уверенности в успехе»[960]. Тем не менее Керенский сместил Алексеева как «пораженца» и поставил вместо него генерала Брусилова, героя 1916 года, но после этого Брусилов тоже объехал фронт и столкнулся с той же самой деморализацией[961]. Вообще говоря, надежда умирает последней. Русская разведка полагала, что австро-венгерская армия чрезвычайно уязвима и что даже немецкой армии не пережить еще одну зиму и потому их можно сокрушить одним мощным ударом. А если бы так и случилось, то Россия желала участвовать в предполагаемом разгроме Центральных держав с тем, чтобы и от нее что-то зависело при заключении мира: успехи России на поле боя заставили бы союзников более серьезно относиться к русским дипломатическим нотам[962]. И все же в первую очередь Керенский, судя по всему, мотивировался внутриполитическими соображениями: подобно некоторым российским генералам, он полагал — или надеялся — что наступление предотвратит развал армии и усмирит брожение в стране. Иными словами, главным обоснованием для наступления служило само по себе плачевное состояние русской армии[963]. Как утверждалось, «Войной на фронте» можно «купить мир в тылу и на фронте»[964].

Таким образом, Временное правительство само сделало войну царя, погубившую его своей непопулярностью, своей собственной войной. Керенский, тогда еще только военный министр, отбыл на фронт с целью сплотить армию по примеру Николая II, и там до хрипоты разглагольствовал перед войсками о наступлении ради «свободы». При этом его не раз перебивали вопросом: «В чем смысл этих лозунгов о земле и свободе, если я погибну?». Во фронтовых частях, как и примерно в тридцати городских гарнизонах, кишели большевистские агитаторы, имевшие своей целью разложить армию, а также взять верх над главными противниками: агитаторами из числа меньшевиков и эсеров. Большевики заваливали чрезвычайно восприимчивых солдат и матросов простыми для понимания радикальными материалами, в которых война подавалась как принесение русской крови в жертву интересам английских и французских богачей[965]. «Один-единственный агитатор, — сетовал один из русских генералов на фронте, — пропагандой большевистских идеалов способен сбить с толку целый полк»[966]. А там, куда не добирались большевики, работала германская пропаганда. «Англичане, — зачитывал вслух некий русский солдат из русскоязычной немецкой газеты „Русский вестник“, — хотят, чтобы русские пролили до последней капли свою кровь ради славы и величия Англии, способной из всего извлечь выгоду»[967]. Не только ужасающая война, ускорившая крах самодержавия, но и военное наступление позволило большевикам связать свою партию с настроениями, господствовавшими в крупнейшей массовой организации страны — среди 6–7 миллионов солдат на фронте, — добившись впечатляющих успехов в насаждении «окопного большевизма»[968].

Было бы несложно возложить вину за все внутренние беды на Керенского. Его призывы к наступлению на внешнего врага с тем, чтобы победить внутреннего врага, ставили его, «революционного демократа», на одну доску с царем и «реакционерами», развязавшими в 1914 году бойню. Впрочем, не менее поразительным было то, что июньское наступление поддержали Петроградский совет, контролируемый блоком меньшевиков и эсеров, и даже выборные солдатские комитеты — вопреки желаниям солдат и матросов, которых они якобы представляли. Грузинский меньшевик Ираклий Церетели выдвинулся в вожди Совета, занимая позицию, которую он называл «революционным оборончеством»: если российская армия (каким-то образом) продолжит сражаться, то Совет (каким-то образом) выторгует мир «без аннексий», оказав давление на общественность в союзных странах[969]. Под этим подписался Виктор Чернов, глава эсеров, а также входившие в Совет видные меньшевики (но только не скептик Юлий Мартов). Однако международная социалистическая конференция за мир, которую предполагалось провести в Стокгольме в июне 1917 года, так и не состоялась: Великобритания и Франция не проявляли интереса к «демократическому» миру, они желали разгрома Германии[970]. В отсутствие «мирной» части позиция Церетели, несмотря на то что он осуждал аннексии, была равнозначна продолжению войны, к чему стремилось и Временное правительство. «Правда» на своих страницах смаковала цифры военных прибылей частных заводов и называла Совет наряду с Временным правительством «исполнительным органом» «господ капиталистов и банкиров»[971]. Позиция Петроградского совета и солдатских комитетов становилась не понятна массам: почему же война продолжается, если она империалистическая?[972] Более того, большинство в Совете было согласно с тем, что Россия должна наступать. Умеренные социалисты цеплялись за принцип сотрудничества с «буржуазной революцией», то есть с Временным правительством и партией конституционных демократов. В какой-то мере они тоже полагали, что наступление улучшит позиции России в ходе торга с несговорчивыми британцами и французами[973]. Социалисты-небольшевики фатально ошибались.

Поскольку союзники отказывались вести переговоры о завершении военной мясорубки в отсутствие никак не дававшейся им решительной победы, единственной разумной позицией для Временного правительства и Совета была бы стратегическая оборона. Одновременно русское правительство могло бы выбить почву из-под ног у крайних левых, попытавшись договориться с Германией о приемлемом сепаратном мире. Если бы такая попытка провалилась, вину за нее можно было бы возложить на немцев и тем самым оправдать дальнейшее номинальное участие России в войне. Но даже если российский истеблишмент не смог бы прийти к консенсусу о необходимости порвать с союзниками и начать сепаратные переговоры с Германией, угроза подобного шага могла бы стать козырем, который вынудил бы союзников пойти навстречу Временному правительству, по крайней мере на словах выражавшему запоздалое желание провести формальную межсоюзническую конференцию с целью обсуждения и возможного пересмотра целей войны[974].

Еще в сентябре-октябре 1916 года, после того как выдохлось Брусиловское наступление, царская Россия и Германия вступили в тайные переговоры о сепаратном мире, которые проводились в Швеции, Дании, Швейцарии и Ковно (на территории Российской империи, оккупированной Германией). Когда слухи о русско-германских переговорах дошли до Великобритании и Франции, те поспешили заключить с Россией новые финансовые соглашения, наконец согласившись удовлетворить некоторые давние русские требования[975]. Россия не могла обойтись без финансовой помощи и военных поставок от союзников, однако в 1917 году она, возможно, могла себе выторговать еще больше. Как бы то ни было, строго оборонительная позиция обеспечивала стране передышку в ожидании того момента, когда Америка полностью развернет свои силы на Западном фронте.

Но вместо этого 18 июня (1 июля по западному календарю) на Восточном фронте с мощнейшей в истории России артиллерийской подготовки началось безумно рискованное наступление, затеянное Керенским и Советом: канонада, ставшая возможной благодаря гигантским запасам снарядов, произведенных российскими рабочими (80 % которых трудилось на военных заводах), продолжалась два дня без перерыва. Несмотря на некоторые первоначальные успехи — особенно удачно действовали войска под началом генерала Корнилова, — многие русские части не желали идти в наступление; в некоторых из них бойцы пытались убить своих командиров, а в других митинговали, стремясь придумать, как избежать этой адской бойни[976]. Главный удар был нацелен на уязвимые австро-венгерские войска — этот урок был получен в ходе Брусиловского наступления 1916 года — однако пробудившийся зверь германской армии безжалостно контратаковал[977]. Вследствие бессмысленного российского наступления немцы лишь проникли намного дальше на российскую территорию — Германия захватила Украину, — а российская армия была разорвана в клочья[978]. Кроме того, наступление подорвало авторитет представителей умеренных социалистов в Совете и в солдатских комитетах[979]. Представителей Центрального исполнительного комитета, пытавшихся склонить солдат к тому, чтобы выполнять приказы и вернуться в бой, избивали и брали под стражу — эта участь постигла и Николая Соколова, одного из авторов Приказа № 1. Как справедливо отмечает один историк,

Весь 1917 год можно рассматривать как политическое сражение между теми, кто усматривал в революции средство положить конец войне, и теми, кто усматривал в войне средство положить конец революции[980].

Первый неудачный путч Керенского

Ленин, весной 1917 года вернувшись в Россию, занял левый полюс российской политики, нападая на Керенского и поливая грязью прочих марксистов в составе Совета, однако июньское наступление, организованное Керенским при поддержке Совета, оправдало экстремистскую позицию Ленина, которая отныне была уже не экстремистской. Показательно, что к нему примкнул даже талантливый Лев Троцкий.

Троцкий был восходящей звездой. Он родился почти в один год со Сталиным, но это случилось в другом уголке империи — на юге Украины, в черте оседлости, в 200 милях от черноморского порта Одессы. Его отец, Давид Бронштейн, был человеком неграмотным, но благодаря трудолюбию так удачно занимался сельским хозяйством, что к моменту рождения его сына семья Троцких владела 250 акрами земли и арендовала еще 500[981]. Мать Троцкого Анна, тоже лояльная подданная царя, была культурной женщиной, избравшей для себя жизнь жены фермера и заразившей любовью к знаниям своих четырех выживших детей (из восьми родившихся). Юный Лейба — по-русски Лев — был отправлен в хедер (еврейскую начальную школу), несмотря на то что он не говорил на идиш, но затем его перевели в немецкую школу при лютеранской церкви в Одессе, где он был одним из первых учеников в своем классе несмотря на то, что был на год исключен из-за конфликта учащихся с учителем-французом из Швейцарии. В своей следующей школе, в городе Николаеве, он усиленно занимался литературой и математикой; как вспоминали очевидцы, близких друзей у него не было. «Активно проявлять свою волю, возвышаться над всеми, быть всюду и всегда первым, — это всегда составляло основную сущность личности Бронштейна», — писал знавший его в ту пору Г. А. Зив[982]. Примерно в 17-летнем возрасте Бронштейн стал революционером. Как и Сталин, он был арестован, будучи еще подростком (в 1898 году), и сослан в Сибирь. В 1902 году он взял себе фамилию одного из своих тюремщиков, превратившись в Троцкого, и бежал из ссылки, после чего в 23-летнем возрасте познакомился в Лондоне с Лениным и Мартовым — тогда еще союзниками. На следующий год, на судьбоносном II съезде Российской социал-демократической рабочей партии во время спора по вопросу о партийной организации Троцкий встал на сторону Мартова и вскоре после этого обрушился на Ленина в печати. И все же Троцкий никогда особенно не сближался с меньшевиками: он дистанцировался от всех групп. На протяжении долгого времени он жил в Европе, где сотрудничал с периодическими изданиями немецких социал-демократов и водил знакомство с марксистским патриархом Карлом Каутским, которого называл «седовласым и очень жизнерадостным маленьким старичком» и с которым вел знаменитую полемику о необходимости террора («…террор может быть очень действителен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены»)[983].

В момент свержения царизма оказавшись в Нью-Йорке, Троцкий в апреле 1917 года отправился в Россию, по пути был арестован в Канаде, освобожден благодаря заступничеству тогдашнего министра иностранных дел Милюкова и прибыл на Финляндский вокзал в Петрограде 4 мая, через месяц после Ленина[984]. Мускулистый, энергичный, непримиримый Троцкий в своем пенсне сразу же стал сенсацией, объезжая крупнейшие заводы, а также гарнизонные казармы, а по вечерам обычно выступая в столичном цирке «Модерн», находившемся через реку от Зимнего дворца, где он возбуждал огромную аудиторию политическими речами. «Обшарпанный, мрачный амфитеатр, освещенный пятью слабо мерцавшими лампочками, свисавшими на тонкой проволоке, был забит снизу доверху, до потолка: солдаты, матросы, рабочие, женщины — и все слушали с таким напряжением, как если бы от этого зависела их жизнь», — писал Джон Рид, бывший чирлидер из Гарварда[985]. Как вспоминал Троцкий, «Каждый квадратный вершок бывал занят, каждое человеческое тело уплотнено. Мальчики сидели на спине отцов. Младенцы сосали материнскую грудь <…> Я попадал на трибуну через узкую траншею тел, иногда на руках»[986]. Как отмечал в то время один социал-демократ, «Вот пришла великая революция, и чувствуется, что как ни умен Ленин, а начинает тускнеть рядом с гением Троцкого»[987]. Собственно говоря, 10 мая Ленин пригласил Троцкого вступить в ряды большевиков[988]. И Троцкий, многие годы безжалостно высмеивавший Ленина, а в течение войны еще больше отдалившийся от него в интеллектуальном плане, летом 1917 года ответил согласием на это приглашение, перейдя в ленинизм — то есть подписавшись под требованием о немедленной передаче власти Советам.

Еще более грандиозными были скрытые структурные сдвиги. От Российской императорской армии все быстрее откалывались отдельные формирования, де-факто превращавшиеся в национальные армии — в первую очередь украинскую и финскую, но также и эстонскую, литовскую, грузинскую, армянскую и крымско-татарскую, — тем самым предвосхищая распад империи[989]. Временное правительство во все большей степени становилось дутой величиной. Петроградский совет и особенно солдатские комитеты были глубоко дискредитированы. Однако в июле 1917 года, несмотря на то что политическая ситуация все сильнее благоприятствовала Ленину, большевистская партия едва не была уничтожена. 2 июля конституционные демократы вышли из коалиционного Временного правительства; 3–5 июля в обстановке слухов о том, что столичный гарнизон будет отправлен на фронт, в Петрограде произошел сумбурный мятеж с участием пулеметной части и кронштадтских матросов. Солдаты и матросы, объединившиеся с радикально настроенными рядовыми большевиками под лозунгом «Вся власть Советам!», сумели захватить ключевые точки в столице. Убитые и раненые насчитывались сотнями. Керенский находился на фронте. 4 июля многолюдная толпа в Таврическом дворце потребовала встречи с руководителем Совета; когда к толпе вышел вождь партии эсеров Виктор Чернов, какой-то матрос закричал: «Бери власть, сукин сын, когда ее тебе дают!». Мятежники арестовали Чернова и его пришлось выручать[990]. Но к вечеру разразился сильнейший ливень, прогнавший людей с улиц[991]. Колеблющееся большевистское руководство упустило момент, и Керенский немедленно перешел в контратаку, обвинив его в измене, выражавшейся в вооруженном восстании и в получении денег от врага. Тем самым он сделал блестящий ход, воспользовавшись ситуацией, созданной не им.

Широко распространена версия о том, что большевики тайно получали деньги от немцев. Партии каким-то образом удавалось издавать газеты, совокупный дневной тираж которых превышал 300 тысяч штук; одна лишь «Правда» расходилась тиражом 85 тысяч экземпляров. По сравнению с тиражом буржуазных (1,5 миллиона экземпляров в день в столице) или эсеровско-меньшевистских изданий (700 тысяч) большевистское издательское дело может показаться пустяком, но в дополнение к этому партия издавала множество брошюр и сотни тысяч листовок, для чего требовалось финансирование[992]. 5 июля в российских газетах появились документы, доказывавшие, что Ленин и прочие большевики состоят на содержании у немцев. «Теперь они нас перестреляют, — говорил Ленин Троцкому. — Самый для них подходящий момент»[993]. Утром 6 июля Контрразведывательное бюро Временного правительства разгромило редакцию и типографию «Правды». Войска произвели налет на большевистскую «крепость» (особняк Кшесинской), где им сдалось около 400 большевиков, хотя они и были вооружены до зубов. Андрей Вышинский, начальник гражданской милиции в центре Москвы — и будущий судья-палач на сталинских «больших процессах» — выписал ордеры на арест 28 главных большевиков, включая Ленина[994]. Тот, вовремя предупрежденный, спасся бегством, сперва при содействии Сталина укрываясь на квартире у Аллилуевых, а затем вместе с Зиновьевым перебравшись в российскую Финляндию. Как гласит фольклор, Сталин лично сбрил Ленину бороду, чтобы тот был похож на финского крестьянина[995]. Ленин потребовал, чтобы ему доставили его заметки, и писал в своем убежище книгу «Государство и революция», работу над которой он завершил в августе-сентябре 1917 года. В ней утверждается, что всякое государство является орудием господства одних классов над другими и что по этой причине новый класс, пришедший к власти (например, рабочий класс), должен создать свое собственное государство — «диктатуру пролетариата» — ради борьбы с остатками прежних правящих классов и распределения ресурсов в течение переходного периода[996]. В то же время два учреждения Временного правительства собирали многотомные досье, готовясь к публичному суду над Лениным и его соратниками, обвиняемыми в измене[997].

Таким образом, несмотря на провал наступления на фронте, подготовленного Керенским как военным министром, июль 1917 года благодаря атаке Керенского на большевиков, казалось, стал поворотным моментом. Керенский был полон решимости вырвать победу из когтей поражения. В целом под арестом оказались почти 800 большевиков и радикальных элементов, включая Каменева, едва не павшего жертвой самосуда, но это не коснулось Сталина (по причинам, оставшимся неясными)[998]. 6 июля, в обстановке арестов, широко освещавшихся в печати, военный министр вернулся с фронта в столицу, а на следующий день все правительство во главе с номинальным премьер-министром князем Георгием Львовым подало в отставку. Как отмечал Львов, «Для того чтобы спасти положение, надо было бы разогнать Советы и стрелять в народ. Я не мог этого сделать. А Керенский это может…»[999].

Однако Львов, удалившийся на отдых в Москву, ошибался: настал час не Керенского, а Лавра Корнилова. 7 июля Керенский назначил Корнилова командовать Юго-Западным фронтом. 12 июля Керенский объявил о восстановлении смертной казни на фронте за нарушения дисциплины, а два дня спустя была ужесточена военная цензура. Кто мог бы проводить эти меры в жизнь, оставалось неясно, но 18 июля Керенский сместил генерала Брусилова и предложил должность верховного главнокомандующего Корнилову. Прежде чем соглашаться на предложение Керенского, Корнилов спросил мнения у других генералов. В марте 1917 года, когда Корнилов сменил арестованного Сергея Хабалова на посту командующего Петроградским военным округом, именно ему пришлось выполнять приказ об аресте царицы Александры, однако в апреле 1917 года, когда Корнилов попытался использовать войска для подавления волнений в столице, Совет заставил его отменить свой приказ, претендуя на исключительное право командовать столичным гарнизоном; раздосадованный Корнилов потребовал перевода на фронт. Там солдаты-призывники предъявляли требования своим офицерам, а все успехи Корнилова, в июне 1917 года сумевшего прорвать австрийские линии, пошли прахом, когда русские войска отказались наступать. Применявшиеся на фронте меры устрашения против русских солдат обернулись мародерством, зверствами в отношении гражданского населения и дальнейшим подрывом дисциплины[1000]. Несмотря на это, Корнилов требовал лишить солдатские комитеты реальных полномочий и восстановить смертную казнь в тыловых гарнизонах. Керенский уже выслушивал аналогичные требования, выдвигавшиеся даже умеренными представителями Генштаба на совещании в Ставке, состоявшемся 16 июля[1001]. Кроме того, Корнилов потребовал полной независимости при проведении военных операций и в кадровых вопросах, а также принятия военно-мобилизационного плана для промышленности наподобие того, который выполнялся генералом Людендорфом в Германии[1002]. 21 июля почти ультимативные условия, выдвинутые Корниловым, просочились в печать — и его популярность среди правых политиков взлетела до небес[1003]. На словах Керенский согласился на условия Корнилова, и последний заступил на должность верховного главнокомандующего, но после того, как во исполнение условий Корнилова в военном министерстве были составлены соответствующие документы, Керенский стал медлить с их подписанием, протянув с этим до августа, что вызвало гнев и подозрения со стороны Корнилова, между тем как сам Керенский все сильнее опасался этого человека, возвышенного им самим[1004].

26 июля — 3 августа 1917 года большевики провели партийный съезд, первый после 1907 года. (Этот съезд был шестым, включая учредительный съезд Российской социал-демократической партии, состоявшийся в 1898 году в Минске, последний прошедший на российской территории.) Невзирая на угрозу ареста, около 267 делегатов (включая 157 с правом голоса), многие из которых прибыли из провинции, собрались в заводском Выборгском районе Петрограда, где они были в безопасности. Поскольку Ленин с Зиновьевым скрывались, а Каменев с Троцким сидели в тюрьме, организацией съезда занимался Свердлов, которому помогал Сталин. На их долю выпало неблагодарное дело отказа в допуске на съезд представителям почти 30 фронтовых армейских частей и 90 петроградских заводов и частей городского гарнизона, зараженных радикальными настроениями. Сталин выступил с приветственным словом и главным политическим отчетом, что являлось ответственнейшим поручением. «Он носил скромный серый пиджак и сапоги и говорил тихим, неторопливым, совершенно спокойным голосом», — говорил один очевидец, отмечая по поводу грузинского выговора Сталина, что другой товарищ в одном ряду с ним «не мог сдержать легкой усмешки, когда оратор произнес одно слово каким-то особенно мягким тоном и со своим характерным акцентом»[1005]. Сталин признавал серьезный урон, нанесенный «преждевременным» июльским восстанием. Тем не менее он с вызовом спросил: «Что такое Временное правительство?» — и сам ответил: «Это марионетка, жалкая ширма, за которой скрываются кадеты, военная клика и капитал Антанты — три столпа контрреволюции». Он предсказывал, что следует ожидать новых взрывов.

В последний день работы съезда, при обсуждении проекта резолюции по докладу Сталина, он высказался против предложения Евгения Преображенского о включении в резолюцию ссылки на революцию в странах Запада. «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму, — возразил Сталин. — До сих пор ни одна страна не пользовалась такой свободой, какая была в России, не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии <…> Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»[1006].

Этот любопытный спор свидетельствует о наличии у Сталина проницательности, в которой ему почти всегда отказывают. Его аргумент был принят и поправка о том, что победа социалистической революции в России возможна «при наличии пролетарской революции на Западе», не прошла.

Благодаря уместным замечаниям Сталина, а также его в целом высокому мнению о России, не разделявшемуся Лениным, воинственность Ленина возрастала даже несмотря на его отсутствие[1007]. Однако над Лениным по-прежнему нависала угроза процесса, и, когда Сталин сообщил делегатам съезда, что при определенных условиях Ленин с Зиновьевым могут предстать перед судом, он сразу же столкнулся с решительными возражениями. Однако обещанный процесс над большевиками так и не состоялся. Противостояние Керенского с Лениным отошло в тень поединка между Керенским и Корниловым[1008].

Второй неудачный путч Керенского

В середине июля Керенский решил провести в Москве, древней столице страны, государственное совещание, назначив его на середину августа и пригласив на него промышленников, землевладельцев, всех бывших депутатов Думы, делегатов от местных органов самоуправления и от высших учебных заведений, представителей советов и крестьянских комитетов, а также военное руководство — всего около 2500 участников, которые собрались в Большом театре[1009]. Театра там в самом деле хватало. Речь Керенского, прозвучавшая 12 августа на открытии совещания, произвела сильное впечатление на собравшихся, как будто бы укрепив его авторитет. На словах его намерение заключалось в том, чтобы совещание привело к «сплочению» российских политических сил, хотя газеты насмешливо писали, что он прибыл в Москву, где венчались на царство русские монархи, чтобы «короноваться». Газета Совета, ссылаясь на маркеры классовой принадлежности, сетовала на то, что «Визитки, сюртуки и крахмальные сорочки доминируют над [простонародными] косоворотками»[1010]. Тем не менее Совет, в свою очередь, исключил из состава делегации большевиков, не пожелавших дать обещание подчиняться коллективным решениям Совета (включая и решения о возможном уходе с совещания). Московские рабочие, бросая вызов Совету, в день открытия совещания устроили «дикую» забастовку, организацию которой приписывали себе большевики[1011]. «Не ходят трамваи, — сообщали „Известия“, — закрыты кофейные и рестораны», включая и буфет в Большом театре. К забастовке присоединились и рабочие-газовщики, и город погрузился во тьму[1012].

В воскресенье 13 августа при свете дня с фронта прибыл Корнилов. На Александровском (ныне Белорусском) вокзале его туркмены-текинцы в красных халатах выскочили на перрон с шашками наголо, выстроившись в живописные шеренги. Миниатюрный Корнилов в парадном мундире, появившийся среди моря нарядных воспитанников кадетских училищ и реющих российских триколоров, был осыпан цветами. Подобно царю, он ответил на приветствия ожидавших его министров, военных и сановников, после чего его кавалькада из двадцати автомобилей — сам генерал ехал в открытой машине — проследовала по городу, вызывая овации, в том числе и в тот момент, когда Корнилов остановился у Иверской часовни, чтобы поклониться иконе Богоматери (как делали все цари). Вечером калмык, ставший российским верховным главнокомандующим, принял еще одну делегацию доброжелателей — включая бывшего начальника штаба и верховного главнокомандующего генерала Алексеева, лидера кадетов Милюкова и вождя ультраправых Пуришкевича[1013].

Государственное совещание с участием потрепанного российского истеблишмента, остракизм, которому подвергли большевиков представители левых, реальная угроза иностранного завоевания, нависшая над отечеством, соперничество между возможными спасителями страны — все это держало очевидцев в сильном напряжении.

На заседании 14 августа Керенский как председатель пригласил верховного главнокомандующего на трибуну. Организаторы позаботились о том, чтобы перед Корниловым выступил казак из числа его сторонников: на фоне его патетической речи сам верховный главнокомандующий казался воплощением здравомыслия[1014]. «…мы… потеряли всю Галицию, потеряли всю Буковину», — объявил залу спаситель-калмык, предупредив о том, что немцы ломятся во врата Риги, преграждающей путь к российской столице. Корнилов потребовал решительных мер[1015]. Правая сторона Большого театра взорвалась овацией, в то время как левые молчали или свистели. Сложилась подходящая возможность для того, чтобы остановить сползание России в хаос и сплотить истеблишмент: некоторые промышленники требовали сделать Государственное совещание постоянным органом. Кооптация сторонников порядка и твердой власти из числа членов Совета могла бы привести к расколу в рядах левых. Еще 9 августа Сталин предупреждал в газете «Рабочий и солдат», что «Контрреволюции нужен свой парламент», орган буржуазии и помещиков, сформированный без учета голосов крестьян взамен так и не созванного Учредительного собрания, «единственного представителя всего русского народа»[1016]. Четыре дня спустя, в день открытия московского Государственного совещания, Сталин писал:

«спасатели» делали вид, что созывают «простое совещание», ничего не решающее <…> Но «простое совещание» мало-помалу стало превращаться в «государственное», потом — в «великий собор», а [затем]… в «долгий парламент»[1017].

Однако у Керенского в отношении московского Государственного совещания не имелось никаких стратегических замыслов, помимо трехдневной болтовни[1018]. Никаких институциональных решений так и не было принято.

Совещание потерпело неудачу даже на символическом уровне. Вместо демонстрации патриотического единства оно лишь подтвердило (как отмечал Милюков), что «страна разделилась на два лагеря, примирить которые было невозможно»[1019]. Хуже того, не только Сталин, но и вся левая печать, наблюдая за этим сборищем дворян, промышленников и военных, заходилась во все более истерических криках по поводу якобы усилившейся угрозы грядущей «контрреволюции». К тому же выводу пришел и Керенский, по воле которого и состоялось совещание. «После Московского совещания, — вспоминал он, — мне стало ясно, что следующую попытку переворота предпримут правые, а не левые»[1020].

Вину за надежду на смелые решения, тут же обернувшуюся разочарованием, Керенскому оставалось возлагать на самого себя. Полный развал на фронте по-прежнему угрожал самому существованию российского государства и многие конституционалисты — Милюков, Львов, Родзянко — склонялись к военному путчу во главе с Корниловым, хотя их и беспокоило то, что генерал не имел массовой народной поддержки и игнорировал практические аспекты власти. Идея, или фантазия, состояла в том, чтобы при помощи Корнилова силой «восстановить порядок» — возможно, путем военной диктатуры, — а впоследствии, в более благоприятных условиях, созвать учредительное собрание[1021]. Аналогичные мысли о наведении порядка приходили в голову генералу Алексееву, вице-адмиралу Александру Колчаку (до июня командовавшему Черноморским флотом) и прочим участникам бесед с Корниловым. Последний, несомненно, замышлял свержение как Временного правительства, так и Совета с тем, чтобы предотвратить предполагаемый большевистский путч, повесить Ленина и его сторонников, распустить Совет и, возможно, самому прийти к власти, по крайней мере временно[1022]. Но это представлялось наихудшим вариантом. У будущего военного заговорщика не имелось надежных средств связи: шоферы, ординарцы и телеграфисты сообщали о подозрительных действиях солдатским комитетам и Совету[1023]. Поэтому Корнилов сотрудничал с Временным правительством. Как он справедливо считал, последнее было не способно справиться с ситуацией. Тем не менее Керенский говорил Корнилову о желательности «сильной власти» и совместно с правительством обеспечивал законные перемещения войск. Еще 6–7 августа Корнилов с одобрения Керенского приказал генерал-лейтенанту Александру Крымову, командиру 3-го кавалерийского корпуса, перевести свои части с юго-запада (Румынского фронта) в Великие Луки (в Псковской губернии). Войска, подчинявшиеся Крымову, включая и так называемую Дикую дивизию, комплектовавшуюся горцами-мусульманами с Северного Кавказа (чеченцами, ингушами, дагестанцами), которые считались наиболее надежными во всей армии, использовались для политического укрепления фронта[1024]. 21 августа пала Рига — как и предсказывал Корнилов на московском Государственном совещании — и Керенский приказал Корнилову перевести фронтовые части под Петроград с целью защиты столицы и подавления предполагавшегося мятежа большевиков, считавшихся немецкими агентами. Все это осуществлялось втайне.

Умеренные социалисты по-прежнему не желали ни того, ни другого: ни союза с ультраправыми контрреволюционерами, ни участия в захвате власти левыми экстремистами[1025]. Однако большевики приветствовали поляризацию сил как желанный и неизбежный процесс. «Или — или! — писал Сталин 25 августа 1917 года. — Либо с помещиками и капиталистами, и тогда — полное торжество контрреволюции. Либо с пролетариатом и беднейшим крестьянством, и тогда — полное торжество революции. Политика соглашений и коалиций обречена на крах»[1026].

Передвижение войск Крымова, производившееся по приказу Корнилова и с явного одобрения Керенского ради предотвращения предполагавшегося большевистского переворота и укрепления политической власти от имени безнадежно безвольного Временного правительства, вылилось в противостояние Керенского и Корнилова. С того момента, как начался этот процесс, между 26 и 31 августа 1917 года, и по сей день комментаторы делятся на два, по видимости противоположных, лагеря[1027]. Представители первого утверждают, что это был путч, устроенный Корниловым с целью стать диктатором под предлогом защиты Временного правительства. Согласно второй точке зрения, это была чудовищная провокация Керенского, затеянная им ради низложения Корнилова и установления собственной диктатуры. И та и другая интерпретация верны[1028].

Примерно в полночь в субботу 26 августа — после того, как Керенский и Корнилов обменялись друг с другом множеством очень путаных посланий, а также посланцев и псевдопосланцев, — премьер-министр созвал чрезвычайное заседание кабинета и потребовал для себя «всей полноты власти» ради подавления контрреволюционного заговора. Временное правительство в полном составе подало в отставку[1029]. Сразу же после этого, в 2.40 ночи в воскресенье 27 августа, Корнилов телеграфировал правительству о том, что корпус генерал-лейтенанта Крымова ради предотвращения предполагаемого большевистского мятежа в столице, как и было обговорено, «сосредотачивается в окрестностях Петрограда к вечеру 28-го августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении 29-го августа»[1030]. В четыре часа ночи Керенский известил Корнилова телеграммой о его смещении. Представители Генштаба в Ставке увидели в этой телеграмме либо фальшивку, либо признак того, что Керенский взят в заложники левыми экстремистами. Корнилов торопил Крымова. Различные наивные персонажи в столице пытались выступить посредниками, чтобы покончить с «недопониманием», но Керенский отверг их услуги. 27–28 августа газеты в специальных выпусках опубликовали обвинение верховного главнокомандующего в измене, подписанное Керенским[1031]. Корнилов в ярости разослал всем командующим фронтов телеграммы, в которых клеймил Керенского как лжеца, действующего под нажимом большевиков «в полном согласии с планами Германского генерального штаба». В своем встречном воззвании к общественности Корнилов подчеркнуто называл себя сыном «казака-крестьянина» и утверждал, что желает лишь «сохранения Великой России» и клянется «довести народ, путем победы над врагом, до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни»[1032]. Керенский призвал Совет собирать силы для борьбы с «контрреволюцией». Рабочие-железнодорожники и специально отряженные мусульманские агитаторы не оставляли в покое людей из «Дикой дивизии» Крымова. Впоследствии Троцкий писал, что «армия, которая поднялась против Корнилова, была будущей армией октябрьского переворота»[1033]. В то же время обошлось без вооруженных столкновений[1034]. В ночь с 30 на 31 августа Крымов приехал в Петроград на автомобиле, получив от Керенского гарантии личной безопасности, и прибыл к вызвавшему его премьер-министру, который велел ему явиться в военно-полевой суд. После этого Крымов отправился на частную квартиру и там застрелился[1035].

Сталин радовался тому, что «Контрреволюция… сломлена», но предупреждал, что окончательная победа над ней еще не достигнута. «Против помещиков и капиталистов, против генералов и банкиров, за интересы народов России, за мир, за свободу, за землю, — таков наш лозунг, — писал он 31 августа. — Создание правительства рабочих и крестьян — такова вторая задача»[1036]. Содержавшийся под арестом бывший царь Николай II частным образом выражал разочарование тем, что Корнилову не удалось установить военную диктатуру. «Тогда я впервые услышал, чтобы царь сожалел о своем отречении», — вспоминал наставник царевича Пьер Жильяр[1037]. При любой попытке переворота даже многие из числа посвященных колеблются, не зная, как им быть, и встают на поддержку путчистов лишь после того, как в их действиях намечается успех[1038]. Антанта 28 августа дала знать, что она поддержит попытки «сплочения» России в рамках войны с общим врагом; поддержку Корнилову выражали и российские деловые круги. Но Корнилов так и не покинул фронтовую Ставку в Могилеве[1039]. Все это делает Корниловский мятеж странным путчем, опиравшимся на сотрудничество Керенского, который фактически предал Корнилова до того, как у Корнилова появилась возможность предать его[1040]. Однако августовские действия Керенского против Корнилова представляют собой его второй неудачный путч: первым был его провалившийся июльский путч, направленный против Ленина и большевиков.

Мы уже никогда не узнаем, действительно ли летом 1917 года существовало подлинно массовое правое движение, которое ожидало гальванизации и, может быть, в конечном счете было способно к сплочению. И все же кое-какие намеки на умонастроения масс можно усмотреть в истории «Маленькой газеты» (то есть газеты для «маленьких», или простых, людей), периодического издания правого толка, основанной в 1914 году и издававшейся Алексеем Сувориным (псевдоним Порошин), сыном знаменитого российского издателя и критика-консерватора. «Маленькая газета», вульгарный и малограмотный листок, представлявший собой яркую хронику реальной прозы жизни, пользовался большой популярностью среди петроградских низов: рабочих, солдат, инвалидов войны, безработных, тех, у кого не было денег, чтобы снимать жилье, и кого обсчитывали торговцы — короче говоря, среди большей части тех, кто населял столицу в годы войны. «Маленькая газета», заставлявшая читателей проливать слезы или хохотать над зарисовками из повседневной жизни, но в то же время обличавшая политическую трусость элит, противостояла российским социалистическим партиям и требовала ареста Ленина еще до того, как Временное правительство выписало соответствующий ордер. Она клеймила Временное правительство и Керенского за бездарность и бесхребетность, грозилась все более обширными военными аннексиями и призывала передать руководство страной в руки решительных людей (в первую очередь вице-адмирала Колчака). Кроме того, она сообщала о доле евреев в составе Cоветов, прибегая ко всем известным кодовым словам, таким как Рабинович. Петроградский совет называл «Маленькую газету» «изданием погромщиков» и призывал типографских рабочих не печатать ее. Тем не менее к июню 1917 года тираж «Маленькой газеты» вырос до 109 тысяч экземпляров, что было больше, чем у «Правды», и ее можно было найти и в столичном гарнизоне, и на соседних военно-морских базах, и на заводах. Вместе с тем трудно сказать, чему она в первую очередь была обязана своей популярностью — своей непритязательной увлекательности или призывам к «сильной руке»[1041].

После затухания Корниловского мятежа листок лишился своей популярности. Впрочем, еще до этого «Маленькая газета» начала именовать себя «социалистической», уподобляясь прото-национал-социалистам, хотя в ней было мало социалистического. Этот пусть нерешительный, но показательный поворот демонстрирует, что отныне любому правому движению, которое хотело чего-либо добиться, надлежало быть «социалистическим». Социализм в том или ином виде представлял собой неизбежную деталь политического пейзажа. Впрочем, в то же время социализм был одним из главных зол, борьба с которыми служила мотивацией для Корнилова и прочих правых. Война, способствовавшая тому, что социалистические чаяния сделались почти повсеместными, резко сократила число возможностей, имевшихся у российских правых. А то самое орудие, которым хотел воспользоваться Корнилов для восстановления порядка — армия, — отныне в большей степени, чем когда-либо, являлась важнейшим орудием социалистической революции[1042].

Номер с исчезновением

Бедный Керенский! Осознавая крайнюю необходимость в укреплении центральной власти, он вел двойную игру, которая поставила его перед сложным выбором: сотрудничать либо с Генштабом (без помощи которого было невозможно предотвратить левый переворот), либо с демократически избранным Советом (воплощавшим в себе, по мнению Керенского, массы, расположения которых он так добивался)[1043]. Однако после поворота Керенского к Совету и позорной отставки Корнилова представители истеблишмента навсегда вышли из состава Временного правительства; кое-кто даже начал выражать надежду на то, что Россию спасет иностранная интервенция[1044]. Два генерала из фронтовой Ставки отклонили срочное требование Керенского заменить уволенного Корнилова. Полностью обанкротившийся премьер-министр — оставшийся даже без правительства, не говоря уже о парламенте, — был вынужден потребовать от русской армии подчиняться приказам Корнилова. «…главнокомандующий, обвиненный в измене… — отмечал сам Корнилов, — получил приказание продолжать командование армиями, так как назначить другого нельзя»[1045].

Некоторые близкие к Керенскому лица призывали его уступить свою должность генералу Алексееву. Но вместо этого 36-летний юрист сам объявил себя верховным главнокомандующим, а генерала Алексеева — которого незадолго до того называл «пораженцем» — назначил начальником штаба. Точно так же в свое время поступил Николай II. Алексеев согласился занять эту должность спустя три дня, а через девять дней после его назначения Керенский сместил его[1046]. Изначально подвешенное в воздухе Временное правительство в составе 11 человек сократилось до одного человека. Керенский назначил себя главой нового Совета пяти, созданного по образцу французской Директории (1795–1799) в составе пяти человек, призванной занять политический центр и противостоять как правым, так и левым экстремистам; призрачная российская «Директория» номинально просуществовала несколько недель[1047]. Все шаги Керенского, предпринятые им начиная с июня 1917 года, и в первую очередь затеянное им наступление на фронте, как и его действия в августе 1917 года, изменили весь политический пейзаж, распылив правых, усилив левых и способствуя сдвигу всего левого крыла еще дальше влево.

В июле большевизм переживал острый кризис[1048]. Свежеиспеченный большевик Троцкий, как и Каменев, сидел в тюрьме, а Ленин, как и Зиновьев, прятался в шалаше в Финляндии. Остались Свердлов и Сталин. Могла ли эта парочка — в отсутствие скрывавшегося Ленина и арестованного Троцкого — привести большевистскую партию к власти, казалось весьма сомнительным. Сталин писал статьи для «Рабочего пути» и редактировал эту газету — орган большевистской пропаганды, издававшийся вместо закрытой «Правды», — в то время как Свердлов принимал меры к тому, чтобы не допустить распада организации, призывая провинциалов присылать к нему на суд конкретные примеры их партийной работы (копии листовок, сведения о членстве), а затем отправляя им распоряжения[1049]. Но встать во главе собственно революции, разворачивавшейся на улицах и в окопах?

Общее политическое направление событий ни у кого не вызывало сомнений. Несмотря на успешное проведение VI съезда партии в конце июля — начале августа, лозунг «Вся власть Советам!» был отложен в сторону, а затем — бац! — в конце августа внезапно материализовалась давно ожидавшаяся «контрреволюция»[1050]. И лозунг «Вся власть Советам!» снова был взят на вооружение как призыв к смене правящего класса. Утверждалось, что классы, находившиеся у власти, оказались не способны возглавить буржуазно-демократическую революцию (без которой не могло быть и социализма); наоборот, они перешли на открыто контрреволюционные позиции. Генералы не могли обеспечить мира. Банкиры не могли обеспечить экономических реформ. Помещики не могли обеспечить перераспределения земли. Буржуазия оказалась слишком слабой. Необходимо было брать власть, иначе все завоевания были бы утрачены и весь революционный процесс пошел бы прахом. Во главе революции следовало встать рабочим и крестьянам[1051]. Эту программу впервые признали левые крылья эсеров и даже меньшевиков. «В дни корниловщины, — указывалось в „Рабочем пути“, редактором которого был Сталин, — власть уже перешла к советам»[1052].

Противостояние Керенского и Корнилова решительно изменило ситуацию в пользу большевиков[1053]. Одновременно с тем, как был отдан приказ об аресте Корнилова и многих других высокопоставленных офицеров в могилевской Ставке, были освобождены практически все арестованные большевики, еще не вырвавшиеся на свободу сами, и в первую очередь Троцкий (он был выпущен 3 сентября под залог в 3 тысячи рублей). 25 сентября — в тот же день, когда была похоронена смехотворная идея Керенского о «Директории» — Троцкий был избран председателем Петроградского совета. Это восхождение — из тюрьмы в вожди этого органа, пользовавшегося массовой поддержкой, — было связано с тем, что большевики неожиданно получили большинство в Совете. (Помимо этого, отныне большевикам принадлежало и большинство в Московском совете.) Не менее поразительным было и то, что подавляющая часть 40 тысяч винтовок, которые Керенский приказал раздать с целью отражения Корниловского мятежа, досталась заводским рабочим — до этого рабочие по большому счету не были вооружены — и многие из этих «красногвардейцев» перешли на сторону большевиков. Сталин 6 сентября 1917 года публично признал, каким подарком для большевиков стала корниловщина: «Слабость революции 1848 года в Германии Маркс объяснял, между прочим, тем, что там не было сильной контрреволюции, которая подстегивала бы революцию и укрепляла ее в огне борьбы»[1054]. В России, как подчеркивал Сталин, явление контрреволюции в обличье Корнилова подтвердило необходимость «коренного разрыва с партией кадетов», то есть с Временным правительством. 16 сентября, в очередной передовице, Сталин решительно выдвинул требование о немедленной передаче всей власти советам. «Основной вопрос революции есть вопрос о власти, — указывал он. — Характер революции, ход и исход ее, целиком определяется тем, в чьих руках власть, какой класс стоит у власти», и потому социалисты от имени пролетарского класса должны взять руководство русской революцией в свои руки[1055].

После завершившихся жестоким провалом «Июльских дней», обернувшихся массовыми арестами большевиков, многие утратили веру в какое-либо восстание, опасаясь того, что оно может привести к их полной гибели. Однако Ленин, скрываясь в Финляндии, рассылал оттуда маниакальные директивы с требованиями немедленного путча, утверждая, что «волна настоящей анархии может стать сильнее, чем мы»[1056]. Российский фондовый рынок рухнул. Дезертиры и преступники грабили население. «В Ростове взорвана городская дума, — сообщала той осенью одна из московских газет. — В Тамбовской губернии происходят сельские погромы <…> В ряде мест на Кавказе идет резня. На Волге, под Камышином, солдаты грабят поезда…»[1057]. У хлебных лавок, как и в феврале 1917 года, вновь выстроились очереди[1058]. Должностные лица, отвечавшие за продовольственное снабжение, предлагали демобилизовать армию, потому что были не в состоянии кормить ее[1059]. Керенский вместе с номинально восстановленным кабинетом министров Временного правительства перебрался в более безопасный Зимний дворец, разместившись в бывших покоях Александра III, где он спал в кровати царя и работал за его столом; его личные привычки подвергались все большим насмешкам, причем не только со стороны разъяренных правых, распускавших ложные слухи о его еврейских корнях и о его подпольной работе на немцев[1060]. Вскоре уже начали говорить о романе Керенского с одной из дочерей Николая II, примерно как в свое время говорили о Распутине. (Керенский разошелся с женой.) Все это возбуждало Ленина. «…мы имеем тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере, кои могут сразу взять и Зимний Дворец, и Генеральный Штаб, и станцию телефонов, и все крупные типографии, — утверждал он 7 октября. — Керенский будет вынужден сдаться»[1061]. Сталин воспроизводил слова Ленина в обращении к массовой аудитории, упирая на то, что рабочим, крестьянам и солдатам следует ожидать нового удара со стороны Керенского и Корнилова. «Контрреволюция мобилизуется — готовьтесь к отпору», — призывал он в статье, опубликованной утром 10 октября[1062].

Тем не менее Центральный комитет медлил, и Ленин где-то между 3 и 10 октября рискнул перебраться из Финляндии в Петроград; 10 октября, в парике и в очках, и без своей бороды, он впервые после июля встретился на частной конспиративной квартире с Центральным комитетом. Из 21 члена ЦК присутствовало лишь 12. Свердлов, выступивший с докладом, ссылался на якобы массовую поддержку восстания. После уговоров, продолжавшихся почти всю ночь, Ленин добился того, что десять из двенадцати присутствовавших высказались за немедленный переворот; против были Каменев и Зиновьев. Сталин проголосовал за резолюцию Ленина, написанную карандашом на листке бумаги из детского альбома и гласившую: «вооруженное восстание неизбежно и момент для него настал». Впрочем, дата на нем не была проставлена. («Но когда это восстание будет возможно — может быть через год — неизвестно», — отмечал 15 октября Михаил Калинин[1063].) 18 октября Зиновьев и Каменев выступили в популярной газете «Новое время» с возражениями против переворота — по сути, тем самым дав понять, что он готовится[1064]. Ленин отозвался на это выступление яростным письмом, в котором называл их «штрейкбрехерами» и требовал их исключения из партии[1065]. Сталин позволил Зиновьеву выступить с примирительным ответом в редактировавшейся им главной большевистской газете, снабдив ее примечанием от редакции. «В свою очередь, мы выражаем надежду, что после заявления Зиновьева <…> вопрос можно считать закрытым, — сообщалось в анонимном примечании. — Резкий тон статьи Ленина не меняет того факта, что в принципе мы придерживаемся того же мнения»[1066]. Зиновьев и Каменев, вероятно, воспринимались как потенциальные союзники, способные уравновесить возраставшее влияние Троцкого.

В квартире Фофановой, где укрывался Ленин, не было телефона, хотя Крупская сновала туда-сюда с письменными и устными посланиями Ленина, требовавшего от Центрального комитета действий[1067]. В период с 10 по 25 октября Ленин лишь один раз встретился с Троцким — 18 октября, на частной квартире, служившей ему убежищем, — но этого раза хватило; 20 октября на заседании Центрального комитета Троцкий сурово осудил попытку Сталина сыграть роль внутрипартийного миротворца и члены ЦК проголосовали за принятие отставки Каменева. Троцкий в еще большей степени, чем ЦК, стал главным орудием выполнения ленинской воли. В свою очередь, Керенский изгнал большевиков из особняка Кшесинской («атласного гнезда придворной балерины», согласно пикантному определению Троцкого). Они сделали своей резиденцией учебное заведение для дворянских дочерей, Смольный институт, находившийся дальше от центра города, чем Таврический дворец. Совет, выселенный из Таврического дворца, тоже перебрался в Смольный. Именно там Центральный исполнительный комитет Совета перевесом в один голос (13 против 12) одобрил создание оборонительного Военно-революционного комитета (ВРК), и 12 октября это решение было поддержано и Советом[1068]. Создание этого вооруженного органа — первоначально предложенное меньшевиками — обосновывалось необходимостью утихомирить беспокойный гарнизон и иметь силы для отражения немецкого наступления на столицу. Однако Троцкий, понукаемый Лениным, впоследствии от имени большевиков использовал ВРК для того, чтобы столкнуть с дороги труп Временного правительства. Отныне в руках у Ленина были все рычаги.

На 20 октября был назначен II Всероссийский съезд Советов, что было для большевиков чрезвычайно большой удачей, и Троцкий выдвинул блестящую идею захватить власть одновременно с открытием съезда и тем самым присвоить себе ключевой источник легитимности и вместе с тем поставить всех прочих социалистов перед свершившимся фактом[1069]. Представлялось, что многие делегаты не успеют вовремя прибыть в Петроград, и 17–18 октября умеренные социалисты заставили Центральный исполнительный комитет Совета отложить съезд до 25 октября — что было очень важно для большевиков, получавших время для подготовки к перевороту[1070]. (Первое заседание Военно-революционного комитета состоялось только 20 октября[1071].) «Советская власть не только призвана уничтожить окопную страду, — заявил 21 октября Троцкий аудитории, состоявшей из солдат и матросов, согласно присутствовавшему при этом Суханову. — Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху <…> Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату… У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему». Затем Троцкий предложил резолюцию: «будем стоять за рабоче-крестьянское дело до последней капли крови». «Кто — за?.. Тысячная толпа, как один человек, подняла руки». Аналогичная сцена произошла на следующий день в цирке «Модерн», где Троцкий призвал толпу поклясться в верности революции: «Если вы поддерживаете наш курс — довести революцию до победы, если вы отдадите этому делу все силы, если вы безоговорочно будете поддерживать Петроградский cовет в этом великом деле, — давайте все вместе поклянемся на верность революции. Кто согласен с этой нашей священной клятвой — поднимите руки»[1072]. 23 октября, накануне II съезда Cоветов, ВРК во главе с Троцким вновь заявил о своем исключительном праве командовать столичным гарнизоном и через комиссаров, направленных в части гарнизона, приказал ему перейти «в боевую готовность»[1073]. Тем не менее ВРК испытывал колебания в отношении своих дальнейших действий.

Сталин к вечеру 24 октября сообщил прибывшим на съезд делегатам от большевиков, что ВРК разделился на две фракции, выступавшие за два разных курса: одна призывала «немедленно организовать восстание», вторая же советовала сперва «сплотить наши силы». По словам Сталина, большинство в Центральном комитете партии склонялось ко второму варианту, означавшему выжидательную позицию[1074]. Керенский снова пришел на выручку, приказав арестовать вождей большевиков — которых он освободил после поражения Корниловского мятежа — и закрыв две большевистские газеты: «Рабочий путь» и «Солдат» (в порядке поддержания равновесия были закрыты и две газеты правого толка). 24 октября в присутствии Сталина небольшая группа юнкеров и представителей гражданской милиции уничтожила свежий тираж газет и разломала печатные станки, однако сотрудники Сталина поспешили в Смольный с известием о налете и ВРК отрядил силы для охраны типографии, после чего печатные станки снова заработали[1075]. Приготовления к обороне революции приобрели наступательный характер. Слухи о «подозрительных» перемещениях войск по городу — «Корниловцы!» — заставили красногвардейцев захватить вокзалы и взять под свой контроль мосты и телеграф. После того как правительство отключило Смольный от телефона, ВРК захватил телефонную станцию, вновь подключил Смольный и отключил Зимний дворец. Затем красногвардейцы захватили и электростанцию, чтобы обеспечить бесперебойную подачу тока в Смольный. Как впоследствии пошутил Троцкий, «восставать как бы предоставляется правительству Керенского»[1076].

Собственно говоря, большевики так или иначе заявили бы претензии на власть — ничто не могло их остановить. Несмотря на полную неразбериху в их рядах, они все равно пришли к власти, поскольку Временное правительство просто перестало существовать, так же, как перестало существовать хваленое самодержавие[1077]. Красногвардейцы — которых описывали как «сбившуюся группку парней в рабочей одежде <…> [которые] держали в руках винтовки с примкнутыми штыками» — нигде не встречали сопротивления и к ночи 24 октября уже контролировали большинство стратегических точек города[1078]. Той ночью Керенский отправил в отставку командующего Петроградским военным округом, полковника Георгия Полковникова, но тот проигнорировал свою отставку и по военным каналам связи отправил в Ставку, представителям Генштаба, телеграмму:

Доношу, что положение Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления <…> нет никаких гарантий, что не будет попытки к захвату Временного правительства[1079].

Полковник был прав, но какой именно была численность войск гарнизона и иррегулярных отрядов, в ту ночь вставших под знамена большевиков, неясно — возможно, их было не более 10 тысяч[1080]. Генерал Алексеев впоследствии утверждал, что в Петрограде у него было 15 тысяч офицеров, треть которых была готова в любой момент выступить на защиту Зимнего дворца, но от их услуг отказались. (И вообще эти офицеры были пьяны[1081].) Петроградский гарнизон в целом не принял участия в большевистском перевороте, но что более важно, он не выступил и на защиту существующего строя[1082]. Генерал В. А. Черемисов, командующий ближайшего Северного фронта, затравленный военно-революционным комитетом, созданным поблизости от его ставки, отменил ранее отданные приказы подкреплениям, отправленным оборонять Зимний дворец[1083]. Беспомощному Временному правительству удалось призвать на подмогу только женщин и детей: иными словами, женский «Батальон смерти» (численностью в 140 человек) и несколько сотен не горевших желанием сражаться юнкеров, которых поддерживала велосипедная часть, а также некоторое количество разрозненных казаков и сорок инвалидов войны, командир которых имел вместо ног протезы[1084].

Ленин и Троцкий

В октябре 1917 года в России насчитывалось 1429 советов, включая 455 советов крестьянских депутатов; это было мощное низовое движение, но его судьба в значительной степени зависела от двух человек. 24 октября около десяти часов вечера, нарушив приказ Центрального комитета оставаться в укрытии, в Смольный прибыл Ленин, надевший парик и замотавший лицо бинтами. Его и его единственного телохранителя остановили юнкера, патрулировавшие город, но так как Ленин постарался придать себе сильно потрепанный вид, они приняли вождя большевиков за пьяного и решили не связываться с ним. У Ленина не было пропуска и ему пришлось тайком пробираться в Смольный; оказавшись внутри него, он стал призывать к немедленному захвату власти[1085]. Он мог бы и не стараться: путч уже разворачивался и без него. Тем не менее на следующий вечер открытие II съезда Советов задерживалось, так как силы Военно-революционного комитета не торопились со взятием почти никем не охранявшегося Зимнего дворца; съезд уже не мог ждать и наконец открылся в 10.40 вечера. Колонный зал Смольного, прежде использовавшийся для ученических театральных постановок, вместил от 650 до 700 делегатов, едва различимых за клубами табачного дыма. Чуть более трехсот из них были большевиками (составлявшими самый большой блок), причем на их сторону склонялись также почти сто левых эсеров. Более пятисот делегатов признавали, что настал момент для передачи «всей власти Советам», но когда большевики поставили их перед свершившимся фактом, многие из них, особенно умеренные социалисты, были рассержены[1086]. Хрупкий и неуклюжий Юлий Мартов, лидер меньшевиков, дрожащим и скрипучим голосом — свидетельствовавшим о его туберкулезе (или начинавшемся раке) — предложил резолюцию, содержавшую призыв к «мирному разрешению» кризиса и немедленным переговорам о создании правительства, которое было бы признано «всей демократией». Резолюция Мартова, встреченная «шумными аплодисментами», была принята единогласно[1087]. Но затем громогласные противники большевиков начали критиковать их заговор по аресту Временного правительства «за спиной съезда» и разжигание ими «гражданской войны», тем самым принудив большинство делегатов из числа меньшевиков и эсеров покинуть съезд в знак осуждения большевиков. «Банкроты! — кричал им вслед Троцкий, — …отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в мусорную корзину истории…»[1088].

«Мартов вышел молча и не оглядывался — он остановился только на выходе», — вспоминал другой меньшевик, Борис Николаевский. Пылкий юный большевик из Выборгского района попытался упрекнуть его, сказав: «А мы-то думали, что хотя бы Мартов останется с нами». Мартов ответил: «Когда-нибудь вы поймете, в каком преступлении вы замешаны» — и вышел из зала, махнув рукой[1089].

После нескольких месяцев открытых обсуждений в газетах, казармах, на заводах, на углах улиц и в гостиных большевистский путч наконец совершился еще до того, как подавляющее большинство населения осознало, что происходит. 25 октября по Петрограду, как обычно, ходили трамваи и автобусы, работали магазины, в театрах шли спектакли (Федор Шаляпин пел в «Доне Карлосе»). По всей империи — от Киева до Владивостока — мало кто имел представление о событиях в столице. И все же то, что власть переходит к советам, уже ни для кого не было секретом: военно-морская база в Кронштадте уже летом 1917 года, по сути, превратилась в мини-республику во главе с Советом. Ташкентский совет, отказавшийся допускать в свои ряды мусульман (составлявших 98 % местного населения), захватил власть еще до большевистского переворота в Петрограде[1090]. Самое позднее к сентябрю 1917 года вопрос заключался уже не в том, уцелеет ли призрачное Временное правительство, а в том, кто придет ему на смену в столице. Его могло бы заменить состоявшееся в августе 1917 года в Москве Государственное совещание, в потенциале способное стать (невыборным) Учредительным собранием истеблишмента, но если такая возможность и существовала, то она была упущена. В результате остался только Петроградский совет. В этом смысле ключевой вопрос заключался в том, кто будет верховодить в Совете? Большевики в этом отношении достигли поразительных успехов. В Петрограде, как и в большинстве других городов с огромными гарнизонами военного времени, самоубийственное июньское наступление Керенского, а затем его августовские заигрывания и последующий разрыв с Корниловым передали Совет в руки большевиков. Закрепиться на стремительно приобретенных позициях им помогла идея Троцкого о том, чтобы поставить II съезд Cоветов перед фактом захвата ими власти, используя для этого недавно созданный Военно-революционный комитет[1091]. Всё прочее непреднамеренно сделали противники большевистского переворота из числа социалистов, покинув съезд[1092].

Впоследствии было сказано много слов об «искусстве восстания», особенно Троцким. Где-то после 2.00 в первую ночь работы съезда (с 25 на 26 октября) Троцкий на проходившем одновременно со съездом особом заседании Петроградского совета объявил, что силы Военно-революционного комитета Петроградского совета в конце концов обнаружили в Зимнем дворце министров Временного правительства, сидевших вокруг стола в ожидании ареста. (Съезду Cоветов об их аресте сообщил Каменев — противник большевистского переворота из числа большевиков.) Ленин составил прокламацию о переходе власти к Совету (за подписью Военно-революционного комитета Петроградского совета), зачитанную съезду напыщенным Анатолием Луначарским, которого неоднократно перебивали шумные возгласы одобрения. После дискуссии присутствовавшие в зале левые эсеры согласились поддержать декрет в незначительно измененном виде; депутат от вернувшихся в зал меньшевиков-интернационалистов потребовал внести поправку, сводившуюся к призыву создать правительство, представляющее как можно более широкие слои общества, но это требование было проигнорировано. Около пяти часов утра оставшиеся в зале делегаты — преимущественно большевики и левые эсеры — в подавляющем большинстве одобрили декрет о передаче власти: против проголосовало всего двое при двенадцати воздержавшихся[1093]. Около шести утра, примерно через семь часов после начала заседания, делегаты устроили перерыв, чтобы отдохнуть. Функционирующего правительства на тот момент не существовало. Большевистский ВРК бросил бывших министров в сырые казематы Петропавловской крепости, которые до Корниловского мятежа были набиты большевиками[1094]. Однако никакого «штурма» Зимнего дворца красногвардейцами на самом деле не было: в итоге они просто проникли в дворец через незапертые двери и окна, причем большинство из них направилось прямиком в пресловутые винные погреба, роскошнее которых не знала история[1095]. Каждый новый отряд красногвардейцев, отправленных остановить разграбление дворца, сам напивался. «Мы попытались затопить подвалы, — вспоминал вождь находившихся там большевистских сил, — но пожарные… вместо этого напились»[1096].

Впрочем, самое важное то, что вследствие тщеславного переезда Керенского и его эрзац-министров в Зимний дворец Временное правительство оказалось навсегда связано с резиденцией ненавистного царизма. Эта символическая связь способствовала изображению октябрьского большевистского переворота — посредством историй о мифическом штурме Зимнего дворца — как свержению остатков старого режима, благодаря чему Февральская и Октябрьская революция превращались в непрерывный процесс.

Ленин все еще не показывался на cъезде Cоветов. Наконец, он предстал перед делегатами — под гром аплодисментов — около девяти вечера 26 октября, после открытия второго (и последнего) заседания съезда, по-прежнему одетый в тряпье, в которое он нарядился, чтобы избежать ареста по пути через столицу в Смольный. (В порядке маскировки Ленин нацепил на голову пролетарскую кепку, от которой впоследствии так и не отказался, несмотря на то что продолжал носить «буржуазный» костюм[1097].) «Невысокая коренастая фигура с большой лысой и выпуклой, крепко посаженной головой <…> Потертый костюм, несколько не по росту длинные брюки», — так описывал Джон Рид «Ленина — великого Ленина»[1098]. Он не пользовался большой известностью. В Ленине преобладала русская кровь, но у него также имелись немецкие, еврейские и калмыцкие корни. Родившийся в один год с Корниловым, Ленин был уже немолодым человеком. Он «маленького роста, широкоплеч и сухощав, — отмечал петербургский писатель Александр Куприн. — Ни отталкивающего, ни воинственного, ни глубокомысленного нет в наружности Ленина. Его скуластость и разрез глаз вверх <…> Купол черепа обширен и высок, но далеко не так преувеличенно, как это выходит в фотографических ракурсах <…> Остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж. Руки у него большие и очень неприятные <…> На глаза его я засмотрелся <…> от природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это вместе с быстрыми взглядами исподлобья придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости»[1099]. Аналогичным образом описывал впечатление, которое производили коренастая фигура Ленина и его глаза («необыкновенные, пронизывающие, полные внутренней силы и энергии, темно-темно-карие»), и большевик Глеб Кржижановский, но в то же время он отмечал поразительное своеобразие его внешности: «Приятное смуглое лицо с несколько восточным оттенком»[1100]. Хотя облик Ленина не был таким же азиатским, как у миниатюрного, жилистого Корнилова, черты его лица, несомненно, были отчасти монголоидными.

И вот, именно здесь состоялось явление калмыкского спасителя России. Прерываемый бурными аплодисментами и пением «Интернационала», фанатичный вождь большевиков зачитал обращенный ко «всем воюющим народам и их правительствам» декрет о немедленном мире[1101]. Кроме того, Ленин огласил декрет о земле, одобрявший захват земли крестьянами в частном и коллективном порядке вместо ее национализации государством. На возражения о том, что декрет о земле противоречит давней большевистской платформе и позаимствован у эсеров — покинувших съезд, — Ленин отвечал: «Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были несогласны»[1102]. Декрет о земле был принят без обсуждения.

Лев Каменев, председатель Центрального исполнительного комитета Совета, ловко снял с обсуждения составленную в резких выражениях резолюцию Троцкого с осуждением меньшевиков и эсеров, ушедших с первого заседания съезда. Еще до того, как на cъезде Cоветов появился Ленин, между первым (25–26 октября) и вторым (26–27 октября) заседаниями съезда, Каменев напряженно работал над формированием коалиционного правительства с участием левых эсеров, но те упирались, недовольные отстранением от власти всех прочих социалистов. И потому почти под самый конец второго, последнего заседания cъезда Cоветов, примерно в 2.30 ночи (27 октября), Каменев объявил о создании «временного» чисто большевистского правительства. В ответ на это меньшевик-интернационалист Борис Авилов заявил, что чисто большевистское правительство не сможет ни справиться с продовольственным кризисом, ни положить конец войне. Более того, он предсказывал, что Антанта не признает единоличной власти большевиков и что последние будут вынуждены пойти на сепаратный и обременительный мир с Германией. Авилов предложил пригласить обратно тех делегатов съезда, которые покинули его, и при их содействии сформировать демократическое правительство с участием всех социалистических партий. Предложение Авилова не прошло, набрав всего четверть голосов (150) присутствующих в зале (600), несмотря на то что оно было весьма сочувственно встречено даже многими большевиками[1103]. Особенно энергично против сделки с «предателями» выступал Троцкий[1104].

Троцкий производил чрезвычайно яркое впечатление: буйная копна темных волос, голубые глаза, пенсне интеллектуала и широкие плечи Геркулеса, — но он подчинил свою могучую публичную харизму делу Ленина. Тот обладал сверхъестественной мощью. «Порой меня приводило в изумление то, что человек, оказывавший такое громадное влияние на судьбу своей необъятной родины — как бы ни относиться к исповедуемой им идеологии, — производил такое скромное впечатление, — отмечал один посетитель Смольного из Финляндии. — Его речь, как и его манеры, была очень простой и непринужденной. Не зная его, невозможно было представить себе всю скрывавшуюся в нем силу <…> Его комната ничем не отличалась от всех других комнат в Смольном <…> Стены, выкрашенные в белый цвет, деревянный стол и несколько стульев»[1105]. Политическими орудиями Ленина служили не внушительная архитектура, бюрократический аппарат или телефонная сеть. Их роль играли его идеи и личность. «Всеми своими успехами <…> по подчинению своей власти более ста пятидесяти миллионов человек», — отмечал проницательный зарубежный наблюдатель, — Ленин «был обязан исключительно чарам своей личности, которые воздействовали на всех, кто контактировал с ним»[1106]. В 1917 году Ленин редко появлялся на публике. Александр Шляпников, весной 1917 года, к моменту возвращения Ленина из эмиграции, возглавлявший находившихся в России большевиков, провел весь период перед Октябрьским переворотом, во время переворота и сразу же после переворота в больнице (его сбил трамвай) и не оказал никакого влияния на развитие событий. Но Ленин оказывал такое влияние, несмотря на то что в 1917 году он не выступал ни перед матросами на борту линкоров, ни перед солдатами в окопах; и тем не менее большинство солдат и матросов знали его имя. Порой он выступал с речами на публике — например, обращаясь к ней с балкона особняка Кшесинской, или увещевая Петроградский совет, — а в мае воинственные рабочие выходили на демонстрации под лозунгами «Да здравствует Ленин!». Однако вождь большевиков, прибывший в Россию 3 апреля 1917 года после почти 17-летнего отсутствия, вскоре был вынужден скрываться в царской Финляндии.

С начала июля 1917 года, когда был выписан ордер на его арест, Ленин ушел в подполье, находясь в нем почти четыре месяца, вплоть до 24 октября[1107]. В эти решающие дни он почти ни разу не встречался даже с большевистской верхушкой, не говоря уже о появлениях на публике. В этом смысле его можно сравнить с христианином из катакомб, который неожиданно выходит на свет божий и становится Папой. Большинство политических фигур, которым удалось совершить взлет к вершинам власти, обычно достигали этого, сколачивая широкие коалиции, нередко с участием совершенно неожиданных соратников, но совсем не так действовал Ленин. Он преуспел, несмотря на то что отказывался от сотрудничества и наживал себе все новых и новых врагов. Разумеется, он взращивал союзников из класса профессиональных революционеров — таких лоялистов, как Троцкий, Свердлов и Сталин. Лавины полемических тезисов еще сильнее укрепляли влияние Ленина — в первую очередь среди революционеров, которые, в свою очередь, занимались популяризацией интеллектуальной позиции Ленина и его политической позиции по отношению к массам. Ленин проявил себя в качестве мастера оскорбительных, лаконичных формулировок, а также грубого и всеохватного анализа достижений революции и доводов в ее защиту[1108]. Но вне зависимости от харизмы Ленина и его способности замыкаться в узком кругу, в значительной степени источником его влияния служило то, что события подтверждали его правоту. Снова и снова он упрямо настаивал на таком курсе, который казался безумием, но тот в итоге играл ему на руку. Ленин словно бы воплощал в себе политическую волю.

Впоследствии Троцкий, несмотря на все его марксистские заклинания о мнимых исторических законах, был вынужден признать, что без Ленина не было бы и Октябрьской революции[1109]. В свою очередь, Ленин никогда не говорил в открытую, что то же самое верно и в отношении его незаменимого помощника Троцкого. Но это говорили другие. «Я скажу вам, что мы делаем с такими людьми, — говорил о Ленине и Троцком отчаявшийся военный атташе либеральной Великобритании генерал Альфред Нокс представителю американского Красного Креста. — Мы их расстреливаем». Это было 20 октября, накануне предсказанного большевистского переворота. Представитель Красного Креста, явно человек более умный, ответил: «Но вам противостоят несколько миллионов. Генерал, я — человек не военный. Но вы не учитываете военную ситуацию»[1110]. На самом деле представитель Красного Креста ошибался: он спутал захват власти II съездом Советов, чего было не избежать, с захватом власти одними лишь большевиками. Большевистский путч можно было бы предотвратить парой пуль.

* * *

«Русская революция, — отмечала Роза Люксембург, — величайшее событие мировой войны»[1111]. Мы уже никогда не узнаем, могло ли хватить довоенного перехода к конституционной монархии — от конституционного самодержавия — для интеграции масс в стабильное государство. Но мы точно знаем, что давнее и упрямое нежелание не только Николая II, но и почти всего российского истеблишмента отказаться от самодержавия ради спасения монархии привело к тому, что крах дисфункционального самодержавия повлек за собой и распад государственных институтов. Свобода и развал государства стали синонимами, и в этом контексте классические либералы получили свой шанс. Состоявшийся в феврале 1917 года либеральный переворот, номинально направленный против самодержавия, а в реальности — против Думы, предвещал большевистский переворот в октябре 1917 года, номинально направленный против Временного правительства, а в реальности — против Совета. Оба, по видимости, происходили на волне массовых чаяний данного момента и оба привели к власти намного более узкую группу, чем требовали массовые чаяния. Более того, эти массовые чаяния не стояли на месте: мировая война резко ускорила радикализацию настроений народа. Вообще говоря, история революций показывает, что неизбежная неспособность удовлетворить надежды на пришествие золотого века естественным образом радикализует население. Сюрприз российских событий, если таковой имел место, заключался не в углублении радикализации народа, а в слабости истеблишмента и генералитета, обрекавшей их на бездействие[1112].

Россия всегда была полицейским государством, в первую очередь полагавшимся на армию как на самое мощное средство наведения порядка, но Россия не только лишилась своей полиции в марте 1917 года — впоследствии она осталась и без армии. «„Силовой“ Захват власти в современном Государстве, — отмечал историк Адриан Литтелтон применительно к Италии, хотя его слова справедливы и для России, — возможен лишь в том случае, когда движущей силой переворота становится армия или полиция, если только воля правительственных сил к сопротивлению не оказывается подорванной»[1113]. Мировая война и особенно наступление 1917 года не только подхлестнули радикализацию народа: помимо этого, они обезвредили армию как силу порядка. Порожденный войной радикализм в армии и на флоте — от Выборга и Гельсингфорса до Пскова, в «гнилом треугольнике», по выражению Временного правительства — сыграл роль подмостков, необходимых для большевизма. «Пусть в столице октябрьские события были „переворотом“, — писал один историк, — но на фронте они были революцией»[1114]. Политизированные вооруженные силы состояли преимущественно из крестьян, а те совершали свою собственную революцию, вне зависимости от того, служили ли они в армии или нет. «Страна, раскинувшаяся на бескрайних просторах и имевшая редкое население, страдала от нехватки земли, — задним числом отмечал депутат Думы от конституционных демократов Василий Маклаков. — А крестьянский класс, в других странах обычно представлявший собой оплот порядка, в 1917 году в России проникся революционными настроениями»[1115]. Но если солдаты и матросы сознательно связывали свою революцию с большевизмом, то крестьянская революция лишь случайно совпала с ним. Вскоре крестьянской революции и большевизму предстояло вступить в конфликт друг с другом.

Развитие событий во время петроградского переворота наложило глубокий отпечаток на саму большевистскую партию. Каменеву и Зиновьеву до конца жизни припоминали, что они выступили против переворота. После того как Троцкий пресек посреднические усилия Сталина, того переполнило возмущение поступками этого пресловутого интеллектуала и выскочки. Сталин в припадке раздражения заявил о своем намерении уйти с поста редактора партийной газеты. «Русская революция ниспровергла немало авторитетов, — презрительно писал Сталин в день своей предполагаемой отставки. — Ее мощь выражается, между прочим, в том, что она не склонялась перед „громкими именами“, брала их на службу, либо отбрасывала их в небытие, если они не хотели учиться у нее»[1116]. Центральный комитет не принял его отставки, но даже после успешного переворота ожесточение в его отношениях с Троцким сохранялось[1117]. Впоследствии, в ссылке, Троцкий назвал Свердлова «„генеральным секретарем“ Октябрьского переворота», тем самым уязвив Сталина, ставшего к тому моменту генеральным секретарем. Кроме того, Троцкий защищал Каменева, противника путча, заявляя, что тот был «очень активен в штабе восстания», и многозначительно добавляя, что Сталин не сыграл заметной роли[1118]. Это была откровенная ложь. Вообще говоря, и Троцкий, и Каменев, и Ленин, и Луначарский выступали на историческом II съезде Советов, а Сталин не выступал. Но Сталин произнес речь перед делегатами Совета от большевиков еще до открытия съезда, 24 октября, демонстрируя явное знакомство с военной и политической подготовкой к перевороту. Более того, на протяжении всего 1917 года он активно занимался агитацией и редакционной работой, особенно летом и осенью[1119].

В своих работах, а также на cъезде Cоветов Сталин объяснял революцию в простых, доходчивых словах. «В первые дни революции лозунг „Вся власть Советам!“ был новинкой», — писал он в «Правде» (26.10.1917), имея в виду период, начавшийся в апреле 1917 года. — «В конце августа картина резко меняется» вследствие Корниловского мятежа. «Советы в тылу и Комитеты на фронте, умершие было в июле-августе, теперь „вдруг“ оживают. И, ожив, берут власть в свои руки в Сибири и на Кавказе, в Финляндии и на Урале, в Одессе и Харькове <…> Так „власть Советов“, провозглашенная в апреле „маленькой группой“ большевиков в Питере, в конце августа получает почти всеобщее признание революционных классов». Он проводил различие между переходом к советской власти и бесчисленными изменениями в составе Временного правительства, в результате которых часть портфелей досталась социалистам. «Власть Советам — это значит коренная чистка всех и всяких правительственных учреждений в тылу и на фронте, снизу доверху <…> Власть Советам — это значит диктатура пролетариата и революционного крестьянства… [это] означает диктатуру открытую, массовую, осуществляемую на глазах у всех, без заговора и закулисной работы. Ибо такой диктатуре нечего скрывать, что локаутчикам-капиталистам, обостряющим безработицу <…> и банкирам-спекулянтам, взвинчивающим цены на продукты и создающим голод, — пощады не будет». Некоторые классы несут с собой страдания; другие классы принесут спасение. «Такова классовая сущность лозунга „Вся власть Советам!“ События внутренней и внешней политики, затяжная война и жажда мира, поражения на фронте и вопрос о защите столицы, гнилость Временного правительства <…> разруха и голод, безработица и истощение, — все это неудержимо влечет революционные классы России к власти». Каким образом эти «классы» используют полученную власть, оставалось неизвестно.

Соотечественник Сталина, грузинский социал-демократ Давид Сагирашвили знал его с 1901 года, когда Сагирашвили было четырнадцать, а будущему Сталину — двадцать три. В ходе своего становления он проделал почти такой же путь, как Сталин: жизнь без отца, увлечение сюжетами о грузинских мучениках и национальными поэтами, ненависть к имперской русской администрации и солдатам-оккупантам, восхищение грузинскими разбойниками, боровшимися за справедливость, участие в революционном кружке — только он стал меньшевиком. И все же, когда после переворота Сагирашвили отказался вместе со своими соратниками-меньшевиками бойкотировать Совет, в котором главенствовали большевики, Сталин в коридоре Смольного, как вспоминал Сагирашвили, «самым дружелюбным образом положил руку мне на плечо и заговорил со мной по-грузински»[1120]. Грузин Джугашвили-Сталин с периферии Российской империи, сын сапожника, вошел в состав новой будущей властной структуры в столице крупнейшей страны в мире благодаря геополитике и мировой войне, многим судьбоносным решениям и многочисленным случайностям, но вместе с тем и благодаря своим собственным усилиям. В списке большевиков, выдвигавшихся в новый Центральный исполнительный комитет Совета, имя Сталина идет пятым, перед Свердловым и сразу после Ленина, Троцкого, Зиновьева и Каменева[1121]. Еще более показательно то, что Сталин был одним из двух человек, получивших от Ленина разрешение посещать его на частной квартире в Смольном, штаб-квартире большевиков: впоследствии эта близость и доверие между ними сыграют решающую роль.

Глава 7. 1918 год: Ленин и дада

Попробуем хотя бы раз не быть правыми.

Самуэль Розеншток, он же Тристан Тцара («печальный в моей стране»), еврейско-румынский поэт, «Манифест дада» (1918)[1122]

Обхватив руками голову, упершись лбом в оконное стекло, в позе безысходного отчаяния застыл Анатолий Васильевич Луначарский

Комендант Кремля Павел Мальков, 30 августа 1918 года[1123]

Впротивоположность пьянящим дням во время и после событий февраля-марта 1917 года октябрьский большевистский переворот и последующие дни почти не сопровождались какими-либо уличными торжествами, однако не прошло и недели, как Ленин уже позировал скульпторам. И все же еще даже до этого безумного путча лишь немногие считали, что это надолго. На протяжении всего лета 1917 года российская печать, отражавшая почти все оттенки политического спектра, распространяла идею о том, что «большевики или не решатся взять власть, не имея надежды ее удержать, или, если возьмут, то продержатся лишь самое короткое время. В очень умеренных кругах последний эксперимент находили даже очень желательным, чтобы „навсегда излечить Россию от большевизма“» (как вспоминал в 1918 году Павел Милюков)[1124]. Многие правые открыто приветствовали большевистский переворот, воображая, что левые быстро свернут себе шеи, но перед этим сметут презренное Временное правительство[1125]. И все же переворот стал сюрпризом. После этого Ленин вместо отмены государства высказался за создание кабинета и II съезд Cоветов — по крайней мере те делегаты, которые не ушли с него, — одобрил формирование большевистского правительства. Правда, этот Совет народных комиссаров состоял не из «буржуазных» министров, а из «комиссаров», названных так по образцу французских комиссаров, в то время как изначально этот термин восходил к латинскому commisarius — слову, которым в Риме называли полномочных представителей верховной власти (в данном случае «народа»)[1126]. Но насколько крепка была его власть? «Временных» февральских людей, осмелившихся заменить собой царя (Милюков, Керенский), оттолкнули в сторону[1127]. Что касается армейского руководства — таких людей, как Лавр Корнилов или Михаил Алексеев, дольше всего продержавшийся на своей должности и успешнее всего действовавший начальник штаба за всю войну (и вынужденный арестовать Корнилова), — оно или сидело в тюрьме или пребывало в отчаянии. Таких социалистов, которые могли бы прийти на смену большевикам, как Виктор Чернов с его эсерами или Юлий Мартов с его меньшевиками, просто затоптали. Однако в 1918 году — который в результате произошедшей в феврале смены календаря с юлианского (восточного православного) на григорианский (западный) был самым коротким годом во всей тысячелетней истории России[1128] — большевики тоже казались обреченными на небытие.

Верхушку будущего «режима» составляли всего четыре человека: Ленин, Троцкий, Свердлов и Сталин, причем ни один из них не обладал каким-либо административным опытом, в то время как все четверо имели судимости за политические преступления. (В совокупности 15 членов Совета народных комиссаров провели в царских тюрьмах и ссылках два века.) Эти люди, заседавшие в затхлой атмосфере Смольного, основанного в XVIII веке Института благородных девиц, имели в своем распоряжении лишь несколько столов и ветхих диванов. Напротив маленькой, грязной комнаты Ленина находилось более обширное помещение, куда являлись то одни, то другие члены Совета народных комиссаров, первоначально не проводившего формальных заседаний. Здесь же за перегородкой из некрашеных досок сидела машинистка (ведущая всю канцелярию), а в другом закутке находился телефонист (отвечавший за связь с внешним миром). В соседней комнате по-прежнему проживала бывшая директриса. Матрос, назначенный Свердловым новым комендантом Смольного, поспешно расставил вокруг прибежища новой власти караулы и начал очищать здание комната за комнатой[1129]. Однако первый служебный автомобиль Ленина, великолепный «тюрка-мери» производства 1915 года (прежде принадлежавший царю), был угнан из Смольного пожарными, намеревавшимися продать его в Финляндии. (Степан Гиль, первоклассный профессиональный шофер и отличный собеседник, который возил еще царя и стал главным водителем Ленина, возглавил розыски и сумел вернуть машину[1130].) «Ленина тогда никто не знал в лицо, — вспоминала Крупская. — Вечером мы обыкновенно <…> гуляли вокруг Смольного, и никогда никто его не узнавал, потому что тогда портретов не было»[1131]. Тринадцать народных комиссаров завели себе в Смольном «конторы» и пытались брать под свое начало те министерства, которыми они были поставлены заведовать[1132]. Сталину, назначенному народным комиссаром по делам национальностей, не приходилось заботиться о том, чтобы подчинить себе какое-либо из министерств царского режима или Временного правительства[1133]. Его заместитель Станислав Пестковский — из отряда польских большевиков, во время Октябрьского переворота захвативших центральный телеграф, — нашел в Смольном ничейный стол, над которым прибил рукописную табличку: «Народный комиссариат национальностей»[1134]. По словам Пестковского, помещение комиссариата находилось по соседству с комнатой Ленина, и «в течение дня» Ленин «вызывал Сталина по телефону бесконечное число раз или же являлся в наш кабинет и уводил его с собой»[1135]. Ленин, возможно, предпочитавший оставаться за сценой, якобы предлагал место председателя в Совете народных комиссаров Троцкому, но тот отказался[1136]. Вместо этого Троцкий был назначен «народным комиссаром иностранных дел» и расположился наверху, в квартире бывшей «надзирательницы». Партийными делами по-прежнему заведовал Свердлов[1137].

То, что из этого скромного начала вскоре выросла одна из сильнейших диктатур в мире, может показаться совершенно неправдоподобным. Ленин по сути был публицистом. В 1918 году он называл себя «председателем Совета народных комиссаров и журналистом» и его гонорары от публикаций (15 тысяч рублей) превосходили величину его оклада (10 тысяч рублей)[1138]. Троцкий тоже был писателем и велеречивым оратором, но он тоже не имел ни опыта управления государством, ни соответствующего образования. Свердлов был кем-то вроде любителя-фальшивомонетчика, переняв у отца навыки гравировщика, и умелым партийным организатором, но едва ли его можно было назвать опытным политиком. Сталин также был организатором, смутьяном, пробовавшим себя и в качестве налетчика, но в первую очередь он редактировал периодические издания; после недолгой службы в молодые годы на тифлисской метеостанции должность наркома по делам национальностей, по сути, была его первой постоянной работой.

Сейчас же эти четыре отпрыска самодержавной России завалили страну декретами: «упразднялась» социальная иерархия в сфере права, гражданских чинов и судопроизводства; учреждалось социальное страхование, распространявшееся «на всех без исключения наемных рабочих, а также городскую и сельскую бедноту»; объявлялось о создании Высшего совета народного хозяйства и о намерении ввести государственную монополию в сфере торговли зерном и сельскохозяйственным инвентарем. Эти декреты были полны таких выражений, как «способ производства», «классовые враги», «мировой империализм», «пролетарская революция». Издававшиеся от имени Владимира Ульянова-Ленина — и порой подписанные вместо него в том числе и Сталиным — декреты объявлялись имеющими «силу закона»[1139]. В то же время у новой власти не было ни финансов, ни кадров. Все многочисленные попытки Троцкого обосноваться в здании Министерства иностранных дел и подчинить себе его персонал остались тщетными[1140]. Впервые прибыв туда, в дом № 6 на Дворцовой площади, 9 ноября, он был встречен презрением, за которым последовало массовое дезертирство. Правда, его подручные в конце концов нашли в сейфе министерства немного наличности, а Пестковский по приказу Сталина, которому тоже нужно было финансировать свой «комиссариат», отобрал у Троцкого 3 тысячи рублей[1141]. Вскоре после этого выяснилось, что Пестковский обучался в Лондоне экономике, и он был назначен «главой Государственного банка»[1142]. Служащие банка высмеяли его, заставив убраться, и в итоге он предпочел работать у Сталина.

Указ о назначении безработного Пестковского управляющим центрального банка и многие аналогичные постановления имели в себе нечто абсурдное, благодаря чему напоминали провокации адептов нового перформативного течения в искусстве, известного как «дадаизм». Это течение, очень удачно названное бессмысленным словом «дада», зародилось во время Первой мировой войны в нейтральной Швейцарии, главным образом среди румынско-еврейских эмигрантов, в заведении, известном как кабаре «Вольтер», которое по случайности находилось на той же улице в Цюрихе (Шпигельгассе, 1), где в годы войны жил Ленин (Шпигельгассе, 14). Не исключено, что Тристану Тцаре, автору дадаистских стихов и провокаций, доводилось играть с Лениным в шахматы[1143]. Дада и большевизм были порождением одних и тех же исторических обстоятельств. Создатели дадаизма ловко высмеивали адскую Первую мировую войну и стоявшую за ней злую волю, а также хищнический коммерциализм при помощи коллажей, монтажа, предметов со свалок, марионеток, звуковой поэзии, шумовой музыки, причудливых фильмов и розыгрышей с использованием новых средств коммуникации, над которыми они издевались. Дадаистские хеппенинги, носившие транснациональный характер, впоследствии стали частым явлением в Берлине, Кельне, Париже, Нью-Йорке, Токио и Тифлисе. Художники-дадаисты — или «антихудожники», как предпочитали называть себя многие из них — не уподобляли, скажем, писсуар, переделанный в «фонтан», новой, более удачной политике[1144]. Сам Тцара сочинял стихи, разрезая газетные статьи на кусочки, перемешивая их в мешке и высыпая на стол. Другой дадаист читал лекции, каждое слово которых специально глушилось громким звуком паровозного свистка. Подобная тактика была абсолютно чужда педантичному Ленину, с головой ушедшему в политику: все его декреты о новом мировом строе не содержали в себе ни следа иронии. Но при этом большевистские декреты издавались в обстановке дадаистской анархии.

Если крах царского строя привел к революции, то революция привела к краху страны. Грандиозный вакуум власти, возникший после отречения царя в воюющей России, оглушил Временное правительство подобно удару по его профессорской башке. «Генерал Алексеев хорошо характеризует положение», — записывал в своем дневнике накануне большевистского переворота чиновник министерства финансов, служивший Временному правительству. — «Корень зла не в анархии, а в безвластии»[1145]. После Октября организации, претендующие на широкие полномочия, как и прежде, множились день ото дня, но безвластие только усугубилось. Большевизм тоже страдал от глубоких внутренних расколов, бунтарства и текучки, и даже Ленин с его политическими инстинктами, намного превосходивший прочих вождей российской революции, был не в силах справиться с функциональным эквивалентом оглушительного паровозного свистка дадаистов, а именно рукотворными разрушениями и хаосом, благодаря которым большевики и получили номинальную власть. Некоторые мощные группировки, и в первую очередь профсоюз железнодорожных рабочих, требовали правительства без Ленина и Троцкого; Германия, одержавшая военную победу на Восточном фронте, казалось, вот-вот полностью покорит Россию; начальник новой большевистской политической полиции был взят в заложники в ходе антибольшевистского путча левых эсеров; наконец, в самого Ленина убийцей были всажены две пули. К лету 1918 года вооруженное восстание против нового режима полыхало на четырех фронтах. И все же Ленин и его ближайшее окружение — Троцкий, Свердлов и Сталин — уже сумели утвердить большевистскую монополию на власть.

Разумеется, большевистская диктатура не была совершенной случайностью. Как мы уже видели, российский политический пейзаж приобрел обманчиво социалистический характер. Правые силы в армии — как рядовой состав, так и офицерский корпус — были в России слабее, чем во всех прочих преимущественно крестьянских странах, а в отличие от других стран, в России не было несоциалистической крестьянской партии, что отчасти объяснялось непримиримостью и откровенной тупостью старого правого истеблишмента по отношению к земельному вопросу. Более того, прочие российские социалистические партии сами в сильнейшей степени способствовали тому, что перед большевиками открылась возможность монополизировать социалистическую идею. Ленин не был одиноким волком среди политических овец. Он опирался на крупную, централизованную большевистскую политическую базу в крупнейших городах и в центре России. Вместе с тем диктатура большевиков не установилась сама собой, даже в тех регионах Российской империи, которые номинально оказались под их юрисдикцией. Диктатуру нужно было построить. А это строительство, в свою очередь, было не реакцией на непредвиденный кризис, а целенаправленной стратегией, которую осуществлял Ленин вопреки возражениям многих ведущих большевиков. Курс на диктатуру был взят задолго до полномасштабной гражданской войны — более того, именно этот курс и стал причиной вооруженного конфликта (этот факт отмечали все современники). Но из всего этого ни в коем случае не следует, что большевики создали эффективные государственные структуры. Вовсе нет: большевистская монополия на власть шла рука об руку как с административным, так и с социальным хаосом, который усугублялся экстремизмом Ленина, вызывавшим все более глубокий кризис, на который тот ссылался как на оправдание своего экстремизма. Катастрофический распад старого мира, причинявший страдания миллионам живых людей, воспринимался большевиками как благо: чем обширнее будут разрушения, тем лучше.

Можно было бы подумать, что этого бедлама было более чем достаточно для свержения создавшего драматическое представление правительства. Одних лишь продовольственных проблем хватило для краха самодержавия и выявления беспомощности Временного правительства. Тем не менее монополия на власть и анархия оказались совместимыми, поскольку большевистская монополия означала не контроль над страной, а нежелание допускать всех прочих к борьбе с хаосом[1146]. Большевизм представлял собой движение, емкую анархическую вольницу матросов и уличных дружин, заводских рабочих, заляпанных чернилами писарей и агитаторов, будущих функционеров, орудующих сургучными печатями. Но в то же время большевизм был идеей, дивным новым миром изобилия и счастья, страстной мечтой о царстве божьем на Земле, сопровождавшейся абсурдистскими попытками ее воплощения. В 1918 году мир столкнулся с как подчеркнутой непочтительностью дадаизма, так и с непреднамеренно дадаистскими попытками большевиков править страной — перформансом, предполагающим активное участие аудитории. Ленин в центре страны не отступался от своей сверхъестественной решимости, и Сталин следовал его примеру. Он играл роль одного из заместителей Ленина по всем вопросам, будучи готов выполнить любое задание.

Монополия на власть

В рамках марксизма была создана лишь примитивная теория государства, не знавшая почти ничего, кроме Парижской коммуны (1870–1871), которую Маркс и восхвалял, и порицал. Коммуна, продержавшаяся всего 72 дня, навела на мысль о диктатуре пролетариата. Во введении 1891 года к новому изданию «Гражданской войны во Франции» Энгельс писал о диктатуре пролетариата: «Хотите ли знать <…> как эта диктатура выглядит? Посмотрите на Парижскую коммуну. Это была диктатура пролетариата»[1147]. Кроме того, коммуна служила источником вдохновения благодаря тому, что предполагала широкое участие масс в ее работе. И все же Маркс отмечал, что коммунары «теряли драгоценное время», организуя демократические выборы, в то время как они должны были собирать силы, чтобы покончить с «буржуазным режимом» в Версале, и не сумели экспроприировать сокровища Французского национального банка; эти деньги были пущены на финансирование армии версальцев, раздавившей коммуну[1148]. В 1908 году Ленин на собрании в Женеве по случаю 37-й годовщины коммуны и 25-й годовщины смерти Маркса повторил мнение Маркса о том, что коммуна остановилась на полпути, не осуществив экспроприацию буржуазии[1149]. Тем не менее она сохранила свой романтический шарм. В 1917 и начале 1918 годов Ленин воображал себе государство, «прообраз которого дала Парижская коммуна»: «Демократия снизу, демократия без чиновников, без полиции, без постоянной армии. Несение общественной службы поголовно вооруженной, всенародно составленной милицией»[1150]. При этом он бессознательно уподоблялся дадаистам. Еще в конце апреля 1918 года Ленин требовал: «Граждане должны участвовать поголовно в суде и в управлении страны. И для нас важно привлечение к управлению государством поголовно всех трудящихся. Это — гигантски трудная задача. Но социализма не может ввести меньшинство — партия»[1151]. Впрочем, проникшись чувством пребывания в осаде, которое породил сам большевистский переворот, Ленин перестал видеть в коммуне образец для подражания, и этот эпизод превратился просто в предупреждение о необходимости решительной расправы со врагами[1152]. А врагам не было конца.

Ленину и приверженцам большевизма, несмотря на все их победные лозунги о мире, земле, хлебе и всей власти Советам и несмотря на их пулеметы, непрерывно что-нибудь угрожало. 25 октября, в утро переворота и во время II съезда Советов, Александр Керенский, который, как считалось, должен был вернуться с надежными фронтовыми частями, бежал из Петрограда на двух автомобилях, один из которых был «позаимствован», то есть угнан от соседнего американского посольства[1153]. «Дадим отпор Керенскому, он корниловец!» — призывали большевики; собственно говоря, на фронте Керенский сумел привлечь на свою сторону лишь несколько сотен казаков из 3-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Крымова — того самого подчиненного Корнилова, которого Керенский обвинил в измене и который после разговора с Керенским застрелился[1154]. 29 октября в ходе сражения на окраине Петрограда было убито и ранено не менее двухсот человек — больше, чем во время Февральской или Октябрьской революции, — однако деморализованные остатки конницы оказались не в силах справиться с пестрым сборищем красногвардейцев и солдат столичного гарнизона численностью в несколько тысяч человек, выставленным на защиту города петроградским Военно-революционным комитетом[1155]. Керенский едва избежал плена и снова скрылся, отправившись в зарубежное изгнание[1156]. Прочие антибольшевистские круги мобилизовали в столице юнкеров, захвативших отель «Астория» (в котором проживали некоторые руководители большевиков), Государственный банк и телефонную станцию, но и с этими мальчишками тоже быстро справились[1157]. Тем не менее большевики так и не избавились от страха перед «контрреволюцией», оглядываясь на Французскую революцию, особенно на события августа 1792 года, когда внешняя агрессия как будто бы способствовала сплочению внутренних подрывных элементов[1158]. «До сих пор помню, — вспоминал Давид Сагирашвили, — встревоженные лица большевистских вождей <…> которые я видел в коридорах Смольного института»[1159]. И эта тревога лишь усиливалась.

Несмотря на создание большевистского Совета народных комиссаров, большинство российских социалистов по-прежнему выступало за правительство с участием всех социалистических сил, и эти настроения явно разделялись и многими большевиками. Новым председателем Центрального исполнительного комитета Совета, постоянного органа cъезда Cоветов, от имени которого и была взята власть, стал Лев Каменев, член ЦК большевиков. Во время переворота Каменев пытался ввести в революционное правительство как можно больше левых эсеров и прочих социалистов, держась такого курса и впоследствии, поскольку он опасался, что чисто большевистский режим долго не продержится. Перспектива его гибели обострилась 29 октября, когда руководство железнодорожного профсоюза, угрожая гибельной забастовкой, выдвинуло ультиматум, в котором требовало создания правительства с участием всех социалистов ради предотвращения гражданской войны[1160]. В тот момент еще никто не мог сказать, вернется ли Керенский. Железнодорожная забастовка на какое-то время парализовала царский режим в 1905 году и такая же забастовка лишила бы большевиков возможности защищаться. В тот же день 29 октября на митинге с участием представителей частей столичного гарнизона Ленин и Троцкий заручились поддержкой представленных на митинге двадцати трех частей (из пятидесяти одной) в борьбе с «контрреволюцией»[1161]. Однако Каменев, к которому присоединились Зиновьев и прочие вожди большевиков, формально согласился ввести в Совет народных комиссаров эсеров и меньшевиков[1162]. Если ЦК меньшевиков единогласно высказался за переговоры о создании социалистического правительства с участием большевиков, то железнодорожный союз требовал правительства без Троцкого и Ленина. Каменев и его сторонники предложили Центральному комитету большевиков, чтобы Ленин остался в правительстве, но отдал пост его председателя кому-то другому — например, лидеру эсеров Виктору Чернову. У большевиков при этом должны были остаться только второстепенные портфели[1163].

Казалось, что Ленин теряет власть над партией. 1 ноября 1917 года автор передовицы в одной из большевистских газет объявил о «согласии между всеми фракциями» левых социалистов, добавляя к этому, что «большевики» всегда понимали под «революционной демократией» «коалицию всех политических партий <…> а не господство одной партии»[1164]. Каменев был готов поступиться тем, что Ленин считал плодами Октябрьского переворота. Однако Ленин при содействии со стороны Троцкого, Свердлова и Сталина сумел одержать верх. В тот же день 1 ноября на заседании автономного Петербургского комитета большевиков — на котором, что было необычно, присутствовали члены ЦК, — Ленин осудил попытки Каменева заключить союз с эсерами и меньшевиками как измену, заявив: «Я не могу даже говорить об этом серьезно. Троцкий давно сказал, что объединение невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика». В прошлом Ленин довел до раскола социал-демократов, а сейчас угрожал расколом среди большевиков. «Если будет раскол — пусть, — сказал он. — Если будет их большинство — берите власть <…> а мы пойдем к матросам»[1165]. Троцкий предложил вести переговоры только с левым крылом эсеров, которое было готово отколоться и образовать отдельную партию и могло стать младшим партнером большевиков. «Всякая власть есть насилие… — метал громы Троцкий. — Наша власть есть насилие большинства народа над меньшинством. Это неизбежно. Это есть азбука марксизма»[1166]. В тот же день на заседании ЦК большевиков — в тот момент Москва еще не подчинялась большевикам, но угроза (скорее призрачная, чем реальная) наступления казаков во главе с Керенским на Петроград отступила, — Ленин обрушился на Каменева за то, что тот ведет переговоры о создании коалиции всерьез, а не как прикрытие, чтобы послать военные подкрепления в Москву и захватить там власть. Ленин потребовал прекратить какие-либо переговоры и обратиться от имени большевиков непосредственно к массам. Каменев на это возразил, что в руках железнодорожного профсоюза находится «большая сила». Свердлов, исходя из тактических соображений, выступил против прекращения переговоров, но в то же время рекомендовал арестовать членов руководства железнодорожного профсоюза[1167]. (Сталин не присутствовал на заседании 1 ноября; тем же вечером он появился на начавшемся с задержкой заседании Центрального исполнительного комитета Совета, где баталия продолжилась[1168].)

Бескомпромиссная позиция Ленина упрочилась 2 ноября 1917 года, когда пробольшевистские силы наконец-то захватили московский Кремль от имени «советской власти». В продолжавшихся целую неделю бесплодных вооруженных столкновениях в центре Москвы участвовала ничтожная доля населения города — до 15 тысяч человек с каждой из сторон; большевики потеряли 228 человек убитыми, что было больше, чем в какой-либо другой местности, в то время как потери правительственных сил неизвестны. «Артиллерийский расстрел Кремля и всей Москвы не наносит никакого вреда войскам, а разрушает лишь памятники и святыни и приводит к избиению мирных жителей», — отмечалось в их прокламации о прекращении огня, равнозначной капитуляции[1169]. На следующий день в Петрограде по требованию Каменева и Зиновьева ЦИК Совета дал добро на продолжение переговоров о формировании социалистического правительства, но к этому времени наступление Керенского уже было отбито, а Москва оказалась в руках у большевиков, и Ленин, встретившись по отдельности с Троцким, Свердловым, Сталиным, Дзержинским и пятью другими, заставил их подписать резолюцию, в которой попытки «меньшинства» членов ЦК большевиков поступиться монополией на власть назывались «изменой»[1170]. Только Ленин был способен на то, чтобы из-за политических разногласий обвинять в измене ближайших товарищей, которые провели многие годы в подполье, тюрьмах и ссылке.

История могла бы пойти по иному пути, если бы Каменев разоблачил блеф Ленина и предложил бы ему пойти к матросам. Но вместо того, чтобы осудить Ленина как безумного фанатика, захватить контроль над Центральным комитетом и самому попытаться мобилизовать на поддержку крайне популярной идеи о правительстве с участием всех социалистических партий заводы, улицу, а также местные большевистские партийные организации и прочие социалистические партии, Каменев предпочел потерять свое место в большевистском ЦК. Из его состава также вышли Зиновьев и трое других[1171]. Несколько большевиков, включая Алексея Рыкова (наркома внутренних дел), вышли из Совета народных комиссаров. «Мы стоим на точке зрения необходимости образования социалистического правительства из всех советских партий, — заявили они. — Мы полагаем, что вне этого есть только один путь: сохранение чисто большевистского правительства средствами политического террора»[1172]. Таким образом, оппоненты Ленина из числа большевиков сдали ему две ключевые структуры — Центральный комитет и правительство.

Оставался Центральный исполнительный комитет Петроградского совета во главе с Каменевым, которые многие рассматривали как новый орган верховной власти: сам Ленин составил резолюцию, в октябре 1917 года одобренную II съездом Советов, о подчинении Совета народных комиссаров Петроградскому совету[1173]. Однако 4 ноября Ленин явился в ЦИК Совета и заявил его членам, что Совет народных комиссаров им по закону не подчиняется. Этот вопрос был вынесен на голосование, грозившее Ленину поражением, но он внезапно потребовал, чтобы право голоса было предоставлено ему, Троцкому, Сталину и еще одному народному комиссару, присутствовавшему на заседании. Четыре народных комиссара проголосовали «за» и тем самым, по сути, вынесли вотум доверия своему собственному кабинету, в то время как три умеренных большевика воздержались, и это позволило одобрить предложение Ленина двадцатью девятью голосами против двадцати трех[1174]. Тем самым чисто большевистское правительство избавилось от законодательного надзора. И это было еще не все: 8 ноября, на заседании большевистского ЦК, Ленин вынудил Каменева отказаться от должности председателя ЦИК Совета[1175]. (В тот же день Зиновьев покаялся и вернулся в состав большевистского Центрального комитета. До окончания месяца покаялись и Каменев с Рыковым, но Ленин не сразу пустил их назад.) Стремительным маневром Ленин добился того, что на должность председателя Совета был выдвинут Свердлов, который и получил этот ключевой пост благодаря перевесу всего в пять голосов.

Свердлов в большей степени, чем когда-либо, проявил себя в качестве незаменимого организатора. Теперь, одновременно занимая должности секретаря большевистской партии и председателя Центрального исполнительного комитета Совета, он ловко превратил последний в де-факто большевистский орган, «руководя» его заседаниями так, чтобы добиться желаемых результатов[1176]. Вместе с тем Свердлов сумел сделать то, что не удалось Каменеву: обещанием второстепенных портфелей он заманил левых эсеров в подвластный большевикам Совет народных комиссаров с целью расколоть социалистов, выступавших против большевиков[1177]. Стремительный взлет левых эсеров в конце 1917 — начале 1918 года, пожалуй, можно сопоставить только с еще более стремительным взлетом большевиков летом и осенью 1917-го. Причина была очевидна: империалистическая война продолжалась, а вместе с ней продолжался и поворот к еще более радикальному левачеству. В декабре-январе ходили даже слухи о том, что некоторые левые большевики хотят вместе с левыми эсерами устроить новый путч, арестовать Ленина и сформировать новое правительство, возможно, во главе с левым коммунистом Георгием (Юрием) Пятаковым. Вхождение левых эсеров в Совет народных комиссаров лишило профсоюз железнодорожных рабочих единого фронта, противостоявшего большевистской монополии на власть, и его попытки навязать стране подлинную коалицию социалистических сил пошли прахом. Кроме того, вхождение левых эсеров в центральное правительство укрепило положение большевиков в провинции[1178]. У большевиков по сути не было собственной аграрной программы, и в октябре 1917 года они позаимствовали ее у эсеров; Свердлов откровенно признавал, что до революции большевики «работой среди крестьянства совершенно не занимались»[1179]. В этом контексте участие левых эсеров в правительстве не только давало непосредственные тактические преимущества, но и влекло за собой далеко идущие политические обещания[1180].

Большинство левых эсеров понимало, что они являются младшими партнерами, а не членами подлинной коалиции; они занимали главным образом должности в ЧК (Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем) или служили в армии в качестве военных комиссаров. В то же время монопольное политическое наступление Ленина продолжалось беспрепятственно, имея своей целью публичную сферу. До Октябрьского переворота Ленин осуждал цензуру как «феодализм» и «азиатчину», но теперь он объявлял «буржуазную» печать оружием не менее опасным, «чем бомбы и пулеметы»[1181]. В конце октября — начале ноября 1917 года Ленин добился закрытия около 60 газет. Правда, в ходе игры в кошки-мышки, как пошутил Исайя Берлин, закрытая либеральная газета «День» некоторое время снова выходила как «Вечер», затем как «Ночь», затем как «Полночь», и, наконец, как «В глухую ночь», после чего была закрыта навсегда[1182]. Под удар попали и явно левые газеты. «История повторяется», — сетовала газета правых эсеров «Дело народа», закрывавшаяся при царизме[1183]. Некоторые левые эсеры тоже присоединились к голосам тех, кто возмущался большевистской цензурой. Как указывалось в большевистском декрете, состояние цензурных ограничений «имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни», но, разумеется, «нормальные» условия так и не вернулись[1184].

Безвластье

Впоследствии Троцкий без всякого стеснения писал, что «с момента объявления Временного правительства низложенным Ленин систематически, и в крупном и в малом, действовал как правительство»[1185]. Так оно и было, однако одновременно с тем, как Ленин маниакально устанавливал политическую монополию в петербургских кварталах вокруг Смольного и Таврического дворца, власть в стране подвергалась все большему дроблению. Переворот ускорил распад империи. С ноября 1917 по январь 1918 года от Российской империи, как от айсберга, тающего в море, отваливался один кусок за другим — Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша, Украина, Грузия, Армения, Азербайджан. Превращение этих бывших приграничных областей в самозваные «национальные республики» лишало определенности отношения между усеченной «Советской Россией» и большинством наиболее развитых регионов империи. Сталин как нарком по делам национальностей пытался как-то управлять этим распадом, подписав, например, договор, определявший границу с получившей независимость Финляндией (эта граница пролегала в опасной близости от Петрограда). В пределах собственно России различные губернии — Казанская, Калужская, Рязанская, Уфимская, Оренбургская — тоже объявляли себя «республиками». Иногда это делалось по инициативе центральной власти — например, в случае Донской советской республики, создававшейся в надежде не допустить, чтобы немцы захватили эти территории, ссылаясь на «самоопределение»[1186]. Как бы то ни было, власть этих республик почти никогда не распространялась на земли, номинально входящие в их состав: уезды и села сами провозглашали себя верховной властью. В условиях почти полного распада множились создававшиеся под копирку «советы народных комиссаров». Московский «совет народных комиссаров» не выражал намерения подчиняться ленинскому Совету народных комиссаров и претендовал на власть над десятком с лишним прилегавших губерний. «Благодаря такому существованию параллельных комиссариатов, различные лица и [местные] учреждения не знают, куда им обращаться, и обычно ведут дела и с теми и с другими», — сетовал один наблюдатель, добавляя, что просители «обычно обращаются и в областные и в центральные комиссариаты и признают законным то решение, которое для них выгодно»[1187].

В то время как элементарные государственные функции присваивали себе самые что ни на есть местные органы — или не присваивал никто, — номинальные центральные власти охотились за деньгами. Уже к вечеру 25 октября Вячеслав Менжинский, еще один большевик из Польши, отправил вооруженный отряд в Государственный банк, впоследствии еще много раз повторив эту акцию[1188]. Менжинский, какое-то время работавший кассиром в банке Credit Lyonnais в Париже, стал новым «народным комиссаром по делам министерства финансов» — как будто при новом строе не предполагалось создание постоянного финансового наркомата, а будут только реквизиции. Его действия привели к забастовке служащих министерства финансов и Государственного банка[1189]. Частные банки тоже закрылись, а когда новая власть заставила их открыться под угрозой оружия, отказывались принимать чеки большевистского правительства и оплачивать его счета[1190]. В конце концов Менжинский просто ограбил Госбанк и выложил на стол Ленина в Смольном пять миллионов рублей[1191]. Эта акция вдохновила должностных лиц из числа большевиков — и самозванцев — на новые захваты банковских активов. В то же время владельцы депозитных ячеек под угрозой конфискации их ценностей были вынуждены являться на «инвентаризацию», но когда они приходили с ключами, принадлежавшие им ценности — иностранная валюта, золото и серебро, ювелирные изделия, драгоценные камни — все равно изымались[1192]. К декабрю 1917 года фактически прекратились выплаты купонов по облигациям и дивидендов по акциям[1193]. К январю 1918 года большевики отказались от выплаты всех царских внешних и внутренних государственных долгов, оценивавшихся колоссальной цифрой примерно в 63 миллиарда рублей, включая около 44 миллиарда рублей в облигациях внутреннего займа и 19 миллиардов рублей в облигациях внешнего займа[1194]. Какими бы ни были идеологические причины этого шага, большевики были совершенно не способны обслуживать этот долг[1195]. Международная финансовая система испытала сильное потрясение, рубль исчез с европейских рынков, а Россия оказалась отрезана от внешних источников финансирования. Финансовая система страны перестала существовать. Промышленность осталась без кредитов[1196]. Вскоре страну охватил денежный «голод»[1197].

Все это время сто с лишним миллионов российских крестьян были заняты перераспределением земель, принадлежавших дворянству, императорской семье, православной церкви и самим крестьянам (тем из них, которые извлекли выгоду из столыпинских реформ и сейчас во многих случаях сами подвергались экспроприации)[1198]. Борис Бруцкус, российский экономист, родившийся в Латвии[1199], и современник этих событий, называл крестьянскую революцию 1917–1918 годов «стихийным и яростным массовым движением, подобного которому еще не видел мир»[1200]. Однако в среднем каждому крестьянину, судя по всему, достался всего один лишний акр земли. Некоторые крестьяне проявляли осторожный скептицизм в отношении новых земельных участков, не присоединяя их к своим прежним землям на тот случай, если кто-нибудь захочет их отобрать. (Иногда они сами отказывались от новых участков, поскольку до них было очень долго добираться)[1201]. Тем не менее крестьяне перестали выплачивать арендную плату, а их долги Крестьянскому поземельному банку были аннулированы[1202]. В целом эти потрясения укрепили крестьянскую общину и слои крестьян-середняков, которые не работали по найму и сами не держали наемных работников[1203]. В какой степени крестьяне были благодарны большевикам за перераспределение земли, остается неизвестным, несмотря на то что Ленин счел нужным украсть у эсеров популярную аграрную программу. (Эсеры, войдя вместе с кадетами в состав коалиционного Временного правительства, фактически отказались от своего требования о немедленном перераспределении земли.) Большевистский нарком земледелия, признав, что Декрет о земле — «скорее лозунг, брошенный в массу», откровенно добавлял к этому, что «передача земли земельным комитетам — свершившийся факт и вырвать обратно землю от крестьян теперь уже ни при каких условиях невозможно»[1204]. Этот декрет, о котором раструбили все газеты, был издан в виде брошюры (солдаты, возвращавшиеся в родные деревни, получали вместе с ней старые отрывные календари, чтобы им было из чего скручивать папироски, помимо текста декрета)[1205]. Однако наибольшая концентрация частных земель в Российской империи наблюдалась в Прибалтике, в западных губерниях, на Украине и на Северном Кавказе — регионах, не контролировавшихся большевиками. Для того чтобы подтолкнуть крестьян к большевизму, одних лишь бумажных декретов было далеко не достаточно.

Политические бури и насилие в деревне усугубили и без того острую проблему снабжения городов продовольствием. Петроград, лежавший на удалении от главных сельскохозяйственных регионов, и даже Москва были посажены на голодный паек: их жители получали около 220 граммов хлеба в день[1206]. Топливо и сырье постепенно вообще пропали, что вынуждало рабочих переходить от участия в управлении заводами к их захвату (под лозунгом «рабочего контроля»), хотя бы для того, чтобы не допускать их закрытия, но в большинстве случаев и это не помогало. Численность пролетариата в целом — сильно сократившаяся по сравнению с ее максимальной величиной, достигавшей 3 миллионов человек, — меркла на фоне по меньшей мере 6 миллионов внутренних беженцев, число которых достигало 17 миллионов, если прибавить к ним солдат-дезертиров и военнопленных[1207]. Этот мощный слой людей, не относившихся к постоянному населению, регулярно порождал вооруженные банды, грабившие мелкие города и деревню[1208]. В городах иррегулярные красногвардейские части и солдаты гарнизонов по-прежнему выступали в роли зачинщиков беспорядков — у большевиков не было полицейских сил, помимо Красной гвардии. Солдаты-фронтовики в принципе получали около пяти рублей в месяц, в то время как красногвардейцам платили по десять рублей в день — примерно столько же, сколько заводским рабочим, но многие заводы были закрыты и их рабочие перестали получать зарплату. По этой причине ряды красногвардейцев — заводских рабочих, получавших от большевиков винтовки или просто расхищавших арсеналы, — резко выросли[1209]. Грабители — как носившие на руках красные повязки, так и обходившиеся без них — первым делом брали на прицел винные погреба в бесчисленных дворцах столицы; некоторые из них, как отмечал очевидец, «задыхались и тонули в вине», в то время как другие предавались хаотичной пальбе[1210]. 4 декабря 1917 года новые власти объявили об учреждении Комитета по борьбе с винными погромами, председателем которого был назначен царский офицер, перешедший к большевикам, Владимир Бонч-Бруевич. «Попытки разгромов винных погребов, складов, заводов, лавок, магазинов, частных квартир… — предупреждала газета Совета, — будут прекращаемы пулеметным огнем без всякого предупреждения» — что дает яркое представление о размахе царившего в те дни насилия[1211].

Однако новый режим столкнулся с еще более серьезной угрозой: ходили слухи, что функционеры старого режима замышляют «всеобщую забастовку». Многие должностные лица старых учреждений уже бастовали, как и телефонистки и даже аптекари и учителя; по большей части на работу в министерствах выходили только уборщики и швейцары[1212]. 7 ноября Совет народных комиссаров создал второй чрезвычайный орган, «временную» Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, известную по ее русской аббревиатуре как ЧК и размещавшуюся на Гороховой, 2. «Теперь борьба — грудь с грудью, борьба не на жизнь, а на смерть — чья возьмет! — заявил Совету народных комиссаров глава ЧК, польский большевик дворянского происхождения Феликс Дзержинский. — Я предлагаю, я требую организации революционной расправы над деятелями контрреволюции»[1213]. Дзержинский (родившийся в 1877 году) провел 11 лет в царских тюрьмах и сибирской ссылке, оставшись почти без зубов, с частично парализованным лицом, на котором застыла кривая ухмылка, и со страстным стремлением к справедливости[1214]. За первые две недели своего существования ЧК арестовала около тридцати мнимых заговорщиков, якобы входивших в «Союз союзов служащих государственных учреждений», и использовала конфискованные у них записные книжки с адресами для производства новых арестов. После этого другие служащие — рисковавшие остаться без заработка, жилья, продовольственных карточек и свободы — изменили свое отношение к новой власти[1215]. Затем большевики на протяжении большей части января дискутировали о том, можно ли допустить этих «прислужников капитализма» и «саботажников» на их прежние должности.

Большинство российских революционеров и даже многие твердолобые большевики резко осудили создание новой политической полиции[1216]. На службу в ЧК пошло множество лиц, неразборчивых в средствах, включая и уголовные элементы, и все они зачастую занимались отнюдь не только или исключительно политическими репрессиями. ЧК прибавила к списку своих полномочий борьбу со «спекуляцией», но само это учреждение приобрело репутацию главного спекулянта[1217]. «Искали контрреволюционеров, — писал один из первых свидетелей рейдов ЧК, — а забирали драгоценности»[1218]. Вещи, конфискованные как «государственная собственность» и отобранные у владельцев без всякой компенсации, скапливались на складах, а затем раздавались в качестве подношений должностным лицам и подарков друзьям или продавались. В середине мая 1918 года местная ЧК была основана в Богородске, центре кожевенной промышленности на Волге с населением в 30 тысяч человек, однако 29 мая здание ЧК было разрушено в результате нападения. После этого в город прибыл отряд из Нижнего Новгорода, губернского центра, и начались расправы. В докладе ЧК отмечалось:

Мы конфисковали предметов из золота и серебра на 200 тысяч рублей и овечьей шерсти на миллион рублей. Хозяева фабрики и буржуазия обратились в бегство. Комиссия приняла решение конфисковать собственность сбежавших и продать ее рабочим и крестьянам[1219].

(В число «рабочих и крестьян» могли входить партийные боссы и высокопоставленные должностные лица.) Когда ЧК и большевистское руководство обвиняли в грабежах, обычно они все начисто отрицали, хотя Ленин предложил удобный лозунг: «Мы грабим награбленное»[1220].

ЧК была не единственным нечистым на руку учреждением. «„Национализировал“ всякий, кто хотел», — вспоминал один функционер нового Высшего совета народного хозяйства[1221]. Хаос захватов и спекуляций в некоторых отношениях оказался более дестабилизирующим фактором, чем какие-либо реальные контрреволюционные заговоры. В то же время роль ЧК в обеспечении безопасности была весьма спорной. Еще в январе 1918 года автомобиль Ленина обстреляли сзади (ветровое стекло было пробито двумя пулями), а в Смольном получали угрозы взорвать его бомбами[1222]. К февралю ЧК объявила о том, что она приступает к внесудебным расстрелам с целью борьбы с «гидрой контрреволюции» — в этом заявлении просматривается не только презрение к «буржуазным» свободам, но и панические нотки[1223]. В середине 1918 года в секретном докладе самой ЧК с оценкой ее работы отмечалось: «Не было сил, умения, знания, и размер [Чрезвычайной] комиссии был незначительным»[1224].

Выборы

Такой была большевистская монополия в стране, охваченной анархией: бездействующие заводы, пьяная пальба, мародерствующие красногвардейцы, целенаправленно разрушенная финансовая система, опустевшие продовольственные склады, сомнительное неравноправное партнерство с левыми эсерами, неэффективная тайная полиция, занятая хищением собственности и теми самыми спекуляциями, с которыми она была призвана бороться, — и в довершение всего, на 12 ноября 1917 года Временное правительство незадолго до своей кончины в конце концов назначило выборы в Учредительное собрание[1225]. Какая ирония — российские конституционные демократы медлили с проведением демократических выборов, опасаясь того, как проголосуют крестьяне, солдаты, матросы и рабочие, а теперь диктатор Ленин давал добро на демократические выборы[1226]. Перспектива созыва конституционного собрания должна была притупить самую свирепую социалистическую оппозицию чисто большевистскому Совету народных комиссаров, а кроме того, немало вождей большевиков полагало, что они могут выиграть выборы. Партия, несомненно, прилагала к этому усилия, препятствуя пропаганде прочих претендентов и понося их в своей собственной печати: она осуждала эсеров («волки в овечьей шкуре»), меньшевиков («рабы буржуазии, прокладывающие путь контрреволюции») и конституционных демократов («грабители-капиталисты»). Казалось, что созданы все условия для массового запугивания и подтасовок. Тем не менее, как ни странно, в России прошли первые в ее истории подлинно всенародные выборы.

Была проделана колоссальная работа по организации голосования, которая, пожалуй, стала крупнейшим начинанием в гражданской сфере страны после состоявшегося полувеком ранее освобождения крестьян. Выборы проходили под контролем подлинно независимой Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание в составе 16 человек, в то время как надзор на местах осуществляли губернские, уездные и волостные советы, в которых заседали представители судов, таких местных органов самоуправления, как существовавшие еще при царе земства, равно как и советов, а также делегаты от избирателей. Городские, поселковые и уездные избирательные советы составляли списки избирателей, в которые включались все достигшие 20-летнего возраста — и мужчины, и женщины[1227]. Всего в тайном голосовании с использованием бумажных бюллетеней, проводившемся в военное время на обширной территории — в 75 регионах, а также на фронте и на флотах, — приняло участие около 44,4 миллионов человек (в том числе почти 5 миллионов солдат и матросов). Выборы не проводились на территориях, оккупированных немцами (в царской Польше, Финляндии и Прибалтике), а также в российском Туркестане, находившемся в состоянии плачевной анархии; кроме того, были утрачены результаты выборов в некоторых регионах. По состоянию на 28 ноября 1917 года, когда должно было начать работу Учредительное собрание, голосование еще не завершилось, и потому открытие Учредительного собрания было отложено, из-за чего его защитники в тот же день устроили шествие к Таврическому дворцу. В ответ на это Ленин предложил декрет об аресте вождей конституционных демократов как «врагов народа» (первоначально так называли сторонников Ленина противники большевиков), еще до того, как они успели занять свои места[1228]. Резолюцию Ленина против кадетов 28 ноября поддержали все члены большевистского Центрального комитета — кроме Сталина[1229]. Почему Сталин так поступил, остается неясно. Как бы то ни было, на следующий день большевистский ЦК — что характерно, посредством секретного декрета — официально оформил новый политический строй, наделив Ленина, Троцкого, Свердлова и Сталина правом вести «все экстренные дела»[1230]. А какие дела в те дни не были экстренными?

Тем не менее, невзирая на репрессии и установление диктаторской власти, выборы стали выражением народной воли[1231]. Вообще говоря, один исследователь, учитывавший всю европейскую и азиатскую Россию за пределами двух столиц, указывал, что вплоть до середины 1918 года большинство людей проявляло намного больше преданности конкретным институтам (советам, солдатским комитетам, фабрично-заводским комитетам), чем каким-либо партиям[1232]. Впрочем, ситуация менялась, так как в ходе голосования населению предлагалось выбирать между партиями. Четыре пятых сельского населения, интересы которого не представляла какая-либо несоциалистическая крестьянская партия, отдали голоса за ориентировавшихся на крестьян эсеров, которые получили чуть менее 40 % из общего зафиксированного числа голосов (почти 18 миллионов) — намного больше, чем за какую-либо другую партию, — в то время как еще 3,5 миллиона избирателей проголосовали за украинских социалистов-революционеров. Еще 450 тысяч голосов было отдано за российских левых эсеров (они выделились в отдельную партию уже после составления избирательных списков). В целом за эсеров активнее всего голосовали в самых плодородных аграрных регионах и на селе вообще, причем явка избирателей там оказалась необычайно высокой: от 60 до 80 %, в то время как в городах она составляла всего около 50 %. Самую большую долю голосов эсеры получили в Сибири — аграрном регионе, почти не имевшем промышленности.

Эсеры победили на выборах. Однако раскол в их партии демонстрировал явную тенденцию движения к более радикальным вариантам социализма (эсеры на Украине уже занимали более левые позиции, чем эсеры в России). Много голосов было отдано и за социал-демократов, хотя это не относилось к меньшевикам; хорошие результаты показали лишь грузинские меньшевики, набрав 660 тысяч голосов (30 % от всех голосов на Кавказе), в то время как за российских меньшевиков проголосовали лишь 1,3 миллиона избирателей — менее 3 % от их общего числа. Наоборот, за большевиков отдали свои голоса около 10,6 миллиона человек — что составляло 24 % от всех подсчитанных голосов. В восьми губерниях большевики получили более 50 % голосов. Голоса военных поровну разделились между большевиками и эсерами — и те и другие получили примерно по 40 %, — но показательно, что Черноморский флот, оставшийся вне досягаемости большевистских агитаторов, отдал за эсеров вдвое больше голосов, чем за большевиков, в то время как Балтийский флот, легкодоступный для большевистской агитации, проголосовал за большевиков в пропорции 3 к 1. За большевиков было отдано подавляющее большинство голосов на Западном фронте и Северном фронте, а также в крупных городских гарнизонах: они получили 80 % голосов солдат, расквартированных в Москве и Петрограде. Таким образом, голоса солдат и матросов (крестьян в военной форме) в столице и ее окрестностях спасли большевизм от еще более разгромного поражения от рук эсеров, как впоследствии признавал сам Ленин[1233].

За несоциалистические партии было отдано только 3,5 миллиона голосов, причем около 2 миллиона досталось конституционным демократам. Таким образом, кадеты получили менее 5 % голосов. Впрочем, существенно, что почти треть голосов, отданных за кадетов — около полумиллиона, — пришлась на Петроград и Москву. Большевики в обеих столицах набрали почти 800 тысяч голосов, однако кадеты были там вторыми (обогнав большевиков в одиннадцати из тридцати восьми губернских центров). Таким образом, главные оплоты большевизма в то же время оказались оплотами «классовых врагов», что являлось причиной постоянного беспокойства большевиков по поводу неминуемой «контрреволюции»[1234]. И еще, пожалуй, самый важный факт: правых политических партий вообще было не видно. В атмосфере «революционной демократии», перераспределения земли и мира российский электорат в подавляющем большинстве отдавал предпочтение социалистам — социалистические партии всех типов совместно набрали более 80 % голосов[1235].

Большевики добились лучших результатов, чем ожидали небольшевики. В определенном смысле около половины бывшей Российской империи проголосовало за социализм, но против большевизма; судя по всему, электорат желал народовластия, земли и мира, но без большевистских манипуляций. Впрочем, в другом смысле большевики обеспечили себе электоральную победу в стратегическом центре страны (в Петрограде и Москве), а также среди важнейших вооруженных избирателей (в столичных гарнизонах и у балтийских матросов). Для Ленина этого вполне хватало. Другие партии и движения медленно осознавали как его способности, так и — что более важно — эту массовую политическую поддержку большевизма (заметную на фронте уже летом 1917 года). «Кому же не ясно, что нет никакой „советской“ власти, а есть диктатура <…> Ленина и Троцкого и что диктатура эта опирается на штыки обманутых ими солдат и вооруженных рабочих», — сетовал в ноябре 1917 года эсер Николай Суханов в редактировавшейся им газете «Новая жизнь», вскоре после этого закрытой Лениным[1236]. Но дело в первую очередь было вовсе не в обмане, несмотря на многочисленные случаи большевистского криводушия и ловкости рук. По сути, ленинская диктатура разделяла с большей частью масс народный максимализм, стремление получить мир любой ценой, готовность к применению силы ради «защиты революции» и непримиримую классовую войну между неимущими и имущими — позиции спорные, но в то же время привлекательные. Ленин черпал силы из народного радикализма[1237].

5 января 1918 года в четыре часа дня в том же самом Белом зале в Таврическом дворце, ранее принадлежавшем Думе, в тревожной атмосфере начало работу долгожданное Учредительное собрание. Улицы заполонили вооруженные сторонники большевиков и большевистская артиллерия. Ходили слухи о том, что будет отключено электричество, — делегаты от эсеров запаслись свечами — и о том, что уже высланы тюремные фургоны. Галерея для зрителей в самом дворце была битком набита шумными матросами и провокаторами. Выступления проходили под аккомпанемент оглушительных выкриков, лязга винтовочных затворов и бряцания штыков[1238]. Места в Учредительном собрании достались почти 800 делегатам, в том числе 370–380 — эсерам, 168–175 — большевикам, еще 39–40 — левым эсерам, а также по 17 — меньшевикам и конституционным демократам, хотя последние были объявлены вне закона и не получили причитавшихся им мест; кроме того, не присутствовали многие меньшевики[1239]. Что существенно, не явились и украинские эсеры. Вследствие этой неявки и арестов реально в Таврическом дворце собралось от 400 до 500 делегатов[1240]. Тут же, за занавеской в бывшей правительственной ложе, присутствовал Ленин[1241]. Номинально фракцией большевиков руководил 30-летний Николай Бухарин, который в описании Джона Рида предстает как «невысокий рыжебородый человек с глазами фанатика, о котором говорили, что он „более левый, чем Ленин“»[1242]. Председателем собрания делегаты выбрали председателя партии эсеров Виктора Чернова; большевики поддерживали левую эсерку Марию Спиридонову, известную террористку, которая получила целых 153 голоса — на 91 меньше, чем Чернов. Предложение большевиков ограничить сферу полномочий Учредительного собрания не прошло (237 голосов против 146). Один из верных сторонников Ленина, вожак балтийских матросов, заявил, что делегаты от большевиков покидают собрание; делегаты от левых эсеров, включая Спиридонову, ушли позже[1243]. Примерно через двенадцать часов после начала работы собрания, около четырех часов утра, на сцену поднялся матрос Балтийского флота, похлопал Чернова по плечу (или потянул его за рукав) и прокричал, что большевистский комиссар флота требует от присутствующих покинуть зал, поскольку уже поздно и караул устал. Когда же Чернов возразил, что это должно решать Учредительное собрание, матрос потребовал от делегатов покинуть зал заседания[1244]. Чернов поспешно провел голосование относительно законов и в 4.40 утра объявил перерыв. К вечеру того же дня (6 января), когда делегаты вернулись, чтобы продолжить работу, часовые отказались их впускать[1245]. Российское Учредительное собрание просуществовало всего день и больше уже никогда не возобновляло работу. (Даже оригинал протокола его заседания был выкраден из эмигрантского жилища Чернова в Праге[1246].)

Большевистские угрозы не были ни для кого секретом[1247]. Еще до открытия Учредительного собрания Троцкий писал, что большевики не собираются делиться с ним властью: «Если же [революция] остановилась на этом, то это не революция, а… выкидыш. Это — ложные исторические роды»[1248]. Партия эсеров имела решительную поддержку на Юго-Западном, Румынском и Кавказском фронтах, однако руководство эсеров не стало звать войска в столицу и даже не приняло предложение о вооруженной помощи со стороны Петроградского гарнизона[1249]. Некоторые вожди эсеров принципиально не желали прибегать к силе; большинство же опасалось того, что попытки мобилизовать сочувствующих солдат на защиту выборного законодательного органа послужат для большевиков предлогом для его разгона, хотя большевики все равно это сделали[1250]. Никакого побуждения защищать Учредительное собрание не наблюдалось в деревне, где крестьянская революция способствовала ликвидации всего спектра официальных царских должностей, от губернаторов до местной полиции и земских начальников, которых сменило крестьянское самоуправление[1251]. В столице десятки тысяч протестующих, включая заводских рабочих, в попытке спасти Учредительное собрание прошли шествием к Таврическому дворцу, но верные большевикам войска открыли по ним огонь[1252]. Впервые с февраля и июля 1917 года на улицах российских городов в гражданских лиц стреляли по политическим причинам, но большевикам это сошло с рук.

Снижению интереса общественности к Учредительному собранию способствовало существование Петроградского совета[1253]. Ленин называл большевизированный Совет «высшей формой» демократии — образцом не процедурной или буржуазной демократии, культивировавшейся в Великобритании и Франции, а социальной справедливости и народной власти (власти низших классов). Эта точка зрения находила широкий отклик в России, даже если отнюдь не все были готовы вслед за Лениным тенденциозно приравнивать Учредительное собрание, в котором решительно преобладали социалисты, к «буржуазной» демократии[1254]. Подчеркивая это, Центральный исполнительный комитет Совета, в котором заправлял Свердлов, заблаговременно назначил на 10 января — то есть на следующий день после разгона Учредительного собрания — III Всероссийский съезд Cоветов[1255]. Многие делегаты бойкотировали его в знак протеста, но присутствующие задним числом узаконили разгон Учредительного собрания силой оружия[1256].

Фиаско Троцкого

Мир! Немедленный всеобщий мир для всех стран и всех народов: за взлетом большевизма к вершинам популярности в первую очередь стоял обещанный выход из ненавистной войны. Впрочем, на II съезде Советов Ленин неожиданно впал в двусмысленный тон. «Новая власть сделает все, — обещал он, — но мы не говорим, что можем покончить с войной, просто воткнув штыки в землю <…> мы не говорим, что заключим мир сегодня или завтра»[1257]. (В газетных отчетах о его выступлении эти слова были опущены.) В «Декрете о мире» — в котором упоминались Англия, Франция и Германия (но не США) в качестве «самых крупных участвующих в настоящей войне государств» — съезд призывал всех участников войны заключить трехмесячное перемирие и начать переговоры о «справедливом демократическом мире», которым он считал «немедленный мир без аннексий <…> и без контрибуций». (В прочих большевистских прокламациях граждане воюющих стран призывались к свержению их правительств[1258].) Ленин и Сталин по радио потребовали от всех войск воздержаться от боевых действий (в чем едва ли имелась необходимость). Ленин направил в ставку германского верховного главнокомандования незашифрованное предложение о безусловном прекращении огня, зная, что это сообщение примут и страны Антанты (которые после этого укрепились в своем мнении, что он — немецкий агент). Великобритания и Франция отказались признавать большевистскую власть и не дали ответа ни на Декрет о мире, ни на формальные ноты Троцкого. С другой стороны, Антанта поддерживала связь с российской полевой ставкой армейского главнокомандования[1259]. В то же время матрос, работавший на Троцкого, обыскал архивы российского Министерства иностранных дел и обнаружил там секретные аннексионистские военные договоры царского режима с Великобританией и Францией; Троцкий опубликовал эти документы, обличающие Антанту, которую он называл «империалистами»[1260]. (Почти ни одна из газет в странах Антанты не пожелала воспроизводить рассекреченные тексты[1261].) Впрочем, что можно было сделать с германской армией, подходившей все ближе к столице, оставалось неясно.

Российское верховное главнокомандование, находившееся в Могилеве, в 400 милях к юго-западу от Петрограда, не принимало участия в октябрьском перевороте, но было подавлено вследствие революции, которую оно само ускорило, выдвинув в феврале 1917 года требование об отречении царя. 8 ноября 1917 года Ленин и Троцкий передали по радио временному российскому верховному главнокомандующему, 41-летнему генералу Николаю Духонину — который был начальником штаба у Корнилова — требование начать переговоры о сепаратном мире с немцами. Духонин отказался выполнять приказ, чтобы не предавать союзников России. Ленин велел довести этот обмен сообщениями до сведения всех войск, чтобы показать, что «контрреволюция» желает продолжения войны. Кроме того, он сместил Духонина, назначив на его место 32-летнего Николая Крыленко, до этого имевшего чин прапорщика — самый низкий в российском офицерском корпусе[1262]. 20 ноября 1917 года он прибыл в Могилев вместе с эшелоном пробольшевистски настроенных солдат и матросов. Духонин послушно отдал себя в его руки[1263]. Решив не спасаться бегством, Духонин тем не менее не препятствовал побегу генерала Корнилова и других высокопоставленных царских офицеров, содержавшихся под стражей в соседнем монастыре с тех пор, как их арестовали люди Керенского (в сентябре 1917 года). Узнав об их побеге, разъяренные солдаты и матросы застрелили Духонина и искололи его штыками, пока он лежал вниз лицом на земле, а затем в течение нескольких дней тренировались в стрельбе по его раздетому телу[1264]. Крыленко либо не желал, либо не мог остановить их. В отличие от генералов Алексеева и Брусилова, на смену которым он пришел, прапорщик не объезжал полей сражений. Но тем не менее он имел представление об общей картине: русская армия не просто была деморализована — по сути, она вообще не существовала.

Впрочем, и у Германии имелись причины для примирения. Стихийное прекращение огня между немецкими и русскими солдатами стало обыденной вещью на всем Восточном фронте. Некоторые эксперты предсказывали нехватку продовольствия и гражданские волнения в германском тылу зимой 1917/1918 года, причем для Австро-Венгрии подобные неприятности обещали еще более серьезные последствия. К Антанте присоединились США, и на Западном фронте продолжались жестокие бои против французских и британских войск. Людендорф решил собрать все свои силы для большого весеннего наступления на западе — и при этом ему бы очень пригодились войска, которые, судя по всему, высвободились на востоке. Все эти соображения, равно как и желание закрепить за собой обширные приобретения на Восточном фронте, побудили Центральные державы 15 ноября 1917 года (28 ноября по западному календарю) принять большевистское предложение о перемирии как прелюдии к переговорам[1265]. Хотя большевики выступали не за сепаратный, а за всеобщий мир, державы Антанты неоднократно отказывались участвовать в переговорах, и Троцкий с Лениным в тот же день объявили: «если буржуазия стран Антанты вынудит нас к заключению сепаратного мира [с Центральными державами], то ответственность за это понесет она»[1266]. В качестве места для переговоров большевики предложили Псков, остававшийся под контролем русских (именно там состоялось отречение Николая II), но Германия предпочла Брест-Литовскую крепость, находившуюся на территории царской России, а сейчас превращенную в ставку германского командования[1267]. Именно там 2 декабря (15 декабря по западному календарю) было незамедлительно заключено перемирие. Сразу же нарушив его условия, Германия вернула шесть дивизий на Западный фронт[1268]. Спустя неделю начались мирные переговоры.

Прибыв в Брест, большевик Карл Радек (настоящая фамилия Собельсон) — родившийся в габсбургском Лемберге (Львове) — сразу же начал разбрасывать из окна поезда антивоенные листовки, адресованные немецким солдатам и призывавшие их к бунту против их командиров[1269]. Радек сидел за столом переговоров напротив германского статс-секретаря по иностранным делам барона Рихарда фон Кульмана и начальника штаба германских армий на Востоке генерал-майора Макса Гофмана, подавшись вперед и выпуская клубы табачного дыма. На обеде в офицерской столовой по случаю открытия переговоров один из членов русской делегации, левый эсер, любезно рассказал главе принимающей стороны, фельдмаршалу принца Леопольда Баварского, о совершенном им убийстве царского губернатора. Глава большевистской делегации Адольф Иоффе — австрийский министр иностранных дел граф Оттокар Чернин, подчеркнуто отмечал его еврейскую национальность — заявил: «Очень надеюсь, что мы сумеем разжечь революцию и в вашей стране»[1270]. Таким образом, переговоры свелись к противостоянию между левацки настроенными плебеями из российской черты оседлости и с Кавказа и титулованными германскими аристократами и военачальниками, принадлежавшими к самой могучей военной касте мира[1271]. После нескольких первоначальных недоразумений быстро выяснилось, что большевистское требование о «мире без аннексий и контрибуций» не может быть выполнено; немецкая и австрийская делегации, ссылаясь на принцип «самоопределения», требовали от России признания независимости Польши, Литвы и Западной Латвии, оккупированных Центральными державами в 1914–1916 годах[1272]. Казалось, что для большевиков единственное спасение состоит в том, чтобы дождаться, когда тяготы войны спровоцируют революцию в Германии и Австро-Венгрии (если только первым из-за непосильного напряжения не развалится тыл стран Антанты)[1273]. На второй раунд «переговоров» Ленин отправил Троцкого, ожидая от него рисовки и выжидательной тактики[1274]. Большевики вынудили немцев дать разрешение на оглашение хода переговоров, что способствовало активному публичному позерству, и актерская игра Троцкого в Брест-Литовске моментально обеспечила ему мировую известность. С улыбкой выслушав длинную немецкую диатрибу о гонениях большевиков на политических оппонентов, Троцкий, в свою очередь, объявил: «…мы арестуем не стачечников, а капиталистов, которые подвергают рабочих локауту <…> мы не расстреливаем крестьян, требующих землю, но арестуем тех помещиков и офицеров, которые пытаются расстреливать крестьян»[1275].

Вскоре после этого Троцкий дал Ленину телеграмму с советом прервать переговоры, не заключая мирного договора. «Я посовещаюсь со Сталиным и дам ответ», — телеграфировал Ленин. В итоге в начале января 1918 года переговоры были временно прерваны и Троцкий вернулся в Петроград для консультаций.

Большевистский Центральный комитет провел совещание по Германии 8 января, через два дня после разгона Учредительного собрания и сразу же после официального доклада Михаила Бонч-Бруевича, брата ленинского помощника Владимира Бонч-Бруевича, предупреждавшего, что «наступление в армии полного голода является делом ближайших дней»[1276]. В те дни, когда Ленин призывал к перевороту, он утверждал, что Германия стоит на пороге революции, но сейчас вождь большевиков запел по-иному: он отмечал, что мировая революция остается мечтой, в то время как социалистическая революция в России — свершившийся факт; с тем чтобы спасти ее, он требовал принять любые условия, какие только выдвинут немцы[1277]. Троцкий возражал, что Германия не станет возобновлять боевые действия, в силу чего необходимость в капитуляции отпадала. Однако так называемая группа левых большевиков во главе с Николаем Бухариным, включавшая Дзержинского, Менжинского и Радека, требовала, чтобы боевые действия возобновила Россия. Позицию Ленина они объявляли пораженческой. Соответственно, на суд ЦК были вынесены три варианта: капитуляция (Ленин); выжидание и блеф (Троцкий); революционная партизанская война с целью ускорения революции в Европе (Бухарин). Из шестнадцати членов ЦК с правом голоса, присутствовавших на заседании 9 января, на сторону Ленина встали лишь трое — и в первую очередь Сталин.

Он указывал, что «позиция тов. Троцкого не есть позиция», добавляя: «Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенциал, а с потенцией мы не можем считаться. Если немцы начнут наступать, то это усилит у нас контрреволюцию». Далее он отмечал: «В октябре мы говорили о священной войне, потому что нам сообщали, что одно слово „мир“ поднимет революцию на Западе. Но это не оправдалось»[1278]. Напротив, Бухарин пришел к мнению о том, что «позиция тов. Троцкого» — который предлагал дожидаться, когда забастуют рабочие Берлина и Вены — «самая правильная». Предложение Троцкого («войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем») было принято девятью голосами против семи[1279]. После заседания Ленин писал, что большинство хочет «стоять на старой тактической позиции, упорно не желая видеть, как изменилась, как создалась новая объективная позиция»[1280]. В этом был весь Ленин: яростно возражая против каких-либо уступок умеренным российским социалистам, он требовал, чтобы коммунисты шли на самые унизительные уступки перед германскими милитаристами.

На III съезде Советов, открывшемся 10 января 1918 года (он продолжался до 18 января), большевики имели незначительное большинство (860 из 1647 к концу съезда, на который продолжали прибывать новые делегаты). Съезд, собравшийся в Таврическом дворце, принял резолюцию о ликвидации во всех будущих сводах советских указов каких-либо ссылок на недавно разогнанное Учредительное собрание. Съезд заслушал доклад Сталина как народного комиссара по делам национальностей и официально учредил Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику (РСФСР). В отношении Учредительного собрания Сталин отмечал: «В Америке выборы всеобщие, а у власти оказываются ставленники миллиардера Рокфеллера. Разве это не факт?.. Да, буржуазный парламентаризм мы похоронили, и напрасно Мартовы тащат нас к мартовскому периоду революции. (Смех, аплодисменты.) Нам, представителям рабочих, нужно, чтобы народ был не только голосующим, но и правящим. Властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правит»[1281]. Троцкий делал доклад о Брест-Литовске. «Когда Троцкий закончил свое великое выступление, — сообщал один восторженный британский очевидец, — все громадное сборище русских рабочих, солдат и матросов встало и… запело „Интернационал“»[1282]. Впрочем, несмотря на готовность к революционной войне, съезд не пожелал принимать каких-либо обязывающих резолюций. 17 января (30 января по западному календарю) Троцкий вернулся в Брест-Литовск и продолжил там тянуть время.

На следующий день в Петрограде большевистский ЦК поднял вопрос о том, следует ли созывать партийную конференцию с целью обсуждения возможного сепаратного мира. «Какую конференцию созывать?» — риторически спрашивал Ленин. Свердлов заявил о невозможности достаточно быстро провести полноценный партийный съезд и предложил посоветоваться с представителями губернских партийных организаций. Сталин сетовал на нечеткость партийной позиции и, отчасти противореча своим прежним словам, заявил, что «Выход из тяжелого положения дала нам средняя точка — позиция Троцкого». Сталин предложил «Дать представителям разных точек зрения больше голосов, созвать совещание и на нем добиться ясности»[1283]. Троцкий в чем-то был прав: разваливался не только российский тыл. Центральным державам тоже приходилось крайне тяжело: в Германии удалось подавить волну забастовок, однако население из-за британской блокады испытывало массовые лишения; Австрия умоляла Германию и даже Болгарию срочно помочь ей с продовольствием[1284]. Тем временем немцы выложили козырную карту: в Брест-Литовск прибыла делегация от Центральной рады — украинского правительства, социалистического, но не большевистского. Ведущий немецкий гражданский политик назвал эту группу людей, ни одному из которых не исполнилось еще и тридцати, «барышнями» (Burschchen), однако 27 января (9 февраля по западному календарю) Германия прилежно заключила с ними мир[1285]. При этом никому не было дела до того, что к тому времени русские красногвардейцы уже изгнали Центральную раду из Киева[1286]. Представители Центральной рады обещали Германии и Австрии украинское зерно, марганец и яйца в обмен на военную помощь против большевистских сил и создание Рутенийской (украинской) автономной области в австрийской Галиции и Буковине. (Австриец Чернин назвал этот мир «хлебным»[1287].) К чему бы ни стремились украинские интеллектуалы и политические фигуры, независимая Украина в глазах Германии была лишь орудием, чтобы покорить Россию и довести до победного конца войну, которую Рейх вел на Западе[1288].

Немецкая делегация, считая, что Украина находится у нее в руках, торжествовала. На следующий день (28 января, 10 февраля по западному календарю) в Брест-Литовск прибыл Троцкий, выступивший с обширными обвинениями в адрес «империализма», что немецкая делегация восприняла как напыщенную прелюдию к большевистской капитуляции. Прошло уже около пятидесяти дней с начала мирных переговоров; российская армия фактически перестала существовать. Но вместо того, чтобы признать эти реалии, Троцкий в завершение своей речи провозгласил политику «ни мира, ни войны». Иными словами, Россия выходила из войны, но не желала заключать мир. После недолгого молчания германский генерал-майор Гофман, творец крупной победы под Танненбергом, промолвил: «Это неслыханно!»[1289]. Затем большевистская делегация отбыла на вокзал. «…вся наша делегация вернулась в Москву под тем впечатлением, что немцы наступать не будут», — вспоминал Троцкий[1290]. Двусмысленная телеграмма о «мире», отправленная из Бреста в советскую столицу, вызвала поток телеграмм из Петрограда на фронт, где солдаты отмечали «заключение мира» пением песен и ружейной пальбой[1291]. В разгар торжеств, 31 января 1918 года, Троцкий вернулся в Смольный. (Следующим днем в России по причине перехода на западный григорианский календарь стало 14 февраля.) Скептически настроенный Ленин размышлял над тем, удался ли Троцкому его фокус. Дипломатическая телеграмма из Брест-Литовска в Вену послужила сигналом для подготовки к празднованию победы в изнуренной габсбургской столице: улицы заполонили многотысячные толпы, над городом реяли знамена[1292].

Однако германское военное руководство считало, что оно не получит обещанное украинское зерно, если не будет военной оккупации. 13 февраля — в тот же день, когда Троцкий вернулся в Смольный, — на немецком военном совете фельдмаршал Гинденбург указывал, что перемирие не привело к заключению мирного договора и потому перестало действовать; он призывал к тому, чтобы «раздавить русских [и] скинуть их правительство». Кайзер согласился с ним[1293]. На Украину, с согласия свергнутой Центральной рады, вошли войска Центральных держав численностью около 450 тысяч человек. (Обещания, которые были даны Украине в отношении Галиции, вызвали мятежи среди рассерженного польскоязычного населения; вошедшие на Украину польские части под габсбургским командованием объявили себя независимыми вооруженными силами[1294].) Одновременно с этим немецкие силы (52 дивизии), начиная с 18 февраля — через восемь дней после представления, устроенного Троцким, — продвинулись за две недели на 125 миль вглубь земель на севере России, захватив Минск, Могилев и Нарву, после чего перед немцами открылся путь на Петроград. «Это самая забавная война, в какой мне довелась участвовать, — описывал Гофман эту операцию (получившую название „Раскат грома“.) — В поезд садится отряд пехоты с пулеметами и одним орудием, доезжает до следующей станции, захватывает ее, арестовывает большевиков, отправляет дальше следующий отряд, и все повторяется»[1295].

Резня в Коканде

События в других частях бывшего пространства Российской империи следовали своей собственной динамике, не подчинявшейся ни геополитике противостояния Германии и Антанты, ни язвительным тирадам дуэта Троцкого и Ленина. Ташкентский совет, состоявший главным образом из колонистов славянского происхождения и войск местного гарнизона, 23 октября 1917 года, еще до большевистского переворота в Петрограде, со второй попытки сумел захватить власть в городе. В середине ноября состоялся местный съезд Советов, на котором практически не было представлено коренное население[1296]. «Солдаты, присланные туда из внутренних российских губерний, крестьяне, поселенные старым режимом на землях, отобранных у нашего народа, рабочие, привыкшие надменно взирать на нас сверху вниз — вот какие люди решали в тот момент судьбу Туркестана», — вспоминал мусульманский лидер Мустафа Шокай[1297]. Ташкентский съезд Советов 97 голосами против 17 отказал мусульманам в праве на должности в правительстве[1298]. Мусульманские ученые-улемы, считавшие себя глашатаями воли народных масс, одновременно собрались на свой собственный съезд, проходивший в другой части Ташкента; так как их приучили обращаться с петициями к колониальным властям, они подавляющим большинством голосов решили обратиться к Совету с прошением о создании более репрезентативного местного политического органа, мотивируя это тем, что «мусульмане Туркестана <…> составляют 98 % населения»[1299]. В то же время другая группа мусульман, модернизаторы, называвшие себя «джадидами», усмотрели возможность для того, чтобы переиграть традиционалистов-улемов, и в начале декабря 1917 года собрались в Коканде, обнесенном стенами городе, который был захвачен русскими всего 34 годами ранее. Этот съезд, на котором присутствовало почти 200 делегатов, включая 150 из соседней густонаселенной Ферганской долины, 11 декабря принял резолюцию, объявлявшую «Туркестан территориально автономным в единении с Федеративной Демократической Российской Республикой», и в то же время обещал, что права местных национальных меньшинств (славян) «будут всемерно охранены»[1300]. Съезд учредил Временное правительство и избрал делегацию в Учредительное собрание, зарезервировав в ней треть мест для немусульман. Кроме того, съезд обсудил вопрос о том, следует ли искать союза с антибольшевистски настроенными степными казаками; мнения на этот счет разделились, но такой шаг казался неизбежным, так как лишь он давал возможность продолжать ввоз зерна: царский режим заставил почти всех местных земледельцев переключиться на выращивание хлопка.

Представители Кокандской автономии 13 декабря отправились в Ташкент с целью объявить о своем существовании на территории, подвластной Совету. Так случилось, что это была пятница (день, священный для мусульман), и к тому же день рождения Мухаммеда. Десятки тысяч людей, многие из которых были в белых чалмах и несли зеленые или голубые флаги, направились шествием к русскому кварталу города. К ним присоединились даже многие улемы, как и некоторые умеренные русские. Демонстранты требовали положить конец обыскам и реквизициям и вломились в тюрьму, освободив заключенных, арестованных Ташкентским cоветом[1301]. Русские солдаты открыли по толпе огонь, убив несколько человек; еще больше людей погибло в последовавшей давке[1302]. Заключенные были снова схвачены и казнены.

Вожди Кокандской автономии, среди которых преобладали мусульманские интеллектуалы, получившие образование в Российской империи, обратились к большевистским властям в столице России с требованием «признать Временное правительство автономного Туркестана в качестве единственного туркестанского правительства» и санкционировать немедленный роспуск Ташкентского cовета, «опирающегося на инородные элементы, враждебные коренному населению страны, вопреки принципу самоопределения народов»[1303]. Им ответил Сталин как нарком по делам национальностей. «Советы независимы в своих внутренних делах и отправляют свои обязанности, опираясь на реально имеющиеся у них силы, — писал он. — Поэтому туземным пролетариям Туркестана не следует обращаться к центральным органам Советской власти с петициями о роспуске Туркестанского Совнаркома». К этому он добавил, что если Кокандская автономия считает необходимым ликвидацию Ташкентского cовета, «то она сама должна разогнать его силой, если такая сила имеется у туземных пролетариев и крестьян»[1304]. Мы видим здесь откровенное признание как бессилия центральной большевистской власти, так и роли силы в определении исхода революции. Однако Ташкентский cовет, конечно же, располагал оружием, унаследованным от колониальных гарнизонов царской эпохи. Кокандская автономия тщетно пыталась сформировать народную милицию (под ее знамена встали три дюжины добровольцев). У нее отсутствовали возможности для сбора налогов, а ее дипломатические миссии, отправленные к степным казахам и в Бухарский эмират, ничего не дали. После того как большевики разогнали Учредительное собрание, Коканд попытался склонить Ташкентский cовет к созыву Туркестанского учредительного собрания — подавляющее большинство в котором, само собой, составляли бы мусульмане. 14 февраля Ташкентский cовет мобилизовал части местного гарнизона, прочих солдат из оренбургских степей, армянских дашнаков и вооруженных рабочих-славян на борьбу с «фальшивой автономией», взяв старый город Коканда в осаду. Через четыре дня осаждавшие пробили бреши в городских стенах и устроили резню населения. По оценкам, было убито 14 тысяч мусульман, многие из которых были расстреляны пулеметным огнем; город был разграблен, а затем сожжен[1305]. Ташкентский совет воспользовался моментом, чтобы ускорить реквизицию запасов продовольствия, что вызвало голод, от которого погибло до 900 тысяч человек, а также массовое бегство населения в Восточный Туркестан[1306]. Перед Сталиным и большевиками встала трудная задача практического сочетания революции с антиколониальным вопросом.

Капитуляция

На пути у немецких войск генерал-майора Макса Гофмана, двигавшихся маршем на восток, не стояло никаких надежных большевистских сил. «…выше всего и для нас и с международно-социалистической точки зрения [стоит] сохранение этой [Советской] республики», — указывал Ленин 18 февраля на заседании Центрального комитета, в тот самый день, когда Гофман возобновил немецкое наступление[1307]. В глазах Ленина уступка земель, на которые все равно не распространялась власть большевиков — причем, по его мнению, эти земли были бы уступлены временно, до мировой революции, — была ценой, которую стоило заплатить. Впрочем, первоначально Ленину опять не удалось склонить на свою сторону большинство в ЦК. Сталин снова поддержал Ленина. «Надо сказать прямо, по существу, — заявил Сталин на заседании ЦК 18 февраля, — немцы наступают, у нас нет сил, пора сказать прямо, что надо возобновить переговоры»[1308]. Это заявление однозначно противоречило позиции Троцкого. Тот всегда был человеком непостоянным; таким он оставался и сейчас. Где-то до того, как в середине января он вернулся в Брест-Литовск, Ленин имел с ним конфиденциальный разговор; каждый из них, судя по всему, стоял на своей точке зрения, однако Ленин демонстративно спросил Троцкого, что тот будет делать, если немцы все же возобновят наступление, а в немецком тылу не разразится никакого революционного восстания? Не придется ли тогда заключить позорный мир? Троцкий, очевидно, согласился с тем, что если обстоятельства сложатся таким образом, то он не будет возражать против требования Ленина заключить мир на жестких немецких условиях[1309]. И сейчас Троцкий сдержал слово, отозвав свой голос «против». В результате Ленин получил семь голосов за немедленную капитуляцию против пяти голосов сторонников «революционной войны» (при одном воздержавшемся)[1310].

Немцам была отправлена радиограмма за подписью Ленина и Троцкого о согласии на первоначальные условия[1311]. Однако немцы на нее не ответили, а генерал-майор Гофман продолжил наступление. 21 февраля немецкие силы вмешались в гражданскую войну в Финляндии, где Октябрьский переворот привел к расколу между офицерами Российской императорской армии. (Немецкие войска помогли финским националистам во главе с генералом Карлом Густавом Маннергеймом разгромить красногвардейцев и ликвидировать Финскую социалистическую рабочую республику, которую поддерживали большевики[1312].) Изначальное несогласие с германскими условиями сразу же стало попахивать куда более серьезной игрой. Не считая Украины и южных казачьих земель (с населением в 4,5 миллиона человек), «Советская власть» как будто бы повсюду торжествовала, однако вследствие молчания Берлина возобновление немецкого наступления на Восточном фронте 18 февраля 1918 года стало казаться возможным началом конца социалистической революции[1313]. С точки зрения относительной численности задействованных сил эти события оказались одним из самых кровавых эпизодов войны. Ленин, впавший в полное отчаяние, заставил Троцкого сделать пробные реверансы в сторону Антанты, пытаясь призвать французских империалистов спасти социалистическую революцию от германских империалистов[1314]. «Мы превращаем партию в кучу навоза», — со слезами на глазах заявил Троцкому Бухарин[1315]. «У всех нас, до известной степени и у Ленина, — вспоминал Троцкий, — было впечатление, что немцы, по-видимому, уже сговорились с Антантой о разгроме Советов»[1316]. И ответственность за это несли Троцкий с Бухариным.

Наконец, утром 23 февраля курьер доставил германский ответ на большевистскую капитуляцию: он был составлен в форме ультиматума, условия которого были еще более обременительными, чем до оглашения Троцким позиции «ни мира, ни войны». В тот же день в угрюмой атмосфере прошло заседание ЦК. Свердлов подробно изложил немецкие условия: Советская Россия должна была признать независимость житницы империи — Украины (под германской оккупацией); кроме того, под контроль Германии отходили каспийская нефть и стратегически важные балтийские порты в Финляндии и Эстонии. Наконец, большевикам следовало разоружить всю Красную гвардию, списать свой флот и выплатить громадную контрибуцию. Иными словами, немцы по-прежнему очень многое ставили на большевизм, в то же время сдерживая его и не забывая о своей выгоде. На принятие этих условий большевикам отводилось 48 часов, причем значительная часть этого срока уже истекла, пока немецкий документ находился в пути. Ленин требовал «принимать условия», в противном случае угрожая отставкой — эту угрозу он изложил в письменном виде (в «Правде»)[1317]. Свердлов поддержал Ленина. Однако Троцкий и Дзержинский, а также Бухарин, требовали отвергнуть немецкие условия. Еще один твердолобый левый большевик, считая, что Ленин блефует, заявил: «Если Ленин грозит отставкой, то напрасно пугаются. Надо брать власть без В. И. [Ленина]». Колебался даже Сталин — один из самых стойких союзников Ленина на протяжении всех брест-литовских переговоров. Он полагал, что «Можно не подписывать, но начать мирные переговоры», добавляя к этому: «немцы провоцируют нас на то, чтобы мы отказались». В этот момент история могла пойти иным путем: Сталин нарушил сложившееся равновесие, выбивая почву из-под ног у Ленина. Однако Ленин, возразив, что «Сталин не прав», снова потребовал склониться перед германским диктатом с тем, чтобы спасти советскую власть. Недолгие колебания Сталина на этом кончились. Отчасти так произошло потому, что Троцкий перешел на сторону Ленина. Как указывал Троцкий, условия «лучше всего были <…> во время первой поездки Каменева [в Брест-Литовск], и лучше было бы, если бы Каменев и Иоффе подписали мир» еще тогда. Так или иначе, «Теперь ясность полная». Благодаря четырем воздержавшимся — включая в первую очередь Троцкого — Ленин при поддержке Свердлова и Сталина добился того, что ЦК семью голосами против четырех высказался за его предложение[1318].

В Таврическом дворце, где проходило заседание Центрального исполнительного комитета Совета с участием некоторых небольшевиков, включая крупную фракцию левых эсеров и нескольких меньшевиков, поздним вечером возобновилась дискуссия, продолжившись до утра 24 февраля, когда истекал срок германского ультиматума (в 7.00). Ленин, поднявшийся на трибуну, был встречен восклицаниями «Предатель!». «Дайте мне стотысячную армию, которая не дрогнет перед врагом, и я не подпишу мир, — ответил он. — Вы можете выставить армию?». В 4.30 утра предложение о капитуляции на германских условиях было принято 116 голосами против 85 при 26 воздержавшихся: «против» выступали главным образом левые эсеры[1319]. Ленин поспешил сообщить об этом немцам c помощью специального радиопередатчика, установленного в Царском Селе[1320]. Ни Троцкий, ни кто-либо еще из большевистской верхушки не желал возвращаться в Брест-Литовск для подписания унизительного договора. Эта задача выпала Григорию Сокольникову, который, судя по всему, сперва предложил кандидатуру Зиновьева, а затем «вызвался» сам[1321]. Большевистская делегация вернулась в Брест-Литовск, но ей пришлось томиться в ожидании, в то время как немецкая армия 1–2 марта 1918 года захватила Киев, восстановив там власть Центральной рады, а затем передала новые турецкие требования о еще более существенных русских территориальных уступках на Кавказе. Подписание договора состоялось 3 марта. «Это ваш день, — с горечью бросил Радек генерал-майору Гофману, — но в итоге союзники обратят Брест-Литовский договор против вас»[1322]. Радек был прав: главным образом в результате Брестского мира союзники пришли к убеждению, что Германская империя не способна к умеренности и мирным переговорам и потому ее необходимо разгромить.

Троцкий, перемудривший со своей тактикой, просчитался и подал в отставку с должности наркома иностранных дел (вместо этого Ленин назначил его наркомом по военным делам). Однако именно Ленина, в свое время маниакально требовавшего Октябрьского переворота, теперь поносили за капитулянтский мир[1323]. Россия была вынуждена уступить 1,3 миллиона квадратных миль своей территории — земли, вдвое превышавшие размер Германии, за которые Российская империя столетиями сражалась со Швецией, Польшей, Османской империей и прочими державами, проливая кровь и растрачивая огромные средства. Вследствие этой ампутации Россия лишилась четверти своего населения (около 50 миллионов человек), трети своей промышленности и более трети хлебных угодий[1324]. Германия отныне номинально контролировала обширный клин на востоке, простиравшийся от Арктики до Черного моря. Не менее показательно было и то, что большевистские декреты о национализации не распространялись на подданных Германской империи и Австро-Венгрии, которые, таким образом, могли владеть частной собственностью и заниматься коммерческой деятельностью в Советской России, а лицам немецкой национальности, лишившимся собственности из-за конфискаций царского времени, теперь полагалась компенсация. Большевики были обязаны демобилизовать свою армию и флот и прекратить международную пропаганду (немцы считали большевистскую пропаганду намного более опасной, чем любые русские войска)[1325]. Ни одно российское правительство никогда в такой степени не поступалось своими землями и суверенитетом.

На Петроград спустилось уныние. Прошел год с пьянящих дней отречения Николая II, который 2 марта 1917 года многозначительно спрашивал у двух представителей Думы: «Не повлечет ли это опасные последствия?». Прошло всего пять месяцев с того момента, когда меньшевик-интернационалист Борис Авилов 27 октября 1917 года предсказывал на II съезде Советов, во время большевистского переворота, что чисто большевистское правительство не сумеет ни решить продовольственный кризис, ни покончить с войной, что Антанта не признает монополию большевиков на власть и что большевики будут вынуждены заключить сепаратный и обременительный мир с Германией. И вот этот день настал. К тому же бывшие российские союзники фактически установили экономическую блокаду страны и вскоре начали захватывать российские активы за границей[1326].

Партия Ленина была расколота и деморализована[1327]. На VII (экстренный) съезд партии, прошедший в Таврическом дворце 5–8 марта 1918 года, прибыло всего 46 делегатов (по сравнению с почти 200 делегатами, прибывшими на предыдущий партийный съезд летом 1917 года). Так называемые левые коммунисты, входившие в число наиболее решительных сторонников ленинского путча в 1917 году, не смирились с Брестским миром. Бухарин и другие левые большевики даже учредили новое периодическое издание «Коммунист», откровенно намереваясь осуждать «позорный» договор, и на съезде призывали к «революционной войне» против империалистической Германии. Ленин добился переименования Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) в Российскую коммунистическую партию (большевиков) и требовал, чтобы партия признала Брестский мир. Склока бушевала три дня. Ленин напоминал, что его оппоненты и довели дело до катастрофы, отказавшись соглашаться на первоначальное, более приемлемое германское предложение. Он получил 30 голосов против 12 при 4 воздержавшихся (в число которых снова входил Троцкий)[1328]. И все же это голосование во многих отношениях было лишь упражнением в укреплении авторитета вождя: Ленин настаивал на подписании договора, но он уже утратил веру в то, что даже уступок по Брестскому миру хватит, чтобы остановить наступление немцев на Петроград. 24 февраля, в тот день, когда Ленин телеграфировал о согласии на немецкие условия, генерал-майор Гофман захватил Псков, находившийся в 150 милях к юго-западу от российской столицы и связанный с ней прямой железнодорожной линией. 26 февраля Ленин одобрил секретный приказ об оставлении столицы российской революции. Какая ирония! После того как Временное правительство во главе с Керенским в начале октября 1917 года решило перебраться из Петрограда в безопасную Москву, большевистская газета «Рабочий путь» — редактором которой был Сталин — объявила Керенского изменником за то, что он намеревается сдать столицу немцам[1329]. Керенский отступился[1330]. А теперь — опять же, в точном соответствии с предсказаниями противников Ленина — он не только отдавал немцам все, что можно, но и был готов бросить российскую столицу на произвол судьбы.

Бегство и укрепление позиций

Приготовления большевиков к эвакуации, слухи о которых месяцами обсуждались на первых полосах газет, было невозможно скрыть. Уже в конце февраля 1918 года американская и японская дипломатические миссии, беспокоясь за свою безопасность, перебрались в Вологду, в то время как французы и британцы пытались вообще покинуть Россию и выехать через Финляндию в Швецию. Это удалось лишь британцам, а французы в итоге тоже застряли в Вологде (где когда-то отбывал ссылку Сталин). Владимир Бонч-Бруевич, заведовавший «разведывательными операциями» правительства — он имел кабинет в Смольном, — с помощью различных уловок старался обеспечить безопасность Ленина: багаж с ярлыками «Совет народных комиссаров» у всех на виду грузился на центральном пассажирском вокзале, в то время как под покровом темноты в заброшенном депо к югу от Петрограда втайне составлялся поезд из бывших императорских вагонов. Бонч-Бруевич отправил два отряда агентов, незнакомых друг с другом (в стиле охранки), нести караул на неиспользуемой железнодорожной ветке, подслушивать разговоры в близлежащих чайных и распускать слухи о том, что готовится поезд для врачей, отправляющихся на фронт. Некоторые вагоны были загружены дровами, пишущими машинками и телефонами; к поезду были прицеплены платформы для автомобилей. Кроме того, Бонч-Бруевич отвел два вагона под большевистскую партийную литературу (не включив в ее состав свою личную библиотеку)[1331]. Вечером в воскресенье 10 марта секретный поезд — на котором ехали Ленин, его сестра и жена, поэт Ефим Придворов (известный как Демьян Бедный), Свердлов, Сталин, глава ЧК Дзержинский, взявший с собой только портфель, и охрана — отбыл с погашенными огнями. Следом за ним шли два поезда, которые везли Центральный исполнительный комитет Совета (состоявший в значительной степени не из большевиков), не знавший, кто едет впереди. Путешествие выдалось тревожным: в 75 милях к юго-востоку от Петрограда ленинский поезд был задержан, неожиданно встретившись с эшелоном, перевозившим демобилизованных солдат. Лишь за три станции до Москвы Бонч-Бруевич уведомил Московский совет о том, что к городу приближается поезд с Лениным. В Москве 11 марта в восемь часов вечера Ленина встретила небольшая группа «рабочих», после чего он выступил с обращением к Московскому совету и отправился в роскошный отель «Националь», где расположилась также сопровождавшая его группа телеграфистов[1332].

На главном поезде в Москву прибыло все «государство» по состоянию на март 1918 года: лично Ленин, кучка его верных соратников, большевистские идеи и кое-какие средства их распространения и вооруженная охрана.

Особенно примечательной была последняя. В середине января 1918 года, во время переговоров в Брест-Литовске, когда немцы беспрепятственно шли на восток, был брошен отчаянный призыв к созданию оборонительных сил «из классово сознательных и лучших элементов трудящихся классов», но он остался без ответа[1333]. Поезд, перевозивший революцию в новую столицу, Москву, сопровождали латышские стрелки, служившие еще в царской армии. До Первой мировой войны армия Российской империи не желала иметь в своем составе чисто национальных частей, и лишь в 1914–1915 годах власти разрешили создание чехословацких, сербохорватских и польских добровольческих «легионов», состоявших из военнопленных, которые желали сражаться за освобождение своих соотечественников из-под габсбургской власти. Финнам было отказано в аналогичном разрешении, но в августе 1915 года российские власти дозволили формирование добровольческих латышских бригад, намереваясь использовать неприязнь латышей к Германии. К 1916–1917 годам две латышские бригады разрослись до восьми (а затем и десяти) полков, названных по имени разных латвийских городов и в целом насчитывавших до 18 тысяч человек — не только латышей, но и этнических венгров, финнов и прочих. После тяжелых потерь, понесенных в ходе боев зимой 1916/1917 года, они прониклись ненавистью к царскому режиму. В большинстве своем это были безземельные крестьяне или мелкие фермеры-арендаторы, зараженные социал-демократическими настроениями. В 1917 году их родина была оккупирована Германией, оказавшись отрезанной от России. И все же их властный начальник, полковник Юкумс (Иоаким) Вацетис (г. р. 1873), шестой из восьми детей безземельного крестьянского семейства из царской Курляндии, обучавшийся под руководством радикального русского студента-народника, решил перейти со своими солдатами на сторону большевиков[1334]. Латыши, охранявшие ленинский поезд, являлись единственной дисциплинированной, на все способной силой, стоявшей между большевизмом и небытием.

Прочие поезда доставили в Москву большие запасы ценного имущества: военно-морской штаб вез с собой документы, карты, конторские принадлежности, мебель, шторы, ковры, зеркала, пепельницы, плиты, кухонные приборы, тарелки, самовары, полотенца, одеяла и иконы — всего 1806 пронумерованных предметов[1335]. Вместе с поездом наркомата иностранных дел прибыли «золотые кубки, позолоченные ложки, ножи и еще что-то в том же роде» с императорских складов[1336]. Но что Москва могла предложить прибывшим, оставалось неизвестно. «В буржуазных кругах злорадствуют по тому поводу, что по странной иронии судьбы мы осуществляем заветную мечту славянофилов о переводе столицы в Москву, — отмечал Зиновьев. — Мы глубочайше убеждены, что перенесение столицы не будет долговременным, что те тяжелые условия, которые диктуют необходимость этой меры, преходящи»[1337]. Московский совет народных комиссаров решил не искушать судьбу, поспешно объявив о своей «независимости» в тот же день, когда прибыло петроградское правительство. Ленин назначил комиссию, состоявшую из него самого, Сталина и Свердлова, с целью ликвидировать то, что они называли параллельным «Московским царством»[1338].

Между тем вовсю шел вооруженный захват пригодной собственности. Москва походила на гипертрофированную деревню с узкими, грязными улицами, мощенными грубым булыжником, — совершенно непохожими на прямые, широкие проспекты барочного Петрограда, — и в ней не хватало административных зданий[1339]. ЦИК Московского совета уже присмотрел себе особняк генерал-губернатора; сам Московский совет был вынужден сражаться за когда-то помпезную, а сейчас обветшавшую гостиницу «Дрезден» (находившуюся через улицу от особняка генерал-губернатора). Некоторые члены ЦИК Совета поселились в гостинице «Националь» (переименованной в 1-й дом Советов), но большая их часть въехала в гостиницу «Люкс» на главной столичной улице — Тверской[1340]. Большинство государственных учреждений оказались разбросанными по всему городу: так, новый Высший совет народного хозяйства, учрежденный с целью противодействовать анархо-синдикалистским тенденциям в промышленности, претендовал на восемь зданий, причем практически ни одно из них изначально не было построено в качестве административного[1341]. Военный наркомат забрал себе непритязательную гостиницу «Красный флот» на той же Тверской улице, но в то же время заявил претензии на Александровское военное училище, Торговые ряды на Красной площади и лучшие места в московском Китай-городе, обнесенном стенами торговом квартале рядом с Кремлем. Совету профсоюзов достался Воспитательный дом — здание в стиле классицизма, построенное XVIII веке на Москве-реке, — а также шикарное помещение для приемов в бывшем московском Благородном собрании. ЧК присвоила собственность двух частных страховых компаний — «Якорь» и русского филиала Ллойда — на Большой Лубянке[1342]. Понятно, что эта схватка принимала самые бесстыдные формы: когда члены московского партийного комитета явились в здание, полученное ими путем обмена, они обнаружили, что прежние хозяева забрали с собой все кухонное оборудование и телефонные провода, ободрав их со стен, и не оставили в доме ни одной лампочки.

Самая шикарная московская гостиница, «Метрополь», представляла собой жемчужину стиля модерн и первоначально предназначалась для оперного театра. Его постройку начал железнодорожный магнат и покровитель искусств Савва Мамонтов (1841–1918), но он попал в тюрьму по обвинению в мошенничестве, после чего вместо театра стали строить гостиницу, которая открылась в 1905 году. В годы войны она изменилась почти до неузнаваемости, а после революции была национализирована, переименована во 2-й дом Советов и в ее 250 номерах поселились парвеню нового режима. Вход в гостиницу караулили часовые, и, чтобы попасть внутрь, требовался пропуск; внутри же было полным-полно клопов и важных шишек, а также их родственников, прихлебателей и любовниц. Эфраим Склянский, главный помощник Троцкого в военном наркомате, вместе со своим «кланом» распоряжался несколькими номерами на разных этажах. Здесь же жил Бухарин, а также его будущая возлюбленная Анна Ларина, тогда еще девочка (они познакомились, когда ей было четыре года, а ему — двадцать девять). Особенно удачно устроился нарком иностранных дел Георгий Чичерин и многочисленный персонал его наркомата: у многих из них здесь же находились и служебные кабинеты. Наркомату торговли достался небольшой номер из двух комнат с ванной. Яков Свердлов для приемной ЦИК Совета получил помещение наверху, а формальные заседания этого органа проходили в бывшем банкетном зале — ресторане. Бывшая роскошная гостиница быстро превратилась в запущенную руину среди темной столицы, из-за отсутствия топлива жестоко страдавшей от холода. Жившие в гостинице дети облегчались прямо на дорогие ковровые дорожки в коридорах здания, а взрослые бросали на них непотушенные окурки. Особенно сильно были загажены туалеты и великолепные ванные комнаты. Государственные продовольственные пайки, нерегулярно распределяемые среди обитавшей в гостинице элиты нового строя, становились предметом свирепых свар. В состав этих пайков иногда входила одежда и даже желанные пальто. В то же время «администрация» 2-го дома Советов украла все, что можно было вынести из здания[1343]. С запозданием оно в самом деле превратилось в оперу.

Однако средоточие власти сложилось не здесь. В качестве помещения для Совета народных комиссаров в том числе рассматривались пансион для дворянок поблизости от старинной Красной площади и средневековый Кремль, который, впрочем, пребывал в небрежении, как физически, так и политически — часы на Спасской башне, выходившей на Красную площадь, до сих пор каждый час играли «Боже, царя храни»[1344]. Но невзирая на ассоциации Кремля с древним Московским государством и его ветхость, он имел высокие стены и запиравшиеся ворота и находился в самом центре города. Проведя неделю в гостинице «Националь», Ленин избрал в качестве своего рабочего места один из кремлевских архитектурных шедевров. Екатерина Великая потребовала, чтобы в Москве для нее построили резиденцию на случай ее визитов в старую столицу; в итоге на свет появилось здание в стиле классицизма, которое, однако, досталось Правительствующему сенату (высшему судебному органу Российской империи), чьи просторные, роскошные помещения впоследствии были переданы различным судебным органам. Ленин, несостоявшийся юрист, выбрал для себя кабинет на верхнем (третьем) этаже здания в бывшей квартире государственного прокурора[1345]. Манеж рядом с кремлевскими воротами был превращен в правительственный гараж, хотя большинство должностных лиц передвигалось на санях и дрожках, отобранных у населения[1346]. Комендант Смольного Павел Мальков, протеже Свердлова, назначенный новым комендантом Кремля, приступил к изгнанию монахов и монахинь из монастырей рядом со Спасскими воротами. Кроме того, Мальков обставил кабинет Ленина, нашел портного, чтобы одевать функционеров нового режима, и приступил к накоплению запасов продовольствия[1347]. В качестве жилья Ленин получил двухкомнатную квартиру в Кавалерском корпусе Кремля в бывшем жилище кавалерийского начальника (поделенную на части). Троцкий и Свердлов тоже поселились в Кавалерском корпусе. «С Лениным мы поселились через коридор. Столовая была общая», — впоследствии писал Троцкий, хвастаясь, что «с Лениным мы по десятку раз на день встречались в коридоре и заходили друг к другу обменяться замечаниями». (Они обедали красной икрой, неожиданно оказавшейся в избытке, так как ее экспорт прекратился[1348].) К концу 1918 года квартиры в Кремле получило около 1800 новых людей (включая и членов их семей).

Сталин тоже принял участие в этой борьбе за помещения. Он планировал захватить для своего наркомата национальностей «Большую Сибирскую гостиницу», но в ее здание успел въехать Высший совет народного хозяйства. («Это был один из тех немногих случаев, — осторожно отмечал Пестковский, — когда Сталин потерпел поражение»)[1349]. Вместо этого Сталину досталось несколько небольших отдельно расположенных зданий, от которых отказалась ЧК ради зданий страховых компаний. Между тем, судя по всему, прямо перед переездом в новую столицу, в конце февраля или начале марта, он сочетался браком с 16-летней Надеждой Аллилуевой, дочерью квалифицированного рабочего Сергея Аллилуева, который до революции долго укрывал Сталина в Тифлисе и Санкт-Петербурге[1350]. Она была еще девочкой и отличалась поразительной откровенностью. («В Питере страшная голодовка, — писала она жене другого большевика накануне своей свадьбы со Сталиным, — в день дают восьмушку фунта хлеба, а один день и совсем не давали. Я даже обругала большевиков»[1351]. По наблюдениям ее родственников, ссоры между супругами начались уже во время их медового месяца[1352]. Сталин фамильярно называл Надежду на «ты», она отвечала ему формальным «Вы». Он взял ее на работу в свой наркомат секретарем (в следующем году она перешла в секретариат Ленина и вступила в партию)[1353]. Супруги получили квартиру в Кремле — почему-то не в Кавалерском корпусе, где поселились Ленин, Троцкий и Свердлов, а в еще более скромном трехэтажном служебном флигеле при Большом Кремлевском дворце. Их жилье на втором этаже помещения для слуг, в так называемом Фрейлинском коридоре, с тремя темными окошками, имело новый адрес: Коммунистическая улица, 2[1354]. Сталин жаловался Ленину на шум из коммунальной кухни и автомобили на улице и требовал, чтобы кремлевским машинам было запрещено проезжать в арку, за которой находились жилые помещения, после одиннадцати вечера (вероятно, это может указывать на то, что Сталин еще спал по ночам, в отличие от последующих лет)[1355]. Кроме того, Сталину, как и Ленину со Свердловым, достался рабочий кабинет в здании Сенатского дворца, но грузин редко бывал там.

Суровая пора: весна 1918 года

Через десять дней после того, как заключение Брестского мира официально положило конец военным действиям на Восточном фронте, немецкая армия заняла Одессу, портовый город на Черном море. На следующий день, 14 марта, ради ратификации договора в Москве начал работу IV Всероссийский съезд Советов. ЦИК Совета под восклицания «Иуды!.. Германские шпионы!» рекомендовал ратифицировать мир — лишь благодаря манипуляциям Свердлова, да и то лишь с незначительным перевесом (воздержавшиеся и голосовавшие против составляли большинство)[1356]. Ратификация договора съездом тоже была под вопросом. «Представьте, что два приятеля идут ночью, и вдруг на них нападают десять человек, — пытался уговорить делегатов Ленин. — Если эти негодяи отрезывают одного из них, — что другому остается? — броситься на помощь он не может; если он бросится бежать, разве он предатель?»[1357]. Довод о бегстве с поля боя едва ли казался убедительным. И все же из 1232 делегатов с правом голоса — включая 795 большевиков и 283 левых эсеров — за ратификацию проголосовали 784, против — 261, а остальные, около 175 человек, либо воздержались, либо не участвовали в голосовании[1358]. В число воздержавшихся входили и левые коммунисты. Однако младшие партнеры большевиков — левые эсеры — в массе своей проголосовали «против», заявив, что их партия «не связана условиями договора», и выйдя из Совета народных комиссаров (в который они вошли лишь два месяца назад). При этом Ленин перед голосованием даже не осмелился огласить все положения договора. «Нас просили ратифицировать договор, текст которого некоторые из нас не видели — по крайней мере, его не видели ни я, ни мои товарищи, — сетовал вождь меньшевиков Юлий Мартов. — Вы знаете, что вы подписываете? Я — нет <…> Говорите после этого о тайной дипломатии!»[1359]. Мартов не знал и половины: без ведома делегатов cъезда Cоветов Ленин уполномочил Троцкого втайне договориться с представителями США, Великобритании и Франции в России о поддержке страны Антантой в борьбе с немцами, ради чего Ленин обещал саботировать ратификацию Брестского мира.

Власти стран Антанты, по-прежнему считая Ленина и Троцкого германскими агентами, не дали ответа на это предложение[1360]. Тем не менее эскадра Британского флота 9 марта высадила символический десант в Мурманске, на северо-западном побережье России (на Северном Ледовитом океане), по официальной версии для того, чтобы дать отпор немецким и финским силам, угрожавшим Мурманской железной дороге и военным складам. Вообще же британцы и французы хотели помешать Германии переводить войска с Восточного на Западный фронт, вдохнув новую жизнь в Восточный фронт. Это желание резко усилилось после того, как Центральные державы приступили к оккупации Украины и эксплуатации ее богатств. Иными словами, первоначальная цель британской интервенции заключалась не в свержении большевизма, а в нейтрализации военных преимуществ, полученных Центральными державами[1361]. Однако то, что начиналось главным образом как профилактическая мера, не допускающая, чтобы русские военные запасы достались немцам, со временем переросло в плохо финансируемую кампанию против мнимой угрозы, которую представлял коммунизм для британских владений в Индии[1362].

В свою очередь Ленин и Троцкий приветствовали высадку сил Антанты на русской земле как противовес Германии. 2 апреля 1918 года, когда немцы уже готовы были занять Харьков, Сталин на заседании Совнаркома предложил сменить политический курс и попытаться заключить антигерманскую военную коалицию с украинской Центральной радой, свергнутой большевиками всего двумя месяцами ранее и восстановленной немцами месяцем ранее[1363]. Предложение Сталина дополняло неожиданные переговоры Троцкого с агентами Антанты о том, чтобы та помогла с организацией и обучением новой Красной армии, а также с железнодорожными кадрами и оборудованием. Три дня спустя во Владивостоке под предлогом «защиты» этнических японцев высадились японские войска. Ленин и Троцкий выразили яростный протест — этих интервентов они не приглашали.

Германия, стремившаяся расколоть японо-британский союз, поощряла японскую интервенцию в России, которая создавала перспективы оккупации страны с запада и с востока на основе общих интересов с последующим превращением России в колонию. Ленин, невзирая на туман своих классовых категорий, отлично осознавал возможность германо-японского союза, так же, как осознавал конфликт между государственными интересами Германии и Великобритании с одной стороны и Японии и США — с другой[1364]. Однако Ленин старался склонить Великобританию и Францию, не говоря уже о далеких США, к союзу с коммунистической Россией против Германии и Японии. Несмотря на произошедший в 1917 году разрыв, стратегическая позиция Советской России носила сходство с позицией Российской империи. Впрочем, большое различие между прошлым и настоящим заключалось в том, что от Российской империи откололись некоторые части, которые могли быть использованы враждебными иностранными державами против России.

Эти утерянные территории составляли заботу Сталина. 19 марта 1918 года он писал кавказским большевикам, призывая их укреплять оборону Баку, а неделю спустя в «Правде» появилась его статья с осуждением левых небольшевиков («Контрреволюционеры Закавказья под маской социализма»)[1365]. 30 марта Сталин по аппарату Юза говорил с главой Ташкентского совета о развитии ситуации в Туркестане. 3–4 апреля в «Правде» было опубликовано интервью со Сталиным о проекте конституции, над которым он работал, — согласно этому проекту, Советская Россия получала федеративное устройство и новое название: Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)[1366]. 9 апреля Сталин отправил Казанскому, Уфимскому, Оренбургскому и Ташкентскому советам депешу, напечатанную в «Правде», о том, что принцип самоопределения «утратил свой революционный смысл» и может быть отброшен. 29 апреля Совнарком назначил Сталина полномочным представителем РСФСР на переговорах с украинской Центральной радой о мирном договоре. В тот же самый день немцы в порядке новой импровизации на Востоке предали своих партнеров из украинской Центральной рады, создав марионеточный украинский «гетманат» (такое архаичное название было выбрано сознательно) во главе с генералом Павлом Скоропадским. Однако злоупотребления его правительства, наряду с австро-германской оккупацией, спровоцировали крестьянские восстания и вооруженный конфликт с участием множества сторон[1367]. «Ко времени вступления немецких войск на Украину там царил полный хаос, — докладывал представитель германских властей. — Можно встретить деревни, опоясанные окопами и ведущие друг с другом войну из-за помещичьей земли»[1368]. Обещанные запасы зерна, заманившие на Украину почти полумиллионную германскую оккупационную армию, так и не материализовались.

Сталин не добился серьезных успехов в попытках организовать пробольшевистские акции на территории Украины, однако о том, что он становился все более заметной и значительной фигурой, — а также о разочаровании Юлия Мартова в Ленине — свидетельствовали обвинения в причастности Сталина к кровавому ограблению почтовой кареты в 1907 году в Тифлисе, а также к ограблению парохода в 1908 году, вновь выдвинутые Мартовым, который писал в меньшевистской газете, что Сталин «был исключен из его партийной организации за участие в экспроприациях»[1369]. Сталин подал в Революционный трибунал иск к Мартову за клевету, а 1 апреля отверг эти обвинения в «Правде», утверждая, «что я, Сталин, никогда не отчитывался перед дисциплинарным комитетом какой-либо партийной организации. В частности, меня никогда не исключали». К этому он с тонкой иронией прибавлял, что «никто не имеет права выдвигать обвинения, подобные мартовским, не имея на руках документов. Непорядочно обливать грязью, опираясь на одни лишь слухи»[1370]. Заседание трибунала прошло 5 апреля при битком набитом зале. Мартову отказали в переносе дела в гражданский суд присяжных, но он держался напористо, требуя, чтобы ему дали время, чтобы предоставить нужные документы, и объясняя, что в целях конспирации в партии не велось никаких письменных протоколов, однако свидетели могут подтвердить его заявления, и потому он хотел взять письменные показания у таких грузинских большевиков, как Исидор Рамишвили, возглавлявший в 1908 году дисциплинарные слушания по делу Сталина, обвинявшегося в том, что тот в том же году участвовал в вооруженном ограблении парохода и едва не до смерти избил рабочего, знакомого с его темным прошлым. На это Сталин возразил, что дожидаться свидетелей нет времени. Суд все же отложил разбирательство на неделю, после чего, согласно некоторым источникам, меньшевик Борис Николаевский отправился на Кавказ собирать свидетельства и вернулся с письменными показаниями Рамишвили, а также Сильвы Джибладзе и прочих. Впрочем, по возвращении в Москву Николаевский якобы обнаружил, что все прочие документы по данному делу пропали. Свердлов, как и Ленин — восхищавшийся Мартовым, несмотря на все их разногласия, — способствовал прекращению разбирательства[1371]. 18 апреля 1918 года трибунал объявил Мартова виновным в клевете, но ограничился тем, что вынес ему порицание; еще до конца месяца этот вердикт был аннулирован[1372]. 11 мая Свердлов, из-за кулис наблюдавший за делом Мартова, добился от ЦИК Совета закрытия меньшевистской газеты за публикацию многочисленных неверных сведений[1373]. Однако Сталину так и не удалось избавиться от своего бандитского прошлого[1374].

Мятеж чехословацкого корпуса

Генерал Алексеев, бывший начальник штаба при Николае II, а впоследствии верховный главнокомандующий, после февраля 1917 года приступил к созданию подпольной офицерской сети; после большевистского переворота он вызвал ее участников в Новочеркасск, чтобы там, среди донских казаков, сформировать Добровольческую армию[1375]. Поначалу в ней насчитывалось не более 400–500 офицеров. Среди них был Корнилов, сам имевший казацкие корни; после освобождения из могилевской тюрьмы он пробрался на юг, одетый в крестьянские лохмотья и с фальшивым румынским паспортом[1376]. Так как 61-летний Алексеев был болен раком, он доверил военное командование 48-летнему Корнилову, несмотря на то что они оба никогда толком не ладили друг с другом. Силы Корнилова — бывшие царские офицеры, казаки, подростки-юнкеры — с середины февраля 1918 года начали подвергаться мощным ударам. В поисках убежища Корнилов со своими несколькими тысячами добровольцев двинулся на юго-восток, в сторону Кубани, через голые степи, покрытые толстым снегом, почти не имея ни крова, ни продовольствия, помимо того, что удавалось реквизировать. У добровольцев, взятых в плен, выкалывали глаза — и они отвечали тем же. («Чем больше террора, тем больше побед!» — восклицал Корнилов[1377].) После этого ужасающего «ледового похода», проделав за восемь дней 700 миль, изнуренные уцелевшие добровольцы подошли к Екатеринодару, столице Кубани, но вместо казаков обнаружили там красных, превосходивших их числом. Один из генералов (Каледин) застрелился еще раньше. Корнилов был убит, когда 12 апреля 1918 года в крестьянский дом, служивший его штаб-квартирой, попал снаряд и похоронил его под рухнувшим потолком. «К небу взметнулась туча белой штукатурки», — вспоминал один из штабных офицеров; перевернув генерала, они увидели у него в виске шрапнельную пулю[1378]. Белые поспешно отступили и пробольшевистские части откопали изувеченное тело Корнилова, оттащили его на главную площадь Екатеринодара и сожгли на куче мусора[1379]. «Можно с уверенностью сказать, — бахвалился обрадованный Ленин, — что гражданская война в основном закончена»[1380]. Гражданская война в России только начиналась.

Тот месяц был отмечен смертью не одного лишь Корнилова: в габсбургской крепости Терезин (будущий нацистский Терезиенштадт) скончался Гаврило Принцип, отбывавший там 20-летнее заключение за убийство наследника австрийского престола. Страдавший от туберкулеза 23-летний Принцип, истощенный недоеданием, болезнью и потерей крови из-за ампутации руки, на момент смерти весил 88 фунтов. 700-летняя Габсбургская империя пережила его всего на несколько месяцев[1381].

Что касается гражданской войны в России, роль ее запала сыграли совершенно неожиданные события. В ходе Первой мировой войны Россия взяла в плен около 2 миллионов подданных Центральных держав — главным образом австро-венгров[1382]. Впоследствии в России был создан Чехословацкий корпус, в состав которого в итоге вошло около 40 тысяч военнопленных и дезертиров, ожидавших освобождения своей родины, Чехословакии, вследствие победы Антанты; он сражался под знаменами царя и участвовал в июньском наступлении 1917 года, организованном Керенским. В декабре 1917 года он перешел под французское командование[1383]. Троцкий планировал использовать чехословацких легионеров (зараженных социал-демократическими настроениями) в качестве ядра новой Красной армии, но Париж требовал, чтобы легионеры были отправлены на Западный фронт, во Францию[1384]. Ближайший российский порт на западе, Архангельск (в 750 милях к северу от Петрограда), в марте был скован льдом, и потому легионеров отправили через Сибирь во Владивосток, откуда они должны были плыть морем во Францию[1385]. Однако Германия потребовала, чтобы большевики в соответствии с положениями Брестского мира остановили и разоружили Чехословацкий корпус. В свою очередь, Антанта требовала развернуть тех легионеров, которые еще не достигли западносибирского Омска, и отправить их все-таки в Мурманск и Архангельск, для противодействия близлежащим немецким силам. Японцы, играя на руку немцам и желая завладеть Сибирью, неожиданно отказались выделить суда для транспортировки легионеров из Владивостока на запад. Сами же легионеры хотели сражаться только с немцами и австрийцами и испытывали понятные опасения в отношении всех этих перемещений взад и вперед. В этой напряженной обстановке 14 мая 1918 года беда разразилась в Челябинске (на восточном Урале), когда русский эшелон с пленными этническими венграми из Австро-Венгрии остановился рядом с эшелоном Чехословацкого корпуса. Посыпались взаимные оскорбления. Один из чехов был ранен железкой, брошенной венгром. Чехи напали на другой эшелон, схватили этого венгра и повесили его. Челябинский совет задержал нескольких чехов и словаков в порядке расследования. 25 мая Троцкий телеграфировал: «Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на линии железной дороги, должен быть расстрелян на месте»[1386]. Этот нелепый приказ был совершенно невыполним. Тем не менее, подозревая, что большевики намереваются выдать их немцам, чехословаки сперва взяли Челябинск, а затем стали захватывать один город за другим: Пензу (29 мая), Омск (7 июня), Самару (8 июня), Уфу (5 июля), Симбирск (22 июля) и т. д., пока в их руках не оказалась вся Транссибирская магистраль и большая часть Поволжья — всего более двух третей бывшей Российской империи[1387]. Они захватили больше земель, чем какой-либо другой участник Первой мировой войны[1388].

Чехословацкий корпус не проявлял особого желания сражаться с большевиками или свергать их, однако в вакууме, созданном его захватами, произведенными в порядке самообороны, с конца мая по июнь 1918 года в Поволжье и Сибири заявили о своем существовании более десятка антибольшевистских движений[1389]. Кроме того, на бывших царских землях, как оккупированных немцами, так и не оккупированных ими, включая Кавказ, где поблизости от нефтяных месторождений британцы высадили экспедиционный корпус, стали возникать всевозможные правительства. Украина оказалась в руках у немцев, Западная Сибирь — у чехословаков, Дон — у казаков, Кубань — у Добровольческой армии, и в центре России, где окопались большевики, стало заканчиваться продовольствие — а до осенней жатвы было еще далеко. 29 мая Совнарком назначил Сталина своим специальным уполномоченным по Южной России, имевшим задачу достать продовольствие для голодающих столиц — Москвы и Петрограда. «Он снарядил целый поезд, — вспоминал Пестковский. — Вез с собою аппараты Юза, аэропланы, деньги мелкими знаками, небольшой военный отряд, кое-каких спецов. Я провожал его на вокзал. Он был в очень веселом настроении, вполне уверен в победе»[1390]. 6 июня Сталин прибыл в Царицын на Волге. Если бы антибольшевистские силы захватили Царицын, то они могли бы отрезать столицы от продовольствия и создать единый фронт от Украины и через Урал в Сибирь[1391]. Это назначение повлекло за собой резкое расширение сферы деятельности Сталина, прежде ограничивавшейся контактами с различными нерусскими национальностями, и трансформацию той роли, которую он играл в большевистском правительстве. Но вместе с тем, в условиях чехословацкого мятежа и отсутствия у большевиков какой-либо серьезной армии, само выживание режима казалось все более сомнительным.

Бунт левых эсеров

Германия единственной из великих держав признала большевистский режим и имела настоящее посольство в Москве, в роскошном особняке, прежде принадлежавшем немецкому сахарному королю, в тихом переулке рядом с Арбатом. 23 апреля 1918 года 47-летний граф Вильгельм Мирбах (г. р. 1871), ранее находившийся в Петрограде, где он вел с большевиками переговоры об обмене военнопленными, а в царское время входивший в персонал немецкого посольства, прибыл в Москву в качестве посла, имея своей целью воспрепятствовать какому-либо сближению русских с Антантой. Мирбах сообщал, что большевистский режим «долго не протянет» и что для его сокрушения достаточно «легкого военного нажима» немецких сил через Эстонию. Граф открыто обхаживал монархистские группировки, усматривая в них замену большевикам, и вел себя так, будто бы Москва уже была оккупирована немцами[1392]. Большинство большевиков отвечало ему тем же. Как писала «Правда», «Германский посол прибыл не как представитель трудящихся классов дружественного народа, а как уполномоченный военной банды, которая с бескрайней наглостью убивает, насилует и грабит каждую страну»[1393]. 1 мая, в Международный день трудящихся, германские войска достигли Севастополя — города в Крыму, где располагалась главная база Черноморского флота. 8 мая немцы захватили Ростов в бассейне Дона, где они оказали содействие скапливавшимся там антибольшевистским силам. Пробольшевистским силам пришлось оставить город; им удалось переправить в Москву конфискованную золотую монету, ювелирные изделия и прочие ценности, для которых понадобилось три деревянных сундука, металлический ящик и шесть кожаных сумок[1394]. Два дня спустя, на заседании ЦК, где присутствовало не более полудюжины его членов, Григорий Сокольников, подписывавший Брестский мир, заявил, что последующее немецкое наступление нарушает его условия, и призвал возобновить формальный союз с Англией и Францией[1395].

Германия оккупировала 17 губерний бывшей царской России, а также царской Польши. В обстановке слухов о секретных пунктах Брестского договора и о том, что политика советского правительства диктуется немцами, газеты предупреждали о неминуемом захвате Москвы и Петрограда. В самом деле, германское верховное командование считало удар по двум столицам вполне осуществимым. Впрочем, в тот момент, в середине мая 1918 года, когда немцы стояли уже менее чем в 100 милях от Петрограда (в Нарве) и в 300 милях от Москвы (в Могилеве), их наступление остановилось[1396]. Почему? Свою роль в этом сыграла продолжавшаяся ленинская политика умиротворения Берлина. Не менее важно и то, что германские правящие круги считали вторжение излишним: большевизм казался обреченным. Мирбах, 16 мая принятый в Кремле Лениным, в тот же день сообщал в Берлин, что вождь большевиков «продолжает неизменно сохранять свой неисчерпаемый оптимизм», однако, как добавлял Мирбах, Ленин все же «признает, что, хотя его система остается непоколебимой, количество нападающих на нее элементов увеличилось <…> Свою уверенность он обосновывает прежде всего тем, что правящая партия является единственной партией, опирающейся на организованную власть, в то время как все другие партии сходятся только на отрицании существующей системы». На докладе Мирбаха от 16 мая о проблемах, стоящих перед Лениным, кайзер Вильгельм II написал: «С ним покончено»[1397].

В этом контексте Яков Свердлов старался вдохнуть свежие силы в Коммунистическую партию, которую как будто бы постигла атрофия. 18 мая 1918 года он разослал резолюцию, в которой требовал, чтобы «центр тяжести нашей работы был несколько смещен в сторону партийного строительства», и указывал, что «все члены партии, вне зависимости от их занятия и их позиций, обязаны принимать непосредственное участие в работе партийных организаций и не должны отклоняться от партийных инструкций, изданных соответствующим партийным центром»[1398]. Тем не менее добиться подчинения центру было нелегко. В то же время Ленин пытался произвести на Берлин впечатление анализом издержек и прибылей. «Если немцы-купцы возьмут экономические выгоды, поняв, что войной с нас ничего не возьмешь, все сожжем, — то ваша политика будет и дальше иметь успех, — инструктировал он нового советского посла в Берлине Адольфа Иоффе 2 июня 1918 года. — Сырья немцам дать сможем»[1399]. Однако для германского правительства, уже заполучившего украинскую житницу, главной целью оставался Париж. Германское посольство в Москве 4 июня предупреждало Берлин о том, что большевики могут расторгнуть Брестский мир («Поступки этих людей абсолютно непредсказуемы, особенно в состоянии отчаяния»), и все же главным в депеше посольства было то, что большевизм висит на волоске («На нас надвигается голод <…> Запасы горючего для машин иссякают <…> Большевики страшно нервничают, вероятно, чувствуя приближение конца, и поэтому крысы начинают заблаговременно покидать тонущий корабль <…> Может быть, они попытаются бежать в Нижний или в Екатеринбург»[1400].) Германские дипломаты вели переговоры с политическими обломками царского режима и Временного правительства о реставрации прежней власти[1401]. 25 июня, в очередном послании в Берлин, Мирбах снова предсказывал неминуемый крах большевизма[1402].

В то же время высокомерным выходкам Мирбаха в Москве более чем соответствовало поведение большевиков в Берлине. Благодаря Брестскому миру на Унтер-ден-Линден, 7, над старым царским посольством, поднялись серп и молот. Иоффе, сын богатого купца и пламенный левый коммунист, отказался вручать кайзеру свои верительные грамоты, задавал на территории посольства обеды союзу «Спартак» и другим немецким левым и снабжал деньгами немецких социал-демократов, открыто стремясь к свержению кайзеровского германского режима. Штат советского посольства насчитывал несколько сотен человек, включая агитаторов, числившихся атташе и разъезжавших по собраниям немецких социалистических организаций. Помимо этого, Иоффе распространял и оружие, которое нередко доставлялось ему в дипломатической почте[1403]. В свою очередь, генерал Людендорф 28 июня снова требовал изгнать большевиков из России, чтобы Германия могла установить там марионеточный режим. То, что Германии не хватало резервов даже для Западного фронта, его не смущало. Более трезвомыслящее германское министерство иностранных дел выступало против таких смехотворных рекомендаций: большевики уже дали согласие на Брестский мир, что же еще нужно Берлину? Кроме того, как добавляли сотрудники министерства иностранных дел, различные антибольшевистские силы в России не скрывают своих симпатий к Антанте. Кого Людендорф предлагает в качестве прогерманской группы, чтобы заменить ею большевиков? Кайзер отклонил призывы Людендорфа и даже позволил большевикам бросить многих из их латышских стрелков против внутренних противников на востоке, в Поволжье[1404]. Лояльность Ленина по отношению к немцам оправдывала себя[1405]. Но в Москве ничего не знали о решении кайзера отказать Людендорфу во вторжении в Россию с целью покончить с большевизмом. Здесь видели только надменного Мирбаха, физическое воплощение ненавистного партнерства с германским милитаризмом, — и это обстоятельство подвигло левых эсеров на решительные действия.

Из-за Брестского мира левые эсеры вышли из Совета народных комиссаров, но они сохранили за собой должности в ЧК и в Центральном исполнительном комитете Совета. 14 июня 1918 года большевики изгнали из ЦИК кучку выбранных в его состав меньшевиков и правых эсеров и закрыли их газеты. «Выкрикивая своим больным, чахоточным горлом проклятия диктаторам, бонапартистам, узурпаторам, захватчикам, Мартов схватил пальто, пытаясь надеть его, но его дрожащие руки не могли попасть в рукава, — вспоминала свидетельница-большевичка. — Ленин, очень бледный, стоя смотрел на Мартова». Но присутствовавший при этом левый эсер только разразился смехом[1406]. Считалось, что отщепенцы довольно многочисленны: более 100 тысяч человек[1407]. Это было значительно меньше, чем в партии большевиков, насчитывавшей более 300 тысяч членов; впрочем, в стране с населением около 140 миллионов человек обе они были микроскопическими. Тем не менее, несмотря на численное превосходство большевиков, многие современники надеялись — или опасались, — что левым эсерам благодаря их все более громким выступлениям против Брестского мира удастся получить большинство мест на грядущем V съезде Советов, открытие которого было намечено на 28 июня. Могли ли найтись среди леворадикальных социалистов конкуренты большевикам?

Центральный комитет левых эсеров решил предложить съезду резолюцию с осуждением Брестского мира и призывом к (донкихотской) партизанской войне наподобие той, какая велась на Украине против германских оккупантов[1408]. 24 июня Свердлов отложил открытие съезда до начала июля с тем, чтобы набрать побольше делегатов от большевиков. (Кроме того, Свердлов нашел предлог и для того, чтобы изгнать всех меньшевиков и правых эсеров из ЦИК Совета.) Левые эсеры, проведя с 28 июня по 1 июля третий съезд своей партии, решили бороться против германского империализма и за советскую власть путем ликвидации Совета народных комиссаров с тем, чтобы власть перешла в руки исполнительных комитетов Советов[1409]. Между тем Свердлову, председателю ЦИК, удалось где-то найти несколько сотен сомнительных делегатов от советов притом, что голоса рабочих и без того имели больший вес, чем голоса крестьян (на которых опирались левые эсеры). На съезде, открывшемся вечером 4 июля в московском Большом театре, присутствовало 1035 делегатов с правом голоса, включая 678 коммунистов, 269 левых эсеров и 88 прочих, по большей части беспартийных[1410]. (Вместе с делегатами без права голоса, примерно по двести и от левых эсеров, и от коммунистов, численность присутствовавших достигала 1425, две трети из которых были в возрасте от 20 до 30 лет; совокупно делегаты провели в заключении по политическим причинам 1195 лет)[1411]. Очевидное мошенничество едва ли являлось единственной причиной озлобленности на большевиков: делегаты с Украины, из Латвии и с Южного Кавказа описывали ужасы германской оккупации и эксплуатации их ресурсов. «Долой Мирбаха!» «Долой Брест!» — кричали левые эсеры в лицо германскому послу, сидевшему в передней ложе в качестве почетного гостя. В ответ Троцкий провокационно потребовал «расстреливать на месте» всех «агентов иностранного империализма», которые пытаются спровоцировать возобновление войны с Германией[1412].

Мария Спиридонова, известнейшая из вождей левых эсеров, прежде решительно выступала за коалицию с большевиками, но для нее последней каплей стал июль 1918 года, когда большевики отправили в сельскую местность вооруженные отряды с целью «реквизировать» зерно. Она выступила с осуждением большевистской политики[1413]. Ленин откровенно заявил: «это, может быть, и ошибка, что мы вашу социализацию земли поставили в наш закон 26 октября [1917 года]»[1414]. После того как большевики, мошеннически получившие большинство голосов, забаллотировали резолюцию левых эсеров с осуждением договора с империалистической Германией, Ленин поставил левым эсерам ловушку: «Если такие люди предпочитают со Съезда уходить, то скатертью дорога»[1415]. Но его ждал сюрприз: вожди левых эсеров, понимая, что их антибрестская резолюция может не пройти, решили поднять массы и спровоцировать разрыв германо-советских отношений с помощью террористических актов «в отношении виднейших представителей германского империализма»[1416]. Таким образом, V съезд Советов служил мотивацией для действий левых эсеров, так же, как II съезд стал мотивацией для большевистского переворота.

Спиридонова вечером 4 июля поручила 20-летнему Якову Блюмкину убийство германского посла графа Мирбаха[1417]. Блюмкин, сын еврея-приказчика из одесской лавки, прибыл в Москву в апреле 1918 года и, подобно многим левым эсерам, работал в ЧК, будучи одним из ее тогдашних примерно 120 сотрудников (за исключением шоферов и курьеров)[1418]. Он работал в контрразведке и в сферу его ответственности входило в том числе и германское посольство. 5 июля Спиридонова поднялась на сцену в Большом театре, обвинила большевиков в убийстве революции и под смех Ленина, звучавший у нее за спиной, поклялась, что «снова возьмется за револьвер и бомбу», как в царское время[1419]. В зале разверзся ад. В одном из верхних ярусов театра взорвалась граната, но Свердлов, председательствовавший на собрании, не допустил панического бегства делегатов к выходам[1420].

На следующий день, когда cъезд Cоветов должен был возобновить свою работу, Блюмкин явился в германское посольство в сопровождении фотографа Николая Андреева, имея якобы подписанный Феликсом Дзержинским мандат, дававший им право потребовать срочной встречи с послом. Первый секретарь посольства Курт Рицлер, не только дипломат, но и известный философ, сказал, что сам поговорит с ними от имени посла. (Рицлер входил в число ключевых сотрудников германского министерства иностранных дел, которые в 1917 году вели секретные переговоры об отправке Ленина в запломбированном вагоне в Россию[1421].) Тем не менее к посетителям вышел сам Мирбах; Блюмкин выхватил из портфеля браунинг и три раза выстрелил — но не попал. Мирбах бросился бежать, и фотограф выстрелил ему вслед, судя по всему, попав ему в затылок. После этого Блюмкин бросил бомбу и оба убийцы выпрыгнули в окно, за которым их дожидался автомобиль. Мирбах скончался около 3.15 дня[1422].

Спиридонова и левые эсеры ожидали, что это политическое убийство спровоцирует военный ответ со стороны Германии и большевики будут снова втянуты в войну. В 4.00, когда съезд был готов продолжить работу, а Ленин совещался с Троцким, Свердловым и Сталиным, в Кремле зазвонил телефон. Бонч-Бруевич передал известие о нападении на германского посла и Ленин приказал ему отправиться в посольство[1423]. Вместе с ним поехали Радек, новый нарком иностранных дел Георгий Чичерин и Дзержинский. Немцы требовали Ленина. Вождь большевиков прибыл вместе со Свердловым около пяти вечера, узнал подробности покушения и выразил соболезнования. Как показалось германскому военному атташе, Ленин выглядел испуганным[1424]. Все-таки Германия могла ответить нападением.

Ленину открылось, что сама организация, призванная защищать большевистскую революцию — ЧК, — была вовлечена в заговор против нее. Блюмкин забыл на месте преступления свой мандат и Дзержинский без всякой охраны отправился в казармы ЧК в Большом Трехсвятительском переулке, где ранее видели Блюмкина. Там руководитель ЧК нашел всех вождей левых эсеров, давших ему понять, что Блюмкин выполнял их приказ. «…вы стоите перед совершившимся фактом, — заявили они Дзержинскому. — Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна <…> пусть будет и здесь так, как на Украине, мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха»[1425]. Несмотря на то что Дзержинский в ЦК большевиков выступал против Брестского мира, он приказал их всех арестовать, но вместо этого сам был взят в заложники[1426].

При известии о захвате главы ЧК Ленин, по словам Бонч-Бруевича, «побелел. Это бывало с ним тогда, когда охватывал его гнев или нервное потрясение при весьма опасных неожиданных обстоятельствах»[1427]. Ленин приказал заменить Дзержинского чекисту Мартиньшу Лацису, 30-летнему латышу, чье настоящее имя было Янис Судрабс[1428]. Когда Лацис явился в главное здание ЧК на Большой Лубянке — как всегда, охранявшееся Боевым отрядом ЧК, который контролировали левые эсеры, — матросы попытались его расстрелять. Жизнь Лацису спасло лишь вмешательство заместителя Дзержинского левого эсера Петра Александровича Дмитриевского, известного как Александрович[1429]. Если бы Лацис, а может быть, и Дзержинский, были расстреляны «на месте» — точно так, как два дня назад требовал Троцкий, — не исключено, что большевистский режим потерпел бы крах. Ленин и Свердлов уже подумывали о том, чтобы скрыться из Кремля[1430].

Спиридонова отправилась в Большой театр, на вечернее заседание Пятого съезда Советов, и объявила там, что Россия «освобождена от Мирбаха». Она была одета в черное, на груди у нее была приколота алая гвоздика, а в руке зажат маленький стальной браунинг[1431]. Тем не менее открытие заседания было отложено и в театре воцарилась сумятица. Тем же вечером (6 июля) около восьми часов вся фракция левых эсеров — более четырехсот человек, включая гостей, — поднялась наверх, чтобы обсудить положение, среди слухов о том, что Большой театр окружили латышские стрелки. Большевистская фракция удалилась в другое место (некоторых из них, возможно, выпустили из театра)[1432]. «Мы сидели в нашей комнате и ждали, когда вы придете и арестуете нас, — говорил Бухарин одному из левых эсеров. — Но вы не пришли и мы решили сами арестовать вас»[1433]. В свою очередь, левые эсеры из ЧК отправили на улицы матросов, чтобы брать большевиков в заложники, и похватали их более двух десятков из проезжавших автомобилей, а кроме того, у них по-прежнему находились Дзержинский и Лацис. Как обнаружил Ленин, московский гарнизон не собирался защищать большевиков: большинство солдат либо сохраняли нейтралитет, либо встали на сторону левых эсеров, выступавших против немцев. «Сегодня около 3-х часов дня левый эсер убил бомбой Мирбаха, — телеграфировал Ленин Сталину в Царицын. — Это убийство явно в интересах монархистов или англо-французских капиталистов. Левые эсеры <…> арестовали Дзержинского и Лациса и начали восстание против нас. Мы ликвидируем сегодня же ночью беспощадно и скажем народу всю правду: мы на волосок от войны» с Германией[1434]. Сталин на следующий день написал в ответ, что у левых эсеров «истерика»[1435]. Он был прав.

Тем не менее ответный удар не был гарантирован. Многие из немногочисленных надежных красных частей были отправлены на восток, на борьбу с чехословацким мятежом. Примерно в полночь с 6 на 7 июля Ленин вызвал к себе главного латышского командира, коренастого, дородного полковника Юкумса Вацетиса. «В Кремле было темно и пусто», — так описывал Вацетис зал заседаний Совнаркома, куда наконец явился Ленин с вопросом: — «Товарищ, выдержим до утра?» «Задав этот вопрос мне, Ленин продолжал смотреть на меня в упор»[1436]. Вацетис не знал, что ответить. Он сочувствовал левым эсерам и решил было как минимум сохранять нейтралитет, тем самым, возможно, обрекая большевиков. Но он был участником боев с немцами на рождество 1916 года, в которых были понесены огромные потери, и возобновление войны его совсем не привлекало. (Да и в любом случае, у России не было армии, чтобы воевать.) Более того, он ожидал, что германский имперский режим в результате войны рухнет, как и российский, и зачем же в таком случае было жертвовать людскими жизнями? Чего Вацетис не знал, так это того, что Ленин не доверял даже ему: за полчаса до того, как принять его той ночью, Ленин вызвал двух прикрепленных к латышским стрелкам комиссаров и подверг их расспросам в отношении лояльности Вацетиса.

Также было совершенно неясно, станут ли сражаться за большевиков рядовые латышские стрелки. Левые эсеры 6 июля ожидали прибытия подполковника Михаила Муравьева (г. р. 1880), этнического русского, воинствующего левого эсера и еще одного командира латышских стрелков, но он так и не явился в столицу[1437]. Тем не менее несмотря на то, что контрудар Вацетиса по левым эсерам должен был начаться через несколько часов после его встречи с Лениным, ранним утром 7 июля, еще в темноте, игравшей на руку атакующим, на тот день пришелся национальный латышский праздник — день Святого Иоанна — и стрелки решили отметить его пикником на Ходынском поле на окраине Москвы[1438]. На сборные пункты не явились ни латышские стрелки, ни красногвардейцы, ни какие-либо другие отряды[1439]. Удар пришлось перенести на более позднее время. Военные части ЧК, расквартированные в Китай-городе — центральном районе Москвы, обнесенном стенами, — находились под командованием левого эсера, бывшего балтийского матроса Дмитрия Попова, и в целом насчитывали от 600 до 800 человек, по большей части матросов. Как впоследствии утверждал Вацетис, против них он сумел выставить до 3300 человек (причем русскими были менее пятисот из них)[1440]. Как вспоминали латыши, люди Попова были вооружены лучше, чем они, имея тяжелую артиллерию, десятки пулеметов и четыре броневика. «Поповцы захватили ряд домов, — объяснял Вацетис, — и укрепили их». Собственно говоря, Попов, у которого было много финнов, а также матросов, старался привлечь на свою сторону еще больше бойцов и ожидал, что большевики пойдут на переговоры. Вместо этого Вацетис приказал доставить 152-миллиметровую гаубицу, чтобы превратить крепость Попова — ЧК в руины, несмотря на то что внутри находился Дзержинский[1441]. После того как здание и соседние постройки начали разрушаться под обстрелом, Попов и его люди стали разбегаться (бросив Дзержинского). В отношении того, сколько времени продолжалось сражение, в источниках приводятся разные сведения (то ли несколько часов, то ли всего сорок минут). С обеих сторон насчитывалось около 10 убитых и около 50 раненых. Были арестованы сотни левых эсеров[1442]. Около тринадцати из них, включая Спиридонову, были переведены в кремлевскую тюрьму. В четыре часа дня Совнарком уверенно объявил: «мятеж… ликвидирован»[1443].

ЧК осуществила немедленный контрпутч против левых эсеров, упрочив монополию большевиков на власть[1444]. Сотрудники ЧК произвели налеты на издательства небольшевистских периодических изданий и разгромили их типографии[1445]. Блюмкин бежал на Украину. Однако многие левые эсеры, арестованные большевиками, включая и Александровича, спасителя Лациса, были казнены немедленно и без суда; большевики публично объявили о расстреле около 200 человек[1446]. Подавляющее большинство левых эсеров по всей стране просто перешло в ряды большевиков. Вместе с тем съезд Советов 9 июля продолжил работу без делегатов от левых эсеров и Троцкий посвятил делегатов в подробности «восстания»[1447]. Собственно говоря, один из левых эсеров, Прош Прошьян, 6 июля около полуночи явился на Центральный телеграф и заявил: «Мы убили Мирбаха, Совет народных комиссаров арестован». Прошьян — который недолгое время был наркомом почт и телеграфа — разослал по всей стране ряд путаных телеграмм, в одной из которых левые эсеры назывались «правящей в настоящее время» партией[1448]. Но если не считать этой личной инициативы, никакого левоэсеровского путча не было. Руководство левых эсеров много раз, как до, так и во время этих событий, давало понять, что готово защищаться с оружием в руках, но не собирается захватывать власть: они подняли восстание от имени советской власти «против империалистов» (Германии), а не против большевиков[1449].

Мятеж левых эсеров резко контрастировал с ленинским переворотом, осуществленным семь месяцев назад, в октябре 1917 года. Как и в 1917 году, так и летом 1918 года власть ждала, когда ее захватят: перспективы у левых эсеров в борьбе с Лениным и большевиками были не хуже, чем у Ленина в борьбе с Керенским. Левые эсеры служили в ЧК и полностью контролировали ее, путем агитации привлекли на свою сторону большую часть гарнизона и имели пропуска в Кремль, в том числе и в Сенатский дворец, где находился кабинет Ленина[1450]. Но у левых эсеров отсутствовал ключевой ингредиент: воля к победе. Ленин фанатично стремился к захвату и удержанию власти, и его воля оказалась решающим фактором в ходе большевистского переворота, так же, как ее отсутствие сейчас оказалось решающим фактором во время мятежа левых эсеров.

Ленин неустанно стремился к личной власти, хотя и не ради самой власти: он тоже мотивировался идеями о насаждении социальной справедливости посредством революции, как и якобы научными (марксистскими) доказательствами своей правоты, несмотря на то что многие современники воспринимали его как безумца[1451]. Но Ленину неизменно везло с оппонентами-социалистами: Виктор Чернов, возглавлявший многочисленных правых эсеров, отклонил предложение столичного гарнизона защитить Учредительное собрание силой оружия; Юлий Мартов, возглавлявший меньшевиков, не пожелал расставаться с «буржуазным этапом» истории даже в отсутствие буржуазии; Лев Каменев выступал против большевистского переворота и пытался заменить большевистскую монополию на власть коалиционным правительством с участием всех социалистов, а затем просил, чтобы его снова приняли в ЦК большевиков. И вот теперь Мария Спиридонова тоже оказалась не в силах соперничать с Лениным[1452]. Так случилось, что Спиридонова, которая к 1918 году, несмотря на свои 34 года, успела стать единственным широко известным вождем левых эсеров, была в 1917–1918 годах единственной женщиной в руководстве каких бы то ни было политических сил и по этой причине к ней долгое время относились снисходительно (один немецкий журналист называл ее «неугомонной истеричкой в пенсне, карикатурой на Афину»)[1453]. Но что у нее точно имелось, так это отвага. В 22-летнем возрасте, в 1906 году, она застрелила генерала царской полиции, в 1905 году подавлявшего крестьянское восстание, и за это была сослана на пожизненную каторгу в Восточную Сибирь. В тюрьме и на этапе она подвергалась избиениям и сексуальному насилию, в самом мягком варианте выражавшемуся в том, что об ее голую грудь тушили папиросы. Она была храброй женщиной. Кроме того, она была способна на политическую дальновидность: в отличие от подавляющего большинства левых эсеров и тех, кто называл себя левыми большевиками, Спиридонова поддерживала Брестский мир. «Мир был подписан не <…> большевиками, — проницательно отмечала она, — а лишениями, голодом, отсутствием у всего народа — исстрадавшегося, утомленного — желания сражаться»[1454]. Однако Ленин со Свердловым снова и снова манипулировали ее искренностью. Сейчас, в июне 1918 года, они неожиданно оказались у нее в руках, но она не стала развивать свою стратегическую линию и не воспользовалась представившейся возможностью.

Между тем кульминацией большевистской контратаки на левых эсеров стал тайный «суд» над их партией. Спиридонова была приговорена всего к году тюрьмы, а затем амнистирована[1455]. Однако доселе мощная политическая сила была нейтрализована[1456]. В отсутствие левых эсеров cъезд Советов в заключительный день своей работы (10 июля) принял конституцию, в которой декларировалось, что «Вся власть в центре и на местах принадлежит… Советам» и ставились такие цели, как «уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы, беспощадное подавление эксплуататоров, установление социалистической организации общества и победа социализма во всех странах».

Убийство и покушение на убийство

Романовы все еще были живы — и несли в себе потенциал к сплочению: либо большевиков на публичном процессе, либо антибольшевистских сил при попытке их освобождения. Брат Николая, великий князь Михаил, был арестован Керенским и впоследствии переведен большевиками в тюрьму на Урале (в Перми). Там ранним утром 13 июня 1918 года пять вооруженных сотрудников ЧК во главе со старым террористом, сидевшим в царских тюрьмах, инсценировали побег великого князя с тем, чтобы казнить его. Изрешеченное пулями тело Михаила было сожжено в плавильной печи. Большевики, не желая признавать факта казни, распускали слухи о том, что Михаил был освобожден монархистами и скрылся[1457]. Что касается Николая, Временное правительство решило выслать его с семьей за границу, однако Совет выступил против этого, и кроме того, британский король Георг V — приходившийся кузеном и Николаю, и Александре, — отозвал свое предложение предоставить им убежище[1458]. И потому Керенский сослал царскую семью в Тобольск, где она проживала под домашним арестом в доме губернатора (поезд, на котором везли Николая, носил на себе знаки Красного Креста и шел под японским флагом)[1459]. Символичность этой сибирской ссылки находила широкий отклик. Но по мере распространения слухов о комфортабельной жизни бывшего царя и монархистских заговорах с целью его освобождения Уральский совет решил перевести Николая в Екатеринбург. Однако в апреле 1918 года Свердлов послал доверенного агента, чтобы доставить его из Тобольска в Москву. Когда поезд с бывшим царем проезжал Екатеринбург, уральские большевики выкрали его и поместили в реквизированный особняк отставного армейского инженера Николая Ипатьева, построив вокруг здания забор и окружив его многочисленной стражей. Ленин в Москве приказал своим подчиненным собрать материалы для суда над Николаем, о чем много писали в печати, но процесс постоянно «откладывался»[1460]. «В то время, — писал Троцкий о дискуссиях по поводу процесса, проходивших за закрытыми дверями, — Ленин был настроен весьма мрачно»[1461].

К июлю 1918 года Чехословацкий корпус наступал на Екатеринбург и большевистский военный комиссар на Урале отправился в Москву, чтобы обсудить вопрос об обороне Урала, а также, судя по всему, о Николае и его семействе. 2 июля Совнарком учредил комиссию по разработке декрета от национализации собственности семьи Романовых. Два дня спустя только что созданная Екатеринбургская ЧК сменила охрану царской семьи, выставленную местным советом, на своих людей. Николай явно не понимал, что происходит в стране; он раздобыл «Протоколы сионских мудрецов», знаменитый поддельный трактат о глобальном еврейском заговоре, состряпанный в царской России, и читал его вслух своей жене-немке и дочерям; может быть, коммунизм — это еврейский заговор?[1462] Вскоре ЧК состряпала монархистское письмо на ломаном французском, якобы указывающее на заговор по освобождению царя и его восстановлению на престоле. Под этим предлогом в самые глухие часы ночи с 16 на 17 июля 1918 года без предъявления каких-либо формальных обвинений и тем более без суда расстрельная команда привела в исполнение смертный «приговор» Николаю, Александре, их 13-летнему сыну Алексею, четырем дочерям (которым было от 17 до 22 лет), семейному врачу и трем слугам. Расстрельную команду в 11 человек возглавлял Яков Юровский, восьмой из десяти сыновей родителей-евреев: швеи и стекольщика (подозревавшегося в воровстве). Град пистолетных пуль отскакивал от кирпичных стен полуподвала, опаляя палачей (некоторые из них оглохли). Алексей не был убит этим шквалом огня — он издал стон, — но Юровский подошел и выстрелил в него в упор. Некоторые из царевен, спрятавшие на теле драгоценности, защищавшие их от пуль, были изрублены штыками на куски. Отряд Юровского захоронил тела на обочине грунтовой дороги в деревне Коптяки, в двадцати милях к северу от Екатеринбурга. Палачи облили тела серной кислотой, чтобы предотвратить их опознание, а затем сожгли и захоронили отдельно тела Алексея и одной из царевен, которую приняли за Александру. В тот же день, 19 июля, Юровский отбыл с докладом в Москву[1463]. Центральное большевистское правительство так и не признало ответственности за убийство царской семьи, приписывая его уральским большевикам[1464]. На следующий день большевистское правительство опубликовало заявление о смерти царя — при этом ложно сообщив, что Алексей и Александра живы, — а также декрет о национализации собственности семьи Романовых (одобренный шестью днями ранее)[1465]. Среди населения не наблюдалось «ни малейшего проблеска жалости или сострадания, — отмечал бывший царский премьер-министр Владимир Коковцов, которому в тот день довелось ехать в петроградском трамвае. — Известие [о смерти царя] читалось громко, с усмешками, издевательствами и самыми безжалостными комментариями». Некоторые пассажиры говорили: «Давно бы так»[1466].

Расправа с Романовыми и неспособность организовать публичный политический процесс над ними свидетельствовали об отчаянии. Большевики не имели военных частей, обладавших реальной боеспособностью, а попытки создать какую-либо армию провалились: солдаты разбегались в поисках продовольствия, превращаясь в вооруженные банды. Даже надежные латыши присматривались к другим вариантам. «Какое-то время казалось, что центральная Россия превратится в театр междоусобной войны и что большевики едва ли удержат власть», — вспоминал Вацетис, командир латышских стрелков, о лете 1918 года. Он опасался «полного уничтожения латышских стрелков» и вступил в секретные переговоры с неугомонным Рицлером, сменившим погибшего Мирбаха в качестве временного поверенного. Рицлер, опасаясь, что режим большевиков рухнет и на смену им придут ставленники Антанты, пытался выписать в Москву батальон германских гренадеров с целью «охраны» посольства, а на самом деле ради поддержки путча, в результате которого власть должна была перейти к правительству, не менее дружественному по отношению к Германии[1467]. Ленин отказался впускать гренадеров в Москву (впрочем, он согласился на прибытие некоторого числа немцев небольшими группами и без мундиров)[1468]. Так или иначе, берлинское начальство Рицлера из германского министерства иностранных дел не видело необходимости в том, чтобы предавать Ленина, который довел Россию до паралича и сохранял лояльность Германии[1469]. И все же Рицлер надеялся покончить с большевиками посредством измены латышских стрелков, чьи части охраняли Кремль, и нашел группу отзывчивых латышей, желавших вернуться на родину, которая в тот момент была оккупирована Германией. Вацетис обещал, что репатриированные латыши сохранят нейтралитет в случае какого-либо германо-большевистского конфликта[1470]. Тем не менее генерал Людендорф поставил крест на переговорах Рицлера, заявив, что в случае репатриации латышских стрелков Латвия будет заражена большевистской пропагандой. Рейхсвер еще раз приложил руку к спасению большевиков.

Чехословацкий корпус и антибольшевистские силы захватили Екатеринбург 25 июля 1918 года, менее чем через неделю после погребения Николая[1471]. «Антанта купила чехословаков, бушует контрреволюционное восстание, вся буржуазия прилагает все усилия, чтобы нас сбросить», — на следующий день писал Ленин немецкой революционерке Кларе Цеткин[1472]. В августе 1918 года британцы вопреки желаниям большевиков перебрались из Мурманска (куда их пригласили сами большевики) в более крупный порт Архангельск, более удобный в качестве оперативной базы, надеясь установить контакт с Чехословацким корпусом и восстановить антигерманский Восточный фронт. Ходили слухи о том, что силы Антанты выступят походом на Москву, расположенную в 750 милях южнее[1473]. На построенной на скорую руку северной железной дороге разразилась паника. «Из нас никто не сомневался, что большевики обречены», — писал агент (посланный в Москву бывшим царским генералом Михаилом Алексеевым), которому удалось попасть на должность замнаркома торговли. — «Кольцо вокруг Советской власти стягивалось, и мы были уверены, что большевикам из него не выскочить»[1474]. На севере были британцы, к которым вскоре присоединились американцы (преследовавшие иные цели); на востоке — Чехословацкий корпус и прочие антибольшевистские силы, захватившие Казань (7 августа), на юге — пользовавшиеся поддержкой немцев антибольшевистские силы, наступавшие на Царицын с целью соединения с антибольшевистскими силами на востоке. А на западе находились немцы, оккупировавшие Польшу, Украину и Прибалтику и державшие свои силы в Финляндии по просьбе ее правительства. Ленин и его ближайшее окружение подумывали о том, чтобы перебраться из Москвы еще дальше вглубь страны, в Нижний Новгород[1475]. Кроме того, большевистские должностные лица начали испрашивать для своих семей дипломатические паспорта и документы для проезда в Германию; в швейцарские банки переводились деньги[1476].

Мог ли Ленин вернуться туда, откуда он прибыл? «Большевики открыто говорят, что их дни сочтены», — сообщал новый немецкий посол Карл Хельферих (ставший начальником Рицлера), призывавший Берлин порвать отношения с обреченными большевиками и из соображений безопасности не покидавший своей московской резиденции[1477].

Однако Ленин затеял свой самый смелый и в то же время самый отчаянный маневр. В тот же день, когда британцы высадили экспедиционные силы в Архангельске, где в результате местного переворота большевики были отстранены от власти, он отправил своего наркома иностранных дел в германское посольство с просьбой о том, чего давно опасался вождь большевиков — о германском вторжении в Петроград, столицу Российской империи. «В свете состояния общественного мнения открытый военный союз с Германией невозможен, но возможны параллельные действия», — заявил Хельфериху Георгий Чичерин. Народный комиссар просил немцев не захватывать Петроград, а защищать его от сил Антанты путем наступления на Мурманск и Архангельск. Помимо этого, Чичерин хотел, чтобы немцы перестали поддерживать антибольшевистские силы на юге и вместо этого двинули на них войска. «Чичерин, — сообщал Хельферих в Берлин, — дал понять, что просьба о действиях немецких сил на севере и на юге исходит непосредственно от Ленина»[1478]. Несмотря на то что дискуссии о том, вправе ли немцы занять сам Петроград, не дали однозначного результата, итогом стал новый, еще более обременительный договор, «добавочный» по отношению к Брестскому миру, подписанный в Берлине 27 августа 1918 года. Ленин согласился отказаться от прав на Эстонию и Ливонию (Литву), продавать Германии четверть нефти, добываемой в Баку, предоставить в распоряжение Германии Черноморский флот и выплатить репарации на 6 миллиардов марок, в том числе половину — за счет золотого запаса. В свою очередь, Германия обещала присылать уголь, винтовки, патроны, пулеметы и вывести войска из Белоруссии, хотя эти обещания истощенной Германии не стоили той бумаги, на которой были напечатаны[1479]. Три секретные статьи договора — забудьте о том, что большевики осуждали «тайную дипломатию» капиталистов — предполагали действия немцев против сил союзников на севере и на юге России, а также изгнание британцев из Баку: ради решения этой задачи Германия получала право высадить там свои войска[1480].

Ленин цеплялся за империалистическую Германию подобно ржавчине на днище кренящегося судна. Если мнимая измена царского двора в пользу немцев, о чем в 1914–1917 годах ходили самые дикие слухи, никогда не была реальной, то в 1918 году унизительное пресмыкательство большевиков перед немцами стало слишком реальным. Договор от 27 августа стал еще худшей капитуляцией, чем Брестский мир, причем Ленин стремился к ней по своей воле. Как он надеялся, взамен он получал защиту от прогерманского переворота, а также право звать немцев на помощь при попытке переворота в пользу Антанты. «Это совпадение интересов, — писал Ленин от руки, чтобы не доверяться секретарям, послу большевиков в Швеции. — Не используя этого, мы были бы идиотами»[1481]. В свою очередь, немцы были не менее цинично настроены, как выразился министр иностранных дел, «сотрудничать с большевиками или использовать их до тех пор, пока они на коне, ради нашей выгоды»[1482]. Выплата первой части обговоренной суммы в размере 120 миллионов золотых рублей была произведена большевиками в августе (в сентябре последовали новые выплаты).

Командир латышских стрелков полковник Вацетис был отправлен в Казань с тем, чтобы покончить с замешательством в рядах красных и исправить ситуацию. В пятницу 30 августа 1918 года Ленин писал Троцкому, что, если Казань не будет возвращена, Вацетиса нужно расстрелять[1483]. Вечером того же дня вождь большевиков отправился на машиностроительный завод Михельсона в самом центре заводского района Москвы, густо населенного рабочими, чтобы выступить там с речью. Пятницы были в Москве «партийными днями», когда должностные лица разъезжались по всему городу с целью выступления на вечерних массовых митингах рабочих и солдат. С марта, когда Ленин прибыл в Москву, и по июль он выступил на 140 таких митингах в Москве и ее ближайших окрестностях[1484]. На завод Михельсона, где Ленину предстояло второе публичное выступление за тот день, он отправился без какой-либо вооруженной охраны, за исключением шофера (который остался в машине). Идея убить главных большевиков посещала многих. В 1918 году сотрудники Британского бюро секретной службы, судя по всему, обратились к британскому шпиону, являвшемуся русским уроженцем, с просьбой придумать предлог для встречи со Сталиным с тем, чтобы убить его (британец утверждал, что отказался делать это)[1485]. Утром того же 30 августа начальник петроградской ЧК Моисей Урицкий, еще один бывший меньшевик, связавший свою судьбу с большевиками, был убит в здании бывшего царского главного штаба на Дворцовой площади (которая впоследствии была переименована в его честь). Дзержинский отбыл из Москвы, чтобы контролировать ход расследования[1486]. До этого Ленин четыре раза выступал на заводе Михельсона. В тот вечер помещение, где проходил митинг — цех ручных гранат, — было переполнено. Однако Ленин сильно опаздывал и в девять часов вечера, на два часа позже намеченного времени, к собравшимся наконец обратился другой оратор. Спустя примерно сорок пять минут подъехала машина Ленина и он немедленно поднялся на трибуну. «Товарищи, я не буду долго говорить, у нас назначено заседание Совнаркома», — начал он, после чего целый час разглагольствовал на тему о «буржуазной и пролетарской диктатуре». У слушателей накопилось много непростых вопросов (задававшихся, как было принято, в письменном виде), но Ленин не стал на них отвечать, сославшись на нехватку времени. «У нас один выход, — резюмировал он, призвав рабочих вставать с оружием на защиту революции, — победа или смерть!»[1487].

Ленин направился к выходу, но не успев сесть в ожидавшую его машину, он упал на землю, раненный в грудь и левую руку (пуля пробила ему плечо). Его шофер, Степан Гиль, и несколько человек из заводского комитета подняли его и уложили на заднее сиденье автомобиля. Ленин был белее простыни, из его ран, несмотря на повязки, текла кровь; помимо этого, он страдал и от внутреннего кровотечения[1488]. Его повезли в Кремль. Комендант Кремля Мальков, получив известие о покушении, набрал подушек из царской коллекции, хранившейся в Большом Кремлевском дворце, и принес их в квартиру Ленина в здании Сенатского дворца, куда доставили и раненого вождя. Никто не знал, как остановить кровотечение, и Ленин от потери крови и боли потерял сознание[1489]. Начальник кремлевского гаража бросился на поиски баллонов с кислородом: один был позаимствован в аптеке А. Блоха и Г. Фреймана на соседней Тверской улице за 80 рублей, еще один — в другой аптеке, за 55 рублей. (Начальник гаража писал в своем докладе: «поскольку эти деньги были выплачены из моего кармана, прошу возместить их мне»[1490].) Первым, кого пожелал видеть раненый Ленин, была его бывшая любовница Инесса Арманд, явившаяся со своей дочерью[1491]. Бонч-Бруевич приказал кремлевской охране удвоить бдительность[1492]. Свердлов вызвал к Ленину знаменитого доктора; тем временем жена Бонч-Бруевича Вера, тоже врач, измерила пульс Ленина и сделала ему укол морфия[1493].

Между тем на ближайшей к заводу Михельсона трамвайной остановке была задержана пытавшаяся скрыться Фейга Ройдман (она же Фанни Каплан), опознанная как стрелявшая в Ленина[1494]. Эта 28-летняя правая эсерка созналась на первом же допросе, утверждая, что у нее не было соучастников, несмотря на то что она была почти слепа, а на месте покушения на Ленина было темно. (Не исключено, что сообщницей Каплан была ее соперница, эсерка-анархистка Лидия Коноплева, или кто-то еще[1495].) Свердлов от имени Центрального исполнительного комитета Совета осудил правых эсеров как «наймитов англичан и французов»[1496]. Бонч-Бруевич посылал телеграммы Троцкому (находившемуся на юго-восточном фронте, в Свияжске), в которых сообщал о температуре, пульсе и дыхании Ленина[1497]. Троцкий тут же поспешил в Москву. 2 сентября 1918 года он выступил перед ЦИК Совета, охарактеризовав Ленина не просто как «вождя новой эпохи», но и «величайшего человека нашей революционной эпохи», и признавая, что потеря Ленина стала бы катастрофой, несмотря на то что марксисты верили в классы, а не в личности. Речь Троцкого была опубликована в печати и в виде брошюры, изданной большим тиражом[1498]. В тот же день власти объявили о создании Революционного военного совета республики во главе с Троцким. На следующий день Свердлов приказал коменданту Кремля Малькову казнить Каплан, что тот и сделал, а затем сжег ее тело в железной бочке в Александровском саду рядом с Кремлем[1499]. 4 сентября Вацетис, вместо того, чтобы предстать перед расстрельной командой, был назначен красным главнокомандующим. Рядовые латышские стрелки разочаровывались в диктаторском поведении большевиков[1500]. Вацетис снова обратился к немцам с просьбой о репатриации своих людей в Латвию и снова получил отказ[1501].

* * *

Удачный исход большевистской эскапады с самого начала вызывал сомнения, в то время как новый режим принялся за устранение царской символики со зданий и за снос старых памятников — таких, как памятник Александру II в Кремле и памятник Александру III рядом с храмом Христа Спасителя. Ленин и прочие с помощью веревок торжественно низвергли большой православный крест, установленный в Кремле в память о великом князе Сергее (Романове), московском генерал-губернаторе, убитом в 1905 году[1502]. Их место занимали памятники Дарвину, Дантону, Александру Радищеву и прочим героям революционного пантеона. «…возмущен до глубины души, — писал Ленин наркому просвещения Анатолию Луначарскому 12 сентября 1918 года, через несколько дней после того, как был ранен. — Бюста Маркса для улицы нет <…> Объявляю выговор за преступное и халатное отношение…»[1503].

Большевики начали переименовывать московские улицы: Воскресенская площадь превратилась в площадь Революции; улица Старая Басманная — в Марксову улицу; Пречистенка — в Кропоткинскую, Большая Никитская — в улицу Герцена[1504]. В том же 1918 году на главной московской артерии, Тверской улице, в квартале между Большим и Малым Гнездниковскими переулками, жизнь била ключом в кафе «Бим-Бом». Его хозяином был основатель клоунской пары Бим-Бом, Иван Радунский (его партнером в качестве Бима в то время был Мечислав Станевский). Этот прославленный дуэт, существовавший с 1891 года, подвизался в жанре едкой сатиры, сопровождаемой музыкальными номерами. Кафе Бома представляло собой безумный муравейник среди новой большевистской столицы, и его завсегдатаями были всевозможные типажи, от политиков (лидер меньшевиков Юлий Мартов, юный левый эсер Яков Блюмкин) до творческих людей (писатель Илья Эренбург, клоун Владимир Дуров). Помимо этого, кафе неизбежно привлекало и преступный элемент, включая одного персонажа, который ухитрился продать расположенный на той же улице бывший особняк московского генерал-губернатора, выдав его за собственный дом. Впрочем, когда дерзкие сатирики начали высмеивать новый большевистский режим, присутствовавшие среди зрителей латышские стрелки открыли стрельбу и бросились в погоню за Бимом и Бомом. Аудитория смеялась, решив, что это часть представления. В конце концов клоунов арестовали[1505].

Несмотря на подобные рефлексивные репрессии и грандиозные планы, будущий режим в 1918 году находился в глубоком кризисе. По Москве ходили слухи, будто Ленин умер и тайно похоронен. 6 сентября 1918 года Зиновьев в публичной речи описывал Ленина как «величайшего вождя и апостола социалистической революции, какого когда-либо знал мир», сравнивая знаменитую работу Ленина «Что делать?» с Евангелиями и тем самым — сознательно или нет — придавая этой сакрализации образа вождя зловещую тональность[1506]. Бонч-Бруевич поспешно организовал киносъемку Ленина — вопреки его желаниям — на территории Кремля, и в результате на свет появился первый документальный фильм о Ленине, призванный доказать, что он жив[1507]. В то же время большевики провозгласили террор с целью «раздавить гидру контрреволюции»[1508]. Зиновьев демонстративно объявил, что в Петрограде было расстреляно 500 «заложников»; эти казни арестованных бывших царских должностных лиц проводились в общественных местах[1509]. За два месяца красного террора в 1918 году без суда и следствия было казнено не менее 6185 человек. Российские суды с 1825 по 1917 год вынесли 6321 смертный приговор, и не все из них были приведены в исполнение. Вообще говоря, количество казней в царской России подсчитать непросто: например, участники польского восстания 1830 года часто становились жертвами внесудебных расправ, а приговоры, вынесенные в 1905–1906 годах военно-полевыми судами, как правило, не включались в «нормальную» статистику. И все же размах красного террора был очевиден[1510]. А публичное бахвальство в отношении его масштабов было призвано усилить его эффект. «Преступная авантюра с. — рев. [эсеров], белогвардейцев и всех других лжесоциалистов заставляет нас на преступные замыслы врагов рабочего класса отвечать массовым террором», — метал громы и молнии в «Известиях» Екаб Петерс, заместитель начальника ЧК. В том же номере газеты была помещена и телеграмма от Сталина с требованием «открытого, массового, систематического террора на буржуазию»[1511].

Принципиальные идеи большевизма о капитализме и классовой борьбе считались настолько бесспорными, что любые средства вплоть до лжи и массовых расстрелов представлялись не только целесообразными, но и нравственно оправданными. Демонстративный красный террор, подобно его французскому прецеденту, производил неизгладимое впечатление — как на врагов, так и на (новых) сторонников большевиков[1512]. Перед лицом своей гибели большевики призвали на помощь призрак «контрреволюции» и готовность народных масс рисковать своей жизнью ради защиты «революции» от контрреволюции с тем, чтобы построить дееспособное государство. То, что летом и осенью 1918 года казалось всему миру политическим дадаизмом, вскоре превратилось в устойчивую и амбициозную диктатуру[1513].

Глава 8. Классовая война и партийное государство

Мировая война формально закончилась с заключением перемирия <…> Однако на самом деле все, что мы пережили и переживаем с тех пор, есть продолжение и видоизменение мировой войны.

Петр Струве, написано в занятом белыми Ростове-на-Дону, ноябрь 1919 года[1514]

При каждом специалисте должен быть комиссар справа и слева, с револьверами в руках.

Лев Троцкий, нарком по военным делам, 1918[1515]

Большевики, имевшие в 1917–1918 годах монополию на власть, в 1918–1920 годах создали свое государство. Это различие нередко теряется из виду. Не подпускать других к управлению страной — не то же самое, что править ею и контролировать ее ресурсы. Становление нового государства осуществлялось хищническими методами, посредством конфискаций и перераспределения материальных благ (хлеба, зданий, ценностей), а также запугивания людей и их призыва в армию, преломляемого сквозь понятия революционной войны классов. Как отмечал один исследователь, появившийся на свет режим «также не мог не быть сопряжен с зарождающейся бюрократией, необходимой как для экспроприации прежних собственников, так и для управления экспроприированной собственностью»[1516]. Во многих случаях чиновники, даже не будучи обломками старой власти, продолжали пользоваться бюрократическими формами царского режима и Временного правительства. Вместе с тем это было очень особенное государство: его вооруженная политическая полиция напоминала банды уголовников, его обширный наркомат продовольствия боролся с многочисленными соперниками за бюрократический рост и взял над ними верх, его аппарат распределения занимался раздачей добычи и сам кормился за ее счет, его громадная Красная армия страдала от дезертирства, огромное количество его кадров поглощала и задействовала неэффективная, но вследствие атмосферы чрезвычайности все сильнее иерархизирующаяся партийная гидра, а газеты, плакаты, скетчи, кинофильмы и агитпоезда находились в ведении пропагандистского аппарата, уже в 1918 году по оценкам насчитывавшего 50 тысяч активистов, хотя сферой приложения его усилий в основном являлись города и армия[1517]. Несмотря на существование советов и революционных трибуналов, в этом государстве почти не существовало иных ветвей власти, кроме исполнительной, но она кишела всевозможными претендентами на власть: и на общегосударственном, и на местном уровнях в нем противостояли друг другу различные «комиссары», как назначенные сверху, так и самозваные. Новое государство, подобно большинству государств, в первую очередь было обязано своим существованием гражданской войне, но оно и в мирное время оставалось антиповстанческим[1518]. Гражданская война вовсе не деформировала большевиков; она сформировала их и, более того, в 1918 году она спасла их от дадаистского абсурда и гибели[1519]. Вообще говоря, большевики еще до начала полномасштабной гражданской войны без стеснения прибегали к экспроприациям и террору. Однако гражданская война дала им возможность развернуть и обосновать борьбу с «эксплуататорскими классами» и «врагами» (как внутренними, так и внешними) и тем самым придать хищническим методам видимость законности, необходимости и нравственного пыла[1520]. «Господствующий класс, — указывал Ленин, — никогда не отдаст своей власти классу угнетенному»[1521]. И потому власть следовало захватывать силой в ходе непрерывного процесса, а не разовой акции. «Захват власти» каждый день осуществлялся заново[1522].

Сталина, как и Ленина, справедливо считают поклонником великих атрибутов государственности, однако идол государства поначалу не был движущей силой большевистского государственного строительства[1523]. Не были этой движущей силой и бедствия, вызванные мировой войной и революцией. Скорее, дело заключалось в сочетании идей и укоренившихся представлений, особенно глубокой антипатии к рынкам и всему связанному с буржуазией, а также беззастенчивых революционных методов, усугублявших катастрофу по принципу порочного круга[1524]. Законы военного времени, бессудные расстрелы, облавы и конфискации оправдывались множеством режимов, ссылавшихся на чрезвычайные обстоятельства, но они, как правило, не доходили до полного запрещения частной торговли и заявлений о национализации промышленности, нормирования продовольствия по классовому принципу (когда рабочие противопоставлялись «нетрудовому элементу»), мобилизации «крестьянской бедноты» и рабочих на расправу с «кулаками» и попыток вести подрывную деятельность в главных мировых державах на том основании, что в этих странах власть принадлежит капиталистам («империалистам»). Началом для большевистского государственного строительства послужили отчаянные меры по борьбе с унаследованной, а затем резко усугубившейся нехваткой продовольствия в городах, однако каждая проблема подавалась как следствие происков контрреволюции, поднявшей свою голову в том или ином месте по вине тех или иных лиц. «Во имя спасения революции от контрреволюции»: так начинались бесчисленные документы той эпохи, а далее шли директивы о «реквизиции» муки, бензина, оружия, автомобилей, людей[1525]. «Сегодня годовщина революции, — отмечал один бывший царский чиновник (имея в виду Февральскую революцию). — Год тому назад чуть ли не все стали революционерами, а теперь — контрреволюционерами»[1526]. Идея контрреволюции была подарком, который доставался большевикам снова и снова.

В основе ленинского мышления лежала идея безжалостной классовой борьбы — по его мнению, Первая мировая война неопровержимо доказала, что капитализм утратил право на дальнейшее существование, — однако советское государство не родилось, облаченное в доспехи, из головы Ленина. Среди широких масс был распространен интуитивный антибуржуазный этос — эксплуататоры против эксплуатируемых, имущие против неимущих, — который мог и мотивировать, и оправдывать поголовную мобилизацию на борьбу с контрреволюцией и защиту революции. Можно сослаться на революционные события в конце лета 1918 года в Камышине — купеческом городке на Волге, известном своими мельницами, лесопилками и арбузами. «Чрезвычайной комиссией все главные представители [буржуазии] взяты на учет, и сейчас они живут на барже, а днем работают по городу», — гордо объявляла группа, представлявшая собой местную политическую полицию. Этим местным защитникам революции не нужно было разъяснять, кто принадлежит к «буржуазии» и почему эти люди являются врагами. Когда же представители «буржуазии», содержавшиеся на камышинской барже, неожиданно заболели и ЧК разрешила осмотреть их врачу из Саратова, который прописал им легкую пищу и освобождение от принудительных работ, подозрительные чекисты решили проверить этого врача и обнаружили, что он — самозванец. «Теперь он [тоже] сидит на барже», — злорадствовал следователь[1527]. Подобные тюремные баржи для «классовых врагов» появились по всей Волге — и самой впечатляющей из них была та, которая существовала при Сталине в Царицыне, — а их сухопутные аналоги — по всей бывшей Российской империи[1528]. Идеологически мотивированные практики, приводившие к возникновению таких барж, наделяли десятки тысяч людей в тысячах мест ничем не ограниченной властью[1529]. (Аполитичные бандиты и спекулянты тоже подключались к делу грабежа «буржуазии».) Жестокие меры против «контрреволюции», вытекавшие из логики социалистической революции, вызывали возмущение. «…кому должна принадлежать власть на местах, — спрашивал осенью 1918 года недовольный сотрудник одного из наркоматов. — Советам в лице их исполкомов, или чрезвычайкам?»[1530]. Ответ не мог быть более ясным: когда крестьяне Самарской губернии (тоже в Поволжье) дали понять, что хотят провести перевыборы руководства местной ЧК, чекисты взялись за оружие. Один из испуганных крестьян, бросившийся бежать, получил от 16-летнего чекиста пулю в спину. «Обратите на это особое внимание и напишите в газеты, — требовал другой крестьянин, — что здесь есть гражданин, способный убить всех, кого захочет»[1531].

В этом и был момент истины: на всех уровнях, сверху и донизу, советское государство порождалось идеями и практиками революционной классовой войны. Маркс писал об освобождении, свободе — но он же писал и о классовой войне. Чтобы революция победила, чтобы человечество освободилось и могло развиваться, следовало уничтожить все связанное с «буржуазией» и капитализмом. Также следовало ликвидировать все препятствовавшее уничтожению буржуазии и капитализма, включая и других социалистов. Правда, далеко не все бросились проливать кровь. Подавляющее большинство жителей просто пыталось выжить, шакаля, мошенничая, искореняя. В то же время многие старались жить революцией здесь и сейчас, организуя коммуны, создавая детские сады, сочиняя фантастические рассказы. «Все аспекты существования — социальные, экономические, политические, духовные, нравственные, семейные, — были доступны для их целенаправленной переделки человеческими руками, — писал Исаак Штейнберг. — Повсюду господствовала страсть к созданию чего-либо нового, коренным образом отличающегося от „старого мира“»[1532]. Однако в рамках утопии классовый принцип, по сути, не знал терпимости. Многие большевики, полные готовности служить человечеству, начинали видеть, что их попытки покончить со страданиями и уничтожить социальную иерархию приводят к противоположному результату. Для некоторых такое понимание стало потрясением, но для большинства оно представляло собой лишь промежуточную остановку на лестнице революционной карьеры[1533]. Люди убеждений соседствовали с приспособленцами, революционные аскеты — с аферистами, а совместно, во имя социальной справедливости и нового мира всеобщего изобилия, они возносили некомпетентность, коррупцию и пустословие до уровней, едва ли когда-либо наблюдавшихся даже в царской России[1534].

Крестьянские партизанские армии, боровшиеся с большевизмом, силой забирали хлеб в деревнях, находившихся под их контролем, в то же время осуждая несправедливый рынок и создавая организации, подобные Красной армии, вплоть до формирования частей для действий против гражданского населения и использования политических комиссаров для обеспечения лояльности. Белые, согласно жалобам гражданских лиц, тоже практиковали создание внутренних войск, реквизиции хлеба, институт политических комиссаров и террор[1535]. Однако большевики, в отличие от их противников, похвалялись, что у них есть теория, дающая ответ на все вопросы, и выделяли значительные ресурсы на распространение своей идеологии. Партийное мышление уравнивало большевизм с историческим прогрессом, вследствие чего все его критики, включая и других социалистов, превращались в контрреволюционеров. В то же время в условиях войны и разрухи пытаясь одновременно заниматься промышленностью, транспортом, топливом, продовольствием, жильем, образованием и культурой, революционеры сталкивались с нехваткой опыта, и все-таки ответ на их беды вселял в них идеологический ужас: им нужно было привлекать к сотрудничеству классовых врагов — унаследованных от царских времен «буржуазных специалистов», которые нередко презирали социализм, но были готовы участвовать в возрождении разоренной страны. «…люди эти, — сразу же после Октябрьского переворота прозорливо писал о большевиках Александр Верховский, царский генерал и военный министр Временного правительства, — все обещая, ничего не дадут. Вместо мира — междоусобная война, вместо хлеба — голод, вместо свободы — грабежи, анархия и убийства»[1536]. И все же Верховский вскоре пошел на службу в Красную армию. Такое отношение резко контрастирует с крайним нежеланием почти всех обломков старого режима в Германии сотрудничать с властями Веймарской республики. Тем не менее готовым к сотрудничеству царским специалистам не доверяли даже в случае их лояльности — по причине их «буржуазности». Зависимость от людей, считавшихся классовыми врагами, формировала и даже извращала советскую политику и институты. Людей, обладавших техническими навыками, но не внушавших политического доверия, ставили в пару с людьми политически лояльными, но не имевшими технического опыта — сперва в армии, а затем во всех прочих структурах, от железных дорог до школ[1537]. Непреднамеренное последствие такого подхода — надзор сторожевых псов из числа коммунистов за всеми «буржуазными специалистами» — сохранялось даже после того, как красные подучились и сами стали специалистами, что привело к созданию постоянного дуалистического «партийного государства».

Революционное государство становилось все более сильным, так и не преодолев своей импровизированной, хаотической природы. Надзор осуществлялся кое-как, от случая к случаю. Штейнберг, левый эсер, в 1918 году, во время недолгого существования коалиционного правительства занимавший должность наркома юстиции, тщетно пытался обуздать самовластье Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Впрочем, своим поражением он не был обязан одним лишь бюрократическим схваткам. В марте 1918 года, когда столица была перенесена в Москву, в центральном аппарате ЧК числился всего 131 сотрудник, включая 35 рядовых бойцов, 10 шоферов, а также многочисленных секретарей и курьеров, и, соответственно, не более 55 оперативных работников[1538]. «Бюджет» своего учреждения они носили в карманах и кобурах. Более того, из состава центрального аппарата были изъяты кадры для отдельной московской ЧК. Правда, к августу 1918 года численность политической полиции в столице даже после массового изгнания левых эсеров из ЧК выросла до 683 человек[1539]. Но что более важно, к концу лета 1918 года «Известия» сообщали о существовании местных ЧК в 38 губерниях и 75 уездах[1540]. Кроме того, с целью борьбы с «контрреволюцией» на обширной железнодорожной сети была сформирована отдельная железнодорожная ЧК, а в Красной армии были созданы «особые отделы» ЧК. Никто не координировал и не контролировал деятельность этой политической полиции. Местные ЧК и всевозможные параллельные ЧК возникали в основном сами по себе. Примером такой самодеятельности, помимо Камышинской баржи, может служить Екатеринбургская ЧК, которая, по словам одного ее оперативного работника, «располагалась в доме № 7 на ул. Пушкина: небольшой двухэтажный дом с глубоким подвалом, в котором держали заключенных». «Белые офицеры и попы [были] набиты туда как сардины вместе с крестьянами, скрывавшими хлеб от реквизиций. Каждую ночь мы занимались „ликвидацией“ „паразитов“» — иными словами, заключенных выводили из подвала на двор и расстреливали. Этот оперативник добавлял, что в результате конфискаций, которым подвергалась «буржуазия», в ЧК «скопилось огромное количество всевозможного добра: украшения, деньги, безделушки, одежда, провизия. Мы собрали все это в одно место и поделили»[1541]. В целом в политической полиции царили неразбериха, коррупция и путаница в делах[1542]. Однако «Чека» представляла собой не просто формальное государственное учреждение; она отражала смертельно опасный склад ума, тезис о существовании классовых врагов и требование не стесняться в средствах при их искоренении[1543]. Таких критиков политической полиции из числа социалистов, как Штейнберг, неизменно убеждали в том, что бессудные казни — «временное» явление, с которым будет покончено, когда будет одержана победа в классовой войне, состоится мировая революция или будет достигнута какая-нибудь другая точка на горизонте. До тех же пор, — говорили чекисты, — история простит им чрезмерную суровость, но не простит слабости. Самосуды и использование служебного положения под вывеской «классовой борьбы» в одно и то же время и дискредитировали дело революции, и насаждали воинственность. Кровавый хаос являлся разновидностью «управления», за которым стояли фанатичные мечтания.

Распад геополитического пространства Российской империи, как и многочисленные события гражданской войны, одновременно происходившие в разных концах Евразии, делают последовательное изложение крайне непростым делом. (Как однажды сказал Эйнштейн, «время нужно только для того, чтобы все не происходило разом».) Далее мы рассмотрим диктатуру Сталина в Царицыне (1918), основание Коммунистического Интернационала (1919), Версальский мир (1919), левые революции и революционные движения в Германии, Венгрии и Италии (1919) и превратности боевых действий между красными и белыми (1918–1920). В следующей главе мы продолжим обзор истории гражданской войны, изучив Советско-польскую войну (1919–1920), Съезд народов Востока (1920), усмирение Туркестана (1920), массовые крестьянские восстания в Тамбовской губернии и других регионах (1920–1921), мятеж матросов в Кронштадте (1921), X съезд партии и покорение Грузии (1921) и, наконец, создание первого советского марионеточного режима в Монголии. Но даже вся эта обширная панорама будет далеко не всеохватывающим рассказом о событиях тех лет. На смену почившей в бозе единой России пришло множество государств, в которых возникали и рушились местные правительства (Киев переходил из рук в руки девятнадцать раз). Силами, скреплявшими это раздробленное пространство, служили восстановление государственной власти, глубоко укоренившееся наследие русификации, идеи и сопутствовавшие им интриги и личные связи. Мы проследим за становлением Сталина как ключевой фигуры нового режима, уступавшей только Ленину. «Несомненно, — впоследствии писал Троцкий, — что и Сталин сформировался в обстановке гражданской войны, как и вся та группа, которая помогла ему установить его личную диктатуру <…> и целый слой работников в провинции»[1544]. Следствием гражданской войны в России стало изобилие новых людей, институтов, взаимоотношений и радикализма. И в этом водовороте можно выявить возможности, со временем позволившие Сталину установить свою личную диктатуру.

Белые и красные, офицеры и хлеб

После гибели генерала Лавра Корнилова в апреле 1918 года командование над Добровольческой армией принял один из его бывших соузников, генерал-лейтенант Антон Деникин (г. р. 1872). Этот сын швеи-польки и русского крепостного, ставшего «свободным» благодаря рекрутскому набору в армию (на стандартный срок в 25 лет), последовательно занимал должность начальника штаба при генералах Алексееве, Брусилове и, наконец, Корнилове. Первоначально он пытался сохранить факт кончины харизматичного Корнилова в тайне от добровольцев, опасаясь массового дезертирства[1545]. Однако силы под командованием Деникина, насчитывавшие уже более 10 тысяч человек, держались, укрепившись в южной части бассейна реки Кубань. После того как 8 октября 1918 года умер и страдавший от рака Алексеев, Деникин неожиданно оказался и во главе политического руководства белых. Одновременно на северо-западе поднялся к вершинам власти генерал Николай Юденич (г. р. 1862), сын мелкого придворного чиновника, «человек, при росте в пять футов два дюйма [ок. 157 см] весивший около 280 фунтов [ок. 126 кг] и потому имевший тело, похожее на карету, под которым были почти не видны ноги», и бывший командующий российских сил, действовавших против турок[1546]. Найдя убежище в получившей независимость Эстонии, Юденич создал там еще одну, второстепенную, антибольшевистскую базу. Наконец, на сцену вышел и Александр Колчак (г. р. 1874), сын генерал-майора артиллерии, в 1916 году ставший самым молодым вице-адмиралом в истории России, отважный человек и патриот, любимой книгой которого якобы были «Протоколы сионских мудрецов»[1547]. В 1918 году он вернулся в Россию из бесплодной миссии в США через Владивосток, однако 16 ноября в Омске (Западная Сибирь), который он проезжал, направляясь на юг, в Добровольческую армию, произошел переворот и власть в городе перешла к эсерам. Два дня спустя сибирские казаки арестовали социалистов и пригласили Колчака занять должность «верховного правителя» России. Колчак откликнулся на это приглашение, назвав новые обязанности своим «крестом», но повысил себя в чине до полного адмирала, хотя находился в 3500 милях от ближайшего порта и не имел никакого флота[1548].

Колчак (на востоке), Деникин (на юге) и Юденич (на северо-западе) возглавляли три отдельные антибольшевистские группировки, понося «комиссаров» как германских агентов и евреев, оскверняющих все, что дорого русским патриотам и православным людям. В свою очередь, большевики окрестили своих врагов «белыми», имея в виду цвет сторонников реставрации монархии, после 1789 года боровшихся с французскими революционерами. Никто из вождей белых не стремился к восстановлению монархии[1549]. Но они ставили своей целью ликвидацию социалистической революции.

Казалось, что белым вождям было не так-то сложно создать армию, но им приходилось привлекать на свою сторону совершенно непохожих на них офицеров. К 1914 году, когда началась Первая мировая война, в русском офицерском корпусе преобладали выпускники Академии Генерального штаба (такие, как Алексеев, Корнилов, Деникин), а также офицеры элитной императорской гвардии, причем 87,5 % генералов и 71,5 % штаб-офицеров были выходцами из дворянских семей (хотя большинство из них не имело никакой собственности)[1550]. Однако за первые два года Первой мировой войны Россия потеряла более 60 тысяч офицеров. В то же время численность офицерского корпуса Российской империи, а затем и Временного правительства, выросла до четверти миллиона. В подавляющем большинстве и те, кто приходил на смену выбывшим, и новобранцы имели происхождение из крестьян и низших городских сословий[1551]. (За исключением евреев, офицером в России мог стать едва ли не любой мужчина призывного возраста, получивший хотя бы самое ничтожное формальное образование[1552].) Многие из этих царских офицеров скромного происхождения переродились в мелких тиранов, издевавшихся над простыми солдатами сильнее, чем военные из высших классов[1553]. Но вследствие своего социального происхождения они не были по своей природе склонны к антисоциалистической ориентации. Иными словами, катастрофа Первой мировой войны не только сделала возможным невероятный большевистский переворот, но и затруднила консервативную вооруженную оппозицию большевизму. Вместе с тем белые крайне осложнили решение стоявшей перед ними непростой задачи, отказываясь признавать захваты земли крестьянами и тем самым отталкивая от себя потенциальную массовую базу своего движения. Если бы не казаки, многие из которых в итоге встали под знамена Деникина, но все равно с неохотой воевали за пределами своих родных земель на Дону и Кубани, не чехословаки, не желавшие покидать Урал и Сибирь, если только их не отправляли на родину, но иногда сражавшиеся за Колчака, и не Антанта, оказывавшая военную помощь, белое движение не смогло бы состояться.

Рождение Красной армии тоже выдалось крайне сложным[1554]. Большевики не желали призывать на воинскую службу крестьян, питая недоверие к этому классу, и первоначально пытались призывать только рабочих, но вскоре от этой фантазии пришлось отказаться[1555]. Кроме того, подавляющее большинство большевиков не желало видеть в рядах своей армии бывших царских офицеров: ведь революцию начали солдаты и матросы, восставшие против их власти. Собственно говоря, левые коммунисты, как и критики из числа меньшевиков, вообще не желали постоянной армии во главе с «Бонапартом», призывая к созданию демократической милиции, лояльной советам[1556]. Однако Троцкий — назначенный новым наркомом по военным и морским делам, несмотря на отсутствие какой-либо военной подготовки (он никогда не служил в армии) — решительно выступал за профессиональную армию во главе с настоящими военными[1557]. Троцкий характеризовал знаменитый Приказ № 1, в 1917 году демократизировавший отношения в армии, как «единственный достойный документ Февральской революции», но не допускал никакой демократии в Красной армии[1558]. Солдатские комитеты, свергнувшие царя, были формально упразднены в марте 1918 года[1559]. Кроме того, Троцкий призвал идти на службу в Красную армию бывших царских офицеров и даже генералов (27 марта), заявляя на следующий день в газетном интервью:

…царское наследие и углубляющаяся разруха в экономике лишили людей чувства ответственности <…> Нужно положить этому конец. И в армии, и на Советском флоте дисциплина должна быть дисциплиной, солдаты должны быть солдатами, матросы — матросами, а приказы — приказами[1560].

Кроме того, он по-прежнему настаивал на том, что «нам необходимы инструктора, которые знают военное дело»[1561]. Сталин входил в число тех, кто наиболее решительно отказывался от услуг этих «военных специалистов». Однако Ленин разделял точку зрения Троцкого о необходимости опыта и объявил ее официальной политикой[1562]. Тем не менее Сталин и прочие противники использования буржуазных специалистов не сдавались[1563].

Таким образом, над ключами к возможности победы красных — военными специалистами и призывниками-крестьянами — по-прежнему висело подозрение в измене. В конечном счете, в то время как крестьянская революция во многих отношениях диктовала ход всей гражданской войны, осторожное обращение к опыту бывших царских офицеров диктовало форму всего советского государства.

Большинство бывших царских офицеров, принявших участие в гражданской войне, склонялось к антибольшевистским силам — около 60 тысяч пошло к Деникину, 30 тысяч к Колчаку и 10 тысяч к другим командирам[1564]. Но к концу войны около 75 тысяч из числа таких офицеров служило в Красной армии, составляя более половины большевистского офицерского корпуса, насчитывавшего около 130 тысяч человек. Что еще более поразительно, в тот или иной момент на службе в Красной армии находилось около 775 генералов и 1726 прочих офицеров царского генерального штаба[1565]. При этом они могли мотивироваться как патриотизмом, желанием остаться в рядах военного истеблишмента или щедрыми пайками и окладами, так и беспокойством за судьбу своих близких, удерживавшихся в качестве заложников. Можно ли было ждать от них сохранения лояльности? Этот вопрос заставил Временное правительство дополнить унаследованный от царизма офицерский корпус «комиссарами» с целью пресечения контрреволюции, и большевики продолжили эту практику[1566]. К каждому командиру на всех уровнях полагалось приставить не менее одного комиссара, наряду с которыми существовали назначенные сверху «политотделы» для канцелярской и пропагандистской работы[1567]. Полномочия большевистских политических комиссаров включали «предотвращение любых контрреволюционных шагов, откуда бы они ни исходили» и право арестовывать «тех, кто нарушает революционный порядок»[1568]. Предполагалось, что все оперативные решения будут самостоятельно принимать офицеры, но на практике их приказы стали считаться действительными лишь при наличии подписей и командира, и комиссара, что открывало простор для вмешательства комиссаров в чисто военные дела[1569]. И политические, и военные трения стали повсеместными[1570].

Следствием всего этого был причудливый характер гражданской войны: белые отталкивали от себя крестьян и пытались привлекать на свою сторону офицеров из нижних слоев общества ради борьбы с социалистами; в свою очередь, красные назначали царских офицеров на командные должности, хотя и приставляли к ним вооруженную охрану, и с неохотой брали в свою армию крестьян. Если бы белые признали крестьянскую революцию или если бы красные вынудили перейти всех бывших царских офицеров к белым, то Ленин, Троцкий, Сталин и прочие были бы вынуждены снова отправиться в изгнание или были бы вздернуты на фонарях.

Российская гражданская война, разворачивавшаяся в этой напряженной политической атмосфере, во многих отношениях была войной города против деревни, борьбой за хлеб (пшеницу, рожь, овес, ячмень)[1571]. Впрочем, ни перебои с поставками продовольствия, ни даже реквизиции не были порождением большевизма. Царское министерство земледелия еще осенью 1916 года учредило систему продразверстки, в рамках которой для губернских властей устанавливались квоты на закупки продовольствия по фиксированным ценам, которые, в свою очередь, устанавливали квоты для уездных властей, а те — для сел. Как и можно было ожидать, из этой системы ничего не вышло. В марте 1917 года, после того как демонстрации с требованием хлеба способствовали свержению царя, Временное правительство создало специальное министерство продовольствия и объявило государственную «монополию» на продажу зерна за исключением фиксированного минимума, остававшегося в распоряжении производителей, однако губернским и уездным комитетам по снабжению не удавалось изымать зерно, в то время как инфляция обесценивала деньги, предлагавшиеся крестьянам (да и в любом случае, потребительские товары по большей части исчезли из продажи)[1572]. Петроград имел возможность скудно питаться лишь благодаря попиравшим монополию «мешочникам», наводнившим речные пристани, дороги и железнодорожные линии и нередко вынужденным совершать опасные поездки на крышах вагонов с тем, чтобы доставлять на продажу продовольствие из деревни. В конце августа 1917 года, во время противостояния между Керенским и Корниловым, Временное правительство неожиданно удвоило цену, которую агенты государства платили крестьянам за хлеб; внутренние критики называли эту уступку «полной капитуляцией», однако правительству не хватало бумажных денег, не говоря уже о мешках и вагонах. Временное правительство имело возможность кормить города и армию лишь при наличии сотрудничества со стороны крестьян, но не было готово идти навстречу пожеланиям крестьян в том, что касалось земельного вопроса[1573]. 16 октября 1917 года, в обычную пору изобилия, наступающую после урожая, (последний) министр продовольствия во Временном правительстве едва ли не с отчаянием отмечал: «Мы должны отказаться от всяких попыток убеждения <…> абсолютно необходим переход к принуждению»[1574]. Война и попытки государства наладить снабжение продовольствием подталкивали власти к еще более неуклюжим действиям в форме конфискаций и последующего распределения[1575].

Большевики, еще менее терпимые к частной торговле, решили внедрить неудачную государственную монополию Временного правительства на хлеб, в то же время переопределив ее в терминах классовой борьбы и стремясь привлечь сельскую «бедноту» к выявлению запасов зерна. Бедные крестьяне не откликнулись на этот призыв, но большевики проявили куда больше способностей к осуществлению принудительных мер[1576]. И все же политика установления квот на поставки хлеба по произвольно установленным ценам в обмен на несуществующие промышленные товары не могла накормить города и армию. Численность Красной армии, еще не существовавшей в начале 1918 года, к декабрю того же года выросла до ошеломляющей величины в 600 тысяч человек — по крайней мере на такое количество людей ей требовалось продовольствия, не полагавшегося тем, кто не работал[1577]. Перспектива получения пайков способствовала призыву бойцов, но одно дело — дать обещания, и совсем другое — выполнить их. В конечном счете многие солдаты и большинство простых людей имели возможность питаться, потому что значительная часть населения превратилась в нелегальных частных торговцев (не всегда по своей воле)[1578]. Небольшевистская газета, иронически отмечавшая, что «в пропитании нуждаются сотни тысяч членов различных комитетов», предлагала логичный выход: снятие запрета на частную торговлю и продажу хлеба по свободным ценам[1579]. Такая мера действительно могла помочь, но она была неприемлема.

Ленин был почти полным невеждой в том, что касалось российского сельского хозяйства, использования земель, трудовых мигрантов и реальной жизни крестьянской общины, не говоря уже о рыночных стимулах. В конце января 1918 года он назначил Троцкого председателем недолговечной Чрезвычайной комиссии продовольствия и транспорта; вскоре после этого был учрежден наркомат продовольствия, а 25 февраля наркомом продовольствия был назначен Александр Цюрупа, выпускник сельскохозяйственной академии. Ленин предложил обязать всех крестьян к поименной сдаче хлеба и «расстреливать на месте» тех, кто этого не сделает. Цюрупа и даже Троцкий выступили против этого[1580]. Ленин продолжал метать громы и молнии, 9 мая 1918 года заявив, что «имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки» будут считаться «врагами народа»[1581]. В том же месяце режим объявил «продовольственную диктатуру» и провозгласил «великий „крестовый поход“ против спекулянтов хлебом, кулаков, мироедов, дезорганизаторов, взяточников», «разжиревших во время войны», а теперь «отказывающихся давать хлеб голодающим людям»[1582]. Дзержинский и Луначарский предупреждали, что этот шаг поставит под удар отношения большевиков с крестьянством, но Ленин проигнорировал их возражения[1583]. К зиме, когда гражданская война уже шла вовсю, большевики вернулись от официальной политики войны с кулаками и спекулянтами к политике принудительных закупок продовольствия по фиксированным ценам в обмен на промышленные товары[1584]. И все же на практике они по-прежнему использовали заградотряды с целью не пускать в города частных торговцев и реквизировали продовольствие силой оружия во имя классовой борьбы, что стало почвой, на которой вырос Сталин[1585].

Не только баржа: Сталин в Царицыне (1918)

Ни один регион не играл в годы гражданской войны более решающей роли, чем Поволжье, основной источник продовольствия и новобранцев, а также стратегическая преграда между двумя крупными белыми армиями: Колчака (Урал — Сибирь) и Деникина (Дон — Кубань)[1586]. При этом не было такой географической точки, которая бы лучше отражала революционную динамику классовой войны, чем Царицын, город при слиянии рек Волги и Царицы. Он стал крупнейшим промышленным центром на юго-востоке России (с населением в 150 тысяч человек) и с опережением повторял ход революции, начав с полного отсутствия большевиков (в феврале 1917 года) и придя к их преобладанию (в сентябре 1917 года) еще до того, как состоялся переворот в Петрограде[1587]. Красный Царицын являлся ключевым узлом железных дорог между Кавказом и Москвой, служивших для перевозок хлеба и сырья, но он лежал чуть восточнее обширных бассейнов Дона и Кубани, казачьих земель, где формировалась Добровольческая армия — южная база белых[1588]. Военная ситуация вокруг красного Царицына становилась опасной, однако рабочие Москвы и Петрограда получали всего по четверти фунта хлеба раз в два дня, и обладание Царицыном, расположенным среди зернопроизводящих регионов, как будто бы обещало решение. В качестве главы экспедиции на юг за хлебом Ленин выбрал сурового рабочего-большевика Александра Шляпникова, наркома труда. Цюрупа, сблизившийся с Лениным, предложил послать вместе с ним и Сталина. В итоге Шляпников застрял в Москве и Сталин отправился без него, 4 июня 1918 года отбыв из Москвы с вооруженным отрядом в 460 человек и два дня спустя прибыв на вокзал Царицына[1589]. По сути, на юге он играл роль главного большевистского бандита, имеющего задачу накормить северную столицу. Уже будучи одним из вождей центрального правительства (или Совета народных комиссаров), Сталин одновременно именовался «руководителем продовольственного дела на Юге России». Кризис с продовольствием и случайное назначение Сталина единоличным главой вооруженной экспедиции, призванной обеспечить его поставки, позволили Сталину повторить свои батумские (1902), чиатурские (1905) и бакинские (1907) подвиги, но на этот раз они имели более серьезные последствия.

Ленин уже назначил в красный Царицын верховного главнокомандующего: им был Андрей Снесарев (г. р. 1865), царский штаб-офицер, при Временном правительстве повышенный в чине до генерал-лейтенанта и добровольно поступивший на службу к красным. Он прибыл в Царицын 27 мая 1918 года с подписанным Лениным мандатом от Совнаркома в качестве главы нового Северо-Кавказского военного комиссариата. Красные силы таяли день ото дня, и Снесарев занялся созданием настоящей армии из разношерстных партизанских отрядов, многие из которых недавно были изгнаны с Украины наступающими частями рейхсвера и мало чем отличались от бандитов. В своем первом докладе в центр (от 29 мая) Снесарев указывал на острую необходимость в новых царских военных специалистах[1590]. Однако 2 июня политический комиссар в Царицыне сообщал в Москву, что местные жители о «создании Красной Армии слышали и знают очень мало <…> здесь масса штабов и начальников, начиная простыми, кончая чрезвычайными и главнокомандующими»[1591]. Это было за четыре дня до прибытия Сталина.

В качестве своей резиденции Сталин избрал не местную гостиницу «Франция», а железнодорожный вагон; подражая армейским командирам, он носил китель без воротника — квазивоенную одежду, ставшую модной с подачи Керенского, — и заказал у местного сапожника пару черных сапог[1592]. Вместе со Сталиным приехала и его юная жена Надя; она тоже ходила в армейском кителе и работала в его разъездном «секретариате». Уже в первый день работы, 7 июня, Сталин уверял Ленина, что отправит восемь срочных поездов, груженных зерном, после того как этот плодородный регион будет «выкачан», добавляя: «Можете быть уверены, не пощадим никого». Вместе с тем Сталин сетовал: «Если бы наши военные „специалисты“ (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана, и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им»[1593]. 10 июня Ленин выступил с прокламацией «Всем трудящимся», извещая их, что продовольственная помощь уже в пути:

Народный комиссар Сталин, находящийся в Царицыне и руководящий оттуда продовольственной работой на Дону и в Кубани, телеграфирует нам об огромных запасах хлеба, которые надеется в ближайшие недели переправить на север[1594].

В самом деле, через несколько недель Сталин отправил на север первые составы с хлебом — всего якобы около 9 тысяч тонн зерна, хотя сколько именно хлеба в целом Сталин сумел послать на север, остается неизвестно. Известно, что он не щадил ничего и никого. Его регулярные телеграммы Ленину содержали обещания новых поставок продовольствия и были полны яда в адрес прочих должностных лиц режима, работавших параллельно с ним, которых он изображал саботажниками[1595].

Одним из главных орудий сына чванливого сапожника была царицынская ЧК, оповестившая о своем существовании незадолго до этого, в мае 1918 года, когда она захватила двухэтажный особняк с видом на Волгу. Верхний этаж был отведен под рабочие кабинеты и квартиры, а в нижнем устроены камеры, вскоре заполнившиеся заключенными, которых избивали до полусмерти, чтобы те «сознавались». В их число входили «буржуазия», духовенство, интеллигенция и царские офицеры, многие из которых откликнулись на местный призыв вступать в ряды Красной армии. Рабочих и крестьян, которые осмеливались протестовать против необоснованных арестов и пыток (или которых уличали в этом доносчики), тоже арестовывали как контрреволюционеров[1596]. Слухи о зверствах составляли часть тайны, окутывавшей ЧК: харьковские чекисты якобы скальпировали своих жертв, екатеринославские чекисты якобы распинали их или забрасывали камнями, а кременчугские чекисты якобы сажали их на колья[1597]. Про царицынских чекистов рассказывали, будто бы они расчленяли людей с помощью пил[1598]. Начальником царицынской ЧК был Александр Червяков (г. р. 1890), который вел себя на манер тирана и вместе со своими головорезами в кожаных куртках сводил личные счеты, в том числе и с другими работниками ЧК, но теперь они подчинялись Сталину[1599]. Как вспоминал очевидец этих событий, большевик Федор Ильин, который взял псевдоним Раскольников в честь героя Достоевского, «Сталин был в Царицыне всем» — де-факто главой региональной ЧК, а вскоре после этого и региональной Красной армии[1600].

Снесарев создал местную 20-тысячную Красную армию и организовал оборону царицынского периметра, когда на железной дороге Царицын — Екатеринодар развернулись бои[1601]. Тем не менее Сталин намеревался сместить бывшего царского офицера. 10 июля он телеграфировал Ленину о том, что «Хлеба на юге много, но, чтобы его взять, нужно иметь налаженный аппарат, не встречающий препятствий со стороны [военных] эшелонов, командармов и пр.». Поэтому, заключал Сталин, «Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело <…> отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит»[1602]. Налицо было беззастенчивое неподчинение власти военного наркома, к чему Троцкий отнесся на удивление спокойно. В телеграмме Сталину от 17 июля он указывал, что Снесарева следует оставить на должности командира (военрука), но «если вы полагаете нежелательным держать Снесарева в качестве военного комиссара, сообщите мне и я сниму его. Ваш Троцкий»[1603]. Сталин ухватился за это предложение. 19 июля замена Снесарева и его Военного комиссариата Северного Кавказа была одобрена местным Реввоенсоветом в составе трех человек: Сталина, главного царицынского большевика Сергея Минина, который был сыном священника и, подобно Сталину, бывшим студентом семинарии, и еще одного местного советского работника. Приказ из Москвы был снабжен примечанием: «Данная телеграмма отправлена с ведома Ленина»[1604]. Ленину требовалось продовольствие[1605]. Сталин стремился к независимости от Троцкого.

После этого Сталин экспроприировал канцелярию Снесарева: в описи от 22 июля значатся одна пишущая машинка (марки «Ремингтон»), один городской телефон, один телефон для связи с царицынским штабом, четыре стола, семь плетеных стульев, три ручки, пять карандашей, одна папка и одна мусорная урна[1606]. Сталин заставил Снесарева, которого он считал ставленником Троцкого, объединить две армии под командованием Клима Ворошилова[1607]. Ворошилов, уроженец Луганска, того же самого центра добычи угля в Донбассе, откуда был родом и Александр Червяков из царицынской ЧК, познакомился со Сталиным на IV съезде партии в 1906 году (они жили в одной комнате). Он имел не менее скромное происхождение, будучи сыном прачки и крестьянина, работавшего в шахтах и на железных дорогах. Ворошилов, чье формальное обучение закончилось в восьмилетнем возрасте, был пастухом и выучился на слесаря. В августе 1917 года он сменил Червякова в качестве главы Луганской городской думы и руководил ею до февраля 1918 года, когда началось вторжение немцев на Украину и он ушел в партизаны, что стало его первым военным опытом[1608]. Вместе с другими красногвардейцами он отступил с Украины в Царицын. Будучи прекрасным наездником и снайпером, а также настоящим пролетарием, что обеспечило ему определенную популярность среди рядовых бойцов, он не обладал никакими стратегическими талантами. «Ворошилов как войсковой начальник не обладает нужными качествами», — писал Снесарев Троцкому в июле 1918 года, добавляя, что тот «не придерживается элементарных правил командования войсками»[1609]. Однако Сталин вместе с Ворошиловым проталкивал план обороны, предполагавший перевод войск с северного оборонительного рубежа Царицына на южный и западный с целью перехода в наступление. Этот план стал претворяться в жизнь с 1 августа. Через три дня была утеряна связь Царицына с Москвой, и войска снова пришлось переводить на северный участок фронта. 4 августа в письме Ленину Сталин возлагал вину за это на «наследство» Снесарева[1610].

В рамках чистки «военных специалистов», в ходе которой под стражей оказалось все местное артиллерийское управление вплоть до писарей, Сталин арестовал Снесарева и ряд других царских офицеров[1611]. Все они содержались на барже, пришвартованной перед зданием ЧК. Троцкий поручил расследовать это дело своему помощнику сибиряку Алексею Окулову, и тот освободил Снесарева (который получил другое назначение) и раскритиковал Сталина и Ворошилова. Кроме того, Троцкий прислал суровую телеграмму, требуя от царицынских властей не мешать царским офицерам в их работе, но Сталин написал на ней: «Не принимать во внимание»[1612]. Многие из примерно 400 арестованных, попавших на переполненную баржу, тем летом 1918 года умерли от голода или от пули в затылок.

Параллельно Сталин вел взрывоопасную интригу против высокопоставленной экспедиции за топливом. В Москве было плохо не только с хлебом, но и с топливом, и Ленин отправил большевика К. Е. Махровского из Высшего совета народного хозяйства в экспедицию на Грозненские нефтяные промыслы на Северном Кавказе, выдав ему 10 миллионов рублей для закупки нефти. Специальный поезд Махровского, которого сопровождали беспартийный технический специалист Н. П. Алексеев из наркомата путей сообщения, а также Сергей Киров, глава совета Терской области (на Северном Кавказе), примерно 23 июля прибыл в Царицын, лежавший на пути в Грозный. Сталин сообщил им, что линия дальше к югу находится в руках восставших чеченцев и терских казаков. Махровский, которому не удалось заполучить даже запасы топлива, обнаруженные им в Царицыне, вернулся в Москву с докладом, оставив в городе пустой состав, жену и Алексеева, а с ними — 10 миллионов рублей в запертом чемодане. 13 августа Киров явился к жене Махровского и от имени Сталина потребовал эти деньги. Она отказалась отдавать их, а затем спросила у Алексеева совета о том, где их перепрятать. Махровский вернулся в Царицын 15 августа. В ночь с 17 на 18 августа после дальнейших препирательств по поводу этих 10 миллионов и по другим вопросам Сталин приказал арестовать Алексеева по обвинению в обширном заговоре с целью захвата власти, и тот в сопровождении Махровского был доставлен в ЧК. В качестве сообщников Алексеева назывались то бывшие царские офицеры, то сербские офицеры, то эсеры, то профсоюзные деятели, то один из «генералов» Троцкого, то бывшие должностные лица Временного правительства[1613]. «Все специалисты, — якобы утверждал глава ЧК Червяков, — принадлежат к буржуазии и по большей части контрреволюционеры»[1614].

Махровский тоже оказался под арестом. Царицынская ЧК отказывалась признавать его мандат, подписанный Лениным. «Товарищ, кончайте эти разговоры про центр и про необходимость подчиняться ему на местах, — заявил Махровскому, как следует из его доклада, поданного Ленину, следователь Иванов. — В Москве все делают по-своему, а здесь мы все делаем заново и по-нашему… Центр не может нам ничего приказывать. Это мы диктуем свою волю центру, потому что мы власть на местах»[1615]. К концу того же месяца, когда местный совет попытался расследовать случаи необоснованных арестов и бессудных казней, осуществлявшихся царицынской ЧК, последняя отбила все нападки, утверждая, что получила свой мандат из центра. На самом же деле она выполняла приказы Сталина. Тот в итоге отпустил Махровского, но получил все, что хотел: деньги, автомобили и всю прочую собственность топливной экспедиции[1616].

Сталин был обладателем не только тюремной баржи, какие имелись и у других его коллег выше и ниже по Волге, но и кое-чего другого. Подчинявшаяся Сталину царицынская ЧК с помпой объявила об обнаружении миллионов рублей, предназначенных для финансирования контрреволюции; за этим последовали массовые аресты и казнь двадцати трех руководителей «Алексеевского контрреволюционного белогвардейского заговора правых эсеров и офицеров-черносотенцев»[1617]. Никакого суда не было. Алексеев был избит до полусмерти, а затем расстрелян вместе с двумя сыновьями (один из которых был подростком); в участники «заговора» по тем или иным причинам, а то и вовсе без причины, были записаны и другие заключенные. Сталин энергично пользовался прессой, 7 августа преобразовав местную газету «Известия Северо-Кавказского военного округа» в массовое издание «Солдат революции»; о раскрытии «заговора» Алексеева было своевременно извещено в «экстренном» выпуске (от 21 августа 1918 года). «Сталин крепко надеялся на агитацию, — писал полковник Анатолий Носович, бывший царский офицер и член штаба Красной армии в Царицыне. — Он частенько поговаривал в спорах о военном искусстве: „Это все хорошо, что все говорят о необходимости военного искусства, но если у самого талантливого полководца в мире не будет сознательного и подготовленного правильной агитацией солдата, то, поверьте, он ничего не сможет сделать с самым ничтожным по количеству, но воодушевленным революционером“»[1618].

К моменту появления известий о страшном «заговоре Алексеева» Царицын был окружен армией генерала Петра Краснова, недавно выбранного атаманом донских казаков, но сталинские расправы не были следствием паники[1619]. Перспектива взятия красного Царицына казаками многих ввергала в панику, но Сталин проводил определенную стратегию, используя призрак «контрреволюции» с целью гальванизировать рабочих и запугать возможных антибольшевиков. В ходе политического спектакля ЧК заставляла «буржуазию» рыть окопы вокруг города и демонстративно перевела заключенных с «баржи» в тюрьму под слухи о том, что их ведут на казнь. Утверждалось, что город кишит осведомителями[1620]. Но что самое важное, уничтожение «врагов» чекистами под руководством Сталина получило мощное пропагандистское обоснование: утверждалось, что в то время как белые силы Краснова окружают Царицын, внутренние враги революции замышляют восстание, которое позволит казакам захватить город[1621]. (Впоследствии такое стали называть «пятой колонной».) Здесь мы видим в крохотном зародыше сценарий бесчисленных сфабрикованных процессов 1920–1930-х годов, кульминацией которых стал чудовищный террор 1937–1938 годов.

В Сталине так глубоко укоренился образ действий с оглядкой на классовую борьбу, что он шел ва-банк, пытаясь восстановить движение на железных дорогах путем арестов и бессудных расстрелов немногих специалистов, которые действительно что-то знали о железных дорогах, потому что они были классовыми врагами, саботажниками по определению. Впрочем, он не был столь недальновидным, чтобы вовсе отказываться от услуг бывших царских офицеров[1622]. В то же время он полагался на выскочек, людей, вышедших, подобно ему, из «народа», до тех пор пока те сохраняли ему лояльность. Пролетарий Ворошилов (г. р. 1881) не выказывал склонности к удовлетворению собственных амбиций за счет Сталина. Ворошилов расценивал действия Сталина как «безжалостную чистку тылов, проводившуюся железной рукой» — что едва ли было грехом в глазах большевиков.

Примерно в то же время (в августе 1918 года), после взятия Казани белыми, Троцкий отправился в Свияжск, городок под Казанью, где свел знакомство с бывшим царским полковником и командиром латышских стрелков Юкумсом Вацетисом, которого он назначил верховным главнокомандующим красными силами (прежде эта должность была вакантной)[1623]. Там же Троцкий познакомился с Федором Раскольниковым, командиром Волжской флотилии, и двумя комиссарами, Иваном Смирновым («сибирским Лениным») и Аркадием Розенгольцем, участниками боев за Казань, которые стали при Троцком чем-то вроде аналога сталинских царицынцев[1624]. С тем чтобы спасти разваливающийся фронт, Троцкий приказал: «если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир <…> Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули»[1625]. Таким образом, возражения Троцкого по поводу действий Сталина были связаны не с его чрезмерной кровожадностью, а с его военным дилетантизмом и несоблюдением субординации. В свою очередь, Сталина приводили в ярость боевые приказы, поступавшие издалека, которые, по его мнению, не учитывали «местных условий». Он незаконно присваивал припасы из Москвы, предназначавшиеся для лежавшего дальше к югу Кавказского фронта, арестовывал и расстреливал военных специалистов и пытался организовать оборону города силами рабочих в стиле Красной гвардии.

В Царицыне раскрылись все черты личности Сталина: сильнейшая склонность к классовому мышлению и ориентация на самоучек; упрямство и язвительность; способность усваивать политические уроки при невежестве в военных вопросах. Троцкий видел в нем военный дилетантизм, своеволие и колючесть, но почти ничего сверх того. Немногие, помимо Ворошилова, воспринимали Сталина во всей его полноте. Одним из тех немногих, кто «раскусил» Сталина, был бывший царский офицер Носович (г. р. 1878), выходец из дворянской семьи, в 1918 году пошедший на службу к красным и избежавший гильотины, уготованной Сталиным для классовых врагов и критиков, той осенью переметнувшись к белым: этот поступок укрепил Сталина в его отношении к военным специалистам[1626]. «Сталин не стесняется в выборе путей для достижения своих целей, — отмечал Носович (под псевдонимом А. Черноморцев), давая описание красного лагеря в реальном времени. — Хитрый, умный, образованный и чрезвычайно изворотливый — он — злой гений Царицына и его обитателей. Всевозможные реквизиции, выселения из квартир, обыски, сопровождающиеся беззастенчивым грабежом, аресты и прочие насилия над мирными гражданами стали обычным явлением в жизни Царицына». Носович верно раскрывал истинную сущность задачи, поставленной перед грузином — добыть хлеб любой ценой, — и реальные угрозы, стоявшие перед красным Царицыном. Он распознал в Сталине не только жажду абсолютной власти, но и его абсолютную преданность большевистскому делу: Сталин украл 10 миллионов рублей и парк автомобилей у своих же (красных) не из-за стремления к роскоши, а ради защиты революции; он казнил «контрреволюционеров» без всяких доказательств и без суда не вследствие садизма или паники, а в качестве политической стратегии, с целью гальванизировать массы. «Надо отдать справедливость ему, что его энергии может позавидовать любой, из старых администраторов, а способности применяться к делу и обстоятельствам следовало бы поучиться многим», — заключал Носович[1627]. И все же судьба Царицына висела на волоске.

Сталин отозван. Почти крах

30 августа 1918 года, когда в Москве на заводе Михельсона было совершено покушение на Ленина, Сталин обменялся телеграммами со Свердловым по поводу опасного состояния их патрона[1628]. Поскольку Сталин и Троцкий отсутствовали, у руля в Москве встал Свердлов; человек субтильного телосложения, но обладавший звучным баритоном, он мог проявлять властность на митингах, но ему было очень далеко до авторитета Ленина. Самым влиятельным человеком в партии после Ленина был Троцкий, а влияние Сталина возрастало, но между ними сложились отношения глубокой взаимной неприязни; Свердлов не был в состоянии ни разрешить их разногласия, ни подняться над кем-либо из них двоих. Всем троим оставалось молиться о выздоровлении Ленина: от этого зависело выживание большевизма.

По мере того как Ленин поправлялся, антагонизм между Троцким и Сталиным углублялся. 11 сентября 1918 года Северо-Кавказский военный округ был преобразован в «южный фронт» и Свердлов вызвал Сталина в Москву; он прибыл в столицу 14 сентября и на следующий день встретился со Свердловым и Лениным. 17 сентября Троцкий на заседании Реввоенсовета республики, на котором присутствовал и Сталин, назначил командующим южным фронтом (не столько регионом, сколько группой армий) Павла Сытина, бывшего генерал-майора царской армии, которому должен был подчиняться и Ворошилов[1629]. Сталин вернулся в Царицын 24 сентября; три дня спустя он жаловался Ленину, что в Царицыне совершенно нет боеприпасов, а из Москвы ничего не присылают («Какая-то преступная небрежность, форменное предательство. Если так будет тянуться, мы безусловно проиграем войну на юге»[1630]). В тот же день Сталин потребовал от военного ведомства партию нового оружия и 100 тысяч комплектов военной формы (что превышало численность местных войск), приписав к этому красными чернилами угрозу: «Заявляем, что если в самом срочном порядке не удовлетворите требований (они минимальны с точки зрения общего количества войск Южного фронта), мы вынуждены будем прекратить военные действия и отойти на левый берег Волги»[1631].

Генерал-майор Сытин прибыл в Царицын 29 сентября 1918 года, и Сталин с Мининым сразу же стали мешать ему назначать командиров и отдавать боевые приказы, что входило в число его полномочий, и возражать против его плана обеспечить контакт с Москвой путем вывода штаба фронта из Царицына[1632]. 1 октября Сталин формально потребовал заменить Сытина Ворошиловым[1633]. В тот же день Свердлов ответил строгой телеграммой: «Все решения Реввоенсовета [то есть Троцкого] обязательны [для] Военсоветов фронтов»[1634]. 2 октября Троцкий подал жалобу Свердлову, а 3 октября отправил Сталину и Ворошилову прямой приказ не вмешиваться в военные вопросы[1635]. В тот же день в письме Ленину Сталин подверг Троцкого обширному разносу. «Дело в том, что Троцкий, вообще говоря, не может обойтись без крикливых жестов, — писал Сталин. — В Бресте он нанес удар делу своим непомерно „левым“ жестом. По вопросу о Чехословаках он так же повредил делу своим крикливо-дипломатическим жестом <…> Теперь он наносит новый удар своим жестом о дисциплине, причем вся эта Троцкистская дисциплина состоит на деле в том, чтобы виднейшие деятели фронта созерцали заднюю военных специалистов из лагеря „беспартийных“ контрреволюционеров»[1636]. Собственно говоря, Троцкий, утверждая, что революция радикально изменит все вплоть до языка, стоял на том, что она не изменила характера войны: принципы ведения тактических операций, снабжение, основы военной организации — все это оставалось в силе[1637]. Сталин же в военных вопросах стоял на левых позициях, неутомимо ведя классовую борьбу с бывшими царскими офицерами, вне зависимости от их поведения. Послание Ленину от 3 октября он завершал такими неискренними словами: «Я не любитель шума и скандалов <…> надо теперь же, пока не поздно, обуздать Троцкого, призвав его к порядку». Свердлов призывал уладить дело миром, но 4 октября Троцкий, тоже находившийся на юге, телеграфировал Свердлову и Ленину: «Категорически настаиваю на отозвании Сталина»[1638].

Таким образом, конфликт дошел до логического завершения: и Троцкий, и Сталин требовали от Ленина взаимного отстранения от дел.

Разъяренный Троцкий с недоумением указывал, что Красная армия на южном фронте своей численностью превышает белых втрое, однако над Царицыном нависла серьезная угроза[1639]. «Ворошилов может командовать полком, но не армией в пятьдесят тысяч солдат, — заявлял Троцкий в своей телеграмме от 4 октября, требуя отзыва Сталина, — тем не менее, я оставлю его [Ворошилова] командующим 10-й Царицынской армией на условии подчинения командарму Южной Сытину». Троцкий грозил: «если завтра это не будет выполнено, я отдам под суд Ворошилова и Минина и объявлю об этом в приказе по армии <…> для дипломатических переговоров времени нет, Царицын должен либо подчиниться, либо убраться»[1640]. 5 октября Свердлов снова потребовал от Сталина, Минина и Ворошилова подчиняться приказам Троцкого[1641].

Ленин согласился выполнить требование Троцкого об отзыве Сталина — терять Царицын было нельзя, — но отказался наказывать Сталина. «Я получил известие об отбытии Сталина из Царицына в Москву, — телеграфировал Свердлов Троцкому (5 октября). — Считаю, что в данный момент необходим максимум осторожности в отношении царицынцев. Среди них много старых товарищей. Нужно сделать все, чтобы избежать конфликта без отступления от проведения жесткой линии. Стоит ли говорить, что я сообщаю только свою точку зрения»[1642]. Свердлов тактично высказал свое мнение о Сталине и в то же время ограничил Троцкого в его действиях. 6 октября Сталин отбыл в Москву, а восьмого числа встретился с Лениным[1643]. 7 октября в Царицыне собрание из пятидесяти с лишним местных партийных, советских и профсоюзных активистов во главе с Мининым приняло резолюцию, рекомендовавшую «созвать съезд для пересмотра и оценки политики центра» в отношении использования бывшего царского военного руководства. Этот шаг — провинциалы призывали Центральный комитет к изменению его политики — демонстрировал как децентрализацию власти в 1918 году, так и уверенность местных вождей в том, что у них имеется «крыша» (защитник) в лице Сталина[1644]. Впрочем, в Москве Сталин не сумел добиться своего: он был снят со своей должности на Южном фронте, хотя и был введен в состав центрального Реввоенсовета Республики, что было сделано с явной целью задобрить его[1645]. Отныне Сталину в переписке с Троцким приходилось адресовать свои телеграммы «Председателю Военного совета» от «Члена Военного совета Сталина»[1646].

Сталин вернулся в Царицын около 11 октября, судя по всему, вместе со Свердловым, который намеревался навязать дипломатическое решение местному непримиримому лагерю красных[1647]. 15 октября 1918 года белые вышли на окраины Царицына, и в телеграмме, отправленной верховным главнокомандующим красных Вацетисом Ворошилову (копии были адресованы Сытину и Троцкому), ситуация называлась «катастрофической»; вину за случившееся Вацетис возлагал на Ворошилова, не желавшего сотрудничать со своим начальником Сытиным[1648]. Сталин окончательно покинул Царицын 19 или 20 октября, в разгар решающих сражений. Ему на замену прибыл Троцкий с намерением предотвратить взятие города[1649].

Царицын в последний момент был спасен не Троцким, а Дмитрием Жлобой, чья «Стальная дивизия», насчитывавшая 15 тысяч человек, покинула Кавказский фронт, прошла за 16 дней 500 миль и ударила белым в беззащитный тыл[1650]. 25 октября Стальная дивизия отбросила казаков за Дон[1651]. Четыре дня спустя Сталин докладывал на пленуме Московского совета, насколько катастрофической была ситуация[1652]. Собственно говоря, если бы Царицын пал осенью 1918 года, Сталин вполне мог попасть под следствие и понести наказание, а его репутация была бы навсегда испорчена[1653].

Поворотный момент (ноябрь 1918 — январь 1919)

Ленин ни в коем случае не был единственным игроком, шедшим ва-банк. Германское верховное командование ввязывалось в одну рискованную игру за другой: план Шлиффена (1914) — попытку победить в мобильной войне; битву при Вердене (1916), имевшую целью обескровить противника посредством новой стратегии истощения; неограниченную подводную войну (1917), призванную разорвать удавку британской военно-морской блокады; переправку Ленина на родину с тем, чтобы посеять в России хаос и добиться ее выхода из войны; и, наконец, после германской победы на Восточном фронте — решающее наступление на Западном фронте, начавшееся 21 марта 1918 года[1654]. К июню германская армия на Западе стояла в 37 милях от Парижа, что позволяло ей обстреливать город из дальнобойных орудий «Большая Берта». Тем не менее рейхсвер, понеся миллионные потери, так и не взял французскую столицу[1655]. Войска Соединенных Штатов, чье вступление в войну было спровоцировано действиями германских подлодок, начали прибывать во Францию со скоростью 120 тысяч человек в месяц (США вступили в войну в начале 1917 года, когда общая численность их армии составляла 150 тысяч человек). В то же время британская армия получила еще более обширные пополнения из Канады, Австралии, Новой Зеландии, Индии и Южной Африки, и в августе 1918 года союзники перешли в наступление свежими силами. Правда, благодаря Брестскому миру — или, точнее, готовности Берлина нарушить продиктованные им самим условия договора, — Германия вернула на Западный фронт полмиллиона человек, доведя численность находившихся там дивизий со 150 до 192[1656]. Однако к 28 сентября 1918 года заместитель начальника Генерального штаба Эрих Людендорф, человек, отвечавший за наступление на западе, уведомил своего начальника, фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга, о том, что рейх лишился шансов на победу: у Германии больше не было резервов, чтобы послать их в бой. При этом Людендорф умолчал о том, что во время наступления на западе почти миллион солдат рейхсвера застряли на востоке, участвуя в бестолковой оккупации, которая только поглощала ресурсы вместо того, чтобы обеспечивать их[1657]. (Германии пришлось вывезти 80 тысяч тонн угля только для того, чтобы восстановить движение на украинских железных дорогах.) Людендорф обвинял во всем большевизм и его «вредное воздействие» на германские войска, сетуя: «Я часто мечтал об этой [российской] революции, которая должна была облегчить тяготы нашей войны <…> Но сегодня мечта вдруг исполнилась непредвиденно»[1658]. Но как указывал один исследователь, «Победителем Людендорфа-солдата был не столько [верховный главнокомандующий союзными силами] маршал Фош, сколько Людендорф-политик»[1659].

Между тем с целью спасти отступающий рейхсвер — который повсюду, от Франции до Украины, находился на чужой земле, — сломленный Людендорф предложил добиваться от Антанты немедленного прекращения огня, однако гражданские лица из нового германского кабинета не пошли на это, в то же время обдумывая тотальную мобилизацию гражданского населения на последний бой — что представляло собой полную противоположность будущему мифу об «ударе в спину»[1660]. Людендорф вскоре отказался от мысли вымолить перемирие и подал в отставку, но кабинет так и не решился на мобилизацию гражданских лиц.

9 ноября Ленин со сцены Большого театра заявил делегатам VI Всероссийского съезда Советов: «никогда мы не были столь близки к международной пролетарской революции, как теперь»[1661]. Как оказалось, в тот же самый день несгибаемый монархист Гинденбург и прочие представители германского верховного командования, опасаясь отечественной революции наподобие той, которую устроил в России отправившийся туда с их подачи Ленин, потребовали от кайзера отречься от престола. Вильгельм II отбыл на своем личном поезде в Нидерланды и там, оказавшись в безопасности, подписал формальный документ об отречении[1662]. (В отличие от своего казненного кузена Ники, Вилли прожил долгую жизнь и мирно умер в изгнании.) 11 ноября 1918 года было заключено перемирие, подписанное в вагоне маршала Фоша во французском лесу поблизости от линии фронта. Оно предусматривало немедленный вывод германских войск отовсюду, кроме бывшей Российской империи, где немцы должны были оставаться до получения дальнейших инструкций от Антанты[1663]. Два дня спустя Москва в одностороннем порядке разорвала Брестский мир, а также Добавочный договор от августа 1918 года (по которому уже была частично выплачена контрибуция в 6 миллиардов рублей)[1664]. (Победоносные союзники вскоре после этого вынудили денонсировать Брестский мир и Германию.)После 52 месяцев ужасов и кровопролития Первая мировая война завершилась. Ленин так обрадовался, что выпустил из тюрем социалистов-небольшевиков, а 30 ноября 1918 года разрешил меньшевистскую партию[1665].

Война повлекла за собой грандиозные и еще долго ощущавшиеся последствия. ВВП за годы войны вырос в США и Великобритании, но в Австрии, Франции, Османской империи и России он рухнул на 30–40 %[1666]. Первая мировая война вызвала беспрецедентный рост налогообложения и широчайшее распространение государственного контроля над экономикой во всех воюющих странах, причем в большинстве своем возвращения к прежнему состоянию так и не произошло[1667]. В дополнение к 8,5 миллиона погибших на войне и почти 8 миллионов взятых в плен и пропавших без вести почти 500 миллионов человек по всему миру заболело в ходе эпидемии гриппа, вызвавшей смерть не менее 50 миллионов человек, что составляло 3 % мирового населения (по некоторым оценкам, число жертв эпидемии достигало 100 миллионов)[1668]. Около 20 миллионов человек вернулось домой с теми или иными увечьями. Калеками стали полтора миллиона британцев (инвалиды получали компенсацию: 16 шиллингов в неделю за потерянную правую руку, 11 шиллингов 6 пенсов за потерянные кисть и предплечье правой руки, 10 за потерянную левую руку; за обезображенное лицо ничего не полагалось). В Германии домой вернулось около 2,7 миллиона человек, по причине войны ставших инвалидами; помимо этого, в стране насчитывалось полмиллиона военных вдов и 1,2 миллиона сирот. В интересах сохранения общественного порядка, не говоря уже об уплате долга, солдаты и вдовы получали пенсию. В число других чрезвычайных мер социальной политики, вызванных войной, входили чрезвычайные законы о предоставлении жилья, которые волей-неволей устанавливали постоянное государственное регулирование в этой сфере. Страхование от безработицы, денежные пособия по болезни, а также пособия при рождении ребенка и на погребения вносили вклад в становление протосоциального государства, также порожденного к жизни войной. Российская империя потеряла 2 миллиона человек убитыми, к которым прибавлялось 2,5 миллиона раненых[1669]. По оценкам, 2,4 миллиона российских подданных переболело, а 3,9 миллиона было взято в плен; таким образом, Россия дала столько же пленных, сколько все прочие воюющие страны, вместе взятые[1670]. Именно в этом контексте Троцкий презрительно отзывался о «папистско-квакерской болтовне о святости человеческой жизни», а Ленин одобрительно ссылался на Макиавелли, когда говорил: «На насилие можно отвечать только насилием»[1671].

Все рискованные ставки Ленина — согласие на помощь немцев при возвращении в Россию, переворот в Петрограде, капитулянтский сепаратный мир с немцами — были выиграны. Россия и Германия, бывшие противники, потерпевшие поражение, представляли собой поучительный контраст. Ленин признавал, что «война многому научила, не только тому, что люди страдали, но и тому, что берет верх тот, у кого величайшая техника, организованность, дисциплина и лучшие машины»[1672]. Многие современники отмечали сходство методов Людендорфа (г. р. 1865) и Ленина (г. р. 1870), а также немецкой и большевистской политики военного времени вообще[1673]. Немецкие оккупанты в Восточной Европе прибегали к регистрации населения, конфискациям собственности, воинскому призыву и изданию бесконечных указов, претендуя на неограниченные полномочия и в то же время увязая в порожденном ими самими административном хаосе. Но в отличие от большевиков, немцы в Восточной Европе не проводили с населением политической и культурной работы. Они не основывали газет на местных языках и школ с обучением на местных языках, которые бы воздействовали на местные сообщества и формировали их облик. Вместо этого немцы были одержимы стремлением не допускать выхода своих кадров из-под влияния немецкой культуры, чтобы те не заразились туземными привычками. Если бы не местные евреи, говорившие на идиш и быстро усваивавшие немецкий в качестве переводчиков, немецкие властители были бы не способны поддерживать связь с местным населением[1674]. Немцы не ставили перед собой каких-либо высоких целей, которые бы требовали привлечения масс к их достижению, и не создавали массовых организаций. Опыт немецкого господства в Восточной Европе демонстрирует не только, сколько всего большевизм почерпнул в Первой мировой войне, но и то, насколько далеко большевизм ушел от оккупации в военном стиле[1675]. Кроме того, сравнивая частное царство Людендорфа в Литве, Западной Белоруссии и Латвии со сталинской вотчиной в Царицыне, можно увидеть, что таланты Сталина были полной противоположностью талантам Людендорфа: в Сталине сочетались военный дилетантизм и политическое хитроумие.

Ворошилов, протеже Сталина, остался в Царицыне в качестве командующего 10-й армией[1676]. Поначалу верховный главнокомандующий Вацетис хотел снять его, но Троцкий, настаивая на немедленном отзыве Сергея Минина («проводит чрезвычайно вредную политику»), позволил Ворошилову остаться на его должности, при условии, что в помощь ему будет назначен кто-нибудь более компетентный[1677]. Однако вскоре Троцкий телеграфировал Свердлову с требованием увольнения и Ворошилова («не выказывает инициативы, мелочный, бездарный»)[1678]. В то же время Вацетис смягчился и дал понять, что не очень возражает против назначения Ворошилова командующим Красной армией на Украине (возможно, у него не было других кандидатов на эту должность)[1679]. Троцкий взорвался. «Компромисс необходим, но только не гнилой компромисс, — взывал он к Ленину (11 января 1919 года). — По сути все царицынцы собрались в Харькове <…> Я считаю защиту Сталиным царицынской тенденции опасной язвой, более худшей, чем предательство и измену военных специалистов… Ворошилов с его украинской партизанщиной, отсутствием культурности, демагогией — всего этого нам не нужно ни при каких обстоятельствах»[1680].

Вражда между Ворошиловым и Троцким сделала первого еще более ценным человеком в глазах Сталина. Ворошилов, Минин и их подчиненные участвовали в кампании, затеянной с целью отмстить Троцкому, и распускали слухи о том, что военный нарком якшается с царскими генералами и отправляет коммунистов на расстрел — что попахивало изменой[1681]. (Сталин был способен нашептывать ядовитые слова о Троцком прямо в ухо Ленину.) Такие левые коммунисты, как Николай Бухарин, редактировавший «Правду», использовали царицынцев в своей собственной антитроцкистской кампании за «демократизацию» армии[1682]. Вынужденный ответить, Троцкий в начале 1919 года высмеивал такую фигуру, как «жалкий советский бюрократ, ревнивый к своему новому посту», который завидует компетентным людям, не желает ничему учиться и ищет козлов отпущения за свои собственные прегрешения. «Вот это — подлинная опасность для дела коммунистической революции. Это — настоящие пособники контрреволюции»[1683]. Все это представляло собой суть будущей критики Троцкого в адрес Сталина.

Ленин по-прежнему демонстрировал доверие своему грузинскому протеже, несмотря на его неожиданный отзыв из Царицына, и в январе 1919 года отправил Сталина в новую горячую точку, приуральский город Вятку, чтобы тот разобрался, почему Пермь и окружающие территории попали в руки адмирала Колчака[1684]. Сталина, вместе с которым в Вятку отправился глава ЧК Дзержинский, вновь сопровождала его жена Надя, а также ее сестра Анна Аллилуева (г. р. 1896); в свояченицу Сталина вскоре влюбился еще один поляк, личный секретарь Дзержинского Станислав Реденс (г. р. 1892), и она вышла за него замуж. Что касается поражения красных под Пермью, Сталин и Дзержинский составили три отдельных доклада, отмечая полную дезорганизацию красных и враждебность местного населения к режиму (вызванную реквизициями продовольствия), но всякий раз возлагая вину на кого-то нового: сперва на Троцкого, затем на Вацетиса. В их докладах специально перечислялись служившие у красных бывшие царские офицеры, перешедшие к белым. Кроме того, они полагали, что большевистскому режиму не следует приставлять в качестве надзирателей к царским офицерам «слишком молодых» товарищей и партийных «демагогов», что представляло собой небольшое отступление от прежней жесткой линии Сталина, возможно, свидетельствуя о вмешательстве со стороны Ленина[1685]. Между тем в воскресенье 19 января, когда Ленин отправился навестить Крупскую, оправлявшуюся от болезни на свежем воздухе в подмосковных лесах, на него напали трое вооруженных людей, угнав его «роллс-ройс». Вождю революции, его сестре, водителю (Степану Гилю) и охраннику пришлось проделать остаток пути пешком[1686].

1919 год: версальская аномалия

Немногие мирные договоры получили от истории более суровую оценку, чем Версальский. Мирные переговоры открылись в Париже 18 января 1919 года, в годовщину объединения Германии, и завершились в Зеркальном зале Версальского дворца — где было провозглашено создание Германского рейха — 28 июня 1919 года, ровно через пять лет после убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда. На переговоры прибыли делегации от 37 стран (от некоторых — более одной); бесчисленные экспертные комиссии разбирали этнические и территориальные притязания; ход переговоров освещали 500 журналистов, но лишь три человека определяли их исход: Дэвид Ллойд-Джордж (Великобритания), Жорж Клемансо (Франция) и Вудро Вильсон (США), бывший профессор из Принстона, ставший первым действующим американским президентом, приехавшим в Европу. 78-летний Клемансо поставил своей целью ликвидировать превосходство Германии в том, что касалось экономической мощи и численности населения; Ллойд-Джордж желал расширить колониальную империю Британии и усилить ее флот за счет Германии; Вильсон же стремился навсегда установить прочный мир, хотя и не возражал против карательных мер, уготованных Германии Францией. Окончательный текст договора содержал 440 статей, причем первые 26 относились к новой Лиге Наций, а в оставшихся 414 речь шла о Германии как о единственной виновнице войны. Германии запрещалось иметь армию численностью более 100 тысяч человек и какую-либо военную авиацию; она лишалась 13 % своей территории, включая Эльзас и Лотарингию, отошедшие к Франции, всех своих колоний и торгового флота. Франция хотела отторгнуть и Рейнскую область, но против этого выступил Ллойд-Джордж, и Рейнская область была только демилитаризована. Воссозданная Польша получила большую часть германской Западной Пруссии, в то время как Данциг, населенный преимущественно немцами, был объявлен «свободным городом», а Восточная Пруссия была отделена от остальной Германии так называемым Польским коридором. В порядке компенсации за реконструкцию французских и бельгийских земель, а также британские военные долги Соединенным Штатам, на Германию возлагалась контрибуция в размере 132 миллиардов золотых марок — сумму, в то время эквивалентную 31,4 миллиарда долларов или 6,6 миллиарда фунтов стерлингов. (Приблизительно 440 миллиардов долларов в ценах 2013 года[1687].)

Одним из обоснований подчеркнутой обременительности Версальского мира служил Брестский мир, навязанный Германией России — точно так, как и предсказывал бесцеремонный большевик Карл Радек на переговорах в Брест-Литовске. Вместе с тем условия Версальского мира подвергались публичным нападкам даже на Западе. Французский маршал Фош указывал: «Это не мир, а перемирие на двадцать лет»[1688]. И все же, в противоположность тому, что ожидало Российскую империю согласно Брестскому миру, Германия не была расчленена. (Ллойд-Джордж выразился на этот счет: «Мы же не можем изувечить Германию и ожидать от нее платежей».) Более того, последовавшие договоры, заключенные с другими побежденными участниками войны — Сен-Жерменский договор с Австрией (10.09.1919), Нёйиский договор с Болгарией (27.11.1919), Трианонский договор с Венгрией (4.06.1920), Севрский договор с Османской империей (10.08.1920) — в некоторых отношениях были более суровыми. (Одни лишь турки, взявшись за оружие, сумели добиться пересмотра условий договора.) Продиктованный победителями Версальский мир, безусловно, имел изъяны, даже если не считать того, что единственной виновницей войны в нем называлась Германия. Поднимая на щит право на самоопределение и национальный принцип, он порождал потенциал для территориального ревизионизма: согласно Версальскому и сопутствующим договорам, 60 миллионов человек получили собственные национальные государства, а еще 25 миллионов было превращено в национальные меньшинства. (Кроме того, резко возросла численность лиц без гражданства.) Эдвард Бенеш и Томаш Масарик сумели расширить новое государство Чехословакия за счет Венгрии, несмотря на то что обе они сражались на стороне побежденной Австрии. Обширные территории с этнически разнородным населением были изъяты у Венгрии и отданы Румынии. Но если Венгрия, согласно принципу национального самоопределения, признавалась законным отечеством венгров, то почему же столько венгров оказались в других странах? Евреи, не получившие своего собственного государства, остались повсюду меньшинством. Самоопределение не распространялось ни на один из народов, проживавших в британской и французской колониальных империях, которые выросли в размерах: в 1919 году одна лишь британская империя распространялась на четверть земного шара. В колониях находились многие военные трофеи: новые месторождения полезных ископаемых в Африке, новые районы нефтедобычи на Ближнем Востоке. Масарик, ставший первым президентом Чехословакии, окрестил Версальскую мирную конференцию «лабораторией, выстроенной на обширном кладбище».

Но какими бы ни были принципиальные изъяны Версальского мира, он полностью провалился с точки зрения великодержавной политики: Соединенные Штаты убрались к себе за океан, англичане предпочли держаться в стороне, а французы — имевшие сухопутную границу с Германией — были не в состоянии нести бремя надзора за соблюдением условий договора[1689]. Карательный мир является таковым лишь в том случае, если налицо единство воли к его выполнению, а как раз такого единства не имелось. И как будто всего этого было недостаточно, еще до того, как великие державы договорились о структуре Версальского мира, фундаментом для него стала временная аномалия: одновременный распад германского государства и российского государства. Оба эти условия не могли быть долговечными; в итоге долговечным не оказалось ни одно из них.

Вклад России в борьбу с Германией (до 1917 года) так и не получил признания. Англичане воображали, что сражаться с немцами (и погибать) придется главным образом российскому паровому катку вместе с Францией, а на долю Британии останутся снабжение и финансирование, однако от отношения к русским как к британским наемникам и пушечному мясу пришлось отказаться, поскольку оно порождало неизменное возмущение[1690]. В то же время Британия оказалась в состоянии непривычной для нее зависимости от стратегических императивов ее союзников, и после войны Лондон старался не отступать от дистанционной большой стратегии, основанной на давних предпочтениях (пусть воюют другие) и приоритетах (империя), как и на опыте Первой мировой войны[1691]. Что касается того, как быть с большевистской Россией, союзники не знали, что им делать. В то время как Фош выступал за превентивную войну, Клемансо призывал к мерам сдерживания (санитарному кордону); Ллойд-Джордж фантазировал об умиротворении большевизма посредством торговли, а прочие британские политические фигуры желали избавиться от левой угрозы[1692]. В свою очередь, некоторые британские империалисты радовались вынужденному отступлению России с Кавказа и надеялись закрепить плоды политики Людендорфа по расчленению восточной империи, однако прочие англичане, с опаской поглядывавшие на Германию, предпочитали существование единой России в качестве противовеса ей. В конечном счете, несмотря на все разговоры о возможном распространении «бациллы большевизма», Россия занимала участников версальских переговоров намного меньше, чем Германия. И все же оказалось, что обе они неотделимы друг от друга[1693]. Значительная часть германского политического класса отказалась признавать версальский вердикт; нежелание видеть Советскую Россию на мирной конференции — на которую прибыли делегации от Грузии, Азербайджана, Армении и Украины, — дало Москве дополнительные основания для того, чтобы считать ее итоги нелегитимными. Версальский мир, направленный против Германии и не принимавший во внимание Россию, толкнул две эти страны-изгоя в объятия друг к другу, в то время как обе они стремились возродить свое мировое влияние, что стало основой для сталинского мира[1694].

Комиссар-громоотвод

Большевики сразу же попытались что-то противопоставить Версалю. 24 января 1919 года телеграф разнес по всему миру пригласительное письмо и 2 марта в Москве собралась полумеждународная группа примерно из 50 коммунистов и прочих левых с целью учреждения Третьего (коммунистического) Интернационала, или Коминтерна. Пол в длинном и узком Митрофановском зале кремлевского Сенатского дворца был покрыт вычурными коврами, а окна скрыты за роскошными портьерами, но нагреватели в промерзшем помещении бездействовали из-за отсутствия топлива. На своего рода галерке разместилось около 50 гостей из московской парторганизации. «Делегаты сидели на непрочных стульях за шаткими столиками, явно позаимствованными из какого-то кафе, — вспоминал один французский коммунист. — На стенах висели снимки: основатели Первого Интернационала Маркс и Энгельс, все еще почитаемые вожди Второго, которые по большей части уже не были с нами»[1695]. Добраться до Советской России оказалось сложно вследствие блокады, установленной Антантой, и бедствий гражданской войны; из-за рубежа в Москву приехало всего девять делегатов. Некоторые левые партии наделили соответствующими «полномочиями» лиц, уже находившихся в Москве. Несмотря на это, 34 присутствовавших имели верительные грамоты от коммунистических или почти коммунистических партий примерно из 20 стран (многие из которых прежде входили в состав царских владений). Также в качестве делегатов с правом голоса в заседаниях участвовали Ленин, Троцкий, Сталин, Чичерин, Бухарин и Зиновьев (на этих шестерых пришлось пять голосов; их мандаты были выписаны Сталиным)[1696]. «Те, кому приходилось видеть старые конгрессы Второго Интернационала, были бы весьма разочарованы», — отмечал в «Правде» один русский коммунист[1697]. Впрочем, после прибытия новых делегатов собрание смело объявило себя учредительным конгрессом Коминтерна. Перо Троцкого заходилось в экстазе. «Цари и попы — старые владыки московского Кремля — никогда, надо полагать, не предчувствовали, что в его седых стенах соберутся представители самой революционной части современного человечества, — писал он в заключительный день работы съезда (6 марта), добавляя: Мы являемся свидетелями и участниками одного из величайших событий мировой истории»[1698]. Ленин планировал открыто провести съезд в Берлине, но германские социал-демократы враждебно отнеслись к этому намерению[1699]. В Москве Ленин назначил Зиновьева (немного говорившего по-немецки) председателем исполнительного комитета, в состав которого также вошел Радек, учившийся в немецком и швейцарском университетах и находившийся под влиянием Розы Люксембург, против которой он впоследствии выступил, после чего обратился к ней за помощью при основании Германской коммунистической партии[1700]. «Делегаты» одобрили тезисы Ленина, в которых тот осуждал «буржуазную демократию» и выступал за «пролетарскую диктатуру» — что и служило предметом его разногласий с немецкими социал-демократами. Этот раскол в рядах левых, отныне институционализованный в глобальных масштабах, так никогда и не был преодолен[1701].

Между тем предполагалось, что сразу после конгресса Коминтерна, вечером 16 марта, с сокращенного заседания (для того, чтобы делегаты имели возможность присутствовать на торжествах по случаю годовщины Парижской коммуны 1871 года) начнется VIII съезд Российской коммунистической партии, но 8 марта в Москву из поездки в Орел вернулся с сильным жаром Яков Свердлов, который уже так и не выздоровел. Ходили противоречившие друг другу слухи о том, что он то ли выступал перед рабочими на морозе, то ли был убит, получив по голове чем-то тяжелым от заводского рабочего, мстившего ему за лишения и репрессии, сопутствовавшие большевистскому правлению. На самом деле Свердлов умер от тифа или от гриппа[1702]. По словам Троцкого, Ленин 16 марта позвонил в военный наркомат из своей кремлевской квартиры: «„Он умер. Умер. Умер“. Какое-то время каждый из нас держал в руках трубку и мог ощущать тишину на другом конце провода. Затем мы оба дали отбой. Больше сказать было нечего»[1703].

Свердлов был погребен на Красной площади, у Кремлевской стены; это были первые крупные государственные похороны при большевиках. Смерть Свердлова заставила отменить торжества в память о Парижской коммуне и на два дня отложить начало партийного съезда. Он открылся вечером после похорон, 18 марта, в округлом Екатерининском зале (впоследствии переименованном в честь Свердлова) Сенатского дворца. Отсутствовал и Троцкий: с разрешения Центрального комитета он вернулся на фронт, где сложилась «чрезвычайно серьезная» ситуация. Он хотел, чтобы на фронт вернулись все делегаты от Красной армии, но бойцы стали протестовать и им было позволено самим принимать решение; многие предпочли остаться на съезде[1704]. Ленин в своей вступительной вечерней речи заявил, что «для всей партии в целом… Свердлов был главнейшим организатором». Все встали[1705]. Отчасти благодаря талантам Свердлова, а отчасти благодаря созданию Красной армии партия с момента предыдущего съезда, состоявшегося годом ранее, удвоилась в размерах. Всего на съезде, помимо приглашенных гостей, присутствовали 301 делегат с правом голоса и 102 делегата без права голоса, представлявшие 313 766 членов партии в Советской России (220 495 человек), а также Финляндии, Литве, Латвии, Белоруссии и Польше, не подчинявшихся советской власти[1706]. Опрос пятисот с лишним делегатов позволил установить, что 17 % из них были евреями и почти 63 % — русскими, хотя эта информация не слишком помогла изменению сложившихся представлений[1707]. Белые и прочие противники большевиков призывали к борьбе с «жидобольшевистским» режимом и его «жидовской» Красной армией (во главе с Троцким)[1708].

В число ключевых пунктов повестки дня на съезде входил вопрос о широком использовании бывших царских офицеров — эта неоднозначная политика отождествлялась с именем Троцкого, которого в его отсутствие приходилось защищать Ленину. На эту тему развернулись продолжительные и бурные дебаты (20–21 марта)[1709]. Ленин объяснил ситуацию в первый день работы съезда. «Вопрос о строении Красной армии был совершенно новый, он совершенно не ставился даже теоретически», — указывал он 18 марта, добавляя, что большевики экспериментировали, но «Без вооруженной защиты социалистической республики мы существовать не могли»[1710]. По этой причине Советской России требовалась регулярная, дисциплинированная армия, а также опытные военные специалисты. Ленин понимал, что ему нужно переубедить зал, полный коммунистов, разделявших с ним одну классовую идеологию, но сильно отстававших от него с точки зрения гибкости. И потому по поручению вождя большевиков один из его подчиненных ознакомил съезд с «грозной» ситуацией на фронтах, проиллюстрировав ее большой разноцветной картой, которую могла рассмотреть вся аудитория, и обвинив в сложившемся положении тактику неформальной партизанской войны[1711]. Несмотря на это, многие говорили об изменах бывших царских офицеров, взятых на службу в Красную армию (хотя среди десятков тысяч офицеров, служивших красным, насчитывалась всего горстка изменников)[1712].

Более того, Троцкий несколько раз выступал в печати за использование бывших царских офицеров, но его суровая логика воспринималась как глухая к политическим нюансам и еще сильнее раздражала противников («а вы можете мне сегодня дать 10 начальников дивизий, 50 полковых командиров, двух командующих армиями, одного командующего фронтом — все из коммунистов?»)[1713]. Кроме того, в преддверии съезда Троцкий опубликовал «тезисы» с обоснованием военной политики и сейчас привлек к их защите Григория Сокольникова; ему оппонировал левый коммунист Владимир Смирнов[1714]. Сокольников доказывал, что угроза скрывается не в бывших царских офицерах, а в крестьянстве. Критики, которых называли «военной оппозицией», были почти не в состоянии предложить пролетариев — помимо Ворошилова — для замены бывших царских офицеров на командных должностях и вместо этого предлагали усилить роль комиссаров и Коммунистической партии в Красной армии, в чем Троцкий, через Сокольникова, пошел им навстречу. Таким образом, обсуждение военной политики незаметно переключилось на вопрос о том, что означает усиление института комиссаров — просто укрепление политического контроля или, по словам Смирнова, «большее участие в управлении армией»[1715]. Несмотря на такое сужение предмета разногласий, на заседаниях съезда по-прежнему преобладали пылкие принципиальные выступления (за и против использования «военных специалистов»)[1716].

Сталин допустил, чтобы Ворошилов принял на себя основной огонь критики за Царицын, а затем, взяв слово, напомнил, что у Европы есть настоящие армии, которым «можно противопоставить только армию строго дисциплинированную <…> и вместе с тем армию сознательную, с высоким развитием политических отделов». Еще совсем недавно, на Московском государственном совещании в августе 1917 года, не кто иной, как Корнилов, под бурные аплодисменты заявил, что спасти Россию от гибели может только «армия, спаянная железной дисциплиной»[1717]. Во-вторых, Сталин выказал враждебное отношение к крестьянству, утверждая:

Я должен сказать, что те элементы нерабочие, которые составляют большинство нашей армии, — крестьяне, они не будут драться за социализм, не будут! Добровольно они не хотят драться[1718].

Подчеркивая необходимость дисциплины и невысоко ставя крестьянство, он занял позицию, близкую к позиции Троцкого. Но Сталин не ссылался на него[1719].

Ленин снова выступил на съезде 21 марта 1919 года. Как вспоминал один очевидец,

Выступая, он иногда делал шаг или два вперед, приближаясь к аудитории, затем отходил назад, иногда опирался на стол, посматривая время от времени на конспект. Желая подчеркнуть наиболее важное положение или выразить непримиримость к «доводам» оппозиционеров, Ильич поднимал руку[1720].

Как признался Ленин, «Когда Сталин расстреливал в Царицыне, я думал, что это ошибка». Это были показательные слова: речь шла об ошибке, а не о преступлении[1721]. Но теперь, получив новые сведения, Ленин допускал, что расстрелы, организованные Сталиным в Царицыне, не были ошибкой. Несмотря на это, Ленин опровергал инсинуации Сталина о том, что Ворошилов подвергался преследованиям со стороны военного наркомата, и сделал упрек лично сталинскому протеже: «Виноват товарищ Ворошилов в том, что он эту старую партизанщину не хочет бросить»[1722]. Своей атакой Ленин загнал «военную оппозицию» в оборону и, вероятно, определил итоги голосования. 21 марта 174 делегата проголосовали за тезисы Центрального комитета (составленные Троцким и одобренные Лениным), 95 — за тезисы «военной оппозиции», и еще трое не участвовали в голосовании[1723]. После голосования, имея на руках победу, Ленин сформировал примирительную комиссию в составе пяти человек — троих от победителей и двоих от проигравших — которые 23 марта совместно внесли в тезисы Троцкого ряд поправок[1724].

В ходе голосования Сталин поддержал Ленина[1725]. Кроме того, Сталин поставил подпись под телеграммой (от 22–23 марта), уведомлявшей Троцкого, находившегося на фронте, о том, что его тезисы одобрены: несомненно, это было следствием попыток Ленина примирить их друг с другом[1726]. Политический компромисс был предсказан партийным функционером из Нижнего Новгорода по имени Лазарь Каганович, выступившим в местной прессе со статьей, резюме которой было приведено в «Правде»; он упрекал противников военных специалистов, но в то же время указывал, что «чрезмерное доверие» к ним вредно, и предлагал, чтобы их жестко контролировала партия[1727]. Каганович, поначалу восхищавшийся Троцким, вскоре стал одним из главных подручных Сталина.

За дискуссией о военной политике едва не остался забыт второй важный вопрос, поднятый на съезде: нехватка топлива и продовольствия. Противники большевизма называли его бандитизмом, а также «социализмом нищеты и голода». Семен Мартиросян (известный как Варлаам Аванесов), недавно назначенный в коллегию ЧК, сообщил делегатам, что «Сейчас широкие массы <…> требуют, чтобы не агитировали о хлебе, а давали его»[1728]. То продовольствие, которое могла дать радикально сокращавшаяся экономика, доставалось главным образом двум «армиям»: полевой и той, что находилась за конторскими столами[1729]. Продовольственные карточки давали право на получение определенного количества продовольствия по классовому принципу, но нередко по ним ничего не выдавали: большевистский наркомат продовольствия так и не сумел выйти на уровень поставок, обеспечивавшихся царским государством в 1916–1917 годах[1730]. Сколько бы хлеба ни заготовляли государственные агенты, расстроенная железнодорожная сеть была не в состоянии доставить его во все города, для разгрузки доставленного зерна не хватало рабочих рук, а работающих мельниц осталось очень мало. В то же время до 80 % зерна, реквизированного от имени государства, в итоге попадало на черные рынки, где продавалось частным образом[1731]. Население Москвы, в годы Первой мировой войны выросшее до 2 миллионов человек, теперь составляло менее 1 миллиона: в поисках средств к существованию люди в массовом порядке покидали город[1732]. Несмотря на это, нехватка продовольствия в городах оставалась хронической[1733]. У оставшихся горожан был единственный выход: отправляться в деревню, стараясь избежать встречи с заградотрядами, и приобретать там продукты питания — это стало известно как «мешочничество». (Историк Юрий Готье, служивший в московском Румянцевском музее, впоследствии преобразованном в Библиотеку имени Ленина, вернувшись в 1919 году из Твери, где он читал серию лекций, фиксировал в своем дневнике «итог поездки»: «30 фунтов масла»[1734].)

Нелегальная мелкая торговля поддерживала жизнь в стране, однако бюрократическое самоуправство угрожало удушить ее. Виктор Ногин, член ЦК, пытался привлечь внимание делегатов съезда к наличию такого количества «ужасающих фактов о пьянстве, разгуле, взяточничестве, разбое и безрассудных действиях со стороны многих работников, что просто волосы становились дыбом»[1735]. Съезд постановил создать новый наркомат государственного контроля (он был переименован в Рабоче-крестьянскую инспекцию); через несколько дней после съезда Сталин был назначен его наркомом, сохранив за собой должность наркома по делам национальностей и получив широкие полномочия по надзору за деятельностью центрального и местного госаппарата.

Съезд, по уставу являвшийся высшим органом партии, также выбрал новый Центральный комитет, исполнительный орган партии в промежутке между съездами. В состав нового ЦК вошли 19 членов — первым значился Ленин, остальные перечислялись в алфавитном порядке, — и 8 кандидатов в члены. Съезд принял новый устав партии (который оставался в силе до 1961 года). Против членства Троцкого в ЦК голосовали 50 делегатов, что намного превышало число голосов, поданных против какого-либо из прочих кандидатов[1736]. В ЦК не был переизбран (и больше так никогда и не попал в его состав) Адольф Иоффе, один из наиболее преданных Троцкому людей. Троцкий сыграл роль громоотвода и неприязнь к его властным методам «администрирования» была свойственна далеко не только делегатам съезда, проявляясь и в ходе дискуссий в первичных партийных организациях[1737].

Кроме того, съезд формально одобрил существование небольшого «политического бюро» (политбюро) и секретариата партии, а также недавно созданного более крупного «организационного бюро» (оргбюро). Как объяснял Ленин, «оргбюро производит назначения, а политбюро определяет политику»[1738]. В политбюро вошло пять членов с правом голоса — Ленин, Троцкий, Сталин, Лев Каменев, Николай Крестинский — и три кандидата (без права голоса): Зиновьев, Калинин, Бухарин[1739]. Свердлова в качестве секретаря партии сменил Крестинский. В то же время несгораемый сейф Свердлова был доставлен невскрытым на склад коменданта Кремля. В нем были найдены царские золотые монеты на 108 525 рублей, золотые предметы и драгоценные камни (всего 705 предметов), царские банкноты на 750 тысяч рублей и девять зарубежных паспортов, включая один на имя Свердлова, как будто бы большевики боялись, что им придется спасаться бегством от белых[1740].

Силы порядка

Мир менялся уже во время какофонии Версальской конференции, но ему предстояли и новые изменения, ускользнувшие от внимания главных игроков — Франции, Великобритании и Соединенных Штатов. В начале 1919 года инфляция, вызванная войной, поглотила сбережения среднего класса, вынудив многих менять семейную мебель вплоть до фортепьяно на мешки с мукой и картофелем, в то время как ветераны войны слонялись рядом с ресторанами, выклянчивая объедки. В Берлине и десятках городов Центральной Европы создавались «советы», главным образом с целью восстановления общественного порядка и распределения продуктов питания и воды, однако в воздухе витала и революция[1741]. Люди мечтали не только о том, чтобы наполнить чем-нибудь пустые желудки, но и о том, чтобы настал конец милитаризму и войне, полицейским дубинкам и политическим репрессиям, таким крайностям, как неприличное богатство и неприличная бедность. В декабре 1918 года движение спартаковцев во главе с Розой Люксембург, польско-еврейской революционеркой, родившейся в царской России, дало начало Германской коммунистической партии[1742]. Незадолго до освобождения из тюрьмы в германском городе Бреслау и участия в основании немецкой компартии Люксембург нападала на Ленина и большевизм, указывая: «свобода только для сторонников власти, только для членов одной партии — какой бы многочисленной та ни была — это вовсе не свобода. Свобода — это всегда и исключительно свобода для инакомыслящих»[1743]. Но с еще большим рвением Люксембург критиковала реформизм германских социал-демократов[1744]. Ей так и не представилось возможности продемонстрировать, во что на практике выльется ее риторическая приверженность свободе в случае социалистической революции. В январе 1919 года действия рабочих во главе с германскими коммунистами привели к всеобщей забастовке — в Берлине на демонстрации вышли полмиллиона рабочих, — а затем и к непродуманному вооруженному восстанию, спровоцировавшему ответные репрессии; были убиты и Карл Либкнехт, призывавший к вооруженному восстанию, и Люксембург, выступавшая против него. Это напоминает нам о том, что Ленин и Троцкий не были убиты в 1917 году. Роль палачей двух главных немецких коммунистов сыграли боевики так называемого фрайкора — правонационалистического ополчения из числа солдат, вернувшихся с фронта, которое посткайзеровское правительство, не имевшее прочной власти, бросило против левых. Всего погибло около 100 человек, включая и 17 фрайкоровцев.

В отличие от Берлина, в Мюнхене была сделана попытка примирения новых народных советов с парламентским режимом по примеру Керенского, предпринятая Куртом Эйснером, немецким журналистом еврейского происхождения, но и у него ничего не вышло. Вместо этого новая партия, отколовшаяся от социал-демократов, совместно с группами анархистов 7 апреля 1919 года провозгласила Баварскую советскую республику. Через шесть дней власть в ней перешла к немецким коммунистам, которые выпустили заключенных из тюрем, приступили к созданию Красной армии (в которую вербовали безработных) и слали в Москву победные телеграммы. 27 апреля Ленин откликнулся на них приветствием и советами:

…вооружили ли рабочих, разоружили ли буржуазию <…> экспроприировали ли фабрики и богатства капиталистов в Мюнхене, а равно капиталистические земледельческие хозяйства в его окрестностях, отменили ли ипотеки и арендную плату для мелких крестьян <…> конфисковали ли всю бумагу и все типографии <…> взяли ли в свои руки все банки, взяли ли заложников из буржуазии..?[1745]

Впрочем, в течение очень короткого срока, начиная с первомайского праздника 1919 года, около 30 тысяч фрайкоровцев при поддержке 9 тысяч солдат регулярной германской армии разгромили Баварскую советскую республику[1746]. В ходе ожесточенных боев погибло более 1000 представителей левых сил. (Сам Эйснер был убит правым экстремистом.) Вместо ультралевой революции в большевистском духе в Германии было созвано работавшее с февраля по август 1919 года в Веймаре учредительное собрание, по воле которого Германия стала левоцентристской парламентской республикой. Антилиберальные правые силы продолжали мобилизоваться[1747].

Сходный сценарий разворачивался в Италии, которая, будучи номинально одним из победителей в Первой мировой войне, понесла потери, достигавшие 700 тысяч человек из 5 миллионов, призванных в армию, имела дефицит бюджета в 12 миллиардов лир и переживала массовые забастовки, захваты заводов рабочими и даже политические перевороты в ряде северных городов. Все это послужило толчком к зарождению зачаточного ультраправого движения, называвшегося фашизмом, — он представлял собой тесно сплоченную боевую лигу для защиты страны от социалистической угрозы. В Венгрии, от которой были отторгнуты многие территории, 21 марта 1919 года была провозглашена Советская Социалистическая Республика во главе с коммунистом Белой Куном (Коном), в качестве военнопленного попавшим в Россию и встречавшимся с Лениным. Ядро венгерской компартии сформировалось несколькими месяцами ранее на встрече в московской гостинице с участием Куна, но после возвращения в Венгрию он и другие вожди коммунистов были брошены в тюрьму. Венгерские социал-демократы, получив задачу сформировать правительство, решили объединиться с коммунистами в надежде получить военную помощь от России, чтобы восстановить Венгрию в имперских границах, существовавших до 1918 года. Кун «прямо из тюремной камеры попал на министерскую должность, — отмечал один наблюдатель. — В заключении он был страшно избит, его лицо покрывали шрамы, а сам он был полон жажды мщения»[1748]. Ленин приветствовал венгерскую революцию, а в день 1 мая 1919 года большевики заявили, что «еще до конца года вся Европа станет советской»[1749]. Венгерское правительство издавало один за другим декреты о национализации или социализации промышленности, коммерческих предприятий, жилья, транспорта, банков и поместий площадью более 40 гектаров. Под ударом оказались церкви и духовенство, усадебные дома и дворянство. Кроме того, коммунисты создали Красную гвардию во главе с Матьяшем Ракоши, в состав которой вошли полиция и жандармерия, а Кун попытался осуществить переворот в Вене (его наемникам удалось поджечь австрийский парламент). Однако на просьбу Куна о заключении формального союза с Москвой и присылке частей Красной армии Троцкий ответил, что не в состоянии сделать это[1750]. Как бы то ни было, по приказу Куна Красная гвардия вторглась в Чехословакию, чтобы вернуть Словакию, и в Румынию, чтобы вернуть Трансильванию. Как отмечал один иностранный корреспондент, «он [Кун] снова и снова сплачивает массы подкожными инъекциями уличной риторики»[1751]. Однако «революционное наступление» провалилось, и 1 августа 1919 года коммунисты подали в отставку. Кун бежал в Вену. 133-дневная коммунистическая республика прекратила существование. («Чтобы заразить этот пролетариат революционным духом, нужна самая бесчеловечная и жестокая диктатура буржуазии», — сетовал Кун накануне бегства в изгнание.) 3–4 августа в Будапешт вошли румынские войска. Контр-адмирал Миклош Хорти создал в сугубо сухопутной Венгрии (так же, как «адмирал» Колчак в Сибири) зачаточную Национальную армию, чьи части развернули белый террор против левых и евреев, хладнокровно убив не менее 6 тысяч человек. Вскоре после того, как румыны, уходя из страны, вывезли все — от сахара и муки до паровозов и пишущих машинок, — Хорти объявил себя «Его светлостью регентом Королевства Венгрии» и установил правую диктатуру[1752].

Наступление белых в 1919 году — падение и взлет Троцкого

Три отдельные армии белых на востоке, юге и северо-западе России, претендовавшие на то, что они являлись силами порядка, изначально были слабыми. Их дальнейшие действия еще больше ограничили их возможности. По примеру большевиков (и предшествовавшей им охранке) белые создавали «осведомительные отделы», составлявшие доклады о преобладающих политических настроениях на основе донесений тайных осведомителей — беженцев, актеров, железнодорожников, акушеров, — но были не способны эффективно пользоваться разведкой[1753]. Они «не разбирались в социальных вопросах и не проявляли к ним никакого интереса, — сетовал один из белых политических активистов. — Все, что их интересовало — военная мощь, и все их надежды были связаны с военной победой»[1754]. Сражаясь под лозунгом «Россия, единая и неделимая», белые отказывались признавать чаяния национальных меньшинств на занятых ими территориях, что препятствовало их союзу с украинскими и прочими антибольшевистскими силами[1755]. Белое движение пятнали антисемитские злодеяния, совершённые армией Деникина и особенно украинскими антибольшевистскими силами[1756]. В 1918–1920 годах только на Украине произошло более 1500 погромов, в ходе которых погибло до 125 тысяч евреев, которых «убивали на дороге, в поле, в поездах; иногда погибали целые семьи, и некому было рассказать об их судьбе»[1757]. Белые держались самоуверенно со своими британскими и французскими покровителями и не желали умерять свою враждебность к Германии[1758]. Кроме того, белые окружили центральные районы страны разорванной петлей протяженностью в 5 тысяч миль — от Урала и Сибири на запад через южные степи и на север к окраинам Петрограда, — что создавало колоссальные проблемы в плане снабжения и связи. Два главных фронта, деникинский на юге и колчаковский на востоке, так и не соединились друг с другом[1759]. Деникину и Колчаку не удалось встретиться.

И все же, несмотря на отсутствие единства, союзников и массовой поддержки, в 1919 году белые предприняли наступление, угрожавшее власти большевиков над оставшимися под их контролем землями бывшего Московского царства[1760]. Это наступление состояло из трех отдельных ударов: на Москву с востока, нанесенного Колчаком весной 1919 года, также на Москву, но с юга, нанесенного Деникиным весной-летом 1919 года, и удара на Петроград, нанесенного на севере Юденичем осенью 1919 года. И каждый из этих ударов наносился уже после того, как не достигал своей цели предыдущий.

Под началом Колчака находилось около 100 тысяч человек, и несмотря на незнакомство адмирала с сухопутными операциями, его силы продвигались на запад, неожиданно для большевиков взяв в марте 1919 года Уфу, прорвав восточный фронт большевиков и создав угрозу для Казани и Самары на Средней Волге. (Именно поэтому Троцкий получил разрешение пропустить VIII съезд партии и вернуться на фронт.) Однако наступление Колчака было остановлено в мае 1919 года благодаря 34-летнему Михаилу Фрунзе, бывшему студенту, революционеру, ссыльному, ставшему командиром, который восстановил в рядах красных дисциплину и нанес контрудар[1761]. Но в этот момент свой ход сделал Деникин, чья Добровольческая армия — переименованная в Вооруженные силы Юга России — выросла до 150 тысяч человек за счет казаков, а также призванных в ее ряды украинских крестьян, и получала снабжение от стран Антанты[1762]. Будучи штабным офицером, Деникин никогда не командовал крупными армиями на поле боя, но он оказался грозным бойцом. 12 июня 1919 году его войска взяли украинский город Харьков. 30 июня они вошли в Царицын. («…орды окружили его, — причитала „Правда“ (от 3 июля 1919 года) — подвезли французские и английские танки и взяли эту рабочую крепость <…> Царицын умер — да здравствует Царицын!»[1763].) В целом численность красных войск, разгромленных в 1919 году Деникиным — дурно управляемых, плохо оснащенных и во многих случаях голодавших — достигла 200 тысяч человек. Торжественно войдя в Царицын и отслужив молебен в его православном соборе, Деникин 3 июля приказал своим армиям «наступать на Москву»[1764]. Как всегда, вину за создание антибольшевистского фронта от Волги до украинских степей Троцкий возлагал на партизанскую тактику красных. И он был во многом прав. Несмотря на его указ, запрещавший Ворошилову командовать армиями, в июне 1919 года Ворошилов был назначен командующим 14-й армией на Украине — и почти сразу же сдал Харьков силам Деникина. Ворошилов предстал перед революционным трибуналом, который вынес вердикт о его непригодности к высшим командным должностям. («Все мы хорошо знаем Клима, — говорил Моисей Рухимович, военный комиссар на Украине и приятель Ворошилова, — парень он храбрый, но куда ему армией командовать. Ротой — в самый раз»[1765].) Что касается взятого Царицына, то командиром там до этого тоже был Ворошилов. Однако это двойное поражение от рук белых лишь придало храбрости клике Ворошилова — то есть врагам Троцкого из числа большевиков.

Троцкий редко показывался в военном наркомате, в котором распоряжался Эфраим Склянский — еще совсем молодой (моложе 30 лет) выпускник киевского медицинского факультета и заядлый курильщик, оказавшийся способным администратором и поддерживавший постоянную связь с фронтом с помощью аппарата Юза[1766]. («Можно было позвонить в два часа ночи и в три, Склянский оказывался в комиссариате за письменным столом», — писал Троцкий[1767].) Сам Троцкий жил в своем бронепоезде, сформированном для него в августе 1918 года, когда он спешил в Свияжск[1768]. Этот поезд, для которого требовалось два локомотива, был набит оружием, обмундированием, валенками и наградами бойцам за отвагу: часами, биноклями, телескопами, финскими ножами, ручками, непромокаемыми плащами, портсигарами. В оснащение поезда входили типография (ее оборудование занимало два вагона), телеграфная станция, радиостанция, электростанция, библиотека, гараж с грузовиками, легковыми машинами и запасом топлива, баня, а его команда включала агитбригаду, бригаду для ремонта путей и секретариат. Кроме того, Троцкий возил с собой 12 телохранителей, занимавшихся добычей продовольствия (дичи, масла, спаржи). Длинный и удобный вагон, в котором жил Троцкий, прежде принадлежал царскому министру путей сообщения. Совещания проходили в вагоне-ресторане[1769]. Команда поезда была с ног до головы одета в черную кожу. Троцкий, в то время еще обладатель черных как смоль волос, сочетавшихся с голубыми глазами, носил военный китель без воротника (получивший название «вождёвка»). За время жизни в поезде он издал более 12 тысяч приказов и написал бесчисленное количество статей, многие из которых предназначались для поездной газеты («В пути»)[1770]. Сталин тоже провел буквально всю гражданскую войну в разъездах, и у него тоже был свой поезд, но без поваров, стенографисток и типографии. Поезд Троцкого проделал 65 тысяч миль, мобилизуя людей, насаждая дисциплину, укрепляя моральный дух[1771]. Он получил статус отдельной воинской части (и 13 раз участвовал в бою) и стал своего рода легендой. «Известия о прибытии поезда, — вспоминал Троцкий, — достигали и вражеских рядов»[1772]. Впрочем, приезд Троцкого означал и лавину приказов, нередко издававшихся без ведома местных красных командиров и тем более без консультаций с ними[1773]. Ворошилов был далеко не единственным человеком, конфликтовавшим с Троцким[1774].

Гроза разразилась на бурном пленуме Центрального комитета 3 июля 1919 года, в тот же день, когда Деникин издал приказ о наступлении на Москву[1775]. Сталин требовал отставки Юкумса Вацетиса, верховного главнокомандующего красных, сблизившегося с Троцким. В конце мая — начале июня 1919 года Сталин раскрыл на Петроградском фронте «заговор» военных специалистов, что и послужило одним из поводов для проведения июльского пленума[1776]. В свою очередь, Вацетиса выводили из себя неустанные обвинения бывших царских офицеров, таких, как он сам, в саботаже, но в то же время у него произошел конфликт с другим бывшим полковником царской армии, Сергеем Каменевым (он не был родственником Льва Каменева), у которого имелись собственные амбиции. Каменев, командующий силами красных на Восточном фронте, хотел преследовать отступающего Колчака в Сибири, а его начальник Вацетис, которого поддерживал Троцкий, опасался, что это ловушка. Троцкий снял Каменева с должности командующего Восточным фронтом, но после того как новый командующий, бывший царский генерал, пять раз за десять дней изменял направление главного удара, Троцкий согласился вернуть Каменева на прежнюю должность[1777]. (В том, что касается общего стратегического курса, Троцкий впоследствии признал правоту Каменева.) В итоге своей должности лишился сам Вацетис. Судя по всему, Троцкий предлагал вместо него Михаила Бонч-Бруевича, но тот был забаллотирован. Новым главнокомандующим стал Сергей Каменев[1778]. В отличие от латыша Вацетиса, он был этническим русским и к тому же моложе его на восемь лет. Кроме того, Ленин своей волей перетряхнул Реввоенсовет республики, сократив его численность примерно с пятнадцати человек до шести и изгнав из него самых активных сторонников Троцкого, и переместил его из Серпухова (города примерно в 60 милях к югу от столицы) в Москву, чтобы иметь возможность более плотно его контролировать. Сталину тоже не нашлось места в новом составе Реввоенсовета. Троцкий остался его председателем, а Склянский — заместителем председателя; новыми членами Реввоенсовета стали Сергей Каменев, Яков Драбкин, известный как Сергей Гусев, человек Каменева и первоначально заклятый враг Сталина, Ивар Смилга (еще один латыш) и заместитель Ленина Алексей Рыков[1779]. Троцкий, проигравший схватку по вопросу о главнокомандующем и недовольный тем, что орган, во главе которого он стоял, подвергся чистке без консультации с ним, потребовал для себя отставки со всех военных и партийных должностей. 5 июля Центральный комитет отказал ему в этом[1780].

Сергей Каменев вступил в новую должность 8 июля 1919 года[1781]. На следующий день Троцкого, снова вернувшегося на фронт (в Воронеж), уведомили о том, что Вацетис арестован, — это случилось почти ровно через год после того, как он спас большевистский режим от левых эсеров. Если заменявший Сталина Ворошилов был наказан поделом (за сдачу Харькова), то Вацетис, заменявший Троцкого, был арестован вследствие невнятных обвинений в связях с белогвардейцами. Вацетис вскоре вышел на свободу — кто-то из вождей расстроил махинации Сталина, — однако Троцкий расслышал тревожный звонок в свой адрес[1782]. Все это стало для него новым и сильнейшим унижением[1783].

Троцкий любил изображать себя стоящим выше всех этих дрязг, будто бы политика в большевистском государстве не была сопряжена с постоянным злословием и клеветой. Один из руководителей ЧК, Вячеслав Менжинский, посетив бронепоезд Троцкого, по секрету сообщил ему о том, что Сталин «внушает Ленину и еще кое-кому, что вы группируете вокруг себя людей специально против Ленина». Но Троцкий, по его утверждению, только упрекнул Менжинского, вместо того, чтобы тут же завербовать влиятельного и сочувствовавшего ему чекиста в свои сторонники — как поступил бы Сталин[1784]. Как бы то ни было, Сталин едва ли был единственным интриганом, очернявшим Троцкого заявлениями о том, что бывшие царские офицеры дезертируют из Красной армии и уводят с собой своих бойцов. В Москву со всех сторон стекались обвинения в адрес военного наркома, провоцируемые его личным высокомерием и упорным насаждением идеи о превосходстве старорежимных офицеров в военной области, что как будто бы выдавало отсутствие у Троцкого классового мировоззрения[1785]. Троцкий даже ухитрялся вызывать возмущение у тех самых царских офицеров, в защите которых его обвиняли, своим презрением к их педантизму и узости интеллектуального кругозора по сравнению с его собственным[1786]. Военный кризис лета 1919 года позволил противникам Троцкого оправиться от поражения, которое они благодаря Ленину потерпели всего четыре месяца назад, на VIII съезде партии; Ленину с запозданием удалось добиться от ЦК если не подчинения армии партии, то по крайней мере признания двойного армейско-партийного командования как особого завоевания революции[1787]. Но даже если Ленин чувствовал, что его военный наркомат слишком возомнил о себе, вождь большевиков по-прежнему подавал четкие сигналы, что Троцкий остается незаменимым. Например, пытаясь в 1919 году переубедить скептически настроенного Максима Горького, Ленин сказал: «Покажите мне другого человека, способного за один год создать почти образцовую армию и заслужить уважение военных специалистов. У нас такой человек есть»[1788]. Если бы Ленин позволил Сталину и его банде одержать полную победу над Троцким в июле 1919 года, то итоги другой битвы — гражданской войны с белыми — могли бы оказаться совсем иными[1789].

Троцкий поспешил на южный фронт, разваливавшийся под ударами Деникина, в то время как Сергей Каменев, выпускник императорской Академии Генерального штаба, разработал план контрудара по Дону к Царицыну с тем, чтобы обойти Деникина с фланга и отрезать его от его главной базы. Вацетис при поддержке Троцкого выступал за наступление через Донецкий угольный бассейн, являвшийся более гостеприимным регионом (где было множество рабочих, как и железных дорог), вместо казачьих земель, где наступление красных сплотило бы местное население на борьбу с большевизмом. Политбюро, включая Сталина, поддержало план Сергея Каменева. В итоге Деникин взял Киев и занял почти всю Украину, одновременно наступая через ослабленный центр позиций Красной армии на Москву. 13 октября силы Деникина захватили Орел, который от столицы отделяло всего 240 миль (примерно столько же, как от немецкой границы до Парижа, с учетом российских дистанций). 15 октября политбюро пошло на попятную и с запозданием одобрило первоначальный план Вацетиса и Троцкого; даже Сталин признал, что Троцкий был прав[1790]. Пока к северу от Орла во всю силу разворачивалось сражение, Троцкий сплачивал ряды красных, численностью превышавших белых вдвое, и начал эксплуатировать чрезмерную растянутость белых и прочие их ошибки.

Но в те же самые дни из Эстонии на Петроград при поддержке шести предоставленных британцами танков наступала семнадцатитысячная армия Юденича, взяв Гатчину (16–17 октября), а затем и Царское Село, находившееся уже на окраинах Петрограда. Население замерзшего и голодающего города к тому моменту сократилось с 2,3 миллиона до 1,5 миллиона человек: рабочие, бросая бездействующие заводы, перебирались в деревню[1791]. В знаменитом пролетарском Выборгском районе, «большевистской коммуне» 1917 года, где прежде проживало 69 тысяч человек, теперь осталось всего 5 тысяч[1792]. «Под красными флагами шагали оборванные солдаты с винтовками за спиной, — так описывал один очевидец Петроград в 1919 году. — Это была столица Холода, Голода, Ненависти и Стойкости»[1793]. Ленин предложил сдать бывшую столицу и высвободить красные части для обороны Москвы; его поддержал петроградский партийный босс Зиновьев. Напротив, Троцкий вместе со Сталиным требовал защищать «колыбель революции» до последней капли крови, при необходимости вступая в уличные рукопашные схватки[1794].

Решающую роль сыграло то, что адмирал Колчак, «верховный правитель» белых, не пожелал признавать независимость Финляндии, в ответ на что финский лидер Карл Маннергейм отказался участвовать в наступлении Юденича на Петроград или разрешить ему действовать с финской территории, в то время как Антанта тоже перестала оказывать ему поддержку[1795]. Троцкий поспешил на северо-запад, а за ним и подкрепления — войска Юденича не сумели удержать железнодорожную магистраль, — и наступление белых было остановлено. «Присутствие Троцкого сразу же дало о себе знать: была восстановлена дисциплина, военные и административные учреждения принялись за дело, — указывал Михаил Лашевич (г. р. 1884), главный политический комиссар. — Приказы Троцкого, никого не щадившие и требовавшие от каждого полного напряжения всех сил и точного, быстрого выполнения боевых приказов, сразу же дали понять о присутствии твердой руководящей руки <…> Троцкий вникал во все детали, вкладывая в каждое дело свою кипучую, неугомонную энергию и поразительное упорство»[1796]. Юденич перешел к обороне, его войска откатились обратно в Эстонию, где были разоружены и интернированы. Сам Юденич эмигрировал и жил на французской Ривьере[1797]. Деникин, под чьим началом находилась 99-тысячная армия, смог выделить в качестве авангарда наступления на Москву всего 20 тысяч человек, и по мере того, как его фронт, удаленный на 700 миль от своей кубанской базы, растягивался, в нем образовались обширные бреши между наступающими частями[1798]. Под Орлом дало о себе знать перенапряжение сил Деникина и его игра ва-банк обернулась поражением[1799]. К 7 ноября 1919 года второй годовщине революции, Троцкий, которому ровно в тот день исполнилось 40 лет, неожиданно добился блестящего триумфа. Его коллеги удостоили и его бронепоезд, и лично его, Ордена Красного Знамени, высшей государственной награды советской России. Согласно Троцкому, Лев Каменев предложил выдать такой же орден и Сталину. «За что?» — по словам Троцкого, якобы возразил Калинин. После заседания Бухарин отвел Калинина в сторону и сказал: «Как же ты не понимаешь? Это Ильич придумал: Сталин не может жить, если у него нет чего-нибудь, что есть у другого». Сталин не присутствовал на церемонии награждения в Большом театре, и при объявлении о том, что ему вручается орден, почти никто не аплодировал. Троцкому же была устроена овация[1800].

Неудачи белых

Петроград и Москва выстояли. Колчак был взят в плен в Иркутске (Восточная Сибирь) и расстрелян без суда 7 февраля 1920 года в четыре часа утра; его тело бросили в прорубь на реке Ушаковке, притоке Ангары, — таким образом, могилой адмирала стала речная вода[1801]. «Верховный правитель» оказался единственным из главных вождей белых, захваченным красными. Вместе с Колчаком пропал и золотой запас Российской империи. В распоряжении царской России накануне Первой мировой войны имелось около 800 тонн золота — это был один из самых крупных золотых запасов в мире, который в начале 1915 года ради сохранности был вывезен из подвалов Государственного банка в Казань и другие места, но в 1918 году основная его часть попала в руки Чехословацкого корпуса. (Троцкий расстрелял на месте командира и комиссара красных, сдавших Казань вместе с императорским золотом.) В конце концов эти сокровища — 480 тонн слитков, а также монеты 14 стран мира общей стоимостью более 650 миллионов рублей, доставленные в 36 товарных вагонах в сибирский город Омск, — оказались у Колчака. По слухам, это золото было утоплено в Байкале или досталось японскому правительству[1802]. На самом деле Колчак хаотично израсходовал почти 200 миллионов рублей на свои кампании; почти все остальное было переправлено через Владивосток в Шанхайский банк и впоследствии истрачено эмигрантами[1803]. Деникин не сделал никаких попыток спасти Колчака. Его собственные войска, разбитые к северу от Орла, непрерывно отступали на юг и к марту 1920 года их остатки — до 30 тысяч человек — скопились на Крымском полуострове. Деникин, вынужденный сдать командование генерал-лейтенанту барону Петру Врангелю, уехал в Париж. Барон Врангель, происходивший из семьи с немецкими корнями, незадолго до того командовал лишь кавалерийским дивизионом. Этот высокий и худощавый человек демонстративно носил черкеску, северо-кавказский длинный черный кафтан с кармашками для патронов (газырей) на груди. Несмотря на смену руководства и (временную) передышку в Крыму, с белыми было покончено.

Как сообщал Троцкому Сталин, готовилось издание приказа о «поголовном истреблении Врангелевского комсостава», окопавшегося в последнем прибежище белого движения. Приказ был издан и исполнен. Один из красных командиров, который «очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента», был награжден Орденом Красного Знамени[1804]. В целом у нас нет надежной статистики по потерям, понесенным в ходе противостояния белых с красными. По некоторым оценкам, безвозвратные боевые потери красных достигали 701 тысяч человек; со стороны белых погибло не менее 130 тысяч человек, а может быть, во много раз больше[1805]. Отсутствие надежных цифр само по себе многое говорит об участниках этой борьбы: не только о том, как мало они ценили человеческую жизнь, но и о том, насколько слабым и неразвитым был управленческий аппарат у обеих сторон.

Победу красных в гражданской войне невозможно объяснить выдающейся стратегией; они совершили множество ошибок[1806]. Не было у красных и какого-либо превосходства в разведке[1807]. Не сыграла серьезной роли и работа тыла. В попытках восстановить военное производство и снабжение большевики создавали бесчисленные «центральные» комиссии, непрерывно подвергавшиеся реорганизации и нередко лишь усугублявшие разруху[1808]. Они насмехались над проблемами снабжения царского времени, однако царское государство сумело оснастить вооруженные силы, десятикратно превышавшие численностью полевые части Красной армии — причем та была оснащена тоже усилиями царского государства. Первую мировую войну пережило от 20 до 60 % накопленных при старом режиме 11 миллионов винтовок, 76 тысяч пулеметов и 17 тысяч полевых оружий — и все это бесценное наследие почти целиком досталось красным[1809]. В 1919 году в Советской России было произведено всего 460 тысяч винтовок (по сравнению с 1,3 миллиона, выпущенных в царской России в 1916 году), 152 полевых орудия (в 1916 году — 8200) и 185 тысяч снарядов (по сравнению с 33 миллионами в 1916 году)[1810]. По состоянию на 1919 год у Красной армии имелось до 600 тысяч исправных винтовок, 8 тысяч пулеметов и 1700 полевых орудий. Тульский завод (основанный Петром Великим) ежемесячно выпускал около 20 миллионов патронов, а красные войска тратили от 70 до 90 миллионов[1811]. Поляк Юзеф Пилсудский, внимательно наблюдавший за ситуацией в России (мы встретимся с ним в следующей главе), еще до главных боев между белыми и красными в 1919 году справедливо говорил британскому послу, что войска у обеих сторон одинаково плохие, однако красные в конце концов столкнут белых в Черное море[1812].

Принципиально важно то, что большевикам нужно было только продержаться, в то время как белым требовалось прогнать их[1813]. Узловые железнодорожные станции, депо, казармы и центральный административный аппарат старой царской армии — все это находилось в столицах и центре страны, где власть принадлежала красным[1814]. Кроме того, белые могли выставить не более 300 тысяч солдат (160 тысяч на юге, менее 20 тысяч на севере, до 100 тысяч на востоке), в то время как максимальная численность красных войск достигала 800 тысяч человек. Правда, в 1918–1920 годах до половины населения Советской России, подлежавшего мобилизации — 5,5 миллионов человек, включая 400 тысяч в составе так называемых трудовых армий — не явилось на призывные пункты или дезертировало, но призывники не перебегали на другую сторону, а старались уклониться от войны (особенно во время жатвы)[1815]. Более того, Красная армия могла получать пополнения, поскольку под ее контролем находился центр страны, где проживало около 60 миллионов человек (больше, чем жило на тот момент в любом другом государстве Европы), в большинстве своем — этнические русские. Под властью белых, главным образом на территории бывшей империи, находилось до 10 миллионов человек, включая большое число нерусских[1816]. Что касается британской, французской и американской интервенции, эти страны прислали слишком мало солдат, чтобы разгромить большевиков, однако сам факт отправки их войск в Россию с точки зрения пропаганды играл на руку большевикам[1817].

Кроме того, красные имели надежный тыл. Многие, и особенно сам режим, ожидали серьезных усилий по его свержению. Летом 1919 года благодаря осведомителям и перлюстрации писем чекисты с запозданием раскрыли подпольную сеть, известную как «Национальный центр» и состоявшую из бывших политиков, а также царских офицеров, готовивших в Москве и Петербурге проденикинский мятеж[1818]. Ленин, узнав о раскрытии «Национального центра», приказал Дзержинскому «Быстро и энергично и пошире <…> захватить [подозреваемых]»[1819]. 23 сентября 1919 года ЧК сообщила о казни 67 шпионов и саботажников[1820]. Два дня спустя в окно танцевального зала в здании московского партийного комитета, двухэтажного бывшего особняка графини Уваровой в Леонтьевском переулке, в 1918 году отобранного большевиками у левых эсеров после их неудачного квазипутча, были брошены две бомбы; в это время там собралось около 120 активистов Коммунистической партии и агитаторов из всех районов города на лекцию о раскрытии «Национального центра». По некоторым сведениям, ожидалось прибытие Ленина (но он не приехал). Было убито 12 человек (включая секретаря московского партийного комитета Владимира Загорского) и 55 ранено (включая Бухарина). ЧК сразу же решила, что это месть белогвардейцев, и назначила на 27 сентября новые расстрелы в связи с «белогвардейским заговором». Вскоре обнаружилось, что бомбы бросил анархист (которому помогал левый эсер, знакомый с планом здания). По всей столице прошли грандиозные облавы в поисках тайных убежищ анархистов, сопровождавшиеся обращенными к рабочему классу призывами о бдительности[1821]. Массовое подполье так и не материализовалось.

Вожди красных тоже внесли вклад в победу, хотя оценить его непросто. Ленин ни разу не побывал на фронтах. Он следил за ходом гражданской войны по картам, телеграфу и телефону из здания Сенатского дворца[1822]. Ленин не пожелал принимать звание верховного главнокомандующего и обычно не участвовал в планировании операций, но все же ухитрился совершить или поддержать некоторые из крупнейших ошибок. Никто не приписывал ему победу. Однако ключевая роль Ленина как вождя ощущалась в трех важных моментах борьбы с белыми: начиная с 1918 года он поддерживал стремление Троцкого принимать на службу бывших царских офицеров, включая и высокопоставленных, в октябре 1918 года он не позволил Троцкому окончательно раздавить Сталина, и что самое главное, в июле 1919 года он не позволил Сталину разгромить Троцкого[1823]. Что касается Троцкого, его вклад тоже был неоднозначным. Он совершал ошибки, вмешиваясь в оперативные вопросы, и его вмешательство выводило из себя многих командиров и комиссаров, но в то же время он организовывал массы на борьбу, вдохновлял их и насаждал в их рядах дисциплину[1824]. Троцкий был превосходным агитатором, в этом отношении приобретя огромное влияние; это вызывало возмущение среди большевистской верхушки, но вместе с тем колоссально усиливало режим[1825]. Что касается роли Сталина, она вызывает много вопросов. Несмотря на неудачи в Царицыне, Ленин все равно отправлял его на подмогу в критические моменты (на Урал, в Петроград, Минск, Смоленск, на юг). Реальные проблемы и узкие места существовали в большом количестве, но в докладах Сталина невозможно отделить факты от преувеличений и выдумок. Всякий раз он раскрывал антисоветские «заговоры»; всякий раз он не подчинялся прямым приказам из Москвы; всякий раз он критиковал всех, кроме самого себя, вместе с тем лелея обиды, как будто был жертвой недопонимания и клеветы. В то же время, когда Троцкий, по его словам, задал другому члену ЦК из Реввоенсовета Южного фронта вопрос о том, способны ли они обойтись без Сталина, тот ответил: «Нет, так нажимать, как Сталин, я не умею»[1826]. «Способность „нажимать“, — отмечал Троцкий, — Ленин в Сталине очень ценил»: сомнительный, но в то же время точный комплимент[1827].

При всем при этом, политические изъяны, свойственные белым, имели огромные масштабы[1828]. Белые так и не поднялись над уровнем плохо организованных военных режимов, что было даже хуже, чем оккупация генерала Людендорфа[1829]. «Политиками», согласно представлениям белых, были такие люди, как Керенский: болтуны и предатели[1830]. Колчак установил «военную диктатуру», которая признавала долги царского правительства и царские законы, осуждал «сепаратизм» и приказывал вернуть заводы и фабрики их владельцам, а землю — помещикам[1831]. Но у него не было ни военного, ни гражданского правительства, а лишь клики офицеров и политиков, занимавшиеся политическими убийствами и корыстными сделками[1832]. «В армии развал, — писал один очевидец провалившегося наступления Колчака в 1919 году, — в ставке безграмотность и безголовье; в правительстве нравственная гниль, разлад и засилье честолюбцев и эгоистов <…> в обществе паника, шкурничество, взятки и всякая мерзость»[1833]. Юденич под сильнейшим британским давлением с большим запозданием сформировал на северо-западе какое-то подобие правительства, породив на свет идеологического Франкенштейна из монархистов и социалистов (меньшевиков и эсеров, не доверявших друг другу, не говоря уже о монархистах). Политические идеи Деникина сводились к установлению «временной» военной власти, которая должна была стоять выше политики; 1917 год убедил его в том, что в России демократия равносильна анархии (как он выразился, Учредительное собрание было создано «в дни народного безумия»)[1834]. Представители покровительствовавшей Деникину британской миссии заявили ему в феврале 1920 года, что «если бы вы дошли до Москвы, это бы стало полной катастрофой, потому что за вашей спиной остались бы оккупированные территории, на которых бы не имелось никакой власти»[1835]. Один только Врангель, когда было уже слишком поздно, действительно назначил гражданских министров, поддерживал местное самоуправление, формально признал сепаратистские правительства на бывшей территории Российской империи и признал передачу земли в собственность крестьянам — хотя в его земельном декрете (25.05.1920) требовалось, чтобы земледельцы заплатили его правительству за землю, которая уже находилась в их владении[1836].

Пагубное отсутствие государственного аппарата усугублялось поражением белых в сфере идеологии. Красная пропаганда эффективно заклеймила белых как военных авантюристов, лакеев иностранных держав, реставраторов прежних порядков. Белые сами вели пропаганду, проводили военные парады и устраивали смотры войск, на которых те получали благословение от православных священников. На их красно-бело-синих знаменах (национальные цвета дореволюционной России) нередко изображались православные святые, а на других — черепа и перекрещенные кости. Белые переняли от большевиков практику агитпоездов. Однако их лозунги — «Станем единым русским народом!» — звучали неубедительно[1837]. Повсюду, где происходили революции или мини-революции левого толка — в католической Баварии, Венгрии и Италии — впоследствии наблюдался поворот вправо, отчасти спровоцированный призраком большевизма. Более того, силы порядка, включая и социал-демократов, выступавших против коммунизма, были на подъеме по всей Европе. Очевидно, политические итоги определялись не разрушениями военного времени, крахом монархии, военными мятежами, забастовками, созданием местных советов или непосредственными попытками левых захватить власть, а силой или слабостью организованных правых движений и надежных крестьянских армий. Несмотря на то что белые, численностью сильно уступавшие большевикам, повсюду отталкивали от себя крестьян, они рассчитывали на поддержку восставшего народа[1838]. Но в отличие от Италии, Германии и Венгрии, белые даже не пытались создать новое антилевое движение на основе правого популизма, и в их рядах не появилось никого, похожего хотя бы на Хорти. «Психологически белые держали себя так, как будто ничего не случилось, а между тем целый мир рушился вокруг них, — отмечал Петр Струве. — Ничто не было столь вредно для „белого“ движения, как именно состояние психологического пребывания в прежних условиях, которые перестали существовать <…> в революции найтись могут только революционеры»[1839].

Все достанется функционерам

Ленин в конспекте речи, с которой ему так и не удалось выступить, приветствовал гражданскую войну: «Гражданская война обучила и закалила (Деникин и прочие учителя хорошие; учили серьезно; все наши лучшие работники были в армии)»[1840]. Ленин был прав. Более того, авторитарный строй не являлся побочным эффектом. Печальная участь фабрично-заводских комитетов, низовых советов, крестьянских комитетов, профсоюзов и прочих структур массовой революции едва ли может быть сочтена загадочной. Люди большевистского склада прилагали все усилия к тому, чтобы подмять под себя или раздавить низовые организации в ходе решительного Gleichschaltung[1841] (как удачно окрестил процесс раннего большевистского государственного строительства один его исследователь, проводя аналогию с последующим нацистским режимом)[1842]. Даже многие делегаты, выбранные в советы, стали рассматривать выборные низовые органы как препятствия для административной работы[1843]. Однако такое отношение к низовым организациям, зачастую способным к независимым политическим действиям, определялось ключевыми идеологическими представлениями. Ленинский режим видел смысл своего существования не в максимальной свободе, а в максимизации объемов производства. «Диктатура пролетариата, — гремел Троцкий, — выражается в уничтожении частной собственности на средства производства» — а не в рабочем контроле над производством или прочих формах участия низов в принятии решений[1844]. Если прежде смысл, вкладываемый в слово «контроль» — позаимствованное русским языком из французского, — сводился к спонтанному контролю рабочих над деятельностью промышленных предприятий, то теперь оно стало означать бюрократический контроль и над предприятиями, и над рабочим[1845]. За всем этим стояла идея преодоления капитализма и строительства социализма, и централизованная государственная власть в качестве орудия этого процесса не знала себе равных.

Административная машина была создана из хаоса и сама порождала хаос. Стремление к иерархии в значительной степени проистекало из желания навести порядок, добиться предсказуемости. Режиму с трудом удавалось не только управлять страной, но и справляться с самим собой. В октябре 1920 года из наркомата финансов было разом украдено более 287 миллионов рублей, что удалось ворам благодаря пособникам из числа служащих[1846]. Режим, созданный посредством конфискаций, начал конфискации у самого себя и уже не мог остановиться. Как отмечали авторы «Красной Москвы», городского справочника, изданного под конец гражданской войны, «Каждая революция имеет одну неприглядную, хотя и преходящую черту: появление на сцену всяких проходимцев, наемных дельцов, авантюристов, просто преступников, примазывающихся к власти с корыстными или иными преступными целями. Вред, причиняемый ими революции, колоссален»[1847]. Впрочем, черта, отделявшая идеализм от приспособленчества, нередко была очень тонкой. Революция представляла собой социальное потрясение, трещину в земной поверхности, которая позволяла всевозможным новым людям выбраться наверх и занять позиции, которые в ином случае оставались бы для них недостижимыми десятки лет или недостижимыми в принципе, а на их чувство предопределения накладывалось ощущение революционной миссии.

Восстановление работоспособного государственного аппарата стало главной задачей большевиков после их прихода к власти, и это спасло их от небытия, однако на содержание новых правителей уходила значительная часть государственного бюджета вне зависимости от степени их бескорыстности. В Кремле и в лучших отелях в центре Москвы поселилось около 5 тысяч большевиков и членов их семей. Они имели многочисленную прислугу и за годы гражданской войны совместно поглотили значительные ресурсы. Их квартиры наряду с ленинской обогревались печами, несмотря на сильную нехватку топлива. В Кремле у них имелся доступ к яслям для детей, клубу, амбулатории и бане, а также к «закрытым» распределителям, откуда они получали продукты питания и одежду. (Как утверждал Троцкий, в 1919 году он обнаружил в «кооперативе» Совнаркома кавказские вина и попытался принять меры к тому, чтобы их там не было, поскольку торговля алкоголем была формально запрещена, в присутствии Сталина сказав об этом Ленину, но Сталин якобы заявил, что кавказские товарищи не могут обойтись без вина)[1848]. По сравнению с царским двором и высшей знатью запросы большевистской элиты едва ли можно назвать чрезмерными — квартира, дача, автомобиль, продовольственные пайки, — но среди всеобщей разрухи и лишений подобная роскошь была значительной и бросалась в глаза[1849]. Привилегии для функционеров стали больным местом не только в столице. «Мы оторвались от масс и не в состоянии стать для них привлекательными, — писал Ленину в июле 1919 года один тульский большевик. — Старый партийный дух товарищества окончательно умер. Ему на смену пришло новое единовластие, когда всем заведует партийный начальник. Взяточничество стало повсеместным: без него наши коммунистические кадры просто не смогут выжить»[1850].

Среди сотрудников аппарата было много идеалистов, но эпидемия «бюрократизма» потрясла революционеров. «Бюрократы» — грубые, злобные, ленивые, нечистые на руку, одержимые уничтожением соперников и собственным возвышением — неожиданно оказались повсюду[1851]. Однако один из множества парадоксов революции заключался в том, что хотя все «социальные силы» оценивались с классовой точки зрения — как враждебные (буржуазия, кулаки, мелкобуржуазные слои) или дружественные (рабочие и иногда крестьяне), — единственным классом, который нельзя было называть так, являлся класс, пришедший к власти.

* * *

В символическом плане новый режим определяло противостояние красных и белых — большевиков и всех прочих, включая тех, кто совершил Февральскую революцию, и социалистов-небольшевиков. Это было выразительно проиллюстрировано в 3-ю годовщину революции (7 ноября 1920 года) посредством воспроизведенного в Петрограде «штурма Зимнего», в котором участвовало намного больше людей, чем в воспроизводившихся событиях, — от 6 до 8 тысяч действующих лиц и 100 тысяч зрителей. Для этого на обширной площади перед барочным зданием Зимнего, одном из самых впечатляющих общественных пространств в мире, были воздвигнуты два больших помоста (для красных и для белых), соединенные арочным мостом. В 10 вечера трубачи возвестили начало представления и оркестр, в котором было до 500 музыкантов, заиграл симфоническую композицию под названием «Робеспьер», за которой последовала «Марсельеза». Правый помост залил свет прожекторов, выхватив из темноты Временное правительство, Керенского на троне (!), а также всевозможных министров, белых генералов и жирных капиталистов. Керенский, жестикулируя, произнес пустопорожнюю речь, после чего ему преподнесли несколько больших мешков с деньгами. Неожиданно прожекторы высветили левый помост, показав массы, изнуренные работой на фабриках, включая множество инвалидов войны; они беспорядочно толпились на помосте, но под возгласы «Ленин!» и звуки «Интернационала» собрались вокруг красного знамени, выстроившись в дисциплинированные красногвардейские части. На мосту закипела вооруженная борьба, в ходе которой красные взяли верх. Керенский устремился в автомобиле к Зимнему дворцу, оплоту старого режима, но за ним в погоню бросились красногвардейцы — и зрители. Он сбежал, переодетый женщиной, но массы взяли Зимний «штурмом». Около 150 мощных прожекторов высветили Зимний дворец, за огромными окнами которого шла пантомима сражения, а затем во всех окнах вспыхнули красные огни[1852]. Те, кто был не в состоянии в полной мере оценить это сияние, могли, подобно Керенскому и умеренным социалистам, оказаться в лагере белых, который, казалось, был способен разрастаться до бесконечности.

В институциональном плане монопольный большевистский режим не только превратился в государство; после массовой ассимиляции бывших царских офицеров он стал партийным государством. «Институт комиссаров» в Красной армии, — объяснял Троцкий роль этих политических цепных псов, — «это, так сказать, леса… Постепенно леса можно будет убирать»[1853]. Однако они так и не были убраны, сколько бы раз сами комиссары не призывали к их удалению[1854]. Наоборот, вскоре после этого Вячеслав Молотов, функционер центрального аппарата, издал брошюру, в которой распинался о том, как задача управления государством сделала советскую Коммунистическую партию непохожей на все прочие. В числе прочих новшеств он выделял насаждение политических комиссаров рядом с техническими специалистами — не только в Красной армии, но и в пределах всего экономического и административного аппарата[1855]. Ничего подобного партийному государству не существовало в царской России. Такой дуализм в рядах красных специалистов сохранялся даже после того, как подавляющее большинство государственных служащих, армейских офицеров и учителей стали членами партии, что стало дополнительным фактором разрастания бюрократизма и увеличения издержек.

Традиционно российская гражданская война в еще большей степени, чем Октябрьский переворот, считается эпохой Троцкого. Он занимал огромное место в публичном воображении, а его поезд служил символом Красной армии и ее победы. Однако давнее представление о том, что за годы войны позиции Троцкого значительно усилились по сравнению со сталинскими, не подтверждается фактами[1856]. И Сталин, и Троцкий были радикалами до мозга костей, но по вопросу о бывших царских офицерах Сталин проталкивал «пролетарскую» линию, приводя Троцкого в ярость (которая, в свою очередь, вдохновляла Сталина на ответные действия). Вообще говоря, Сталин не отвергал военных специалистов в принципе, а только «классовых врагов», в число которых, по его мнению, входили выходцы из дворянства и те, кто носил высокий чин еще до 1917 года, в то время как Троцкий, в свою очередь, тоже выступал за обучение бывших унтер-офицеров, а также совершенных новичков в военном деле[1857]. В этой связи Троцкий утверждал, что если в 1918 году бывшие царские офицеры составляли три четверти красных командных и административных кадров, то к концу гражданской войны их доля сократилась до одной трети[1858]. Впрочем, вне зависимости от точности этих оценок, использование бывших царских офицеров в армии и «буржуазных» специалистов в других сферах стало фокусом, в котором скапливалось широко распространенное отрицательное отношение к Троцкому, превратившемуся в громоотвод, вызывавший широкую неприязнь режима, во многом обязанного ему победой, причем это наблюдалось намного раньше, чем обычно признается, еще в самый разгар его военных подвигов. Вместе с тем существенную роль в гражданской войне в качестве человека, способного на решительные меры, сыграл и Сталин, что признавал даже Троцкий[1859]. А события 1918 года в Царицыне, где сложилась ситуация, отчаянная и для красных, и лично для Сталина, послужили предвестьем его будущей готовности публично заявлять о существовании «вражеских» заговоров и прибегать к бессудным казням с целью насаждения дисциплины и сплочения своих сторонников.

Несмотря на еврейское происхождение Троцкого, он, почти как все интеллектуалы и революционеры в Российской империи, полностью ассимилировался в русской культуре и к тому же был обладателем ярко-голубых глаз и небольшого носа, однако он утверждал, что ощущал свое еврейство как политическую помеху. Крестьяне, несомненно, знали, что он еврей[1860]. Руководитель американского Красного Креста в России называл Троцкого «величайшим евреем после Христа». В белогвардейских газетах и журналах муссировалась тема «жидобольшевистских комиссаров» и «жидовской Красной армии» во главе с Троцким[1861]. В 1919 году Троцкий получил письмо от коммуниста-корейца относительно слухов о том, что «„родину завоевали жидовские комиссары“. Все несчастья народ сваливает на евреев. Мол, советская власть держится „на еврейских головах, латышских стрелках и русских дураках“»[1862]. В лондонской Times (5.03.1919) утверждалось, что евреи занимают три четверти (!) ведущих должностей в Советской России. Многие советские коммунисты порой сами говорили «Шмольный» вместо «Смольного» и «прежидиум» вместо «президиума»[1863]. Среди своих бумаг Троцкий хранил экземпляр немецкой книги 1921 года с изображениями всех большевиков-евреев и предисловием Альфреда Розенберга[1864]. Задним числом он ссылался на свою еврейскую национальность, объясняя, почему в 1917 году отклонил предложение Ленина стать наркомом внутренних дел (то есть главным полицейским режима)[1865]. В то же время он соглашался на другие важные назначения, и то, в какой степени его еврейское происхождение мешало ему на самом деле, остается неясным. Во всей верхушке большевистской партии еврейской крови не было только в грузине Джугашвили-Сталине. То, что еврейкой была бабушка Ленина по матери, в то время было неизвестно, но все знали о принадлежности к евреям других вождей и это им нисколько не мешало: Зиновьев от рождения носил имя Овсей-Гершон Радомысльский и пользовался фамилией своей матери — Апфельбаум; у Каменева, урожденного Льва Розенфельда, был отец-еврей; и оба они были женаты на еврейках[1866]. Троцкий-Бронштейн был громоотводом не только как еврей, но и во всех прочих отношениях.

Сталин, в отличие от Троцкого, не имел достаточной смелости для того, чтобы в ходе важных дебатов, таких как дискуссия о Брестском мире, публично выступать против Ленина, словно будучи ему равным, и навлекать на себя его гнев. Правда, Сталин нередко принимал участие в политических хулиганских выходках[1867]. Но у Ленина не могло вызвать неприязни то, что Сталин без разбора прибегал к террору с целью запугать врагов и сплотить пролетарскую основу, потому что Ленин был принципиальным сторонником подхода «сперва стреляй, а затем спрашивай» как способа преподать политические уроки. (Ленин поддерживал суровые меры Троцкого, расстреливавшего дезертиров, даже если они были членами партии.) Кроме того, Ленин не был наивным человеком: он насквозь видел Сталина с его эгоцентризмом и склонностью к интригам, но Ленин ценил в Сталине сочетание непоколебимых революционных убеждений и умения доводить дело до конца — очень полезного навыка в революционной классовой войне, ведущейся с напряжением всех сил. Роль, которую Сталин играл при Ленине, отражалась на расстановке сил в большевистских верхах. Как вспоминал Аркадий Борман, заместитель наркома торговли, «Все большевики, занимавшие высокие посты, делились на две категории — личные ставленники Ленина и остальные. Первые чувствовали себя прочно и уверенно и в межведомственных спорах всегда имели перевес»[1868]. Сталин, будучи наиболее высокопоставленным членом ленинской группировки, с запозданием сколачивал собственную фракцию, которая отчасти перекрывалась с ленинской. Параллельная фракция Троцкого не перекрывалась с ленинской, наоборот, стала мишенью для вождя большевиков. (У амбициозного Зиновьева имелась собственная группировка в Петрограде.) Взывая к Ленину, Сталин на протяжении гражданской войны ухитрялся не подчиняться Троцкому, несмотря на то, что тот был председателем Реввоенсовета. Как мы увидим, впоследствии они поменялись ролями и уже Троцкий взывал к Ленину, чтобы избежать подчинения Сталину в партии. Возвышение Сталина, зайдя уже достаточно далеко, на самом деле только начиналось.

Глава 9. Путешествия и открытия

…я мало знаю Россию. Симбирск, Казань, Петербург, ссылка — и почти все.

Ленин, в ответ на рассказы о русской деревне, ок. 1908 года, на острове Капри, по воспоминаниям Максима Горького[1869]

…изолированное существование отдельных советских республик неустойчиво, непрочно, ввиду угрозы их существованию со стороны капиталистических государств. Общие интересы обороны советских республик с одной стороны, восстановление разрушенных войной производительных сил с другой стороны и необходимая продовольственная помощь не хлебным советским республикам со стороны хлебных с третьей стороны — повелительно диктуют государственный союз отдельных советских республик, как единственный путь спасения от империалистической кабалы и национального гнета.

Резолюция X съезда партии, основывавшаяся на докладе Сталина, 15.03.1921[1870]

Российская империя, в которой разразились революция и гражданская война, представляла собой поразительно неоднородную страну, охватывавшую пространства двух частей света — Европы и Азии. В то же время с точки зрения национализма управлять этими территориями было не особенно трудно. В Российской империи не имелось Грузинской и Украинской «республик»; украинцы официально вообще не существовали (они были малороссами). Правда, в составе Российской империи находились два так называемых протектората (Бухара и Хива), в то время как Финляндия пользовалась определенным самоуправлением, но вся остальная империя делилась на губернии. Но затем мировая война, германская военная оккупация и гражданская война породили на свет независимые Финляндию, Польшу, Литву, Латвию и Эстонию, и Красная армия так и не сумела вернуть их в состав России. Помимо этого, мировая война, оккупанты и гражданская война способствовали созданию Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и Азербайджана — стран, которые были в итоге покорены Красной армией, но даже после их завоевания силами красных эти национальные республики сумели сохранить важные атрибуты государственности. Нация внезапно вышла на ключевое место.

Первая мировая война навсегда изменила политический пейзаж, приведя к разрушению всех трех главных сухопутных империй, но в отличие от Австро-Венгрии и Османской империи, Россия возродилась, хотя и не во всей полноте и не в той же форме. Причиной такого отличия России и превращения бушевавшей в ней гражданской войны в отчасти успешную войну за возвращение территорий бывшей Российской империи служило сочетание инструментов и идей: Коммунистической партии, руководства Ленина (как реального, так и символического), запоздалого открытия большевиками такого механизма, как федерализм, идеи о революции во всем мире — а не только в России, что делало «самоопределение» весьма гибким понятием, — и сталинских махинаций. К идее о необходимости различных форм локально-национальной автономии, но лишь под эгидой сильной государственности, склонялись многие политические фигуры Российской империи, от царского сановника Петра Столыпина и прочих правых до Сталина и прочих левых, с конституционными демократами посредине[1871]. Сюжет о том, как этой же идеей проникся Сталин, является одним из малоизученных аспектов его одиссеи времен гражданской войны; кроме того, он представляет собой один из самых поразительных успехов большевистского государственного строительства.

«…с самого начала Октябрьской революции, — отмечал Ленин в ноябре 1918 года, — вопрос о внешней политике и международных отношениях встал перед нами как самый главный вопрос»[1872]. Большевизм не только представлял собой проект государственного строительства, но и предлагал альтернативный мировой порядок. Ссылаясь на федеративный принцип, большевики тем самым признавали за народами советской Евразии, не имевшими независимости, формальное право на отделение, тем самым подавая громкий сигнал прочим колониальным народам[1873]. Государственная структура, внутренняя политика по отношению к меньшинствам, колониальная политика и внешняя политика стали неотделимы друг от друга.

Германия, бывший заклятый враг России, признала новое Советское государство, но затем она потерпела крах, в то время как Великобритания и Франция, бывшие союзники России, стали ее противниками: они признали новые независимые Азербайджанскую, Армянскую и Грузинскую республики, но не пожелали признавать Советскую Россию. Однако в первую очередь советскому государству на его западных рубежах противостояли большая Польша и большая Румыния, получившие едва ли не больше всех от Версальского мира. На противоположном конце страны находились японские войска, оккупировавшие бывший российский Дальний Восток — отчасти в ответ на обращенную к Японии просьбу американского президента Вудро Вильсона прислать войска в рамках планировавшейся экспедиции численностью в 25 тысяч человек и с участием 11 стран по вызволению Чехословацкого корпуса и охране военных складов в Сибири. Первоначально японцы отказывались от военной интервенции в России, но в 1918 году они отправили туда даже больше войск, чем от них требовалось, исходя из желания вернуть утраченные земли, а также из антикоммунистических настроений. Японские оккупационные силы на советском Дальнем Востоке, численность которых в итоге превысила 70 тысяч человек, участвовали в боях со множеством различных противников, но их присутствие в России стало источником внутренних разногласий и обошлось Японии очень дорого — почти в 1 миллиард иен и едва ли не в 12 тысяч убитых. Тем не менее японцы остались во Владивостоке после того, как американцы покинули его в 1920 году[1874]. В итоге Япония, Польша, Румыния и Великобритания совместно образовали своего рода кольцо вокруг советских социалистических республик, хотя, как мы увидим ниже, советская власть ненадолго установилась в Иране — благодаря покорению Южного Кавказа Красной армией — и надолго в Монголии.

К 1921 году, когда более-менее определились итоги войн за возвращение имперских земель, население советских республик достигало 140 миллионов человек, включая около 75 миллионов русских и примерно 65 миллионов нерусских, в том числе около 30 миллионов носителей тюркских и персидского языков. Около 112 миллионов человек из общего населения советских территорий были крестьянами. Соответственно, национальный вопрос в то же время являлся крестьянским вопросом: крестьяне составляли подавляющую долю каждого народа российской Евразии.

Победу красных в борьбе с белыми обеспечили не крестьяне как таковые, а члены Коммунистической партии[1875]. В ходе чистки 1919 года из партии была исключена почти половина ее членов; в 1920 году, во время новой чистки, членских билетов лишилось более четверти коммунистов, но партия все равно продолжала расти[1876]. Ее численность, составлявшая в марте 1918 года 340 тысяч, к концу гражданской войны превысила 700 тысяч человек, в то время как число коммунистов в рядах Красной армии выросло с 45 тысяч до 300 тысяч человек. Но даже если решающий голос принадлежал не крестьянам, в каждый конкретный момент именно они составляли три четверти бойцов Красной армии, пусть и не выражая желания служить в ней. Солдаты из числа крестьян нередко дезертировали вместе со своими армейскими винтовками. Кроме того, у них имелись охотничьи ружья и самодельное оружие. В 1920–1921 годах не менее 200 тысяч крестьян на Украине, в Поволжье, на Дону и на Кубани, в Тамбовской и Воронежской губерниях и в первую очередь в Западной Сибири вело вооруженную борьбу против большевистской власти с ее злоупотреблениями, причем число повстанцев пополнялось благодаря демобилизации Красной армии, начавшейся в сентябре 1920 года. Режим отвечал на эти выступления поразительно суровыми мерами, но в то же время шел на серьезные уступки. В 1921 году крестьяне заставили Ленина отказаться от реквизиций, а он, в свою очередь, навязал X съезду партии так называемую Новую экономическую политику (нэп), позволявшую крестьянам продавать большую часть своего урожая. Конфискации не прекратились: государству, выстроенному на идее и практике классовой войны, требовалось время, чтобы приспособиться к нэпу. Однако итогом гражданской войны на значительной части Евразии наряду с созданием монопольного большевистского партийного государства являлись федерация, признававшая национальную идентичность, и узаконенные рынки, признававшие параллельную крестьянскую революцию.

Для описания гражданской войны в Евразии, особенно в 1920–1921 годы, недостаточно образа калейдоскопа. К понятию «Евразия» необходимо подходить с точки зрения географии. В русском языке, как и в немецком и в английском, слово «Евразия» с конца XIX века употреблялось для обозначения Европы плюс Азии, но в начале XX века под Евразией стали понимать нечто отличное от того и другого и даже нечто мистическое[1877]. Кучка новаторов-интеллектуалов, выброшенных революцией за рубеж и имевших украинско-польско-литовские корни, неожиданно объявила, что в распавшейся Российской империи вследствие ее географического положения и этнического состава произошло слияние православия со степными влияниями в нечто новое и трансцендентное. «Русские люди и люди народов „Российского мира“ не суть ни европейцы, ни азиаты, — писали изгнанники, бежавшие на запад, в своем манифесте „Исход к востоку“ (1921). — Сливаясь с родною и окружающей нас стихией культуры и жизни, мы не стыдимся признать себя — евразийцами»[1878]. Их Евразия, управлявшаяся из Москвы, экономически самодостаточная и в политическом плане демотическая (то есть народная, но не демократическая), якобы представляла собой нечто вроде гармоничного единства[1879]. Как мы увидим, ничто не могло быть более далеким от истины, и это прекрасно понимал Сталин, которому приходилось иметь дело с разнообразием. Несмотря на его восхищение великорусской нацией и русским рабочим классом и несмотря на то, что он неизменно ставил централизованное государство и власть партии (класса) выше национальных интересов, Сталин осознавал необходимость приспосабливать лозунги и институты к конкретным народам[1880]. Языковое равенство и наполнение местного административного аппарата национальными кадрами с ранних лет стало основой его представлений по национальному вопросу[1881]. Разумеется, побочной стороной попытки Российской коммунистической партии обеспечить лояльность коренных народов путем признания национальных государств служило то, что коммунисты из этих государств, питавшие националистические наклонности, получали орудие для осуществления своих чаяний. Если бы «евразийский» синтез, о котором фантазировали эмигранты, имел место на самом деле, то Сталину было бы намного проще жить.

Российская гражданская война складывалась из своего рода «путешествий и открытий», даже если путешественникам, в отличие от Христофора Колумба и Васко да Гамы, не приходилось в буквальном смысле пересекать океаны. На этой сцене перед нами пройдет ошеломляющий калейдоскоп персонажей: польский маршал Юзеф Пилсудский и польский большевик Иосиф Уншлихт; усатый вождь красных казаков Семен Буденный и армянский конник Гайк Бжишкян (известный как Гая Гай), прикрывавший с фланга Михаила Тухачевского; два татарских коммуниста-мусульманина — Сахиб-Гарей Саид-Галиев и Мирсаид Султан-Галиев, хотевшие убить друг друга, и башкирский некоммунист, Ахметзаки Валиди, вставший на пути у татарского империализма Султан-Галиева; Данзан и Сухэ-Батор, два монгольских националиста, сперва сотрудничавшие, а затем ставшие врагами; Мирза Кучек-хан, кроткий человек, впоследствии освободивший Персию от иностранного влияния, и Реза-хан, безжалостный вождь правого путча в Тегеране; белорусский еврей и туркестанский комиссар Георгий Вольдин, известный как Сафаров, и латыш Екаб Петерс, туркестанский чекист старой школы, едва не погубивший карьеру великого пролетарского полководца Михаила Фрунзе; вожак крестьянского восстания Александр Антонов и его заклятый враг из числа большевиков Владимир Антонов-Овсеенко, взявший штурмом Зимний дворец и арестовавший Временное правительство, но не способный справиться с разъяренными тамбовскими крестьянами; большевики Александр Шляпников и Александра Коллонтай, возглавившие так называемую рабочую оппозицию внутри Коммунистической партии; Николай Скрипник, украинский коммунист с националистическими наклонностями, и грузинские коммунисты Филипп Махарадзе и Буду Мдивани, тоже с националистическими наклонностями, забытый бывший генерал-майор царской армии Александр Козловский из Кронштадта и незабвенный бывший царский казачий офицер барон Роман фон Унгерн-Штернберг, прибалтийский немец, шедший по стопам Чингисхана. И все же главным персонажем, затмевающим даже Ленина, становится грузин, представлявший собой реинкарнацию Столыпина в сфере национальных отношений. Сталин проводил в жизнь этатистскую программу, в которой сохранение большого унитарного государства сочеталось с учетом национальных различий, и железной рукой подавлял сепаратизм, несмотря на то что и по внешности и по натуре являлся типичнейшим выходцем из приграничья[1882].

Неожиданное значение национального вопроса в гражданской войне оказалось еще одним фактором, усилившим влияние Сталина и способствовавшим налаживанию тесных рабочих взаимоотношений между ним и Лениным. Оба они, зачастую перед лицом враждебности со стороны как твердолобых большевиков, выступавших против национализма, так и националистически настроенных большевиков, выступавших против централизации, постепенно шли к работоспособному федерализму, совместимому с догматами марксизма, реальной ситуацией на местах и геополитикой[1883].

Федералисты поневоле

Переворот 1917 года сопровождался четырьмя лозунгами: мир, земля, хлеб, а также национальное самоопределение, хотя последнее понятие издавна раздражало левых. «Национальность рабочего — не французская, не английская, не немецкая, его национальность — это труд, — писал Маркс в молодые годы. — Его правительство — не французское, не английское, не немецкое, его правительство — это капитал. Его родной воздух — не французский, не немецкий, не английский, его воздух — это фабричный воздух»[1884]. Но под влиянием ирландского вопроса Маркс впоследствии изменил свою позицию, и в программу I Интернационала было включено право на самоопределение[1885]. Статья Карла Каутского «Современная национальность» (1887) представляла собой первую серьезную марксистскую попытку развить ортодоксальную точку зрения, согласно которой нации должны исчезнуть вместе с капитализмом, так как они порождаются капиталистическими товарными отношениями (эта статья была переведена на русский в 1903 году). Твердолобую марксистскую позицию по вопросу о нациях в 1908–1909 годах обозначила Роза Люксембург, также утверждавшая, что национализм порождается капитализмом, который разделяет международный пролетариат, привязывая его к правящим классам, — но вместе с тем она полагала, что право самоопределения имеется только у эксплуатируемого рабочего класса: эта позиция была привлекательной для зацикленных на классовом вопросе левых из многоязычной Восточной Европы[1886]. Но затем противоположная марксистская точка зрения сложилась в Австро-Венгрии, где Отто Бауэр и прочие выдвинули продуманную программу не привязанной к конкретной территории «национально-культурной автономии», позволявшей примирить национальный подход с классовым[1887]. Сталин в своей статье «Национальный вопрос и социал-демократия» (1913) отвергал эту австромарксистскую попытку подменить «буржуазной» национальностью (культурой) классовую борьбу (люксембургизм), задаваясь, например, вопросом о том, кем уполномочены мусульманские беи и муллы выступать от имени мусульманских трудящихся, и отмечая, что многие «культурные» практики (религия, похищение невесты, ношение паранджи) подлежат искоренению. В особенности Сталин нападал на Жорданию и прочих грузинских меньшевиков, готовых подписаться под австро-марксистской идеей «национально-культурной автономии»: по его мнению, автономия может быть только территориальной (то есть не распространяться на тех, кто живет за пределами своей национальной родины). И все же он приходил к выводу, что национализм может способствовать освобождению мирового пролетариата, помогая агитировать рабочих, откликающихся на националистические лозунги[1888]. Ленин — который ошибочно считается заказчиком сталинской статьи с опровержением австромарксистских взглядов — нападал на Люксембург с ее пренебрежительным отношением к национализму в статье, напечатанной в русском эмигрантском журнале в Женеве в 1914 году[1889]. Он проводил различие между национализмом угнетателей и национализмом угнетенных (как в случае Ирландии, оказавшем влияние на Маркса) и частично признавал право на самоопределение не только по тактическим соображениям, в духе Сталина, но и вследствие такой нравственно-политической причины, как освобождение трудящихся угнетенных наций[1890]. По мнению Ленина, нельзя было выступать одновременно и за социализм, и за империализм (угнетение нации крупным государством).

Вот что, таким образом, представлял собой корпус марксистских и околомарксистских работ, полемизирующих друг с другом: с одной стороны, ортодокс Каутский (представитель основной нации Германии), твердолобая Люксембург (полька, ассимилировавшаяся в Германии) и умеренный Бауэр (австро-венгерский мультинационалист), с другой — Сталин (грузин, ассимилировавшийся в России), с третьей — Ленин (представитель российской титульной нации). Эти идеи стали предметом еще более серьезных конфликтов в реальном контексте российской гражданской войны.

Большевистские ряды отражали крайнюю пестроту национального состава Российской империи (о чем свидетельствуют имена, фигурирующие в этой книге), однако в то же время большевики были насквозь обрусевшими людьми (о чем свидетельствует общепринятое написание их имен). Все же они осознавали существование различия между этнической Россией и Российской империей. Обрусевший еврей Троцкий выражал глубоко негативное отношение к культуре России, требуя окончательного разрыва «народа с азиатчиной, с XVII столетием, со святой Русью, с иконами и тараканами»[1891]. Ленин, яростно обличая великорусский шовинизм как особое зло, которое «деморализирует, унижает, обесчещивает, проституирует [трудящееся население], приучая к угнетению чужих народов, приучая прикрывать свой позор лицемерными, якобы патриотическими фразами», все же допускал возникновение массового национализма среди этнических русских[1892]. Сталин когда-то был решительным критиком русификации. «Стонут угнетенные нации и вероисповедания в России, в том числе гонимые со своей родины <…> поляки, финны, права и свободу которых, дарованные им историей, самодержавие нагло растоптало, — писал он по-грузински в „Брдзоле“ (ноябрь-декабрь 1901 года). — Стонут постоянно преследуемые и оскорбляемые евреи, лишенные даже тех жалких прав, которыми пользуются остальные российские подданные, — права жить везде, права учиться в школах, права служить и т. д. Стонут грузины, армяне и другие нации, лишенные права иметь свои школы, работать в государственных учреждениях, вынужденные подчиниться <…> позорной и угнетающей политике русификации»[1893]. Однако Сталин быстро отбросил этот грузинский национализм, в сентябре 1904 года отрицая в «Пролетариатис Брдзола» существование какого-то особенного национального духа[1894]. В 1906 году в работе, все еще написанной по-грузински, он утверждал, что национальная независимость оторвет «нашу страну [Грузию] от России и свяжет ее с азиатским варварством»[1895]. Таким образом, если Ленин выступал против великорусского шовинизма, то Сталин беспокоился об отсталости нерусских народов и пришел к мысли о русской опеке как о рычаге, способном обеспечить подъем других наций — в чем, возможно, отражался его личный опыт обучения в русских православных учебных заведениях[1896]. Это различие имело важные последствия.

Сталин, благодаря своему грузинскому происхождению и статье 1913 года имевший в верхушке партии репутацию специалиста по национальному вопросу, сыграл наиболее значительную роль при определении структуры советского государства. Неслучайно в составе первого большевистского правительства имелся наркомат по делам национальностей во главе с ним[1897]. Распад Российской империи в ходе войны и революции породил исключительную ситуацию, когда выживание революции неожиданно оказалось нерасторжимо связано с тем фактом, что на обширных пространствах российской Евразии не имелось никакого или почти никакого пролетариата. С тем чтобы найти союзников по борьбе с «мировым империализмом» и «контрреволюцией», партия была вынуждена идти на тактические союзы с «буржуазными» националистами на некоторых территориях, особенно тех, где не было промышленности, и даже на тех, где какой-то пролетариат все же существовал. Первые попытки такого рода были связаны с польскоязычными землями: наркомат по делам национальностей уже в ноябре 1917 года создал польский отдел с целью вербовки польских коммунистов и сохранения Польши в качестве части пространства Советской России. И неважно, что режим в тот момент не контролировал никаких польских территорий и что риторические обещания, непрерывно дававшиеся участниками Первой мировой войны, последовательно повышали шансы на создание независимой Польши. Планами по советизации Польши занимался заместитель Сталина по его наркомату, этнический поляк Станислав Пестковский, и его упорный люксембургизм, мягко говоря, лишь углубил раскол в среде польских левых и имел своим следствием трения между местными советами и местными комитетами этнических поляков[1898]. Как показали дальнейшие события, Польша была не просто очередной нацией, а полноценным геополитическим фактором. В наркомате по делам национальностей были созданы аналогичные отделы для Литвы, Армении, евреев, Белоруссии и т. д., но наркомат и лично Сталин уделяли особое внимание мусульманским территориям российской Евразии и поиску послушных союзников из числа мусульман. Был создан и мусульманский отдел, но его руководители следовали своей собственной повестке дня: создание «автономной» Татарии, охватывавшей почти все мусульманские территории бывшей царской России. Поначалу, в мае 1918 года, Сталин поддерживал идею «большой Татарии» как способ в какой-то мере контролировать эти земли, но очень скоро он стал бороться с ней, разглядев в ней опасную угрозу, подрывающую большевистскую монополию на власть и мешающую заручиться приверженностью мусульман-нетатар[1899]. Несмотря на все знакомство Сталина с Евразией, ему тоже приходилось учиться на своих ошибках.

Федерализм, главное орудие Сталина, поначалу не имел серьезной поддержки среди большевиков. Если во время американской революции федералистами называли тех, кто выступал за сильную центральную власть, то во время французской революции, направленной против абсолютистского государства, федералисты желали ослабления центральной власти. Именно французский подход оказал влияние на Маркса, отвергавшего федерализм. (За ослабление власти, децентрализацию и федерализм выступали лишь анархисты[1900].) Ленин (в 1913 году) писал: «марксисты, разумеется, враждебны федерации и децентрализации», в том же году объясняя в частном письме, что он «в принципе против федерации», потому что «она ослабляет экономические связи и непригодна для одного-единственного государства»[1901]. Сталин в марте 1917 года выступил с работой «Против федерализма», в которой указывал, «что федерализм в России не решает и не может решить национального вопроса, что он только запутывает и усложняет его донкихотскими потугами повернуть назад колесо истории»[1902]. Но затем колесо повернулось, причем очень быстро. В 1918 году, находясь у власти, Сталин признавал федерализм, противопоставляя «принудительный царский унитаризм» «добровольному и братскому объединению трудовых масс всех наций и племен России» в качестве необходимой, но временной меры, «переходного» этапа на пути к социализму[1903]. 1 апреля 1918 года была поспешно создана комиссия по разработке конституции Советской России, причем единственным ее членом, входившим и в состав Совнаркома, был Сталин; он составил тезисы, послужившие основой для проекта конституции, обнародованного 3 июля, когда он был представлен на одобрение в ЦК. Формально конституция была принята съездом Советов, прошедшим 4–10 июля, — тем самым, во время которого состоялся квазипутч левых эсеров в Москве[1904]. Советская Россия официально стала Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой, или РСФСР[1905]. Слово «федерация» фигурировало в заглавии конституции и в ее основополагающих принципах, но оно не встречалось в разделе, описывавшем механизм власти, то есть практический смысл федерации[1906]. Тем не менее, даже несмотря на то что большинство «самоуправляющихся» единиц, составлявших РСФСР, вскоре после этого оказались под оккупацией белых армий и прочих антибольшевистских сил, Советская Россия осталась федерацией.

Сталин был единственным, кто занимался большевистским обоснованием федерализма, который, согласно его определению, представлял собой способ объединить многочисленные народы в единое интегрированное государство. «…на окраинах, населенных отсталыми в культурном отношении элементами, Советская власть еще не успела стать в такой же степени народной», — писал он в «Правде» (9.04.1918). Он видел задачу большевиков в том, чтобы оторвать массы от «буржуазных» националистов путем «организации местной школы, местного суда, местной администрации, местных органов власти, местных общественно-политических и просветительных учреждений с гарантией полноты прав местного, родного для трудовых масс края, языка»[1907]. Иными словами, Сталин имел в виду не только опеку: даже если Великороссия как носитель более высокой культуры протянула бы заботливую руку различным народам, последним бы все равно потребовались просвещение и пропаганда на их родных языках и участие в управлении их собственными делами. Так коммунисты пришли к тому же открытию, которое сделали миссионеры православной церкви в отдаленных частях империи, обнаружив, что Слово Божие следует проповедовать на местных языках империи с тем, чтобы нехристиане могли приобщиться к нему и обратиться в новую веру. Так же обстояло дело и с коммунизмом. И дело было не в непосредственном влиянии православных миссионеров на большевизм, а в структурно сходных обстоятельствах, ведущих к аналогичным подходам[1908]. Сталин де-факто тоже проявил себя в качестве миссионера.

Первая серьезная партийная дискуссия по национальному вопросу состоялась на VIII съезде партии в марте 1919 года. Это был тот же съезд, который утвердил использование царских офицеров, чье присутствие на командных должностях породило потребность в институте политических комиссаров, закрепившем принципиальную структуру дуалистического партийного государства. В том, что касается национального вопроса, Бухарин, Пятаков и прочие левые коммунисты требовали на съезде жесткого проведения люксембургистской позиции (то есть отказа от лозунга о самоопределении наций)[1909]. В конце концов, за федерализм выступали меньшевики, еврейский Бунд, армянские дашнаки и несоциалистические украинские националисты. Ленин на это возражал, что нации существуют «объективно» и что «Не признавать того, что есть — нельзя»[1910]. Он переубедил делегатов, и те признали национализм как «необходимое зло». Съезд даже вписал принцип самоопределения в программу Коммунистической партии, хотя только после того, как отверг формулировку Сталина («самоопределение трудящихся масс») в пользу того, что называлось самоопределением с «исторической классовой точки зрения». Собственно говоря, Сталин вполне мог ужиться с этой формулировкой, которая означала, что если нация переходит от буржуазной демократии к советской демократии, то пролетариат является классом, заслуживающим самоопределения, но если речь идет о переходе от феодализма к буржуазной демократии, то «буржуазные» националисты могут быть вовлечены в политическую коалицию[1911]. Но самым серьезным итогом VIII съезда стала резолюция, провозглашавшая строго нефедеративную структуру партии. «Все решения РКП и ее руководящих учреждений безусловно обязательны для всех частей партии, независимо от национального их состава, — гласила резолюция. — Центральные комитеты украинских, латышских, литовских коммунистов пользуются правами областных комитетов партии и целиком подчинены ЦК РКП»[1912]. Таким образом, VIII съезд при сохранении федеративного государства подтвердил существование нефедеративной партии. Иными словами, федерализм должен был подчиняться интересам «пролетариата».

Господство в Восточной Европе

Польское государство не существовало с 1795 по 1918 год. Юзеф Пилсудский (г. р. 1867), выходец из дворян, выпускник той же самой виленской гимназии, в которой учился Феликс Дзержинский, и бывший политический террорист, боровшийся с царизмом ради независимости Польши, во время Первой мировой войны сражался на стороне Центральных держав, но отказался дать клятву верности Германии и за это попал в тюрьму. 8 ноября 1918 года, за три дня до перемирия, немцы выпустили его и он вернулся на поезде в Варшаву — примерно так же, как годом ранее в Петроград вернулся Ленин. Польша через 123 года после ее расчленения возвращалась на политическую карту, но ее границы оставались неопределенными. На ее территории осталось шесть обесценившихся валют, не говоря уже о чиновниках трех несуществующих империй (Австрийской, Германской, Российской); повсюду свирепствовали преступность, голод и тиф[1913]. Пилсудский, новый глава государства, договорился об эвакуации германского гарнизона из Варшавы и прочих германских частей — из Ober Ost[1914], вотчины Людендорфа (многие из них оставляли свое оружие полякам). Кроме того, он учредил так называемую Польскую военную организацию, занимавшуюся шпионажем и саботажем, и при содействии французов приступил к созданию какого-то подобия армии. «Перестраивать приходится буквально все сверху донизу», — писал один из французских инструкторов, Шарль де Голль, только что освобожденный из немецкого лагеря для военнопленных[1915]. С начала 1919 года наскоро сколоченные польские легионы под началом Пилсудского, вступив в борьбу с настроенными на экспансию большевиками, а также с местными националистами, заняли части территорий Белоруссии, Литвы и Украины, включая районы нефтедобычи в Галиции[1916]. К осени 1919 года поляки обещали англичанам взять Москву 500-тысячной армией при предполагаемых расходах, составлявших от 600 тысяч фунтов до 1 миллиона фунтов в день, но платить такие деньги никто не пожелал (британцы по-прежнему делали ставку на Деникина)[1917]. В декабре 1919 года Пилсудский начал прощупывать почву в Париже, надеясь на поддержку большого польского наступления против большевиков; Франция видела в Польше восточный бастион Версальской системы, но отделывалась уклончивыми ответами[1918]. Советы тоже обращались к Франции и фантазировали о том, что окружение Людендорфа обеспечит германскую военную помощь против Польши[1919]. В конце концов Польша и Советская Россия были вынуждены воевать друг с другом, опираясь главным образом на собственные силы.

Советско-польская война 1919–1920 годов представляла собой отражение соседних вооруженных пограничных столкновений — между Румынией и Венгрией из-за Трансильвании, между Италией и Югославией из-за Риеки (Фиуме), между Польшей и Германией из-за Познани и Померании и между Польшей и Чехословакией из-за Силезии. В качестве новой державы на юго-западных советских рубежах в первую очередь утвердилась большая Румыния, в которой сохранилась монархия. Но конфликт между Варшавой и Москвой представлял собой более обширную, полномасштабную битву за господство в Восточной Европе, оказавшую глубокое влияние на межвоенный период[1920]. Кроме того, он сильнейшим образом сказался и на внутренней политике большевиков.

Ленин и Пилсудский в качестве изгнанников из царской России жили в австрийском Кракове в одно и то же время и на одной и той же улице. Пилсудский даже был арестован за участие в том же заговоре с целью убийства Александра III, который стал причиной казни брата Ленина. Однако перекрывавшие друг друга территории польско-литовской Речи Посполитой (1569–1795), одно время являвшейся крупнейшим государством Европы, и Российской империи, крупнейшего государства в мировой истории, не могли не вызвать столкновения двух соперничающих империалистических сил[1921]. Придя к власти, Ленин и Пилсудский по большей части обменивались неискренними мирными предложениями и утверждали, что предпринимают чисто оборонительные военные меры, при этом питая грандиозные амбиции. Ленин видел в «буржуазной» Польше ключевое поле битвы за свержение Версальской системы: либо трамплин Антанты для интервенции в социалистическую Россию — что следовало предотвратить, — либо потенциальный коридор для экспорта большевистской революции в Германию[1922]. В свою очередь, Пилсудский, социал-демократ и польский националист, сейчас еще и присвоивший себе чин маршала, желал видеть усеченную Россию и великую Польшу, которая представляла бы собой «федерацию» с Белоруссией и Литвой под эгидой Польши в союзе с маленькой независимой Украиной[1923].

Что касается последней — в разное время и на разных условиях входившей в состав Речи Посполитой и Российской империи, — то она увидела для себя шанс в распаде трех главных сухопутных империй в 1918 году, но в отличие от Польши, творцы Версальской системы отказывались признавать ее независимость. В Украине приходили к власти и рушились марионеточные правительства, подчинявшиеся Германии, большевистской России и Польше, не говоря уже о генерале Деникине, но несмотря на борьбу конкурирующих сил, украинское село так и не подчинилось никаким претендентам на власть. В апреле 1920 года низверженный вождь украинских националистов Симон Петлюра, чья так называемая Директория контролировала ничтожную часть украинской территории и который нашел убежище в Варшаве, подписал с Пилсудским военный союз, известный как Варшавский договор. В обмен на помощь Польши в борьбе с большевиками за независимую Украину Петлюра отказывался от претензий на Восточную Галицию (с центром во Львове), за что был резко осужден украиноязычным большинством населения этих земель. Пилсудский столкнулся с возмущением польских националистов, вообще не желавших видеть независимой Украины, но он указывал, что польские войска не в состоянии держать под контролем всю огромную Украину и что с учетом истории российского империализма «независимая Польша не сможет существовать в отсутствие независимой Украины». В то же время он стремился присоединить к Польше территории с многочисленным украиноязычным населением[1924]. В их число входили его родной Вильно/Вильнюс, на который также претендовали Литва и Белоруссия. Помимо этого, поляки захватили Минск, на которой тоже заявляли свои претензии Белоруссия и даже некоторые литовцы. (Белоруссия в наиболее широком смысле охватывала Гродненскую, Виленскую, Минскую, Могилевскую и Витебскую губернии Российской империи; Брест-Литовск находился в Гродненской губернии.)

Тем временем в Москве на фоне всех этих серьезных соображений намечавшаяся на 22 апреля 1920 года антипольская демонстрация была отложена с тем, чтобы Советская Россия могла отметить 50-летие Ленина. Две главные газеты режима были посвящены почти исключительно большевистскому вождю; на их страницах были размещены панегирики авторства Троцкого, Зиновьева, Бухарина и Сталина, который воздавал должное успешной борьбе Ленина с врагами[1925]. Однако на заседании 23 апреля Сталин осмелился вспомнить политические ошибки Ленина, включая его оставшиеся неисполненными яростные призывы к тому, чтобы Октябрьский переворот был осуществлен до начала работы съезда Советов. Как отмечал Сталин, «Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: „Да, вы, пожалуй, были правы“». Ленин не боялся признавать свои ошибки[1926].

В тот же день Ленин отправил полякам предложение о мире с обещанием уступить всю Белоруссию и значительную часть Украины[1927]. После этого предложения какое-либо дальнейшее продвижение польских войск на восток выглядело бы неспровоцированной агрессией. Если бы польский маршал согласился на предложение Ленина, то либо выяснилось бы, что это блеф и что большевики не собираются заключать мир на таких условиях, либо граница Польши мирным путем оказалась бы отодвинута далеко на восток. Но вместо этого 25 апреля, ссылаясь на необходимость предотвратить якобы замышлявшееся большевиками наступление, Пилсудский решил сыграть в кости из железа и отправил 50-тысячную польскую армию на исторические украинские земли[1928]. При содействии украинских националистов войска Пилсудского 7 мая 1920 года взяли Киев, провозгласив освобождение Украины от России. Собственно говоря, большевики отдали мать восточнославянских городов без боя, намереваясь разжечь в России антипольские настроения и сберечь красные силы, накапливавшиеся севернее.

Ленин видел в наступлении Пилсудского на восток не мессианские устремления польского национализма, а происки мирового империализма. Согласно большевистской пропаганде, этот конфликт имел классовую основу. «Слушайте, рабочие, слушайте, крестьяне, слушайте, красноармейцы, — взывал Троцкий. — Польская шляхта и буржуазия двинулись на нас войной <…> Смерть польской буржуазии. Над ее трупом мы заключим братский союз с рабоче-крестьянской Польшей»[1929]. Но частным образом он предупреждал о том, что не стоит ожидать восстания польских рабочих, готовых помочь Красной армии[1930]. Сталин, неизменно проявлявший внимание к силе национализма, тоже поспешил выступить со словами скептицизма. Если у Деникина и Колчака не было «своего» тыла, — писал он в «Правде» (25 и 26 мая 1920 года), — то «тыл польских войск является однородным и национально спаянным <…> Конечно, тыл Польши не однороден <…> в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы прорвать чувство национального единства». Национальные чувства, попирающие классовые чувства: ересь, но правда. Впрочем, Сталин был согласен с Лениным в одном: он тоже видел за действиями Польши руку Антанты[1931]. В самом деле, само безрассудство Пилсудского на первый взгляд казалось доказательством этой поддержки. Более того, Пилсудский в итоге получил от британского военного министерства винтовки и артиллерию; контракт на эти поставки был подписан еще год назад, но в новом контексте они выглядели как поддержка польской «агрессии» Англией. В реальности же восточное наступление, затеянное Пилсудским весной 1920 года, вызывало досаду и у англичан, и у французов.

Каким бы ни было соотношение национальных, интернациональных и классовых аспектов этого конфликта, в начале противники использовали военные запасы, оставшиеся у них после Первой мировой войны. На ее фронтах за Центральные державы воевало до 8 миллионов поляков; 2 миллиона сражались в рядах царской армии[1932]. И сейчас поляки по-прежнему были одеты в австрийскую или немецкую форму, к которой они прицепляли эмблему с белым орлом. Многим полякам, попавшим в плен на Западном фронте, досталась французская форма. Красные войска во многих случаях носили царскую форму, снабженную красными нашивками, и остроконечные шлемы с красными звездами. У некоторых поляков тоже осталась старая русская форма царской армии.

Что касается театра военных действий, он напоминал треугольник с вершинами в Варшаве на западе, Смоленске на севере и Харькове на юге. В пределах этого треугольника лежали Припятские болота, вследствие чего наступление на запад могло идти лишь по ту или иную сторону от этих лесистых топей: либо севернее, вдоль оси Смоленск — Вильно — Гродно — Варшава (маршрут Наполеона, но в обратную сторону), либо южнее, вдоль оси Киев — Ровно — Люблин — Варшава (у Советов это направление называлось Юго-Западным фронтом). Обе эти линии в итоге встречались, но у наступавших по ним войск отсутствовала общая база в тылу и общий штаб, что осложняло военные операции красных[1933]. Однако вследствие броска поляков на Киев они оказались вдали от родины, с сильно растянутыми коммуникациями и в позиции, уязвимой для контрудара. Русские применили на поле боя новшество, выставив против поляков Первую конную армию, сформированную осенью 1919 года для противодействия казакам. Вождем этого красного аналога казачьей конницы был Семен Буденный, высокий, крупнокостный человек и потрясающий наездник, получивший за храбрость, проявленную на службе в царской армии, где он был унтер-офицером, четыре Георгиевские медали. Ворошилов служил в Первой конной политическим комиссаром, что означало, что они имели высокого покровителя в лице Сталина. Численность Первой конной выросла до 18 тысяч сабель — бывших казаков, партизан, бандитов — и в ее рядах сражались такие молодые командиры, как Георгий Жуков (г. р. 1896) и Семен Тимошенко (г. р. 1895). Троцкий, как правило, относился к красным казакам снисходительно: посетив Первую конную, военный нарком назвал ее «бандой» с «атаманом-предводителем» во главе, добавляя, что «куда он поведет свою ватагу, туда она и пойдет: сегодня за красных, а завтра за белых»[1934]. Тем не менее Буденный и его армия, сформированная как орудие борьбы со страшной казачьей конницей белых, в феврале 1920 года опрокинула в Новороссийске армию Деникина в море. Тактика армии Буденного сочетала в себе превосходство в мобильности с массированностью: она нащупывала слабые места врага, а затем сосредоточивала там все силы, прорывалась во вражеский тыл и сеяла там хаос, тем самым заставляя впавшего в панику противника начать отступление и безжалостно превращая его в разгром. С тем чтобы попасть из Новороссийска на Юго-Западный фронт, Первая конная армия красных прошла на запад более 750 миль в конном строю[1935]. В конце мая 1920 года польские разведчики увидели с аэроплана тучу пыли, поднятую копытами лошадей красной кавалерии на марше[1936].

Но прежде чем красная конница промчалась через Украину, Сергей Каменев, верховный главнокомандующий красных, 29 апреля 1920 года отправил Ленину требование поставить во главе войск, выделенных для польской кампании, Михаила Тухачевского[1937]. Тот был не просто аристократ; он был в состоянии проследить свой род до знатного клана из Священной Римской империи, в XII веке служившего князьям Киевской Руси. Его мать была крестьянкой. В 1914 году он окончил Александровское военное училище первым учеником в своем классе и предпочел поступить в гвардейский Семеновский полк, один из двух старейших и наиболее престижных полков империи, которые несли службу при дворе. «Он был стройным юношей, весьма самонадеянным, чувствовавшим себя рожденным для великих дел», — вспоминал один из его друзей[1938]. Как вспоминал его одноклассник, Тухачевский деспотически вел себя по отношению к младшим ученикам, вследствие чего «все сторонились его [и] боялись». (Трое младших кадетов, которыми он помыкал, якобы покончили с собой[1939].) Во время Первой мировой войны, в июне 1915 года, Тухачевский попал в плен к немцам, став одним из 5391 плененных русских офицеров. В отличие от генерала Лавра Корнилова, вскоре бежавшего из плена, Тухачевский провел два с половиной года в Ингольштадте, лагере неподалеку от Мюнхена (в том же лагере содержался и де Голль). Он вернулся в Россию всего за несколько дней до захвата власти большевиками, вскоре добровольно пошел на службу в Красную армию и даже вступил в партию (в апреле 1918 года)[1940]. Летом 1918 года он попал в руки белых в Симбирске, но юный большевистский активист Юозас Варейкис освободил его[1941]. Осенью 1918 года Тухачевский выбил белых из Симбирска (родного города Ленина), а в 1919 году одержал победу в горах Урала, прогнав армию Колчака в Сибирь, где она затем была уничтожена[1942]. К тому моменту, когда Тухачевский в декабре 1919 года, выступая в Академии Генерального штаба, изложил свою теорию «революционной войны», он уже был признан виднейшим из красных командиров. Весной 1920 года его звезда взошла еще выше, когда, командуя Кавказским фронтом, он принял участие в разгроме армии Деникина. В том же году 27-летним человеком — это столько же, сколько было его идолу Наполеону во время легендарной Итальянской кампании, — на той же неделе, когда поляки взяли Киев, он прибыл в ставку Западного фронта в Смоленске и начал накапливать силы для мощного удара в северо-западном направлении.

Командующим на Юго-Западном фронте был назначен еще один бывший царский офицер, Александр Егоров (г. р. 1883) — металлист и подполковник, принявший от Ворошилова командование в Царицыне и потерявший его, затем отдавший Орел Деникину, но после этого перешедший в чрезвычайно успешное контрнаступление. Туда же, на Юго-Западный фронт, незадолго до этого был отправлен комиссаром Сталин. На Юго-Западный фронт возлагалась обязанность очистить Крым от остатков Белой армии Врангеля, но теперь ему предстояло сыграть и вспомогательную роль в ходе контрудара против Польши. 3 июня 1920 года Сталин отправил Ленину телеграмму с требованием либо немедленно заключить перемирие с Врангелем, либо быстро разгромить его посредством решительного наступления. Пораженный Ленин воззвал к Троцкому («Это явная утопия»). Троцкий был оскорблен тем, что Сталин обошел его как председателя Реввоенсовета Республики и обратился через его голову к Ленину. «Не без каприза здесь, пожалуй, — признавал Ленин. — Но обсудить нужно спешно»[1943]. Быстрого решения в отношении Врангеля так и не было принято. 5 июня конница Буденного на Украине прорвала польский фронт. «Мы взяли Киев, — торжествовал Троцкий 12 июня, добавляя: отступающие поляки разрушили пассажирский вокзал и товарную станцию, электростанцию, водопровод и Владимирский собор». Он советовал сообщить об этом в печати, чтобы на поляков было оказано международное давление и они перестали разрушать инфраструктуру в ходе отступления[1944]. В то же время наступающие красные разоряли и оскверняли все, что встречалось на их пути: церкви, лавки, жилые дома. «Традиционной визитной карточкой, оповещавшей о том, что здесь побывали красные солдаты, — сообщал один писатель, — было дерьмо: на мебели, на картинах, на кроватях, на коврах, в книгах, в комодах, на тарелках»[1945].

Сталин публично выражал сомнения в отношении расширения целей Польской кампании в газете харьковской ставки Юго-Западного фронта от 24 июня 1920 года «…одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о „марше на Варшаву“, — отмечал он, явно метя в Тухачевского, — другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на „красной советской Варшаве“»[1946]. Но эти сомнения не были слышны в эйфории, вызванной успехами на поле боя. «Красные солдаты! — заявлял Тухачевский в директиве, изданной 2 июля в ставке Западного фронта в Смоленске (его родном городе) и вместе с ним подписанной комиссарами Иваром Смилгой и Иосифом Уншлихтом. — Пробил час расплаты. Наши войска по всему фронту переходят в наступление <…> В наступлении участвуют войска, разбившие Колчака, Деникина и Юденича <…> Пусть разоренные империалистической войной места будут свидетелями кровавой расплаты революции со старым миром и его слугами <…> На западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству <…> На Вильну, Минск, Варшаву — марш!»[1947].

Восемь дней спустя на юге Буденный, отбив все, захваченное поляками, занял полевую ставку Пилсудского, послужившую отправной точкой его украинской кампании — город Ровно с его носившим в высшей степени символическое название отелем «Версаль»[1948]. (Ленин имел привычку осуждать Польшу как «ублюдочное детище» Версаля.) Теперь Красная армия стояла на реке Буг, служившей приблизительной границей между территориями преимущественно с польскоязычным и с украиноязычным населением[1949]. Несмотря на то что Тухачевский уже призывал к походу на Варшаву, в лагере красных еще не было принято решения в отношении дальнейшей стратегии. Троцкий, Сталин, Дзержинский и Радек — только что освобожденный после года заключения в берлинской тюрьме и считавшийся хорошо осведомленным о польских делах, — указывали, что наступление на Варшаву не приведет к успеху, если только польский рабочий класс не поднимется на восстание, что представлялось отдаленной перспективой[1950]. Помимо этого Сталин 11 июля 1920 года публично предупреждал в «Правде»: «Смешно <…> говорить о „марше на Варшаву“ и вообще о прочности наших успехов, пока врангелевская опасность не ликвидирована»[1951]. Впрочем, в тот же самый день Минск был взят войсками под командованием Тухачевского. Польское правительство опять воззвало к Антанте. Французское правительство, все еще недовольное безрассудством Пилсудского, тем не менее предложило антибольшевистскую операцию; британское правительство 11 июля послало большевикам ноту за подписью министра иностранных дел лорда Керзона с предложением перемирия на западе на территориальных условиях, выгодных Советской России, перемирия с Врангелем и создания нейтральной зоны в Крыму (убежище Врангеля), сопровождавшимся резким требованием не входить на «этнографическую» польскую территорию. Согласно этой ноте, советско-польская граница должна была проходить примерно в 50 милях к востоку от Буга (фактически по границе 1797 года между Пруссией и Российской империей); впоследствии этот рубеж получил известность как Линия Керзона[1952]. Поляки были поражены: судя по всему, британцы были готовы отдать России восточные территории, которые поляки считали своей «исторической» вотчиной (кто бы ни обитал там в 1920 году)[1953]. Что касается Ленина, ему представлялось, что англичане хотели отторгнуть Крымский полуостров наподобие Гибралтара и превратить его в кинжал, нацеленный, наряду с белой Польшей, в красных; 12–13 июля он требовал «яростно усилить наступление» на Польшу[1954].

Инерция боевых действий способствовала удовлетворению ленинских желаний: Первая конная армия уже вошла на этнические польские земли. Исаак Бабель (г. р. 1894), молодой человек из Одессы, прикомандированный к одной из дивизий Буденного, описывал эти события в дневнике, на основе которого он впоследствии сочинил сборник рассказов «Конармия», поэтизировавших насилие[1955]. Во главе параллельного наступления Тухачевского тоже шла конница — 3-й кавалерийский корпус во главе с Гайком Бжишкяном, известным как Гая Дмитриевич Гай (г. р. 1887). Он родился в персидском Тебризе в семье армянина и персиянки, уехавших с Кавказа, но в 1901 году вернувшихся в Тифлис; во время Первой мировой войны Гай воевал в русской армии. Его 3-й кавалерийский корпус, вдвое уступая в размерах Первой конной армии, которая послужила ему образцом, и не имея своего Бабеля, который бы увековечил его подвиги, тем не менее наступал вдвое быстрее буденновских сабель и занял вдвое большую территорию, хотя на его пути находились основные польские силы, фронт которых он неоднократно прорывал. Лично Гай не мог сравняться с Буденным как наездник, но он не уступал ему в том, что касалось применения тактики устрашения, и, более того, знал, как использовать кавалерию во главе пехотного наступления[1956]. (Это был последний случай значительного применения конницы в истории Европы.) Ленин в нетерпении инструктировал наркома иностранных дел Георгия Чичерина, который вел переговоры о мире с литовскими националистами (подписанном 12 июля): «никакие уступки не имеют значения <…> Мы должны оккупировать и советизировать <…> Мы должны позаботиться о том, чтобы сперва советизировать Литву и лишь затем вернуть ее литовцам»[1957]. Собственно говоря, Гай выбил поляков из Вильно и вошел в этот город 14 июля, опередив литовских националистов[1958]. На следующий день Гай получил свой второй Орден Красного Знамени[1959].

Сергей Каменев 14 июля советовал военному наркому Троцкому, что пока поляки бегут, будет «более желательным приступ к военным переговорам без прекращения военных действий», вне зависимости от отношения режима к Линии Керзона[1960]. Два дня спустя Центральный комитет собрался, чтобы, среди прочего, обсудить и вопрос о Линии Керзона; единственным членом политбюро, отсутствовавшим на этом заседании, был Сталин, в тот момент находившийся в ставке Юго-Западного фронта в Харькове. Троцкий выступал за переговоры, указывая, что Красная армия и страна утомлены войной[1961]. Но большинство вслед за Лениным отвергло посредничество Антанты и высказалось за продолжение военных действий[1962]. 17 июля Ленин отправил телеграммы двум главным фронтовым комиссарам, Сталину и Смилге (Западный фронт), в которых распинался о своей политической победе и просил «ускорить распоряжение о бешеном усилении наступления»[1963]. Силы Гая уже 19 июля взяли Гродно. Верховный главнокомандующий красных Сергей Каменев прибыл в Минск, новую ставку Западного фронта, чтобы наблюдать за развитием ситуации; около полуночи в ночь с 22 на 23 июля он приказал Тухачевскому взять Варшаву не позже 12 августа 1920 года — всего через полтора месяца после того, как Красная армия начала свою кампанию[1964].

Ленин пришел к власти, осуждая «империалистическую» войну. Если бы он признал ноту Керзона как основу для мирного урегулирования — либо по своей воле, либо в том случае, если бы произошло немыслимое и Троцкий со Сталиным совместными усилиями заразили бы политбюро своим вполне обоснованным скептицизмом, — то полякам тоже бы пришлось неохотно признать ноту Керзона. Благодаря этому Украина и большая часть Белоруссии и Литвы оказались бы в советских руках. Но вместо этого Ленин мечтал разжечь пламя общеевропейского революционного пожара. Он тоже решил поиграть в кости из железа.

Ленинский полет фантазии

23 июля Москва сформировала Польский революционный комитет, состоявший из горстки польских большевиков, включая чекистов Дзержинского и Уншлихта. В тот же день Юго-Западный фронт Сталина сместил направление удара с Люблино-Варшавского выступа на юг, ко Львову, восточной столице Галиции[1965]. Отчасти причиной этого было успешное наступление в северном выступе. Кроме того, большая Румыния, держава на юго-востоке Европы, чьи войска разгромили Венгерскую советскую республику, оккупировала бывшую царскую Бессарабию и завязала бои с советскими войсками; Сталин стремился преподать румынам урок[1966]. Троцкого тоже беспокоило, что сейчас, когда Красная армия пересекла Линию Керзона, Румыния может начать наступление. Соответственно, заняв Львов, силы красных укрепили бы один из флангов румынского фронта и обеспечили бы себе базу для наступления с целью разжигания революции в Центральной Европе, чего добивался Ленин. Лев Каменев, который вел в Лондоне переговоры о признании англичанами Советской России, писал Ленину, что нужно срочно захватить Львов, поскольку Керзон признал его русским городом и поскольку он служит воротами в Венгрию[1967]. 23 июля опьяненный успехами Ленин писал Сталину о насильственной советизации европейских территорий вплоть до Италии: «Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии <…> надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию». Сталин, потакая Ленину, на следующий день ответил из Харькова, что «было бы грешно не поощрять революцию в Италии <…> нужно сняться с якоря и пуститься в путь, пока империализм не успел еще мало-мальски наладить свою разлаженную телегу <…> и сам не перешел в решительное наступление». Кроме того, Сталин отмечал, что речь, по сути, уже идет о «побежденной» Польше[1968].

Полным ходом вперед: на севере, на оси Смоленск— Варшава, Польский революционный комитет 30 июля избрал своей штаб-квартирой реквизированный панский дворец над Белостоком, который был преимущественно еврейским городом[1969]. И в этом городе горстка привезенных польских большевиков провозгласила себя «временным» правительством социалистической Польши[1970]. Местные органы власти и общественные организации были распущены. Фабрики, поместья и леса были объявлены «национализированными». Лавки и склады (по большей части принадлежавшие евреям) подверглись разграблению[1971]. «За вашу и нашу свободу!» — провозглашалось в манифесте Польского революционного комитета[1972]. 1 августа войска Тухачевского, прорвав польский фронт, заняли Брест-Литовск — очень символическое место, от которого до Варшавы было всего 120 миль. Его внезапные атаки, призванные оказать на врага как военный, так и психологический нажим, влекли за собой окружение противника, причем Гай рвался вперед на правом фланге, уничтожая поляков, пытавшихся отступать. Вскоре конница Гая уже оказалась поблизости от города Торунь к северо-западу от Варшавы и всего в 150 милях от Берлина, но ему было приказано не пересекать германскую границу[1973]. В то же время наступающая Красная армия была вынуждена жить на подножном корму и ее ряды таяли. «Некоторые шли босыми, другие были обуты в лапти, у третьих на ногах были какие-то бахилы из резины», — так описывал рядовых красноармейцев один очевидец. Приходской священник из одного польского городка, едва ли настроенный просоветски, писал о пришельцах: «сердце ныло при виде этой голодной и оборванной толпы»[1974]. Более того, упрямый Тухачевский, признав наконец, как сильно этот стремительный рывок вперед обнажил его левый фланг, вместе с Сергеем Каменевым попытался с запозданием прикрыть его, поспешно приказав силам Юго-Западного фронта под началом Егорова и Сталина повернуть на север и передав их под командование Тухачевского[1975]. Однако этот поворот и передача этих сил с Юго-Западного на Западный фронт так и не состоялись.

Большевики не имели единого мнения о том, следует ли продолжать наступление, в то время как поле сражения быстро перемещалось. Британское правительство грозило военной интервенцией и санкциями против большевиков, и 2 августа политбюро (в отсутствие Сталина) рассмотрело возможность заключения мира с «буржуазной Польшей». Но в глазах Ленина Польша и Крым были неразрывно связаны друг с другом как два плацдарма мирового империализма, центром которого он считал Лондон. И потому было решено продолжать борьбу, но вместе с тем предполагалось разделить Юго-Западный фронт, часть его сил бросив на Южный фронт (против Врангеля), а остальное объединив с Западным фронтом Тухачевского (с целью действий против Пилсудского). Впрочем, Сталин и Егоров воспротивились этому. 3 августа Ленин писал Сталину: «Не совсем понимаю, почему Вы недовольны разделением фронтов. Сообщите Ваши мотивы». В заключение он настаивал на «ускорении ликвидации Врангеля»[1976]. На следующий день Ленин осведомился об оценке ситуации Сталиным. «Я не знаю, для чего, собственно, Вам нужно мое мнение», — раздраженно ответил Сталин (4 августа), добавляя: «Польша расслаблена и нуждается в передышке», которую ей нельзя было давать посредством мирных переговоров. Наступление вглубь Польши, против которого он изначально выступал, продолжалось[1977]. Пленум Центрального комитета, состоявшийся 5 августа, снова одобрил решение политбюро о продолжении военных операций, и Сергей Каменев отдал соответствующие приказы[1978].

Однако главные силы, подчинявшиеся Сталину и получившие приказ повернуть на север, а именно уже сильно потрепанная Первая конная армия Буденного, попали в окружение под Львовом, вдали от Варшавы. 6 августа Первая конная вырвалась из кольца, однако «совершенно изнемогала, была не в состоянии передвигаться» и нуждалась в нескольких днях передышки, чтобы зализать свои раны. Кроме того, Буденный намеревался возобновить осаду Львова и взять его[1979]. Наконец, Егоров и Сталин, которым было приказано выступить против Врангеля, просто не желали отдавать свою превосходную кавалерию Тухачевскому[1980]. 7 августа Ленин телеграфировал Сталину: «Ваши успехи против Врангеля помогут устранению колебаний внутри Цека» в отношении продолжения военных действий против Польши, но он добавлял, что «многое зависит еще от Варшавы и ее судьбы»[1981]. Силы Тухачевского уже 10 августа вышли к окраинам Варшавы[1982]. Казалось, что необходимость отправить Буденного на подмогу Тухачевскому уменьшилась. На следующий день Ленин снова телеграфировал Сталину: «Наша победа велика и будет еще больше, если мы разобьем Врангеля <…> Приложите все усилия к тому, чтобы немедленным ударом взять весь Крым любой ценой. Все зависит от этого»[1983]. 11 и 12 августа Каменев повторил свои приказы перенаправить части Юго-Западного фронта от Львова к Люблину[1984]. Сталин проигнорировал как приказы Сергея Каменева (о Люблине), так и директивы Ленина (о Врангеле), тем самым проявив вопиющее неповиновение[1985].

О чем думал Сталин? Как считал Троцкий, поскольку Тухачевский был готов взять Варшаву, Сталин как минимум хотел взять Львов и потому «вел свою собственную войну»[1986]. Впрочем, каким бы тщеславным человеком ни был Сталин, не взять Львов в тот момент казалось идиотизмом. Согласно советским донесениям, наступление Западного фронта на Варшаву превосходно развивалось само по себе, в то время как приказы о переводе сил с Юго-Западного фронта были почти бессмысленными с учетом того, что ни у Буденного, ни у кого-либо еще практически не имелось возможности вовремя пройти с боями до Варшавы и изменить ситуацию (сейчас красные планировали взять польскую столицу примерно 16 августа)[1987]. Более того, Ленин первоначально одобрил план Сталина взять Львов и тем самым получить трамплин для революции. Тем не менее Сергей Каменев 13 августа повторил свой приказ о переброске частей[1988]. Сталин и Егоров ответили, что их части втянулись в битву за Львов и что изменение поставленных перед ними боевых задач они считают «уже невозможным»[1989]. 14 августа Сталина вызвали в Москву с тем, чтобы он лично объяснил свое поведение. (20 августа Буденный в итоге неохотно отказался от осады Львова — что было стратегической ошибкой — лишь для того, чтобы его армию сначала бросили в одном направлении, а на следующий день — в другом[1990].)

Но здесь скрывался самый интригующий момент: Тухачевскому было приказано не штурмовать Варшаву в лоб, а блокировать ее с северо-запада, отчасти с тем, чтобы не позволить Антанте снабжать поляков через Данциг и Польский коридор, а главным образом для того, чтобы передать эти территории Германии. В политическом плане Германия колебалась между ненавистью к коммунизму и поиском международной помощи в противостоянии с Польшей. Как отмечал один польский функционер, немецкое правительство «оказалось не в состоянии примирить свою внешнюю политику, требовавшую уничтожения Польши, с внутренней политикой, которая в очень большой степени руководствовалась страхом перед революционерами-„спартаковцами“»[1991]. Собственно говоря, германское правительство ставило перед собой цель пересмотра границ, но лишь мирными средствами; с другой стороны, не кто-нибудь, а именно Красная армия по собственной инициативе намеревалась восстановить германские границы 1914 года — с тем, чтобы нанести смертельный удар по Версальской системе. Фронтовые красные командиры даже сообщали германским наблюдателям, что готовы вместе с Германией идти на Францию[1992].

О чем думал Ленин? На протяжении всего времени, когда принимались ключевые решения в отношении Польши, с 19 июля по 7 августа 1920 года, Ленин возбужденно занимался Вторым конгрессом Коминтерна, на который съехалось более 200 делегатов — намного больше, чем на жалкий учредительный конгресс, состоявшийся в марте 1919 года[1993]. Прибыв в Петроград — место первого социалистического прорыва, — они обильно угостились в Большом зале Смольного, приняли участие в демонстрации вместе с рабочими, а затем посмотрели в здании бывшей биржи костюмированное представление с многотысячным актерским составом под названием «Спектакль двух миров». Открывая конгресс, Ленин заявил, что Версальскому миру суждена та же участь, что и Брестскому миру[1994]. Когда делегаты направились в Москву, чтобы продолжить там работу конгресса, большевистские власти, по их утверждению, устроили им в красной столице торжественную встречу с участием 250 тысяч рабочих (которым был для этого предоставлен оплаченный отпуск, а затем для них были устроены мини-банкеты в столовых)[1995]. Следующие заседания прошли в бывшем Владимирском зале, тронном зале средневекового Кремля. (Делегатов поселили на «Деловом дворе», бывшем московском отеле и торговом центре для коммерсантов.) Каждый делегат получил экземпляр работы Ленина «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», написанной в апреле 1920 года и изданной в июне на русском, а в июле — на немецком, английском и французском языках; в ней Ленин критиковал почти всех социалистов-небольшевиков. В то же время заседания конгресса проходили под огромной картой Польши, на которой по мере прихода новых экстренных сообщений отмечалось продвижение Красной армии. Именно в таком контексте Ленин 23 июля отправил Сталину телеграмму об экспорте революции в Европу, восторженно сообщая: «Положение в Коминтерне превосходное»[1996].

Конгресс Коминтерна состоялся вслед за массовыми антиколониальными демонстрациями в Корее и Китае, и хотя крупнейшие делегации, не считая российской, прибыли из Германии, Италии и Франции, по сравнению с Первым конгрессом Коминтерна, на котором Азия была представлена всего лишь несколькими эмигрантами из Китая и Кореи, на Второй конгресс прибыло не менее 30 делегатов из Азии. Ленин подчеркивал, что «сейчас весь мир разделен на множество угнетенных наций и ничтожное число наций-угнетателей, чрезвычайно богатых и сильных в военном смысле» и что во главе этой борьбы стоит Советская Россия. Но при этом он не стал открыто говорить на конгрессе Коминтерна, что оказать помощь в борьбе с мировым империализмом и Версальской системой должна Германия — его союзница с 1917 года.

Именно в этом заключался смысл безрассудного военного маневра Тухачевского по захвату Данцига и Польского коридора для Германии. Войска Тухачевского, понукаемые Лениным, к северу от Варшавы оказались в пустоте, не имея резервов и при абсолютно неприкрытом левом фланге (ближайшем к Варшаве). Тухачевскому оставалось полагать или надеяться, что отступающий Пилсудский не сумеет произвести перегруппировку. Тот стянул все польские силы к самым воротам Варшавы, тем самым открывая Тухачевскому простор для стремительного наступления, но вместе с тем выигрывая время. И все же польский маршал еще не обладал ничем подобным его последующему престижу: его политическая партия, существовавшая до 1914 года, раскололась, его легионы, которыми он командовал в Первой мировой войне, были интернированы, а его вторжение на Украину обернулось вторжением в Польшу. В глазах Антанты — так же, как в глазах Ленина и Тухачевского, — он был политическим и военным трупом. Однако утром того самого дня, когда большевики ожидали падения Варшавы (16 августа), Пилсудский перешел в контрнаступление: его пять дивизий ударили в почти 100-мильную брешь на левом крыле у Тухачевского, пройдя за сутки 40 миль и не встретив никаких частей Красной армии. Пилсудский, начинавший подозревать ловушку, в поисках врага изъездил в своем автомобиле весь фронт. К ночи поляки, зайдя Тухачевскому глубоко в тыл, захватили тяжелые советские орудия, подвезенные с целью обстрела Варшавы.

Это был удар! Все еще пребывавшая в неведении «Правда» 17 августа сообщала, что «Польские белые войска <…> бегут назад под ударами рабоче-крестьянского кулака». В тот же день Сталин, отозванный из Харькова в Москву, потребовал освободить его от выполнения всех военных обязанностей. Тухачевский в своей минской ставке с запозданием узнал о польском прорыве на своем левом крыле и отдал приказ об отступлении. «Долгие годы спустя <…> он сказал только, что за этот день постарел на десять лет», — сообщал один современник[1997]. Сергей Каменев вскоре после полуночи в ночь с 18 на 19 августа связался с Минском, желая знать, почему польский удар оказался такой неожиданностью, и тем самым выказав свое собственное глубокое невежество[1998]. 19 августа Ленин отчаянно умолял Радека, только что введенного в состав польского революционного «правительства», готового водвориться в Варшаве, отправиться к Дзержинскому и «настоять на беспощадном разгроме помещиков и кулаков побыстрее и поэнергичнее», как и «на реальной помощи крестьянам панской землей, панским лесом»[1999]. Впрочем, уже на следующий день Ленин уведомлял Льва Каменева, находившегося в Лондоне: «Варшаву едва ли возьмем скоро»[2000]. Правда (от 21 августа) причитала: «Еще неделю тому назад мы имели с польского фронта блестящие сводки». Каменев ответил: «политика штыка, как обычно, провалилась „вследствие непредвиденных обстоятельств“» — тем самым адресуя Ленину неприкрытый упрек[2001].

Пилсудский записал на свой счет блестящую победу, «чудо на Висле». В ходе последующего отступления Тухачевский потерял три из своих пяти армий: одна была разгромлена, а две обратились в бегство; две остальные понесли большие потери[2002]. Это было ошеломляющее поражение, из числа тех, которые нередко кладут конец военной карьере. Гай вместе со своей прославленной конницей бежал в германскую Восточную Пруссию, где красные были разоружены и арестованы[2003]. Поиск виновных был неизбежен. Поскольку общая численность Красной армии во время последнего наступления на Варшаву составляла 137 тысяч человек, а в операциях красных сил в Крыму и под Львовом было совместно задействовано 148 тысяч человек, отсутствие этих частей стало считаться решающим фактором. А вина за то, что они не попали под Варшаву, лежала на Егорове и Сталине[2004]. И неважно, что своевременный перевод конницы Буденного на другой фронт был непростой задачей. Приказ есть приказ. 1 сентября 1920 года политбюро приняло отставку Сталина с военных должностей[2005]. Это дало возможность назначить его за неподчинение приказам козлом отпущения. А армия Пилсудского тем временем шла на восток.

Народы Востока

На Южном Кавказе (известном в России как Закавказье) после одновременного крушения Османской и Российской империй (а в случае Армении еще и после военных столкновений с турками) как независимые государства возникли Восточная Армения, Северный Азербайджан и Грузия. Однако 27 апреля 1920 года большевистская Красная армия без боя взяла Баку, столицу мусаватистского или националистического Азербайджанского государства, в его флаге синий цвет тюркской цивилизации сочетался с зеленым цветом ислама и красным цветом европейского социализма. Так как азербайджанцы решили послать две трети своей 30-тысячной армии в спорный горный регион, известный как Карабах, где начались стычки между армянскими и азербайджанскими общинами, грузинский большевик Григорий (Серго) Орджоникидзе (главный политический комиссар) и не кто иной, как Тухачевский (военный командир), сочли момент благоприятным для нападения[2006]. Помимо этого, в Баку — что было крайне нетипично для регионов с мусульманским населением — насчитывалось много промышленных рабочих, среди которых было немало большевиков, приветствовавших вторжение красных. Более того, Баку стал трамплином для дальнейшего наступления: в этом отношении мы сталкиваемся с одним из редких примеров согласия между Сталиным и Троцким. На рассвете 18 мая 1920 года советский военно-морской отряд примерно из тринадцати канонерок, на борту которых находились советские моряки, пехота и конница из советского Азербайджана и этнические иранцы — портовые рабочие из Баку, — вторгся в Иран с намерением вернуть российские корабли и боеприпасы, прежде находившиеся под контролем вождя белых Деникина, а теперь попавшие в руки англичан, оккупировавших Иран[2007].

Десантом руководили Федор Раскольников и Орджоникидзе, который рассудил, что англичане могут попытаться переоснастить суда и снова послать их в бой против красных. Однако на деле британские военные передали всю свою добычу большевикам и отступили вглубь страны, в направлении Тегерана. «Английская колониальная политика столкнулась в Энзели с реальными силами пролетарского государства и потерпела поражение», — писала жена Раскольникова, советская журналистка Лариса Рейснер[2008]. 24 мая Мирза Кучек-хан (г. р. 1880), вождь давнего антиколониального и конституционалистского движения в лесах Гиляна на севере Ирана, противодействовавший как русским, так и британским посягательствам, поддался на уговоры и, пользуясь вторжением красных, называвших себя борцами с империализмом, объявил себя главой Персидской советской социалистической республики в провинции Гилян[2009]. Лев Карахан, представитель наркомата иностранных дел, находившийся при силах вторжения, телеграфировал в Москву: «следует добиться объединения трудящихся с буржуазными демократами во имя свободы Персии и подстрекать их к борьбе с англичанами и их изгнанию из страны», хотя и выступал против полноценной советизации Ирана по причине его слабой развитости[2010]. Однако нарком иностранных дел Георгий Чичерин обращался к Ленину с горькими жалобами, отмахиваясь от этой «Сталинской Гилянской республики»[2011].

Коалиция Кучек-хана — левые радикалы и конституционалисты, анархисты и курдские племенные вожди, антиимпериалистические силы и русские — была нестабильной, а сам он не желал играть роль автократа в духе Ленина; собственно говоря, в июле 1920 года он вернулся из столицы провинции (Решт) назад в лес, отдав все дела на откуп советским представителям и иранским коммунистам[2012]. Иранские большевики строили планы объединения своих пестрых полуторатысячных повстанческих сил, состоявших из иранских лесных партизан, азербайджанцев, проживавших по обе стороны границы, курдов и армян, с подкреплениями из рядов Красной армии и похода на Тегеран. Из этого ничего не вышло по причине иранского противодействия. Однако Орджоникидзе, гордый своими успехами в северном Иране, стал одним из инициаторов Съезда народов Востока, запланированного к проведению в Баку, превратившемся в каспийскую витрину внимания Москвы к интересам мусульман, и с конца июля 1920 года принял участие в его подготовке[2013].

Съезд народов Востока, на тот момент крупнейшее мероприятие под эгидой Коминтерна, начал работу 1 сентября 1920 года, вскоре после того, как на западе большевики были разбиты поляками. По замыслу Коминтерна, целевой аудиторией съезда являлись «порабощенные массы» Турции, Армении и Персии, и словно по заказу, 20 августа 1920 года был заключен Севрский договор, навязанный Антантой побежденной Османской империи и ставший демонстрацией британского и французского диктата на Ближнем Востоке: закреплялись нефтяные и торговые концессии стран Антанты на османских землях, находившаяся там немецкая собственность переходила к Антанте, началось расчленение османских земель — одна из тайных военных целей Антанты — на подмандатные территории и протектораты. Между тем в Баку собралось почти 1900 делегатов, включая примерно 60 женщин; наиболее многочисленными контингентами были тюркоязычные и ираноязычные делегаты, за которыми следовали армяне и русские и, наконец, грузины. Кроме того, прибыли делегации из Индии (15 человек) и из Китая (8 человек). Многие участники съезда — возможно, большинство — были не коммунистами, а радикальными националистами[2014]. В своем манифесте съезд требовал «освобождения всего человечества от ярма капиталистического и империалистического рабства»[2015]. Выступления на русском тут же переводились на азербайджанский и персидский языки. Перед делегатами выступили Карл Радек, венгерский изгнанник Бела Кун и американец Джон Рид, однако главным оратором был Зиновьев, председатель Коминтерна. «Братья, — распинался он, — мы призываем вас к священной войне прежде всего против английского империализма! (Буря аплодисментов, долгие крики „ура“. Члены съезда встают, потрясая оружием. Оратор долго не может продолжать. Все члены стоят и аплодируют. Крики: „Клянемся!“»[2016].)

Собственно говоря, Коминтерн не имел единой позиции по отношению к колониальному миру. Ленин указывал, что с учетом незначительного размера колониального пролетариата тамошним коммунистическим партиям следует вступать в коалиции с буржуазными националистами с целью освобождения колониальных народов из-под власти империалистических держав. Но прочие, такие как Манабендра Нат Рой из Бенгалии, считали, что коммунисты из колоний должны быть готовы сами взять власть. Некоторые делегаты полагали, что следование первой стратегии не исключает переключения в благоприятный момент на вторую[2017]. Но Рой отказался приезжать на съезд в Баку, презрительно называя его «зиновьевским цирком»[2018].

Сталин не приехал в Баку — еще продолжалась война с Польшей, — однако будучи наркомом по делам национальностей, он находился в более плотном контакте с коммунистами из числа национальных меньшинств Советской России, чем какой-либо другой представитель большевистской верхушки[2019]. Не то чтобы он получал удовольствие от беспрерывных свар между представителями разных народов, лелеявшими безмерные обиды и выдвигавшими беспредельные претензии. Как вспоминал его заместитель по наркомату Станислав Пестковский, Сталин «вдруг исчезал. Делал он это чрезвычайно ловко. Сказав: „Я на минутку“, он исчезал из комнаты и прятался в одном из закоулков Смольного и Кремля. Найти его было почти невозможно. Сначала мы его ждали, а потом расходились»[2020]. Впоследствии, во время гражданской войны, Сталин почти всегда находился на фронте[2021]. Даже во время своих появлений в наркомате он старался препятствовать попыткам персонала упорядочить политический процесс (его решения, принимавшиеся без консультаций с подчиненными, провоцировали их на обращение с жалобами в ЦК)[2022]. Наркомату не подчинялись такие территории, как Азербайджан, Белоруссия и Украина, которые, даже подвергшись ресоветизации, формально оставались независимыми от Советской России. Полномочия наркомата не распространялись и на большую часть населения Советской России (то есть русских); в его ведении находились лишь национальные меньшинства, составлявшие 22 % населения РСФСР. Впрочем, в этой связи Сталин опекал кучку исламских радикалов, которых в шутку называли «советскими шариатчиками», в частности башкира Ахметзаки Валиди (г. р. 1890) и татарина Мирсаида Султан-Галиева (г. р. 1892).

Татары и башкиры, жившие к северу от Каспийского моря — они были самыми северными мусульманами в мире, — входили в число тюркоязычных народов, однако татары были намного более многочисленным и оседлым народом, в то время как башкиры по-прежнему вели полукочевой образ жизни. Они смешивались друг с другом. Татарин Султан-Галиев, родившийся в деревне под Уфой (Башкирия), был сыном учителя в мактабе, преподававшего по «новому методу» («джадид»), предложенному исламским модернизатором Исмаилом Гаспринским. Отец Султан-Галиева, помимо татарского и арабского языков, обучил сына русскому, что позволило тому поступить в Казанскую учительскую школу — инкубатор татарской элиты, включая большинство татарских большевиков[2023]. В 1917 году, отвечая другим мусульманам, которые объявили его предателем за сотрудничество с большевиками, Султан-Галиев указывал:

Они же объявили войну против английского империализма, угнетавшего Индию, Египет, Афганистан, Персию и Аравию. Они же являются теми, кто поднял оружие против французского империализма, поработившего Марокко, Алжир и другие арабские государства Африки. Как же мне не ходить к ним?[2024]

Он участвовал в организации обороны Казани от белых, и несмотря на то, что являлся откровенным внутрироссийским татарским империалистом и пантуранцем, чьи амбиции простирались от Казани до Ирана и Афганистана, Турции и Аравии, превратился благодаря Сталину в виднейшего российского коммуниста-мусульманина, получив должность главы Центрального бюро коммунистических организаций народов Востока. Неформально он был известен как председатель Мусульманской коммунистической партии, хотя такой организации не существовало в природе. Что касается тюрколога башкира Валиди, тот был не коммунистом, а умеренным социалистом и башкирским патриотом, по-иному обеспечившим себе покровительство Сталина: в тяжелые дни войны с Колчаком Валиди предложил перейти к красным вместе со своим башкирским войском численностью в 6500 человек, с которым он воевал на стороне адмирала. Сталин в связи с проходившими в Москве переговорами с Валиди выступил в «Правде» (2.03.1919) с льстивой статьей «Наши задачи на Востоке», в которой отмечал, что восточные окраины Советской России с их 30-миллионным тюрко- и ираноязычным населением «представляют богатейшее разнообразие отсталых в культурном отношении народов, либо не вышедших еще из средневековья, либо недавно только вступивших в область капиталистического развития <…> [Их] культурная ограниченность и бытовая отсталость, которые не могут быть ликвидированы одним взмахом, все же дают (и дадут еще) чувствовать себя в деле строительства Советской власти на Востоке». Эта проблема требовала решения[2025].

Переговоры Сталина с башкирами проходили одновременно с Первым конгрессом Коминтерна, а затем с VIII съездом партии, и Валиди, оказавшись в Москве, обнаружил, что по сравнению с известными ему твердолобыми антинационалистами-люксембургистами «Ленин и Сталин действительно выглядели весьма положительными людьми». Кроме того, Валиди встречался и с Троцким и отмечал, что Сталин с Троцким ненавидят друг друга (и наперегонки друг с другом стремятся угодить ему). Помимо этого, он разглядел в Сталине провокатора. Как вспоминал Валиди, чуть позже, на Украине, Сталин пригласил его в свой поезд, которым он пользовался в годы гражданской войны, избрав своим местом жительства вагон еще царских времен. «Мы пили грузинское вино и ели жареных цыплят, — писал Валиди. — Сталин был ласков. Лез ко мне в душу, говорил, что он, восточный человек, работает исключительно для нас, восточных людей, представителей малых униженных народов. А все наши беды происходят от Троцкого, которого он называл еврейским интернационалистом. Он [Сталин] хорошо понимает нас, так как будучи сыном грузинского писателя, сам вырос в национальной среде. Обвинял русских в шовинизме и ругал их. Он, как и Ленин, говорил, что я должен работать во всероссийском масштабе, а не заниматься слишком много делами управления малого народа: все народы постепенно обретут свои права»[2026]. Эта азиатская поза входила в число тех сторон Сталина, которых почти никто никогда не видел[2027].

За то, что он предал Колчака накануне запланированного белыми весеннего наступления, Валиди был награжден созданием Башкирской автономной советской социалистической республики (АССР), договор о которой был подписан 20 марта 1919 года — на третий день VIII съезда партии (Ленин спешил заключить соглашение, чтобы похвастаться им перед съездом). Башкирские командиры-белогвардейцы неожиданно превратились в Башкирский революционный комитет — это превращение не вызывало доверия ни у той, ни у другой стороны[2028]. (Валиди впоследствии признавался, что вел переговоры с советскими властями втайне от своих людей[2029].) Башкиры в царской России никогда не были крепостными, имели право на формирование башкирских военных частей и насчитывали до 2 миллионов человек, проживавших на юго-западных склонах Урала. Валиди, определяя границы автономии, добивался не максимального размера ее территории, а того, чтобы в ее пределах оказалось как можно больше башкир и как можно меньше русских колонистов. Итогом стало создание малой Башкирии[2030]. Но татарских националистов все равно охватила ярость: их мечте о Большой Татарии, включающей в свой состав Башкирию, был нанесен смертельный удар[2031].

Башкирская республика, созданная Сталиным в 1919 году — как и более ранние планы объединения татар с башкирами, — не являлась порождением какой-либо продуманной стратегии типа «разделяй и властвуй» в отношении национальных меньшинств; скорее, это была импровизация, направленная на раскол антибольшевистских сил[2032]. Впрочем, на низовом уровне дело обернулось катастрофой. Наплыв русских и прочих небашкирских коммунистов в регион повлек за собой прямой и косвенный саботаж автономии: они боролись за построение коммунистического мира, а не за «права» какой-то малой нации. В то же время местные офицеры Красной армии восприняли это соглашение как капитуляцию и начали разоружать и арестовывать башкирских бойцов, спровоцировав мятеж. Более того, орды красной конницы занимались массовыми грабежами, убийствами и изнасилованиями. Их командир, не кто иной, как кавалерист Гай, тщетно пытался навести в их рядах дисциплину (впоследствии его обвиняли в том, что он, будучи армянином, сознательно разжигал антимусульманские настроения)[2033]. Гай не внял уговорам Валиди сохранить башкирские части в неприкосновенности, но результатом стало воссоздание Первого кавалерийского башкирского полка — однако уже на стороне Колчака. Валиди отчаянно слал Сталину телеграммы о недоразумениях и зверствах. (Сталин, находившийся в далекой Москве, приглашал его туда для дискуссий[2034].) Лишь наступление белых положило конец этой вакханалии насилия, но после того, как белых снова прогнали, красные принялись «мстить» башкирам. Кровопролития и горькие упреки стали предметом дискуссии национального масштаба, вынудив политбюро в апреле 1920 года назначить башкирскую комиссию во главе со Сталиным. Валиди вызвали в Москву, сказав ему, что он нужен там — очевидно, для того, чтобы оторвать его от базы в Башкирии. Сталин сообщил ему, что решение задержать его в Москве принял Троцкий и что Троцкого и Дзержинского беспокоит рост авторитета Валиди в восточных губерниях[2035]. Валиди встретился с башкирской «комиссией» и Каменев объявил ему, что в состав Башкирии будут включены Уфа и другие районы, большинство в которых составляли русские[2036]. 19 мая 1920 года башкирская автономия была резко ограничена: башкирские вооруженные силы, органы снабжения, финансы и многое другое отныне подчинялись непосредственно властям РСФСР[2037]. Политбюро сочло необходимым заявить, что Башкирская автономная республика представляла собой «не случайное, временное явление <…> а органическую, автономную часть РСФСР» — что свидетельствовало о наличии сомнений со всех сторон[2038].

Ограниченная башкирская «автономия» стала образцом. С 1920 по 1923 год на территории РСФСР было создано 17 автономных национальных республик и губерний[2039]. Первой после Башкирии стала Татария. Не получив Башкирии, Султан-Галиев тем не менее еще раз попытался добиться от Ленина согласия на создание большого тюркского государства Татария во главе с татарами, соединенного с Туркестаном и казахскими степями — образования, напоминающего замышлявшуюся Пилсудским федерацию с участием Белоруссии и Литвы и во главе с поляками. Вместо этого 27 мая 1920 года было провозглашено создание небольшой Татарской Автономной Советской Социалистической Республики. На ее территории проживало лишь 1,5 миллиона из 4,2 миллионов российских татар (помимо того, что три четверти татар страны оказались за ее пределами, татары стали большинством в Башкирии)[2040]. Более того, во главе правительства Татарии Сталин поставил не Султан-Галиева, а Сахиб-Гарея Саид-Галиева (г. р. 1894), человека, имевшего намного меньше сторонников среди мусульман за пределами Татарии, настроенного менее националистически, более послушного и непримиримого врага Султан-Галиева. Саид-Галиев вскоре обвинил Султан-Галиева в покушении на свою жизнь; последний заявил, что мнимое покушение было подстроено с целью его дискредитации; проведенное в Москве расследование не дало никаких однозначных результатов, выяснив лишь, что Саид-Галиев тратил большую часть своего времени на чаепития и перебранки[2041]. Султан-Галиев и его сторонники были по-прежнему полны решимости использовать все имевшиеся у них рычаги, чтобы превратить Казань в мусульманскую столицу Востока[2042]. В свою очередь, Валиди и его сторонники втайне замышляли уйти со своих официальных должностей и вступить в вооруженную борьбу с советским режимом. В июне 1920 года они ушли в подполье, присоединившись к туркестанским «басмачам». (Это слово, вероятно, произошло от тюркского basmacı и означало приграничных грабителей и разбойников вроде казаков; в русском языке так обычно называли любых мусульман, ведущих партизанскую войну против большевистского режима или по-иному оказывающих ему сопротивление.) Разъяренные русские коммунисты из Башкирской АССР — позволившие скрыться этим контрреволюционерам — устроили чистку среди оставшихся должностных лиц башкирской национальности и начали новый раунд антибашкирского террора[2043]. Измена Валиди вызвала скандал, который в принципе мог обернуться для Сталина неприятными политическими последствиями; в конце концов, Валиди считался его протеже.

В сентябре 1920 года, когда в Баку открылся Съезд народов Востока, Мирсаида Султан-Галиева — который одним из первых выдвинул идею его проведения и был приглашен на него в качестве оратора — нигде не могли найти; Сталин не позволил ему даже приехать на съезд. Однако Валиди улизнул от охотившихся на него чекистов, по железной дороге и с помощью других видов транспорта прибыл из Туркестана в Баку и принял участие в Съезде народов Востока, несмотря на то что политическая полиция прочесывала Баку в его поисках[2044]. 12 сентября Валиди написал письмо Ленину, Сталину, Троцкому и Рыкову, в котором осуждал советскую политику в отношении национальных меньшинств, заявляя, что она равносильна царской колониальной практике, и сетовал на то, что Сталин обманул его. Он видел в грузине «неискреннего, замаскированного диктатора, который играет людьми». Сталин пытался выманить Валиди в Москву, якобы отправив ему послание, в котором отмечал, что тот «гораздо умнее и энергичнее Султан-Галиева» и вообще является «поразительной, сильной личностью, обладающей характером и силой духа, человеком действия», доказавшим, что он «способен сколотить армию из басмачей». Валиди так никогда и не был пойман[2045].

Среднеазиатский ковчег[2046]

В бывшем царском Туркестане возникали многочисленные центры власти. Туркмены уже в 1918 году с отвращением свергли власть большевиков, на смену которой пришло антибольшевистское Закаспийское правительство, преимущественно пролетарское, однако его отчаянная потребность в реквизициях хлеба спровоцировала восстание, после чего власть Закаспийского «правительства» свелась к теневому присутствию в городах. Оно было ликвидировано красноармейскими частями, после разгрома сил Колчака в Сибири хлынувшими в Среднюю Азию и покорившими столицу Туркмении Ашхабад и Мерв (в июле 1919 года), Кизыл-Арват (в октябре 1919 года) и Красноводск (в феврале 1920 года). Второй главный центр власти, Ташкент, расположенный в глубине материка, находился под контролем местного Совета с преобладанием славян, который, как мы видели, в феврале 1918 года утопил в крови мусульманскую Кокандскую автономию. Ташкентский совет в январе 1919 года пережил внутренний путч, устроенный его собственным военным комиссаром, который казнил четырнадцать главных местных коммунистов, а затем, по словам британского очевидца, «напился» и был смещен отрядом застрявших в тех краях пленных венгров[2047]. Жертвами показного красного террора, по оценкам, стали 4 тысяч человек, помимо умерших от нехватки продовольствия, в то время как Сталин 12 февраля 1919 года инструктировал Ташкентский совет: «Необходимо поднять культурный уровень трудовых слоев, просветить их социалистически, развить литературу на местных языках, ввести наиболее близких к пролетариату местных людей в советские организации, приобщить их к делу управления краем»[2048]. В Ташкент из России пришли части Красной армии под командованием Михаила Фрунзе, крестьянского парня, чья мать была русской, а отец — молдаванином, служившим армейским фельдшером в царском Туркестане, где мальчик и появился на свет. Фрунзе не имел специальной военной подготовки, но в ноябре 1919 года он предпринял решительные меры по борьбе с повстанческим движением «басмачей»[2049]. Последними независимыми центрами власти в Туркестане остались два небольших «эмирата» — Хива и Бухара, пользовавшиеся в царской России особым статусом, а после 1917 года так и не оказавшиеся под контролем красных. Они походили на драгоценные камни, сверкавшие за почти не охраняемой витриной на глазах у вооруженных до зубов грабителей.

Бухара обладала в исламском мире внутренней Азии культовым статусом как центр традиционного исламского образования и суфизма, и некоторые осведомленные большевики предупреждали о возможных последствиях ее захвата силой оружия[2050]. «Полагаю, что в военном смысле разгромить их армию будет нетрудно, — писал Ленину весной 1920 года Герш Бройдо, представлявший в Туркестанской комиссии наркомат иностранных дел, — но при этом возникнет ситуация продолжительной войны, в которой Красная армия окажется не освободительницей, а оккупантом, а бухарские партизаны приобретут облик защитников <…> Этой ситуацией воспользуются реакционеры». Он предупреждал, что захват Бухары приведет к сплочению широких мусульманских и тюркских слоев против советского режима[2051]. Однако Фрунзе это не остановило. Сперва была взята Хива, в которой в июне 1920 года было провозглашено создание Хорезмской народной советской республики. Вслед за этим, 24 июля 1920 года, Фрунзе в письме Ленину указывал, что ждать внутреннего революционного процесса в Бухаре можно вечно, и вместо этого настаивал на революции «извне»[2052]. Подготовка к штурму Бухары велась одновременно с финальным наступлением Красной армии на Варшаву. 30 августа 1920 года, после того как кучка тюркских коммунистов инсценировала «восстание» и запросила о «помощи», 15-тысячные силы Красной армии вторглись в Бухарский эмират. Бухарские войска, включая иррегулярные части, превосходили их численностью по меньшей мере вдвое, но красные обладали преимуществом в вооружении, имея в том числе 11 аэропланов, которые подвергли бомбардировке старый город с его древними мечетями и минаретами, караван-сараями, святилищами и могилами. 2 сентября красные взяли Арк — могучую цитадель эмира, после чего город был охвачен обширными пожарами и массовыми грабежами: добычей становились шелковые кафтаны, драгоценности и даже камни. Об участи, постигшей гарем, остается лишь догадываться. 4 сентября Фрунзе отдал приказ о прекращении грабежей, угрожая солдатам расстрелами, но он сам стал обладателем дорогих клинков и прочих трофеев. Утверждается, что больше всего добычи дали погреба эмира, в которых династия столетиями накапливала сокровища, оценивавшиеся в сумму до 15 миллионов золотых рублей; все эти ценности были изъяты для «перевозки» в Ташкент. Сам эмир бежал в Афганистан, возможно, прихватив с собой часть своих богатств[2053]. Он был последним из прямых потомков монгольского властителя Чингисхана, правивших где-либо в мире.

Фрунзе был переведен в Крым и поставлен во главе войск, которым вскоре предстояло прогнать белую армию барона Врангеля за границу, навсегда покончить с сопротивлением белых и обеспечить этому красному командиру невиданные воинские почести. Однако отъезд Фрунзе из Туркестана был омрачен поступавшими в Москву донесениями о позорном поведении его бойцов, занимавшихся грабежами, и о неоправданном разрушении Бухары[2054]. Известия о разграблении Бухары разлетелись по всему Востоку, подпортив репутацию советской власти[2055]. Екаб Петерс, полномочный представитель ЧК в Туркестане, за спиной Фрунзе писал Дзержинскому и Ленину о бесчинствах красноармейцев. По всей Евразии красные грызлись друг с другом из-за военных трофеев и прерогатив неограниченной власти — милицейские оперативники с армейскими офицерами, партаппаратчики с милицией, уполномоченные из центра с местными царьками. Москву заваливали доносами; «неудобных» людей могли оклеветать или просто расстрелять. Но мало где это сведение счетов достигало такого уровня, как в Туркестане, и мало где при этом ссылались на высокие принципы.

Петерс (г. р. 1886), принадлежавший к латышам — прибалтийскому народу, проживавшему на крайнем северо-западе страны, — вступил в конфликт с Фрунзе, принадлежавшим к молдаванам — народу из Причерноморья, региона на крайнем юго-западе страны — и родившимся (в 1885 году) в Пишпеке[2056], городе далеко на востоке, в тени вершин Памира. Петерс не был расчетливым карьеристом, пытавшимся залезть на столб, обмазанный салом: он уже находился на самой вершине, имея репутацию основателя ЧК, и даже недолгое время заменял Дзержинского в качестве председателя ЧК (во время неудачного выступления левых эсеров, когда Дзержинский был взят в заложники). Правда, Петерс был не из тех, кто стесняется искажать факты; например, в партийной автобиографии он называл себя сыном бедного крестьянина, в то время как ранее рассказывал американской журналистке, что его отец имел много земли и нанимал батраков. Впрочем, так поступали все. Конечно, в описании женщины он предстал «напористым, стремительным, нервным маленьким человеком с копной вьющихся черных волос, вздернутым носом, придававшим его лицу сходство с вопросительным знаком, и голубыми глазами, полными человеколюбия»[2057]. Петерс не отличался ни малейшей брезгливостью и в том, что касалось революционной и классовой войны: в 1919 году он осуществлял в Петрограде массовые казни бывших деятелей старого режима, выявляя их с помощью телефонной книги и отправляя за ними своих людей. С другой стороны, как представитель старой школы он был нетерпим к коррупции. После разграбления Бухары он арестовал красного командира Белова, при котором обнаружили мешок с золотом, серебром и деньгами[2058]. Это побудило Петерса к тому, чтобы приказать своим чекистам остановить и окружить поезд Фрунзе. «Вчера вечером, — в ярости писал Фрунзе в Ташкент 21 сентября 1920 года — …во всем составе, кроме меня и [Глеба] Бокия, был произведен обыск в обстановке, дискредитировавшей меня в глазах всех подчиненных».

Фрунзе утверждал, что ташкентским властям отправлен список всех бухарских ценностей, конфискованных им и погруженных в его поезд, и что копию этого списка получил и Петерс. Московскому партийному секретарю Вячеславу Молотову пришлось изрядно потрудиться, чтобы похоронить это дело в Центральной контрольной комиссии партии и снять с повестки дня поднятый Петерсом вопрос о революционном трибунале. Тем не менее Дзержинский впоследствии обратился к одному из своих наиболее надежных оперработников с просьбой: «…наведите справки, куда девалось и как было распределено (кому сколько) золото эмира Бухарского»[2059]. Результаты расследования остались неизвестны.

24 сентября 1920 года было торжественно провозглашено создание Туркестанской «автономной советской социалистической республики»[2060]. 8 октября последовало создание Бухарской народной советской республики в пару к Хорезмской. В этих туркестанских событиях Сталин не сыграл практически никакой роли — но вскоре его поступки станут определять судьбу Средней Азии. Между тем во время покорения Туркестана начало или продолжило свою карьеру поразительно большое число лиц, занявших в будущем высокие должности в системе личной диктатуры Сталина. Например, Валериан Куйбышев, при Сталине возглавлявший Комиссию партийного контроля, весной-летом 1920 года был председателем Туркестанской комиссии, принимая меры к укреплению большевистской власти и планируя завоевание эмирата. Под началом Фрунзе служил Бокий, при Сталине возглавивший секретный шифровальный отдел ОГПУ, который играл ключевую роль. Во главе регистрационно-информационного отдела политуправления Туркестанской армии стоял никому не известный молодой работник — Александр Поскребышев, ставший главным помощником Сталина и десятилетиями подбиравший людей для закулисных дел диктатуры. В сентябре 1920 года в Туркестан в качестве высокопоставленного партаппаратчика был направлен другой молодой партийный работник — Лазарь Каганович[2061]. В том же месяце вместо Фрунзе начальником Туркестанского фронта и Туркестанского бюро Коммунистической партии был назначен Григорий Сокольников (он же Гирш Бриллиант). В Ташкенте Сокольников провел местную денежную реформу, выведя из обращения обесценившиеся местные деньги — при Сталине ему в качестве наркома финансов предстояло осуществить в Москве общенациональную денежную реформу. Помимо этого, Сокольников отменил в Туркестане реквизиции, введя вместо них натуральный налог — в Москве подобные меры будут названы новой экономической политикой. Туркестан играл роль политической лаборатории и трамплина для карьеры многих большевиков.

Чужой триумф

Проигранные войны всегда оставляют свой след на политических системах. 22 сентября 1920 года, когда поражение в войне с Польшей еще не стало историей, Ленин выступил с невнятным докладом о нем на открытии IX партийной конференции в Москве в присутствии 241 делегата (из них 116 — с правом голоса). Как утверждал Ленин, поскольку красные нанесли поражение белым армиям, этим марионеткам Антанты, «Оборонительный период войны со всемирным империализмом кончился и мы можем и должны использовать военное положение для начала войны наступательной». Предполагалось «прощупать штыком» реальный уровень готовности революции в Польше, представлявшей собой «центр всей теперешней системы международного империализма», как и в Германии, но выяснилось, что «эта готовность мала». Тем не менее Ленин приходил к оптимистичному заключению: «Мы уже надорвали Версальский договор и дорвем его при первом удобном случае», поскольку «несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца»[2062]. Политический отчет Ленина даже не выносился на голосование (это был первый подобный случай на каком-либо партийном собрании после прихода к власти), а сам Ленин даже не счел нужным являться на заключительное заседание (25 сентября)[2063]. В изложении речи Ленина, помещенном в «Правде», были опущены слова о «наступательной войне», как и о попытках «советизации Польши», не говоря уже про «катастрофическое», «гигантское», «неслыханное поражение»[2064]. В ходе развернувшейся на конференции дискуссии Радек однозначно возложил вину на Ленина, призывая к тому же и других. ЦК с его революционизмом пришлось защищать Сталину. Неожиданно Троцкий устроил разнос Сталину за то, что тот обманул ЦК — сообщив, что отступающая польская армия полностью утратила боеспособность, — и саботировал кампанию, не выполнив приказа о переводе войск на другой фронт. Ему вторил и Ленин, обрушившийся с яростными нападками на своего грузинского протеже.

На второй день (23 сентября) Сталин, потребовавший, чтобы ему позволили ответить Троцкому и Ленину, поведал конференции, что выражал сомнения в отношении польской кампании[2065]. В самом деле, наступление на Варшаву было делом рук Тухачевского и Сергея Каменева. Но разумеется, главным виновником поражения был Ленин, и сейчас он выбивал почву из-под ног у Сталина, перекладывая вину со своего чрезмерно оптимистичного восприятия революционной ситуации на чрезмерный темп военного наступления[2066]. Собственно говоря, если бы Тухачевский подошел к Варшаве всего тремя днями ранее, то его безумный план мог бы привести польский лагерь в полное расстройство[2067]. Но что бы дало взятие Варшавы?[2068] Тухачевский имел не больше возможностей удержать Варшаву, чем Пилсудский — удержать Киев. Красная армия заранее знала, что она не в силах оккупировать всю страну, и не намеревалась делать этого, однако предложенное Лениным оправдание этой войны — разжечь в Польше пролетарское восстание — не сработало[2069]. С польской стороны почти никто не перебегал к красным; даже этнические украинцы и белорусы не спешили вставать под красные знамена в сколько-нибудь больших количествах. Что касается Польской коммунистической партии, ее численность была ничтожной и ей приходилось состязаться за поддержку со стороны рабочих — не говоря уже о крестьянах, составлявших большинство населения, — с еврейским Бундом, «Поалей Цион», социал-демократами и с самостоятельными массовыми польскими профсоюзами[2070]. Низовые польские революционные комитеты были созданы только в районе Белостока и просуществовали меньше месяца[2071]. Даже глава Центрального польского революционного комитета в Белостоке, ссылаясь на чувство национальной солидарности, призывал не увлекаться надеждами разжечь в Польше пролетарскую революцию[2072]. Ленин проигнорировал эти предупреждения.

По крайней мере в частном порядке Ленин был способен на выражение сожаления[2073]. Но Тухачевский еще много лет так ни в чем и не раскаялся[2074]. «…схватка польского капитала с русской пролетарской революцией разрасталась в масштаб европейский, — утверждал он в курсе лекций об этой войне, одна из глав которого называлась „Революция извне“. — Разговоры о пробудившемся национальном чувстве среди польского рабочего класса в связи с нашим наступлением являются, конечно, следствием проигрыша нами кампании <…> Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и если бы не наши стратегические ошибки, не наш военный проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией западноевропейской»[2075]. Тухачевский воздерживался от того, чтобы возлагать вину лично на Сталина[2076]. Однако остальные, в том числе и, между прочим, Борис Шапошников, царский штабной офицер, вскоре после этого ставший начальником штаба Красной армии, открыто обвиняли Юго-Западный фронт — Егорова и Сталина — за необеспечение «взаимодействия двух фронтов»[2077].

Итак, налицо были безумно просчитавшийся Ленин, аристократ Тухачевский, отчасти с подачи которого Советская Россия вляпалась в наступательную войну с целью разжечь «революцию извне», и пролетарий Сталин, выступавший против такого авантюризма и за неподчинение приказам назначенный козлом отпущения[2078].

Тем временем на полях сражений Советам везло. 7 октября 1920 года польские силы вновь взяли Вильно, родной город Пилсудского, но Тухачевскому удалось остановить отступление Красной армии на рубеже траншей Первой мировой войны (как он писал о себе впоследствии, «Наступал до Варшавы, отступал до Минска»)[2079]. Изнуренные противники 12 октября 1920 года договорились в Риге о перемирии (вступавшем в силу 18 октября); новая граница проходила примерно в 125 милях к востоку от Линии Керзона. В тот же день глава Коминтерна Зиновьев находился в немецком городе Галле, прибыв туда на специальный конгресс Независимой социал-демократической партии с намерением расколоть ее и присоединить ее левое крыло к малочисленной партии германских коммунистов. На тот момент в рейхстаге числилось 103 независимых социал-демократа наряду с 278 социал-демократами и двумя коммунистами. Зиновьева ожидал решительный отпор со стороны Рудольфа Гильфердинга и старого соперника Ленина, меньшевика Мартова, однако делегаты, заседавшие в зале, украшенном символами советской власти, проголосовали так, как хотела Москва[2080]. «Мы идем к полной ликвидации денег, — утверждал Зиновьев. — Мы платим зарплату натурой. Мы отменили плату за проезд в трамвае. У нас есть бесплатные государственные школы, бесплатные, пусть пока еще скудные, обеды, бесплатные квартиры, бесплатное освещение. Мы воплощаем все это в жизнь очень медленно, в тяжелейших условиях. Нам приходится беспрестанно сражаться, но у нас имеется выход, план»[2081]. Немецкие власти, зачем-то выдавшие Зиновьеву визу, поспешно депортировали его. Тем не менее к декабрю около 300 тысяч из 890 тысяч независимых социал-демократов перешли в Коммунистическую партию, и численность последней выросла до 350 тысяч человек[2082]. В самом сердце Европы неожиданно объявилась массовая коммунистическая партия[2083]. В то же время немецкие социал-демократы резко ослабли, что повлекло за собой самые серьезные последствия.

Вооруженные столкновения с румынскими силами прекратились, однако 28 октября 1920 года державы Антанты признали в Бухаресте аннексию Бессарабии большой Румынией; Советская Россия отказалась подписывать договор и потребовала плебисцита, но это требование было проигнорировано[2084].

В ходе войны с поляками красные потеряли около 25 тысяч человек убитыми и тяжело раненными; потери поляков составили до 4500 убитых, 22 тысяч раненых и 10 тысяч пропавших без вести[2085]. Еще 146 тысяч красноармейцев оказалось в плену в Польше и Германии; возможно, от 16 тысяч до 18 тысяч из них умерло в польских лагерях военнопленных, хотя, в принципе, это вопрос спорный (еще тысяча отказалась вернуться). Из 60 тысяч польских пленных, попавших в плен к красным, живыми на родину вернулось около половины (возвращаться отказались около 2 тысяч)[2086]. Ленин пытался найти утешение в том, что «не приобретя международной победы, единственной и прочной победы для нас, мы отвоевали себе условия, при которых можем существовать рядом с капиталистическими державами»[2087]. Разумеется, ничего подобного отвоевано не было. Что касается Пилсудского — который после стольких жертв также оказался примерно там же, где был до вторжения на Украину, — то он отзывался о кампании, в ходе которой погибли и стали инвалидами десятки тысяч человек, как о «детской потасовке»[2088].

Между тем Красная армия, не дожидаясь весны, перебрасывала крупные формирования с Польского фронта на юг, против Врангеля. 7 ноября 1920 года, на третью годовщину революции, 135 тысяч человек под началом Михаила Фрунзе посредством сложного маневра ворвались на Крымский полуостров. «Сегодня мы можем праздновать нашу победу», — заявил Ленин на торжественном заседании в Большом театре[2089]. И действительно, вскоре после этого Врангель распорядился о полной эвакуации в район черноморских проливов и в Константинополь. 13–16 ноября из Севастополя, Ялты и прочих крымских портов вышло 126 кораблей, с которыми Россию покидало почти 150 тысяч солдат, членов их семей и прочих гражданских лиц; сам Врангель отбыл на борту «Генерала Корнилова»[2090]. Многие из оставшихся пали жертвами чекистов, казнивших тысячи человек, включая женщин[2091]. Таким образом, вскоре после того, как амбициям «белой» Польши, намеревавшейся сменить Советскую Россию в качестве великой державы в Восточной Европе, был поставлен предел, внутри России белые потерпели окончательное поражение. Это не принесло Сталину никаких лавров: первоначально получив задание разгромить Врангеля, после Польской кампании он подал в отставку со всех военных должностей.

Тревожная зима (1920–1921)

Белые во многих отношениях невольно оказали большевикам большую услугу, еще сильнее оттолкнув от себя крестьян, но после того, как в 1920 году белые перестали служить источником военной угрозы, большевики остались один на один с озлобленным большинством населения. Парадокс, но, как выразился один историк, «заключение мира с Польшей и устранение Врангеля с точки зрения коммунистов были им психологически невыгодны»[2092]. Эти события устранили непосредственную угрозу и в то же время выявили агрессивную некомпетентность режима. Так, если кризис 1918 года был преодолен мобилизацией на гражданскую войну, а с военными кризисами 1919–1920 годов удалось справиться главным образом благодаря политическим ошибкам белых, то осенью-зимой 1920–1921 годов разразился новый и во многих отношениях более глубокий кризис: жители Советской России не только замерзали, голодали и много болели, но и ожесточились. Подобно всякому чрезмерному насилию, война, и особенно гражданская война, вносит изменения в политический выбор и поведение, вследствие чего представления о политической «поддержке», порожденные обстоятельствами мирного времени, оказываются значительно более трудноприменимыми на практике[2093]. Тем не менее лишения и в какой-то степени разочарование, возможно, были еще более сильными, чем четыре года назад при Николае II, накануне Февральской революции.

Крестьяне, атакуемые со всех сторон, были вынуждены выбирать ту или иную сторону, по крайней мере до тех пор, пока армии не уходили дальше. Как резюмировал в поэтической форме писатель Виктор Шкловский, «Пройдут и белые, и красные, и другие многие, не имеющие цвета …»[2094]. Разумеется, крестьяне прекрасно понимали, что белые желают вновь посадить им на шею прежних помещиков и отрицают национальные различия, но крестьяне ненавидели и большевиков с их призывом в армию и насильственными реквизициями хлеба. Сопротивление крестьян большевикам с их изъятиями зерна уже к середине 1918 года приняло обширные масштабы по всей Евразии[2095]. Хлебозаготовительные отряды переходили от использования винтовок к пулеметам, а временами и к бомбам. Но крестьяне все равно сопротивлялись. «Деревня теперь прекрасно вооружена, и редкая экспедиция [за хлебом] обходится <…> без человеческих жертв», — сообщалось в одной газете. В 1918 году в Уфе, согласно сообщению «Правды», «Банда голодных „партизан“ напала на хлебный поезд. Сперва они разобрали рельсы, а затем обстреляли охрану поезда»[2096]. Очевидной альтернативой являлось бы учреждение системы рыночных стимулов, которая бы позволила крестьянам решить продовольственный кризис, выплачивая фиксированный налог, а доход от своего тяжелого труда оставляя себе. Но в тех случаях, когда крестьяне требовали свободной торговли, большевистские агенты считали это проявлением темнейшего невежества[2097]. Тем не менее крестьяне напоминали всем и всюду, что они сами совершили свою собственную революцию.

В августе 1920 года — когда Ленин строил фантазии о низвержении всей Версальской системы посредством завоевания Польши, а Тухачевский потерял свою армию где-то к северу от Варшавы — в Тамбовской губернии, расположенной в 350 милях к юго-востоку от Москвы, вспыхнуло крестьянское восстание. Оно началось с того, что горстка крестьян убила нескольких человек из реквизиционного отряда, а затем отбила попытку репрессий со стороны большевиков; к осени 1920 года местные повстанческие силы разрослись до 8 тысяч человек. Их вождь, Александр Антонов (г. р. 1889), до революции занимался экспроприациями с целью финансировать деятельность эсеров (он был пойман и приговорен к сибирской каторге); при большевистской тирании он перешел к подпольному терроризму. Многие из крестьян-повстанцев служили в царской армии либо в Красной армии, из которой они дезертировали (войска, расположенные гарнизонами в малых городах, так скудно снабжались продовольствием, что мало чем отличались от военнопленных). Повстанцы сформировали обширную сеть, называвшуюся Союзом трудового крестьянства, проникли в ряды тамбовской ЧК, применяли партизанскую тактику при нападениях на представителей режима и его опорные пункты, иногда одевались в красноармейскую форму и создали свой оперативный штаб с персоналом, выбранным путем тайного голосования; у них была превосходно поставлена разведка и имелся сильный агитотдел. На своем съезде тамбовские повстанцы формально упразднили большевистскую власть, призвав к «победе подлинной социалистической революции», при которой крестьян-землевладельцев оставили бы в покое[2098]. Пожалуй, особенно интересным аспектом требований тамбовских крестьян было «всеобщее политическое равенство вне зависимости от класса»[2099]. Режим имел лишь самое смутное представление о происходящем. Верховный главнокомандующий Сергей Каменев сообщал правительству, что тысячи голодающих крестьян в Тамбовской, а также в Воронежской и Саратовской губерниях умоляют местные власти выдать им семенное зерно со ссыпных пунктов. Как отмечал Каменев, в некоторых случаях «эти толпы расстреливались из пулеметов»[2100]. Невзирая на понимание проблемы, проявленное Каменевым, Москва, зацикленная на идеях классовой войны, все равно не могла разглядеть масштабов катастрофы на селе; изъявления законного негодования со стороны крестьян режим рефлексивно именовал «мятежом кулаков, бандитов и дезертиров».

В феврале 1921 года в Тамбов прибыл уполномоченный центра Владимир Антонов-Овсеенко — тот самый, который в 1917 году руководил штурмом Зимнего; он перетряхнул деморализованную местную ЧК и принял энергичные меры к окружению и уничтожению крестьянской армии, однако ситуацию было не спасти одними лишь репрессиями. Урожай ожидался плохой, а политические сложности уже вынудили наркомат продовольствия «приостановить» выдачу хлеба в 13 губерниях[2101]. 9 февраля пришли донесения об еще одной мощной волне повстанческого движения в сельской Сибири, нарушившей движение поездов и доставку продовольствия[2102]. Четыре дня спустя тамбовские чекисты указывали, что «нынешние крестьянские восстания отличаются от прежних тем, что они имеют программу, организованность и план»[2103]. Василий Ульрих, один из руководителей кровавого Революционного трибунала 1920 года — заместитель председателя Военного трибунала войск вневедомственной охраны, командированный в Тамбов в начале 1921 года, так писал в Москву о ненавистных хлебозаготовительных отрядах: «все, на что они сейчас способны, — вызывать еще больше враждебности и провоцировать новые вспышки мятежа». Отнюдь не будучи мягкосердечным человеком, Ульрих тем не менее рекомендовал премировать крестьян, выказывающих лояльность к советскому режиму, с тем чтобы «заткнуть рты тем агитаторам из числа эсеров, которые заявляют, что Советская власть лишь обирает крестьян»[2104]. В итоге в том феврале 1921 года политика принудительного изъятия установленных квот зерна по фиксированным ценам была в Тамбовской губернии заменена натуральным налогом, который позволял крестьянам продавать значительную часть выращенного ими хлеба на рынке — это была очень существенная уступка, по крайней мере в одной губернии[2105].

«Советы без партий»

Одновременно с крестьянским восстанием в городах прошли крупные забастовки[2106]. В магазинах было впятеро меньше потребительских товаров, чем предлагалось в 1913 году. Рабочих, еще оставшихся в Петрограде, силой сгоняли на выполнение неоплачиваемых «трудовых повинностей». Наконец, 12 февраля 1921 года власти объявили о том, что из-за нехватки топлива временно закрываются 93 предприятия, включая даже знаменитый Путиловский завод; в результате почти 30 тысяч рабочих оказались перед перспективой остаться без работы и полностью лишиться пайков (при всей их скудности)[2107]. Когда десять дней спустя многие из этих предприятий вновь заработали, трудовые коллективы объявили забастовку, открыто потребовав покончить с коммунистической диктатурой и вернуться к советам, избираемым посредством подлинно свободного голосования[2108]. Группы меньшевиков и эсеров издали свои собственные антибольшевистские прокламации; ЧК ошибочно обвинила социалистов-небольшевиков в подстрекательстве к забастовкам, как будто сами рабочие были не способны выступить против репрессивной политики режима и его ошибок. 24 февраля, когда на улицах начали собираться многотысячные толпы, петроградский партийный босс Григорий Зиновьев и петроградская ЧК произвели массовые аресты социалистов-небольшевиков (было арестовано около 300 меньшевиков и эсеров), отправили юных воспитанников военных училищ разгонять демонстрантов посредством стрельбы в воздух и ввели военное положение — точно так же, как почти ровно четыре года назад, при Николае II, сделал в том же самом городе царский генерал Хабалов. Бастующих рабочих увольняли. В то же время в городе неожиданно начали выдавать дополнительные пайки, а заградотряды, препятствовавшие проезду из города в сельскую местность, были убраны. Тем не менее известия о военном положении, дополнявшие слухи о кровопролитии, дошли до близлежащей Кронштадтской крепости, расположенной в 20 милях от Петрограда на острове в Финском заливе и служившей главной базой Балтийского флота[2109].

В 1917 году в Кронштадте, при Временном правительстве, не было никакого «двоевластия», а лишь советы, благодаря которым островная крепость стала социалистическим мини-государством. В 1921 году гарнизон острова насчитывал 18 тысяч матросов и солдат, а также 30 тысяч гражданских лиц; 1 марта около 15 тысяч из них собралось на кронштадтской Якорной площади и подавляющим большинством голосов приняло резолюцию из 15 пунктов с требованием свободы торговли, а также свободы слова и печати «для рабочих и крестьян, анархистов и левых социалистических партий» — то есть для всех, кроме буржуазии и даже правых социалистов. Кроме того, матросы выдвинули лозунг «Власть Советам, а не партиям!»[2110]. Против резолюции проголосовали лишь два присутствовавших на митинге большевистских функционера, в то время как выступление председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета (то есть главы государства) Михаила Калинина, попытавшегося обратиться к матросам, те сорвали криками, а затем проголосовали против того, чтобы позволить ему продолжить. Социалистический режим столкнулся с решительным социалистическим мятежом в рядах своих вооруженных сил.

Вечером того же 1 марта матросы создали Временный революционный комитет, поручив ему поддерживать порядок на острове и провести подготовку к свободным и честным тайным выборам в Кронштадтский совет с участием альтернативных кандидатов. На следующий день в Доме просвещения (бывшем Инженерном училище) Степан Петриченко (г. р. 1892), писарь с линкора «Петропавловск», бывший коммунист, лишившийся партийного билета во время «перерегистрации», открыл собрание, на котором присутствововало 202 делегата, а президиум состоял исключительно из беспартийных. Находившиеся в крепости коммунисты явились в партийную штаб-квартиру и потребовали 250 гранат, но тем же вечером большинство членов партии и сотрудников ЧК сбежало по льду на материк — Революционный комитет пришел к власти без пролития крови. На следующий день московский режим выступил с заявлением за подписями Ленина и Троцкого, в котором восстание осуждалось как «белогвардейский заговор», инспирированный французской разведкой, и принявший «эсеровско-черносотенные» резолюции[2111]. Некоторые сотрудники ЧК не грешили против истины, сообщая, что матросы требуют «свободы печати, снятия заградительных отрядов, свободы торговли и перевыборов в советы на основе всеобщего и тайного голосования»[2112]. Тем не менее большевистская тайная полиция взяла в Петрограде жен и детей матросов в заложники, установила блокаду острова, перерезав всякую связь с ним, и разбрасывала с аэроплана листовки: «Вы окружены со всех сторон <…> У Кронштадта нет хлеба, нет топлива»; «Вам рассказывают сказки, будто за вас стоит Питер…»[2113]. В отличие от 1917 года матросы не имели возможности донести до страны правду о своем восстании. Режим пользовался монополией на печать, чтобы очернять восставших и поднимать своих приверженцев на борьбу с матросами и солдатами из пролетариев во имя высшей пролетарской цели — защиты революции. Более того, в распоряжении властей, в отличие от 1917 года, находилось надежное орудие репрессий — ЧК.

В самой Кронштадтской республике разразилась бурная дискуссия о том, не стоит ли перейти в атаку и захватить Ораниенбаум, расположенный на материке к югу от Кронштадта, или Сестрорецк — город на материке к северу от Кронштадта — с целью расширить оборонительный периметр острова, но Революционный комитет отверг эту идею. Матросы все делали в открытую, соблюдая исповедуемые ими идеалы: они публиковали в кронштадтской газете (редактор которой в 1917 году возглавлял Кронштадтский совет) почти все уведомления советского правительства без каких-либо сокращений и отправляли на переговоры в Петроград депутации. Большевистские власти арестовали делегатов (впоследствии они были казнены), развернули яростную клеветническую кампанию и выдвинули ультиматум с требованием капитуляции — действуя, как указывали матросы, точно так же, как репрессивный царский режим[2114]. 5 марта 1921 года политбюро секретно поручило задачу «ликвидировать» мятеж Тухачевскому и назначило дату штурма на 8 марта, приурочив ее к открытию X съезда партии (назначенному на 6 марта, но отложенному на два дня). К вечеру 5 марта Троцкий прибыл на своем бронепоезде в Петроград, где всего несколькими месяцами ранее он разбил Юденича; военного наркома сопровождали Тухачевский и Сергей Каменев[2115]. Ночью 7 марта на Кронштадт обрушился огонь артиллерии, а в пять часов утра солдаты-красноармейцы (многие из них закутались в белые простыни) двинулись несколькими колоннами на штурм по белому льду замерзшего Финского залива. Впрочем, штурмовавшим не удалось преодолеть несколько миль льда. «Матросня обороняется и артиллерия их отвечает полностью», — робко докладывал Тухачевский Сергею Каменеву[2116]. Троцкий по телефону потребовал объяснений[2117]. Приходили шокирующие известия: даже специально отобранные, сверхнадежные части Красной армии проявляли нерешительность[2118].

Тем же утром 8 марта почти 900 делегатов (включая 694 с правом голоса), представлявшие более 700 тысяч членов Коммунистической партии, собрались в Москве на X съезд партии под красными транспарантами, провозглашавшими победу «пролетариата»[2119]. Обширный партер Большого театра и пять ярусов его лож были набиты до отказа. Белые были рассеяны — по погостам, тюрьмам и на чужбине, — однако крупная промышленность с 1913 года сократила производство на 82 %, угля добывалось вчетверо меньше, чем в 1913 году, электричества вырабатывалось втрое меньше[2120]. Борьба с Польшей выявила ограниченность экономической базы Красной армии и потребовала передышки, чтобы каким-то образом реконструировать эту базу[2121]. В политическом плане численность несельскохозяйственной рабочей силы после Октябрьского переворота сократилась с 3,6 миллиона до 1,5 миллиона человек, причем более трети из этого числа были ремесленниками и, соответственно, в пролетарском государстве насчитывалось всего 950 тысяч промышленных рабочих[2122]. В то же время до 2,4 миллиона человек находилось в рядах функционеров. Рабочие в Петрограде и в других городах, как и матросы Балтийского флота, требовали той же программы, которую им в 1917 году навязывали большевистские агитаторы — «всей власти Советам!» — но теперь в этих Советах не должно было быть никаких большевиков. Во имя подлинного народовластия с оружием в руках поднялись и крестьяне. Мировая революция так и не состоялась; наоборот, революционные движения в странах, окружавших Советскую Россию, были подавлены. И вдобавок ко всему этому Ленин столкнулся с организованной оппозицией в самих партийных кругах. Само собой, партийная оппозиция почти постоянно сопровождала Ленина: в подпольные дни Мартов с меньшевиками выступали против идей Ленина о партии и о ее тактике; в 1917 году Зиновьев и Каменев выступили против захвата власти; в 1918 году Бухарин и левые коммунисты выступили против Брестского мира; в 1919 году военная оппозиция выступала против использования царских офицеров. Но сейчас люди, называвшие себя «Рабочей оппозицией», во главе с двумя несгибаемыми большевиками — Александром Шляпниковым и Александрой Коллонтай — потребовали «партийной демократии» и создания реальных профсоюзов для защиты прав рабочих.

Требования Рабочей оппозиции привели Ленина в ярость, но в конце концов он сам дал ей широкий простор для выражения ее критических взглядов. Согласно решению Центрального комитета, ожесточенная полемика по вопросу о профсоюзах велась в партийной печати еще с ноября-декабря 1920 года[2123]. Отнюдь не исключено, что эти публичные дебаты, совершенно нехарактерным образом вышедшие за пределы партийных собраний, представляли собой провокацию Ленина, направленную на то, чтобы Троцкий дискредитировал себя, пропагандируя свой непопулярный подход «закручивания гаек». Троцкий требовал, чтобы профсоюзы стали государственным органом. Похоже, что Ленин в сговоре с Зиновьевым подбросил наживку Троцкому (которого Зиновьев презирал), а затем пошел на него в контратаку, к которой присоединился и Сталин[2124]. На съезде победу в политической баталии одержал Ленин: профсоюзы не были объединены с государством (Троцкий), но и не получили независимости (Шляпников). И все же это была пиррова победа[2125]. «Товарищи, — отмечал Ленин в своей речи на открытии съезда, — мы позволили себе роскошь дискуссий и споров внутри нашей партии»[2126]. Тем самым он намекал, что этой «роскоши» скоро придет конец. Помимо этого, Ленин дал выход своему гневу, заявив Шляпникову, что на подобные выступления отвечают винтовкой[2127]. И хотя Троцкий, в отличие от Шляпникова, не уступил настояниям своих сторонников и не пришел на съезд во главе собственной формальной фракции, Ленин отнюдь не одобрил его позерства. «Товарищи, сегодня т. Троцкий особенно вежливо полемизировал со мной и упрекал или называл меня архиосторожным, — сообщил Ленин делегатам 14 марта, еще более-менее владея собой. — Я должен его поблагодарить за этот комплимент и выразить сожаление, что лишен возможности вернуть его обратно»[2128].

Среди Советских Социалистических Республик

Как можно было бы догадаться, Сталин на X съезде партии отчитывался по национальному вопросу. Сражения 1919–1920 годов с Деникиным и другими белыми позволили Красной армии отвоевать Украину от имени советской власти, однако Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика сочла себя обязанной подписать 28 декабря 1920 года так называемый союзный договор с Украинской Советской Социалистической Республикой — один из многих таких договоров с различными советскими республиками[2129]. Впрочем, несмотря на название договора, РСФСР и Украинская ССР не стали учреждать единого союзного гражданства или создавать верховные органы власти, которым бы подчинялись органы власти обоих союзных государств, и продолжали выступать по отдельности в сфере международных отношений. Советская Украина, как и Советская Россия, до конца 1921 года успела заключить множество межгосударственных договоров — с Польшей, Австрией, Литвой, Латвией, Эстонией[2130]. Украина содержала заграничные миссии в Праге, Берлине, Варшаве, Вене, которые нередко располагались в том же здании, что и миссия РСФСР; кроме того, у Украины имелось представительство в Москве[2131]. Накануне партийного съезда Сталин опубликовал тезисы о взаимоотношениях между советскими республиками, не объединенными в одно государство. Он утверждал, что подход, основанный на договорах, который, по сути, только начал применяться, уже «исчерпал себя», и требовал нового подхода. «…ни одна советская республика, взятая в отдельности, не может считать себя обеспеченной от экономического истощения и военного разгрома со стороны мирового империализма, — писал Сталин. — Поэтому изолированное существование отдельных советских республик неустойчиво, непрочно ввиду угрозы их существованию со стороны капиталистических государств <…> Освободившиеся от „своей“ и „чужой“ буржуазии национальные советские республики могут отстоять свое существование и победить соединенные силы империализма лишь объединившись в тесный государственный союз»[2132]. Однако создание подобного единого государства требовало существенных уступок со стороны таких нерусских республик, как Украина[2133].

В докладе, с которым Сталин выступил 10 марта на партийном съезде, он сделал еще более сильный упор на своих тезисах, призвав к созданию «федерации советских республик», образцом для которой должна была послужить РСФСР как федерация. Сталин подверг критике взгляды наркома иностранных дел Чичерина, выступившего в качестве его соперника, и похвалил «государственность на Украине, в Азербайджане, Туркестане и других окраинах», но в то же время предупредил об опасности панисламизма и пантюркизма, представлявших собой «уклон», вызванный национальным угнетением прежних времен, а вовсе не передовую программу, требующую осуществления[2134]. Судя по всему, выступление Сталина в целом осталось незамеченным. Троцкий и Зиновьев в тот момент находились в Петрограде, где занимались подавлением Кронштадтского мятежа. Грузин говорил с трибуны медленно, с характерным для него акцентом и тихо — а микрофонов тогда еще не было. После вежливых аплодисментов верный сторонник Сталина Клим Ворошилов, председательствовавший на этом заседании, предложил сделать перерыв. «Если же перерыв мы не будем устраивать, — предупредил Ворошилов делегатов, — то мы должны будем здесь решительнейшим образом запретить хождение, чтение газет и пр. вольности».

Затем Ворошилов объявил, что вследствие изменений в программе, связанных с Кронштадтским мятежом, вечером делегаты будут свободны и могут посмотреть спектакль в Большом театре. «В Большом театре сегодня, — сообщил он, — „Борис Годунов“, но без Шаляпина»[2135]. Ворошилов сам бы мог спеть эту роль, но вскоре ему предстоял отъезд в Кронштадт.

Сорок делегатов, судя по всему, принадлежавших к туркестанской делегации, подписали петицию с требованием о том, чтобы содоклад по национальному вопросу сделал Георгий Вольдин, известный как Сафаров (г. р. 1891). Этот полуармянин-полуполяк, родившийся в Петербурге и носивший то тропический шлем в колониальном стиле, то пролетарскую кепку, прибыл в Туркестан вместе с Фрунзе и вскоре был назначен в Туркестанское бюро партии. И сейчас он выступил с путаным содокладом, в котором признавал: «на [восточных] окраинах мы не имели крепкого революционного движения» и «в Туркестане коммунистическая партия родилась только после Октябрьской революции» — тем самым пытаясь объяснить, почему в рядах партии оказалось столько проходимцев[2136]. Сафаров потребовал внести «поправки» в тезисы Сталина. В ходе последовавшей дискуссии один из получивших слово, Анастас Микоян, армянин, занимавший партийную должность в Азербайджане, тоже возражал Сталину, указывая, что «В тезисах т. Сталина ничего не сказано, как мы должны относиться на окраинах к классам, как именно определить классовую структуру этих народностей». Снова и снова, даже в тех случаях, когда люди, подобные Микояну, указывали на необходимость учитывать местные условия, большевики пытались думать и действовать, исходя из идеологии[2137].

После того как дискуссия была неожиданно прервана, Николай Скрипник (г. р. 1872), украинский коммунист, который был на шесть лет старше Сталина, подал реплику из зала: «Вопрос национальный — важный, наболевший; в утреннем докладе т. Сталина вопрос разрешен не был ни в малейшей степени»[2138]. Однако слова ему так и не дали. Не позволено было и Сафарову выступить с заключительным словом. Последним выступил Сталин, ответивший на множество возражений. «Здесь я имею записку о том, что мы, коммунисты, будто бы насаждаем белорусскую национальность искусственно, — сообщил он. — Это неверно, потому что существует белорусская национальность, у которой имеется свой язык, отличный от русского, ввиду чего поднять культуру белорусского народа можно лишь на родном его языке. Такие же речи раздавались лет пять тому назад об Украине, об украинской национальности <…> Между тем ясно, что украинская национальность существует, и развитие ее культуры составляет обязанность коммунистов. Нельзя идти против истории»[2139].

Съезд проголосовал за то, чтобы в целом принять тезисы Сталина за основу, и за создание комиссии из 17 человек с целью дальнейших шагов. Выдвинутый Сталиным ключевой момент о том, что «национальные советские республики могут отстоять свое существование и победить соединенные силы империализма лишь объединившись в тесный государственный союз», предвещал его решительные действия в этом направлении[2140]. Вскоре после съезда, 11 апреля 1921 года, с подачи Сталина Туркестанская Автономная Советская Социалистическая Республика была аннексирована Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой.

«Крестьянский Брест» и партийное «единство»

После вопроса о профсоюзах и национального вопроса X съезд обсудил вопрос о разоренной, бурлящей деревне. Как вспоминал один делегат, сибирская делегация отбыла в Москву «вооруженная до зубов», так как ей предстояло пересечь территории, на которых орудовали восставшие крестьяне, вооруженные примитивным оружием[2141]. По инициативе Ленина утром 15 марта, после того, как состоялись выборы в новый Центральный комитет, съезд принял резолюцию с согласием на введение натурального налога не только в Тамбовской губернии, но и по всей Советской России. Этот налог предполагалось сделать более низким, чем последние квоты принудительной сдачи хлеба, а то зерно, которое у крестьян осталось бы после уплаты налога, они были вправе продавать по рыночным ценам — что предполагало легализацию частной торговли[2142]. «Мне нет надобности подробно останавливаться на вопросах о причинах такого пересмотра, — отметил Ленин в своем выступлении на съезде, добавив: Нет сомнения, что социалистическую революцию в стране, где громадное большинство населения принадлежит к мелким земледельцам-производителям, возможно осуществить лишь путем целого ряда особых переходных мер, которые были бы совершенно не нужны в странах развитого капитализма»[2143].

На нелегальную частную торговлю и без того приходилось не менее 70 % хлебной торговли. Но оппозиция ее легализации сохранялась. Относительные достоинства принудительного изъятия хлеба по сравнению с налогообложением и частной торговлей то и дело обсуждались еще с 1918 года, но эти дискуссии почти всегда кончались заявлением о том, что пролетариат должен «вести за собой» крестьянство (что означало реквизиции зерна с целью накормить города)[2144]. Троцкий в феврале 1920 года предложил ввести натуральный налог, который бы стимулировал расширение посевных площадей, так как это было бы выгодно фермерам (кулакам), успешно ведущим хозяйство, но он не сказал ни слова о частной торговле, вместо нее ведя речь о «товарообмене» и «трудовой повинности». Его дирижистские тезисы были отвергнуты[2145]. Правда, в результате Тамбовского восстания даже такой убежденный левый коммунист, как Бухарин, пришел к мысли о необходимости уступок[2146]. Тем не менее большинство присутствующих были ошеломлены предложением Ленина, поскольку, в отличие от Троцкого в 1920 году, он признавал, что учреждение натурального налога требует легализации частной торговли[2147].

Нужда в новой политике была очевидна, но мысль об этом все равно была деморализующей. «…как же так, может ли Коммунистическая партия признать свободу торговли, к ней перейти? — задавал риторический вопрос Ленин перед делегатами. — Нет ли тут непримиримых противоречий?». Он не ответил, указав лишь, что этот вопрос «чрезвычайно труден»[2148]. Но безотносительно теоретической трясины Ленин запоздало утверждал, что разоренная войной страна решительно нуждается в передышке. Его авторитет сыграл решающую роль при разрушении того, что он сам помогал выстроить, а именно воинственного порочного круга реквизиций, когда дефицит хлеба, поставлявшегося в города, вынуждал к проведению новых реквизиций под дулом оружия, что влекло за собой еще больший дефицит хлеба[2149]. Ленин получил передышку на состоявшемся в тот же день (15 марта) вечернем заседании, когда уважаемый теоретик марксизма Давид Рязанов удачно окрестил поворот к натуральному налогу и свободной торговле «крестьянским Брестом»[2150]. Разумеется, имелось в виду, что Брестский мирный договор с Германией встретил в партии мощную оппозицию, но быстро доказал, что Ленин был прав. Все опять получилось так, как хотел Ленин.

Устроенный Лениным «крестьянский Брест» шел рука об руку с абсолютным нежеланием делать уступки политическим критикам. Последний день работы X съезда (16 марта) принес новый сюрприз, имевший не менее серьезные последствия, чем поворот к легализации частной торговли: Ленин снова взял слово и произнес речь в защиту резолюции «о партийном единстве». Она требовала немедленного роспуска группировок, поддерживавших иные платформы, под страхом изгнания из партии. (По иронии судьбы «Рабочая оппозиция» своим появлением была обязана решению разрешить публичную дискуссию по вопросу о профсоюзах и выбирать делегатов на съезд от различных «платформ».) Иными словами, архифракционист Ленин желал положить конец всяким фракциям (помимо его собственной). «…мне думается, что много говорить по этому вопросу не будет надобности», — снова сказал он неискренне, когда знакомил съезд с резолюцией о единстве, которая, по сути, ставила любую «оппозицию» вне закона[2151]. Из присутствовавших делегатов 413 проголосовали за резолюцию и 25 против при двух воздержавшихся[2152]. Карл Радек, в своей характерной манере «резавший правду-матку», отметил: «Голосуя за эту резолюцию, я чувствовал, что она может обратиться и против нас». Тем не менее он поддержал резолюцию «О партийном единстве», заявив: «пусть ЦК в момент опасности принимает самые жесткие меры против лучших товарищей, если найдет это нужным»[2153].

X съезд во всех отношениях сыграл исключительно важную роль, в том числе став предвестником будущего возвышения Сталина. Тому не стоило надеяться приобрести такое же влияние, которым располагал на съезде Троцкий, но он взялся за решение одного из самых принципиальных вопросов, стоявших перед партией, — проблемы двусмысленных отношений между различными советскими республиками — и проявил готовность к тому, чтобы добиться объединения этих республик в более сплоченную структуру. Кроме того, Сталин в целом поддерживал Ленина по серьезному вопросу о профсоюзах, а в организационном плане превзошел своего соперника Троцкого. Ленин, составляя список новых членов Центрального комитета, отказал в праве на переизбрание нескольким сторонникам Троцкого: Ивану Смирнову, Николаю Крестинскому, Леониду Серебрякову и Евгению Преображенскому. Им на смену пришли Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе, Емельян Ярославский, Григорий Петровский — люди, во всем идущие за Лениным, но в то же время весьма близкие к Сталину. Кандидатами в члены ЦК стали Сергей Киров, Валериан Куйбышев и Влас Чубарь — тоже близкие к Сталину. Собравшись сразу же после съезда, новый Центральный комитет выбрал политбюро в составе Ленина, Сталина, Троцкого, Зиновьева и Каменева, а Молотов получил потенциально ключевую должность «ответственного секретаря»[2154]. Благодаря неизменной склонности Троцкого полемизировать и вызывать раздражение Ленин способствовал созданию на самой вершине власти антитроцкистской фракции, которой предстояло упасть в руки Сталину. Осведомленные люди из верхних слоев режима называли сторонников Сталина «сталинистами», противопоставляя их «троцкистам»[2155].

Белогвардейцы, империалисты, эсеры

Все это происходило очень далеко от кронштадтских матросов. К моменту закрытия партийного съезда беспартийной «Кронштадтской республике» исполнилось уже пятнадцать дней. Режим мобилизовал и вооружил около тысячи коммунистов из нескольких губерний и отправил из Москвы специальный поезд, который вез более 200 делегатов съезда во главе с Ворошиловым, входивших в состав новых 24-тысячных сил, брошенных против мятежников[2156]. Кроме того, до мобилизованных делегатов доходили слухи, что сотни курсантов военных училищ погибли на льду при попытке штурма крепости. Многим было страшно[2157]. 16 марта, в тот день, когда была принята резолюция о «партийном единстве», Тухачевский предпринял второй штурм, начавшийся с артиллерийского обстрела, за которым последовала яростная атака пехоты. Утром 18 марта после напряженных уличных боев город был взят силами режима. Несколькими днями ранее вожаки матросов обратились к финскому правительству с просьбой об убежище, и эта просьба — несмотря на предупреждение Троцкого, переданное в Хельсинки Чичериным, — была быстро удовлетворена, что позволило 8 тысячам восставших матросов бежать из Кронштадта на судне[2158]. Сколько кронштадтцев погибло в сражениях, неизвестно[2159]. Красная армия потеряла убитыми 1200 человек; было убито два и ранено 23 делегата съезда[2160]. Финское и советское правительство разделили между собой ответственность по уборке трупов с поверхности замерзшего Финского залива. Революционный трибунал по Кронштадту вынес 2103 смертных приговора; еще 6459 моряков было приговорено к заключению в трудовых лагерях.

18 марта большевики в Москве отметили 50-ю годовщину Парижской коммуны — во время подавления которой до 30 тысяч человек было казнено на месте. Неизвестно, была ли кем-нибудь отмечена ирония происходящего или нет[2161].

Несколько дней спустя на заседании политбюро Ленин обменялся с Троцким записками об упразднении Балтийского флота, ненасытном пожирателе топлива и продовольствия, от которого в будущем можно было ожидать новых неприятностей; однако Троцкий указывал на необходимость флота[2162].

В тот самый день, когда началось уничтожение Кронштадта (16 марта 1921 года), Советская Россия и Великобритания после продолжительных переговоров подписали торговое соглашение[2163]. Советы показали миру дипломатические бицепсы. Персидский шах Реза-хан, захвативший власть в Тегеране в результате путча 21 февраля 1921 года при помощи частей белых казаков и английском содействии, немедленно денонсировал существовавший Англо-персидский договор и подписал Советско-персидский договор о дружбе, предусматривавший вывод и советских, и британских войск. Договор с Советской Россией подписал и независимый Афганистан в качестве гарантии от нового британского вторжения. Переговоры с Советами начала и Турция во главе с Ататюрком, и спустя три недели обе страны заключили пакт[2164]. Все три договора — с Персией (26 февраля), с Афганистаном (28 февраля) и с Турцией (16 марта) — содержали в себе дипломатическое признание Советской России. Британская разведка, взяв на службу одного из ведущих криптоаналитиков царской России, могла читать московские шифры, и потому англичане знали, что Чичерин лжет, когда он отрицал причастность Советов к персидским делам. Были перехвачены слова Ленина: «Этот свинья Ллойд-Джордж обманывает без зазрения совести. Не верьте ни одному его слову…»[2165]. Тем не менее британский кабинет к середине марта пришел к выводу о том, что «несмотря на события в России» — Кронштадт, Тамбов, — «положение советского правительства безусловно прочно и стабильно»[2166]. Москва трактовала предварительное торговое соглашение как ее фактическое признание со стороны ведущей империалистической державы. Советская Россия нуждалась и в британских товарах, чтобы иметь возможность предложить крестьянам что-нибудь в обмен на зерно[2167].

После торгового соглашения с Великобританией Советы 18 марта наконец подписали в Риге мирный договор с Польшей, который также предусматривал дипломатическое признание[2168]. Впрочем, Рижский договор так и не смог загладить ни традиционные, ни свежие русско-польские обиды, равно как и изменить виды этих стран в отношении Восточной Европы[2169].

Отныне существование Советской России в рамках международной системы государств признавали восемь стран: Иран, Афганистан, Турция, Польша, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия. Кроме того, у РСФСР существовали договорные отношения с другими советскими социалистическими республиками, такими как Украина. Чуть погодя последовало и дипломатическое признание со стороны Германии, но еще раньше руководившие Коминтерном Зиновьев и Бухарин, подстрекаемые венгром Белой Куном, представлявшим Коминтерн в Германии, решили поиграть с огнем: 21 марта 1921 года немецких коммунистов подняли на авантюрную попытку захватить власть[2170]. Восстание было разгромлено[2171]. Созданные в Германии особые суды вынесли около 4 тысяч приговоров. Численность Германской коммунистической партии сократилась почти вдвое, до 180 тысяч человек. Московские большевики возлагали вину за неудачу на «контрреволюционеров», включая германского социал-демократа Гильфердинга, который всего несколькими месяцами ранее тщетно боролся против Зиновьева, призвавшего независимых социал-демократов присоединяться к немецким коммунистам[2172]. 12 июля конгресс Коминтерна принял решение полностью подчинить (временно) ослабевшую германскую Коммунистическую партию российской[2173].

Большевики все сильнее проникались навязчивой идеей о врагах. На X съезде партии Ленин заявил, что во главе Кронштадтского мятежа стояли белые генералы и эсеры и «мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство»[2174]. Предъявленные матросам обвинения в контрреволюции строились на том, что в Кронштадте находился царский генерал-майор Александр Козловский, видный штабной офицер и артиллерийский специалист, служивший красным, которого командир Балтийского флота Федор Раскольников наградил часами за «подвиги и энергичную деятельность во время наступления банд Юденича на Петроград»[2175]. Чекисты справедливо докладывали, что генерал-майор Козловский не был членом Кронштадтского революционного комитета, но тем не менее самым абсурдным образом утверждали, что «он — главный вожак движения»[2176]. Козловский бежал в Финляндию (где он стал учителем русского языка в Выборге). Вскоре после этого Ленин предупреждал о присутствии в Европе 700 тысяч русских эмигрантов и о том, что «нет страны в Европе, где бы не было белогвардейского элемента»[2177]. Разумеется, в рядах самих большевиков насчитывалось 75 тысяч бывших царских офицеров, включая бывших царских генералов, и именно большевики сейчас восстанавливали капиталистическую свободную торговлю. ЧК не сумела организовать большой показательный процесс над эсерами и «шпионами Антанты», якобы причастными к кронштадтским событиям[2178]. Тем не менее Дзержинский в секретном внутреннем докладе указывал: «Пока Советская Россия остается изолированным очагом коммунистической революции и находится в капиталистическом окружении, ей еще не раз придется железной рукой подавлять белогвардейские авантюры»[2179].

Вождь меньшевиков Юлий Мартов, вместе с Лениным основавший первую газету русских эмигрантов-марксистов «Искра», в октябре 1920 года отбыл из России на судьбоносную конференцию германских левых в Галле, а вернуться назад ему уже не разрешили; страдая смертельной болезнью он вскоре отправился на лечение в санаторий в Шварцвальде. Мартов по-прежнему выступал с язвительной критикой большевистского режима в основанной им в начале 1921 года новой эмигрантской газете «Социалистический вестник». Как подчеркивал Мартов, предпринятая Лениным безрассудная попытка советизировать Польшу привела к «сдаче польскому империализму ряда непольских территорий вопреки интересам российских трудящихся классов»[2180]. Мартов нападал на Ленина и из-за кронштадтских событий[2181]. Но в первую очередь он указывал, что меньшевики оказались правы: социалистическая революция в России была преждевременной, это продемонстрировали ошибки Ленина, возникшая необходимость в политических репрессиях и резкие повороты в крестьянской политике[2182]. И все же Мартов был в изгнании, а Ленин сидел в Кремле. «Пусть едет за границу тот, кто желает поиграть в парламентаризм, в учредилки, в беспартийные конференции, отправляйтесь туда, к Мартову, — предлагал Ленин в апреле 1921 года в своей брошюре „О продовольственном налоге“. — Меньшевикам и эсерам, как открытым, так и перекрашенным в беспартийных, место в тюрьме»[2183].

Между тем в Тамбовской губернии даже после уступки в виде продналога восставшие крестьяне не желали складывать оружие, прибегая к мобилизациям, отправляясь на поиски новых сторонников в соседние губернии (Саратовскую, Воронежскую), и в то же время нападая на склады с оружием. Они экспроприировали хлеб и скот, силой вербовали в свои ряды новых бойцов, и численность их отрядов превысила 20 тысяч человек[2184]. В апреле 1921 года разросшееся партизанское войско одержало ряд побед над Красной армией. Уполномоченный центра Антонов-Овсеенко в своих докладах требовал от Москвы новых войск. 26 апреля Эфраим Склянский посоветовал Ленину «послать Тухачевского на подавление тамбовского восстания», и Ленин согласился[2185]. Репутация Тухачевского не пострадала из-за поражения под Варшавой[2186]. Политбюро отвело ему месяц на «ликвидацию» тамбовского восстания[2187]. 6 мая Тухачевский выбрал в качестве своей ставки пороховой завод под Тамбовом и объявил о подготовке к «ударной кампании» по умиротворению крестьян: предполагалось сперва уничтожать повстанцев при помощи мобильных сил, а затем занимать пехотой зачищенные деревни с тем, чтобы повстанцы не могли найти в них укрытия. На борьбу с восставшими были брошены красноармейские части общей численностью более чем в 100 тысяч человек — главным образом горожан, — а также специальные отряды чекистов. К третьей неделе июня 1920 года после публичных казней, взятия заложников и показательных депортаций целых сел в концентрационные лагеря в живых остались лишь немногие повстанцы[2188]. Тухачевский применял против повстанцев, укрывшихся в лесах, артиллерию, пулеметы и ядовитые газы (хлор) в намерении уничтожить «все, что в нем [лесу] пряталось»[2189]. С мая по июль было убито не менее 11 тысяч крестьян; красные же потеряли 2 тысячи человек. Десятки тысяч были депортированы или интернированы. «Сами бандиты стали сознавать <…> что такое советская власть», — писал лагерный начальник о своей программе перевоспитания[2190]. Заместитель Ленина Алексей Рыков, которого обеспокоенные тамбовские коммунисты поставили в известность о жестоком характере кампании, пытался как-то обуздать Тухачевского, чтобы не оттолкнуть крестьян от советской власти, но Сергей Каменев настаивал на решительных мерах: «В целом с момента назначения товарища Тухачевского командующим в Тамбовскую губернию все принятые меры оказались совершенно уместными и эффективными»[2191].

Александр Антонов, вожак повстанцев, улизнул. ЧК, зная, что он мечтал об объединении правых и левых эсеров с конституционными демократами, распускала слухи о «съезде» представителей всех антибольшевистских партизанских движений, который якобы открылся в Москве 28 июня 1921 года. Три «делегата» от правых эсеров, двое из которых были агентами ЧК, настойчиво звали Антонова прибыть на съезд. Он так и не явился туда, однако фиктивный съезд позволил провести массовые аресты среди антоновцев. (Антонов почти год скрывался в заболоченных лесах, но в конце концов его убежище было выдано аптекарем и в июне 1922 года он погиб в деревне в результате перестрелки и был похоронен в одном из тамбовских монастырей, где располагалась местная ЧК[2192].)

Сталин и грузинский национализм

Сталин, в ноябре 1920 года — через два месяца после проведения Съезда народов Востока — прибыв в Баку, восьмого числа телеграфировал Ленину: «…одно несомненно: нужно немедля двинуть войсковые части к границам Армении и при необходимости войти с ними в Ереван. Подготовительная работа в этом духе ведется Орджоникидзе». К тому моменту Орджоникидзе еще не получил от Москвы разрешения на свои действия[2193]. Осенью 1920 года турецкие войска вторглись в бывшую царскую Армению, где номинально власть принадлежала армянским националистам — дашнакам, но те едва справлялись с проблемой более полумиллиона беженцев, эпидемиями и голодом[2194]. 28 ноября Орджоникидзе и Сталин сговорились послать войска через российскую границу в Армению, инсценировать там «восстание» и провозгласить Армянскую Советскую Республику («по воле трудящихся масс Армении»). Дашнаки, как и азербайджанские мусаватисты, капитулировали[2195]. Завоевание Армении советскими войсками едва не спровоцировало войну с Турцией, однако наиболее непосредственным образом последствия покорения Армении ощущались в Грузии.

Власть на родине Сталина с 1918 года принадлежала грузинским социал-демократам меньшевистского толка, которые управляли страной посредством не советов, распущенных ими, а парламента под лозунгом «первым делом — демократическая (буржуазная) революция»[2196]. Грузинский премьер-министр меньшевик Ной Жордания был тем самым человеком, который в 1898 году посоветовал тогда еще 20-летнему Сталину, желавшему вступить в ряды социалистического движения, вернуться к учебе, а в 1904 году унизил Сталина еще раз, вынудив его отречься от «грузинского бундизма», то есть от выступлений за формально самостоятельную Грузинскую социал-демократическую партию и независимое грузинское государство[2197]. Но затем настала пора мировой войны, революции, распада империи — и пожалуйста: грузинский меньшевизм превратился в орудие грузинского национализма[2198]. Ленин и Чичерин, добиваясь формального признания со стороны Великобритании, признали независимое грузинское меньшевистское государство, 7 мая 1920 года заключив с ним договор, в котором обязывались не вмешиваться в его дела[2199]. Впрочем, взамен грузинское правительство — согласно секретному дополнению — давало согласие на легализацию деятельности Коммунистической партии на своей территории, и большевистские агенты на Кавказе, включая молодого оперативного работника Лаврентия Берию, тут же развернули подрывную деятельность против меньшевистского государства[2200]. Пока грузины в Москве дожидались подписания последнего варианта договора, Красная армия захватила Азербайджан. Потом настала очередь Армении, и меньшевистская Грузия оказалась фактически окружена большевистскими силами.

Ленин и прочие большевики относились к меньшевикам с презрением, которое сочеталось со страхом. Правда, русские меньшевики были допущены на VIII съезд советов (последний, на котором они присутствовали), проходивший 22–29 декабря 1920 года: именно на этом съезде, в холодном, тускло освещенном Большом театре Ленин огласил свой фантастический план электрификации России[2201]. Однако Троцкий — уже в октябре 1917 года на II съезде Советов приговоривший меньшевиков и правых эсеров к мусорной корзине истории — сообщил 2537 делегатам, что «сейчас, когда гражданская война завершилась, меньшевики и эсеры особенно опасны и против них следует развернуть особенно безжалостную борьбу», в чем ему вторил и Дзержинский. Вождь меньшевиков Федор Дан указал, что Ленин в своей речи привел длинный список стран, с которыми Советская Россия подписала мирные договоры, но не упомянул Грузию[2202]. На самом деле Ленин — очевидно, под влиянием польского фиаско — втайне призывал действовать чрезвычайно осторожно, чтобы не задевать национальные чувства грузин. Он открыто приказывал Орджоникидзе «не самоопределять Грузию»[2203].

Тем не менее Троцкий и Сталин, ранее пришедшие к идее об использовании Баку в качестве революционного трамплина, сошлись на необходимости военного захвата Грузии[2204]. Более того, Сталин не выказывал в отношении Грузии никаких сомнений вроде тех, которые он неоднократно выражал в случае Польши. Питая злобу к грузинским меньшевикам, вместе с тем он сформулировал стратегическое обоснование наступательной политики. «Важное значение Кавказа для революции определяется не только тем, что он является источником сырья, топлива и продовольствия, — сообщил он корреспонденту „Правды“ (3 ноября 1920 года), — но и положением его между Европой и Азией, в частности между Россией и Турцией, и наличием важнейших экономических и стратегических дорог»[2205]. Но в первую очередь, — указывал Сталин, — меньшевистская Грузия представляла собой зону «иностранного вмешательства и оккупации» — плацдарм для нападения на Советскую Россию, что и было причиной очевидной злободневности этого вопроса[2206].

Многие большевики полагали, что грузинское меньшевистское правительство рухнет под бременем своей непопулярности и некомпетентности, и потому советовали дождаться народного восстания. Однако грузинские коммунисты, которых насчитывалось всего 15 тысяч, не представляли собой местной силы, с которой следовало считаться, в то время как в рядах меньшевиков состояло не менее 75 тысяч человек, которые к тому же могли рассчитывать на поддержку со стороны рабочих[2207]. И по мере того как множились предъявляемые меньшевистскому правительству обвинения в вероломстве — например, оно поддерживало повстанцев, выступавших против советской власти на Северном Кавказе, — оппозиция военным мерам со стороны Москвы смягчалась. Ленин 14 февраля 1921 года забыл о прежней осторожности, и Орджоникидзе наконец получил от него разрешение на переворот. Собственно говоря, Орджоникидзе, сговорившись с находившимся в Москве Сталиным и с Троцким, еще 11–12 февраля отправил части Красной армии из Армении в Грузию и инсценировал «мятеж» армянских и русских повстанцев в спорном Лорийском районе, имевшем смешанное население, что и послужило предлогом для полномасштабного вторжения Красной армии[2208]. 15 февраля началось полноценное наступление красных сил на Грузию из Азербайджана. 16 февраля грузинский большевик Филипп Махарадзе провозгласил создание Грузинской советской республики и обратился к Советской России с просьбой о «помощи». Уже 25 февраля Красная армия вошла в Тифлис (оставленный грузинскими войсками с целью избежать его обстрела).

Орджоникидзе совершил в своей родной Грузии то, что Фрунзе совершил в своем родном Туркестане. «Да здравствует Советская Грузия!» — ликовал Орджоникидзе в телеграмме, отправленной в Москву. Сталин тоже восторгался уничтожением марионеток Антанты. Однако Ленин — который в 1917 году угрожал подать в отставку, если в революционное правительство будут допущены прочие российские социалисты, — на этот раз дал Орджоникидзе инструкцию попытаться вступить в коалицию с побежденными грузинскими меньшевиками[2209]. Судя по всему, Ленин исходил из представления о слабости политической базы большевизма в «мелкобуржуазной» Грузии. Кроме того, он явно имел в виду тот факт, что вторжение Красной армии оставило пятно на международной репутации Советов: события в Грузии наделали много шума среди европейских социал-демократов. Озадаченный Орджоникидзе 3 марта 1921 года телеграфировал Ленину: «Для контакта и взаимного понимания с грузинской интеллигенцией делается все возможное»[2210]. Однако Орджоникидзе считал, что политика хождения на цыпочках ведет к поражению[2211]. Так или иначе, грузинские меньшевики отвергли предложение Ленина о создании коалиции.

Грузия была не Польша — по крайней мере в военном смысле, — а у трех маленьких, нестабильных закавказских республик не имелось эквивалента Польши, на чьих фалдах они могли въехать в независимость, как произошло в случае трех маленьких прибалтийских республик. Грузинские меньшевики ориентировались на Лондон и Париж, но державы Антанты так и не пришли им на помощь. Франция обещала только отдать им ржавые карабины и пулеметы, брошенные белыми и пылившиеся на складе в Стамбуле. В день падения Тифлиса грузинские министры все еще тщетно добивались в Париже военной помощи от французского правительства[2212]. Англичане ранее нацеливались на каспийскую нефть и даже отправили экспедиционный корпус, чтобы она не досталась Германии, но затем они осознали сложность и дороговизну продолжительного содержания оккупационных сил на Каспии. «Я сижу на пороховом складе, который пытаются взорвать тысячи людей», — писал британский уполномоченный своей жене из Тифлиса[2213]. Министр иностранных дел Керзон призывал британское правительство не отказываться от дорогостоящего военного присутствия в Закавказье и в северной Персии с тем, чтобы эти территории снова не достались России, однако военный министр Уинстон Черчилль — не меньший антибольшевик, чем Керзон, — указывал, что сохранение расчлененной России чревато будущим усилением германского влияния по всей Восточной Европе, а может быть, и в Леванте[2214].

Англичане эвакуировались из Баку и Тифлиса, уйдя на запад, в порт Батум, а затем (7 июля 1920 года) покинули Кавказ насовсем. Грузины объявляли уход англичан победой над империализмом, и весь Батум утонул в грузинских флагах, однако оставление англичанами своих позиций наряду с колебаниями Франции привело к тому, что судьба Грузии оказалась в руках Москвы и Анкары[2215]. Турок Мустафа Кемаль считал аннексию провинций, населенных армянами (Карс, Ардаган), более важным делом, чем помощь братскому тюркскому народу — азербайджанцам, и к тому же видел в Советской России союзника в борьбе с Версальской системой (что составляло параллель с германо-советским сближением)[2216]. Одновременно с вторжением Красной армии в Грузию с востока и севера турки шли с юга, нацелившись на порт Батум, куда бежало грузинское руководство от наступавших красноармейских сил. Французский корабль «Эрнест Ренан» уже 11 марта 1921 года увез грузинский золотой запас, церковные ценности и архивы в Стамбул, для дальнейшей переправки во Францию[2217]. Пять дней спустя Турция объявила об аннексии Батума. Однако 10-тысячный отряд грузинских меньшевиков сумел разоружить маленький 2-тысячный турецкий гарнизон Батума[2218]. Красная армия с попустительства меньшевиков 22 марта заняла порт и не отдала его туркам[2219]. Три дня спустя французские и итальянские корабли вывезли меньшевистское правительство, командование и беженцев в Стамбул, забрав их в том же самом порту, где те провожали англичан[2220].

Между тем Сталину, ослабленному болезнью, была назначена специальная диета. Как писала Надя Аллилуева Калинину 15 марта 1921 года, «В выданный продуктовый месячный паек входило 15 куриц „исключительно для Сталина“, 15 фунтов картофеля и одна головка сыра», но «Уже 10 куриц израсходовано, а впереди еще 15 дней. — „Сталину же ввиду диеты можно питаться только курами“». Она просила, чтобы Сталину ежемесячно выдавали по 20 кур и по 30 фунтов картошки[2221]. 25 марта Сталину вырезали аппендикс[2222]. Ленин велел своему помощнику послать Сталину «четыре бутылки лучшего портвейна. Необходимо укрепить Сталина перед операцией»[2223]. Однако у Сталина были и другие проблемы со здоровьем, возможно, связанные с тифом, а может быть, и с хроническим, латентным туберкулезом, которым он заразился до революции (туберкулезом был болен Свердлов, с которым Сталин делил комнату в сибирской ссылке; в эпоху до изобретения пенициллина лекарства от этой болезни не было). В апреле 1921 года политбюро отправило Сталина на воды, и с мая по август 1921 года он находился на Северном Кавказе, в Нальчике[2224]. Ленин послал Орджоникидзе несколько телеграмм, в которых справлялся о здоровье Сталина и о мнении его врачей.

Пока Сталин лечился, по другую сторону гор, в Закавказье, не утихали политические страсти. 10 апреля 1921 года около 3 тысяч рабочих и их представителей, собравшихся на митинг в Тифлисской опере на проспекте Руставели, приняли резолюцию с требованием, чтобы большевистский Революционный комитет защищал право Грузии на самоопределение и независимость, и призвали к легализации всех социалистических организаций, не замышляющих свержения режима, и даже к созданию отдельной грузинской Красной армии. Подобные настроения только усиливались. Орджоникидзе, отчаянно нуждавшийся в помощи для того, чтобы заставить своих соотечественников подчиниться их новым большевистским хозяевам, пригласил Сталина съездить за горы в Тифлис. Сталин откликнулся на приглашение и 2–3 июля 1921 года принял участие в пленуме Кавказского бюро, на котором Орджоникидзе отчитался о новой политической ситуации[2225]. 5 июля, на очередном массовом митинге с участием рабочих в Тифлисской опере Сталин начал с того, что «приветствовал тифлисских рабочих от имени Революции, подчеркнув их ведущую роль», однако собравшиеся ответили ему восклицаниями «Предатель!» и «Убийца!». Главный оратор, престарелый грузинский марксист Исидор Рамишвили, обвинил Сталина и большевиков в насильственном захвате страны и ему устроили овацию. Александр Джебуадзе, вождь тифлисских рабочих, сказал Сталину: «Кто звал вас сюда? Что сталось с нашим договором? Здесь по приказу Кремля пролита кровь, а ты говоришь о дружбе! Сосо, это просто смешно!»[2226]. Затем в аудитории запели грузинские песни о свободе[2227].

Тем же вечером Сталин, публично униженный у себя на родине, велел чекистам арестовать более сотни местных меньшевиков, включая Рамишвили и Джебуадзе, которых посадили в Метехский замок, служивший тюрьмой еще при царе, и в новую тюрьму под горой. (Когда Сталин узнал, что в числе прочих был арестован и его друг детства Сосо Иремашвили, ставший меньшевиком, он приказал освободить его и предложил ему встретиться, но Иремашвили, считавший Сталина предателем, отказался и эмигрировал, унеся с собой сокровенные знания о юном Сталине, каким он был, когда жил в Гори[2228].)

6 июля Сталин явился в местный комитет большевистской партии, устроил разнос его руководителям (Филиппу Махарадзе, Мамии Орахелашвили, Буду Мдивани) и выступил на общем собрании тифлисских коммунистов. «Я помню годы 1905–1917, когда среди рабочих и вообще трудящихся национальностей Закавказья наблюдалась полная братская солидарность, когда узы братства связывали армянских, грузинских, азербайджанских и русских рабочих в одну социалистическую семью, — сказал Сталин согласно стенограмме выступления. — Теперь, по приезде в Тифлис, я был поражен отсутствием былой солидарности между рабочими национальностей Закавказья. Среди рабочих и крестьян развился национализм, усилилось чувство недоверия к своим инонациональным товарищам». Вину за этот «дух агрессивного национализма» он возлагал на три года пребывания у власти грузинских меньшевиков, азербайджанских мусаватистов и армянских дашнаков и заявил, что задача грузинских большевиков — «беспощадная борьба с национализмом, восстановление старых братских интернациональных уз». Кроме того, Сталин в порядке борьбы с национализмом выдвинул идею создания Южно-Кавказской федерации, но эта идея встретила активное противодействие[2229]. Грузинские большевики оказались не меньшими националистами, чем свергнутые меньшевики. Более того, после того, как из состава России вышли Польша, Финляндия и прибалтийские государства, именно грузинский национализм наряду с украинским оказалось наиболее сложно обуздать. Политическое и духовное покорение родной страны Сталина после 1921 года самым драматическим образом сказалось и на облике его личной диктатуры.

Первый советский сателлит

Биографы Сталина, которые приписывают ему в молодости черты психопата и убийцы, по сути, описывают современника Сталина, барона Романа фон Унгерн-Штернберга[2230]. Этот необузданный, психически нездоровый человек родился в 1880-х годах в Австрии в семье немецкой аристократки и прибалтийского немца из древнего дворянского рода, однако свое детство, подобно своим предкам-крестоносцам, он провел в одной из прибалтийских губерний Российской империи. Он служил в российской императорской армии, в том числе в многонациональных казачьих частях на востоке страны — в Прибайкалье и Приамурье, — а в годы Первой мировой войны получил множество наград за отвагу. При этом он подвергался и наказаниям за своеволие. Храбрый и жестокий, свою жизнь он отчасти строил по образцу тевтонских рыцарей-крестоносцев, но в то же время он якобы хвастался друзьям, что когда-нибудь станет китайским императором, а может быть, даже восстановит великую Монгольскую империю Чингисхана, которой подчинится вся Евразия. Его супругой стала 19-летняя маньчжурская принцесса, благодаря которой он получил второй, маньчжурский титул. Он был убежденным монархистом, ненавидел святотатственный большевизм и во время гражданской войны собрал под своим началом так называемую Дикую дивизию из восточносибирских казаков, татар, монголов, тибетцев и прочих, намереваясь идти с ней в крестовый поход против красных, однако после разгрома Колчака ему пришлось искать убежища в Маньчжурии. В октябре 1920 года барон выступил со своей малочисленной Дикой дивизией, насчитывавшей 800 человек, из Маньчжурии и углубился на несколько тысяч миль во Внешнюю Монголию, которая до 1911 года была китайской провинцией, после краха династии Цин фактически стала независимой, но в 1919 году снова была оккупирована китайскими войсками, установившими в стране режим террора. Барон задался целью восстановить на престоле смещенного китайцами Богдо-гэгэна, живого Будду, третьего человека в ламаистско-буддистской иерархии после далай-ламы (в Лхасе) и панчен-ламы и земного правителя Монголии. Однако в конце октября — начале ноября 1920 года Унгерн-Штернберг так и не сумел взять монгольскую столицу Ургу, обороняемую китайским гарнизоном численностью до 12 тысяч человек. Убивая дезертиров, барон отступил на восток Монголии, где его войско пополнялось за счет белогвардейцев, спасавшихся из Восточной Сибири, а также монголов и тибетцев, откликнувшихся на призывы освободить буддийскую землю, в то время как сам он грабил караваны на путях между Монголией и Китаем, предавался курению опиума и оттачивал репутацию отважного и кровожадного воина. Людей, которых он порол так, что у них мясо отваливалось от костей, клали в лазарет и лечили, чтобы их можно было пороть дальше. Иногда барон поджигал у своих жертв волосы; иногда он лил им в ноздри воду, а в задний проход — скипидар[2231].

В начале февраля 1921 года Унгерн-Штернберг предпринял новый штурм Урги, имея примерно 1500 человек, которым противостояло не менее 7 тысяч китайцев, но на этот раз, в знаменательный день лунного Нового года (4 февраля), он одержал верх[2232]. Чтобы очистить город от трупов (всего их насчитывалось около 2500, в большинстве своем с ранами от кавалерийских сабель), понадобилось несколько дней. Затем начались грабежи. Войска барона перехватили посланные издалека китайские подкрепления, захватив сотни верблюдов, груженных оружием, припасами и серебром[2233]. 21 февраля — в тот же день, когда будущий шах Реза-Хан устроил правый переворот в Тегеране, за четыре дня до того, как Орджоникидзе взял оставленную меньшевиками грузинскую столицу Тифлис, и за семь дней до начала Кронштадтского мятежа — Унгерн-Штернберг торжественно восстановил власть Богдо-гэгэна в монгольской столице[2234]. Барон, которому льстило обожание монголов и тибетцев, устроил охоту на большевистских комиссаров, евреев и людей с какими-либо физическими увечьями. В списке приговоренных насчитывалось 846 жертв, включая 38 евреев, и все они были незамедлительно казнены[2235].

Русские купцы и авантюристы задолго до этих событий проникали во Внешнюю Монголию, видя в ней ворота Китая. Теперь и большевистский режим послал в Ургу с небольшой группой «советников» Сергея Борисова, этнического алтайца (ойрота) и начальника Монголо-Тибетского отдела Коминтерна[2236]. Борисов, выходец из исповедовавшего шаманство народа, который буддисты когда-то пытались обратить в свою веру (сам он учился в русской церковной школе), намеревался заключить союз с монгольскими националистами, которые уже наладили контакты с Советами в Бурятии (Восточная Сибирь). Монгольские националисты делились на две группировки. Во главе одной, Восточно-Ургинской группы, стоял Данзан (г. р. 1885), мелкий таможенный чиновник и незаконный сын бедной женщины; в эту же группу входил и Сухэ-Батор (г. р. 1893), который в 19-летнем возрасте стал командиром пулеметного полка в армии Богдо-гэгэна. Другую, более радикальную группу — «Консульский холм» (так назывался квартал Урги, где проживали преимущественно русские) — возглавлял Бодо (г. р. 1895), учитель монгольского языка в русской школе, а одним из его сторонников был Чойбалсан (г. р. 1895), бывший лама и незаконнорожденный сын обедневшей женщины, сбежавший из монастыря; будучи чернорабочим, Чойбалсан познакомился с директором школы переводчиков с русского, поступил в нее, а потом учился в Иркутске, столице Восточной Сибири[2237]. 25 июня 1920 года обе группы монголов, собравшись в юрте Данзана, основали Монгольскую народную партию с целью «ликвидировать иностранных врагов, враждебных нашей религии и народу; восстановить утраченные права и обеспечить подлинное возрождение государства и веры; <…> уделять полное внимание интересам бедноты и низших масс; и жить не угнетая и не в угнетении»[2238]. Они договорились с Борисовым о том, чтобы послать в Москву делегацию с просьбой о помощи[2239]. В ноябре 1920 года монгольская делегация из семи человек прибыла в советскую столицу и встретилась с Лениным и Сталиным[2240].

Тем временем Богдо-гэгэн был восстановлен на престоле, а Ургу заняло войско Унгерн-Штернберга. 1–3 марта 1921 года в Троицкосавске (Кяхте), с советской стороны границы, прошла конференция Монгольской народной партии, на которой в последний день ее работы присутствовало до 26 делегатов[2241]. С целью свержения Унгерн-Штернберга были созданы Временный революционный комитет и Народно-революционная армия численностью примерно в 400 всадников, собравшихся на юго-востоке Сибири; 18 марта — в тот же день, когда Советы подписали мирный договор с Польшей, — эта армия перешла советско-монгольскую границу, а за ней следовали части Красной армии[2242].

Выражаясь коминтерновским жаргоном, в Монголии не было никакой «революционной ситуации», однако оккупация страны силами барона Унгерн-Штернберга стала для большевиков находкой, дав предлог для вторжения и революционного путча. К весне 1921 года, когда началось монголо-советское наступление на монгольскую «контрреволюционную базу», армию Унгерн-Штернберга, жившую в роскоши за счет «реквизиций», которым подвергались монголы-скотоводы, та сама снялась с места. 21 мая барон издал прокламацию, в которой призывал русских, живших в Сибири, подниматься на борьбу с большевизмом во имя «законного хозяина Земли Русской императора всероссийского Михаила Александровича», и в то же время потребовал уничтожать «комиссаров, коммунистов и евреев»[2243]. (И кому какое дело, что великий князь Михаил, брат Николая II, был убит в 1918 году в Перми.) 16 июня политбюро с запозданием одобрило «революционное наступление». Была сочинена официальная «просьба» о советском военном содействии. 5–6 июля 1921 года Сухэ-Батор и части Красной армии взяли Ургу[2244].

Сталин в тот момент находился на лечении вдали от Москвы, столкнувшись в грузинской столице Тифлисе с обвинениями в большевистском империализме. Одновременно с событиями в Грузии и Монголии в Москве проходил III конгресс Коминтерна, и одной из его главных тем было национальное освобождение. «Я хотел бы также подчеркнуть здесь значение движения в колониях, — заявил Ленин, выступая 5 июля перед 605 делегатами из 50 с лишним стран. — <…> совершенно ясно, что в грядущих решающих сражениях мировой революции движение большинства населения земного шара, первоначально направленное на национальное освобождение, обратится против капитализма и империализма и, может быть, сыграет гораздо большую революционную роль, чем мы ожидаем». Отсталые страны неожиданно вырвутся в лидеры революции («Оживленное одобрение»). И если Советская Россия представляет собой «могучую опору для народов Востока в их борьбе за свою независимость, то и восточные страны являются нашими союзниками в нашей общей борьбе со всемирным империализмом»[2245]. 11 июля монгольская независимость была провозглашена еще раз. Между тем силы Унгерн-Штернберга сыграли на руку красным, по пути в Сибирь захватив в плен или прогнав множество китайцев, в то время как ему не удалось, вопреки прогнозам, разжечь антисоветское восстание в самой Сибири и он пустился в бега; в докладе Коминтерна люди барона назывались «спекулянтами, морфинистами, курильщиками опиума <…> и прочими отбросами контрреволюционных элементов»[2246]. По словам очевидца последнего похода барона, тот, «с головой, склоненной на грудь, безмолвно ехал перед своими войсками. Он потерял свою шапку и большую часть одежды. На его груди на ярко-желтой веревке висели многочисленные монгольские талисманы и амулеты. Он казался реинкарнацией доисторической человекообезьяны»[2247].

Унгерн-Штернберг пережил заговор с целью его убийства (его палатка была изрешечена пулями), однако 22 августа 1921 года он был схвачен и выдан бойцам Красной армии, которым барон открыл свое имя[2248]. Его советник-монгол, судя по всему, скрылся с 1800 килограммами золота, серебра и драгоценных камней, которые были спрятаны на дне реки. Барон под конвоем был доставлен в Новониколаевск, столицу Западной Сибири, где в ходе допросов было установлено, что «он ни в коем случае не является психически здоровым»[2249].

Ленин из Москвы по аппарату Юза потребовал проведения публичного суда над бароном, который должен был пройти в Москве, но Иван Смирнов, которого называли сибирским Лениным, настоял на том, чтобы барона судили в Сибири, так как это должно было произвести больший эффект[2250]. Процесс над бароном открылся 15 сентября 1921 года в деревянном летнем театре, в котором собралось несколько тысяч человек, в главном парке Новониколаевска[2251] на берегу Оби. Барон был одет в желтый монгольский халат с прикрепленным на груди Георгиевским крестом, полученным еще при царе. Примерно через шесть часов после начала процесса он был признан виновным в том, что в интересах Японии замышлял создать центрально-азиатское государство, в попытке восстановить власть Романовых, в пытках, в антисемитизме и в жестокостях. Сам он отрицал только связь с японцами[2252]. В тот же день сразу после полуночи он был расстрелян местными чекистами[2253]. Пожинать плоды его безумия досталось другим. Помимо того что барон, действуя от имени монголов, выгнал из Монголии китайские войска, совершаемые его войсками жестокости и грабежи способствовали изгнанию китайских крестьян-поселенцев, число которых в 1911 году достигало 100 тысяч человек, а в 1921 году сократилось до 8 тысяч[2254]. 14 сентября 1921 года монгольское правительство выступило с заявлением о непризнании китайского сюзеренитета[2255]. Чичерин от имени Советской России издал двуличное заявление, в явном виде не отрицавшее китайских претензий на сюзеренитет, но, по сути, признававшее независимость Монголии[2256].

Фон Унгерн-Штернберг внес исторический вклад не только в независимость Монголии и создание первого советского сателлита — задолго до того, как они появились в Восточной Европе в результате Второй мировой войны, — потому что после его поражения Красная армия осталась в стране[2257]. В сентябре 1921 года в Москву неожиданно для советского наркомата иностранных дел (как раз пытавшегося установить дипломатические отношения с Китаем) прибыла монгольская делегация во главе с Данзаном, включавшая 26-летнего Сухэ-Батора. Монголы добивались содействия в том, что касалось финансов, инфраструктуры и поставок оружия, и желали обсудить вопрос о территориальных спорах с Советской Россией и о еще оставшихся экономических концессиях Российской империи[2258],[2259]. Начиная с 26 октября 1921 года в «Метрополе» состоялось пять встреч с монгольской делегацией. Борис Шумяцкий, функционер Коминтерна из Бурятии, 2 ноября объяснял Ленину, что им повезет, если в Монголии состоится буржуазная революция, не говоря уже о социалистической, поскольку Монголия отстает от Советской России на два столетия: почти половина мужского населения Монголии — монахи в монастырях, а единственная авторитетная фигура в стране — Богдо-гэгэн, живой Будда. Однако Шумяцкий добавлял к этому:

Сухэ-Батор — главком и военмин [военный министр], плебей, дитя в новых нарождающихся в Монголии отношениях. Необычайно храбрый, хотя и молодой человек <…> Один из активных деятелей НРП [Народно-революционной партии] и лучший оратор Монголии <…> Вполне ориентируется на Советскую Россию. Говорит немного по-русски[2260].

5 ноября советское правительство, денонсировав секретные договоры царской России, подписало свой собственный неравноправный договор с Внешней Монголией[2261]. Монголы «просили» оставить в стране части Красной армии, а оба правительства — речь шла именно о правительствах, а не о государствах, чтобы не слишком раздражать Китай, — признавали друг друга. Шумяцкий снял об этом документальный фильм (при Сталине он возглавит советскую киноиндустрию). Номинальным правителем оставался Богдо-гэгэн, но Монголия превращалась в конституционную монархию, а также — в «народную демократию нового типа»[2262].

* * *

История еще не знала гражданских войн, которые бы охватывали такие обширные пространства. По сравнению с Первой мировой войной все сражения российской гражданской войны и войн за возвращение прежних российских территорий имели незначительные масштабы, но все же в 1918–1923 годах погибло от 8 до 10 миллионов человек. Вероятно, девять десятых от этого числа были гражданскими лицами. Не исключено, что сыпной и брюшной тиф, холера, грипп и голод унесли больше жизней, чем вражеский огонь. Огромное число солдат, раненных на поле боя, умерло из-за нехватки врачей, лекарств, транспорта и госпиталей. Помимо этого, до 200 тысяч человек пало жертвами красного террора и не менее 50 тысяч — белого террора. Эпический размах приобрело и уничтожение материальных ценностей. В 1921 году объем производства в экономике не достигал и одной шестой от уровня до 1914 года; в 1921 году урожай зерна был вдвое ниже, чем в 1913 году[2263]. Россия, которая в 1913 году была мировым экспортером зерна, докатилась до каннибализма (1923)[2264]. Помимо этого, из страны в массовом порядке эмигрировали врачи, ученые, учителя, артисты и прочие — всего страну покинуло до полутора миллионов человек, причем большинство из них (в отличие от Франции после 1789 года) так и не вернулись — что привело к распространению цивилизации русской Евразии по всему земному шару и оказывало заметное влияние на внешнюю политику Советской России. В самой стране наблюдалось не одно, а два мощных явления: крестьянская революция, об которую обломали зубы белые, и большевистская диктатура, вынужденная пойти на уступки, принявшие облик «крестьянского Бреста». На него сделал новую ставку заядлый игрок Ленин. Впоследствии он называл «экономическое поражение» весны 1921 года «более серьезным», чем военные поражения от рук Колчака, Деникина и Пилсудского[2265]. К сожалению, запоздалое согласие Ленина на введение продналога и на легализацию частной торговли, сделанное в марте 1921 года на X съезде партии, несмотря на серьезную оппозицию со стороны многих партийцев, не успело спасти страну от многочисленных голодных смертей (о чем пойдет речь в главе 10), хотя и успело спасти режим.

Помимо этого, русско-евразийская война была и экономической войной, так как каждая победа в бою приносила ту или иную добычу: хлеб, самогон, одежду, обувь, керосин или, в случае Бухары, золото. Трофеи, попавшие к солдатам или иным военнослужащим, обычно сбывались на черных рынках, ставших повсеместным явлением. Помимо этого, процветал и откровенный бандитизм. На территориях, контролируемых красными, к продаже на рынках предлагалась всевозможная красноармейская военная контрабанда (винтовки, пулеметы, артиллерийские снаряды). Иногда оружие попадало на рынки не с полей сражений, а прямо со складов или из железнодорожных депо: взятки, которые получали должностные лица и часовые, входили в состав коммерческих издержек. Революция, собиравшаяся покончить с рынком, превратила всех жителей страны, включая и функционеров режима, в участников нелегального рыночного торга. «Нэп не с неба упал, — отмечал сотрудник государственной плановой комиссии, — а родился на нашей грешной земле и вырос из „грехов“ Октября против капиталистического строя»[2266]. Было что-то причудливое в создании легальных рынков с помощью лавины указов, которые издавались в апреле, мае, июне и июле 1921 года один за другим, объявляя о неохотно выданном разрешении на тот или иной вид частной деятельности. (Указ от 9 августа 1921 года требовал от государственных учреждений выполнения этих указов[2267].) Впрочем, наследие насильственного изъятия собственности было нелегко преодолеть[2268]. Нэповские законы о собственности во многих отношениях не могли выпутаться из сохранявшихся двусмысленностей рыночных отношений при правлении Коммунистической партии.

Таким же огромным клубком оставалась и национальная политика. Сталин снова и снова проявлял себя в качестве человека из правящих большевистских кругов, лучше всех способного оценить все разнообразие российской Евразии. Он имел четкие представления в том, что касалось национального вопроса, и был достаточно уверен в себе для того, чтобы поучать в этой сфере Ленина[2269]. Однако Ленин проигнорировал предупреждения Сталина относительно польского национализма и настоял на злосчастном наступлении в западном направлении, затеянном с целью экспорта революции[2270]. Сокрушительная победа над Советской Россией, одержанная в 1920 году Польшей, придавала явный геополитический аспект «необходимому злу» примирения с национализмом: Украинская Советская Республика, как и Белорусская Советская Республика — к созданию которой приложил руку Сталин, — отныне воспринимались как противовес усилению Польши[2271]. Но если польский национализм превратился во внешнюю проблему, имевшую внутренние последствия, то не менее сильный грузинский национализм был переварен — в значительной степени благодаря махинациям Сталина. Он был поглощен размышлениями о том, как обуздать такой национализм и использовать его в целях коммунистического строительства. В глубине души Сталин был человеком классово непримиримым, но вместе с тем он был убежден в необходимости найти modus vivendi[2272] с коммунистами из национальных меньшинств, даже если он не собирался терпеть сепаратизм в тех случаях, когда полагал, что данная территория могла быть использована внешними врагами Советского Союза с целью ослабить Советское государство и даже, может быть, напасть на него[2273].

Ленина волновал совсем иной вопрос: снисходительность и откровенная дискриминация, не говоря уже о насилии, преобладавшие в отношениях между великорусской нацией и малыми народами, что, по его мнению, выставляло Советскую Россию в дурном свете. Адольф Иоффе 9 сентября 1921 года встревожил Ленина своей телеграммой, в которой указывал, что в Туркестане политические разногласия между двумя большевистскими функционерами вызвали вспышку враждебности между русскими и коренными народами. 13 сентября Ленин в ответ на эту телеграмму требовал дополнительной информации («Факты, факты и факты») и делал вывод: «Для всей нашей Weltpolitik[2274] дьявольски важно завоевать доверие туземцев; трижды и четырежды завоевать; доказать, что мы не империалисты, что мы уклона в эту сторону не потерпим. Это мировой вопрос, без преувеличения мировой… Это скажется на Индии, на Востоке, тут шутить нельзя, тут надо быть 1000 раз осторожным»[2275].

Примерно в это же время Ленин начал делать замечания колоссального теоретического значения. В 1921 году он отмечал, что большевикам удалось совершить только буржуазно-демократическую революцию, а к социализму они еще не пришли[2276]. Вопрос о том, когда, а главное, каким образом в России действительно будет построен социализм, только обострился после неожиданного поражения мировой революции, а также «путешествий и открытий» времен гражданской войны, позволивших осознать всю глубину отсталости и отчаяния на просторах разоренной Евразии.

Сталин продолжал размышлять над общей картиной глобальных перспектив революции, включая связь между войной и революцией. На экземпляре труда Радека 1920 года он написал: «В России рабочие и солдаты объединились (потому что не был достигнут мир), а в Германии этого не произошло, потому что уже был обретен мир»[2277]. В экземпляре книги Зиновьева 1920 года «Война и кризис социализма» Сталин подчеркнул слова: «Без этого поражения [России от Японии в 1905 году] не было бы и русской революции»[2278]. Эти настроения выражались незадолго до того, как Красную армию удалось сделать орудием революции и использовать ее для возвращения бывших имперских приграничных земель — Украины, Туркестана, Закавказья, — а также покорения Монголии. Но Сталин еще не делал обширных заявлений в отношении взаимосвязи между Красной армией и революцией[2279]. В частной переписке с Чичериным он позволял себе определенный пессимизм. «Ваши возражения против моего письма об экономической политике в восточных странах, основанные на крайнем пессимизме по вопросу о нашем собственном экономическом состоянии, предполагают, что антантовский капитал теперь сейчас сразу внедрится в восточные страны и что по отношению к нему мы бессильны, — писал ему Чичерин (22 ноября 1921 года). — Но ведь это не так. Вопрос идет о довольно длительном процессе, при котором и мы не будем стоять на месте. Даже в таких странах, которые органически связаны с западным капитализмом, национальная буржуазия не сразу капитулирует перед антантовским капиталистическим захватом, и между ними происходит длительная борьба». Чичерин упоминал Румынию, Турцию, Персию и Египет. Но он не убедил Сталина. «Конечно, мы вылезем когда-нибудь из нынешней разрухи, и когда вылезем, тогда можно будет говорить об экономических комбинациях в этих государствах». Однако обменный курс рубля тем временем падает, у Советской России нет товаров на экспорт, ее торговый баланс в скверном состоянии и ей не хватает золота. Сталин утверждал, что для Советской России было бы целесообразнее развивать те регионы страны, которые граничат с Востоком, — Туркестан, Сибирь, Азербайджан[2280].

Сталин публично проявил свой пессимизм в конце 1921 года «…прошел, улетучился тот „испуг“ или „ужас“ мировой буржуазии перед пролетарской революцией, который охватил ее, например, в дни наступления Красной Армии на Варшаву, — писал он в „Правде“ (17.12.1921). — Вместе с ним проходит и тот безграничный энтузиазм, с которым воспринимали рабочие Европы чуть ли не каждую весточку о Советской России». В геополитическом смысле гражданская война в целом существенно уменьшила влияние России в мире. С таким трудом заключенное торговое соглашение с Англией оказалось не лавровым, а терновым венцом. «…не следует забывать, что торговые и всякие иные миссии и общества, наводняющие Россию, торгующие с нею и помогающие ей, являются вместе с тем лучшими разведчиками мировой буржуазии, что теперь она, мировая буржуазия, знает ввиду этого Советскую Россию, ее слабые и сильные стороны, лучше, чем когда бы то ни было, — обстоятельства, чреватые серьезными опасностями в случае новых интервенционистских выступлений», — писал Сталин. В качестве источников серьезных проблем он называл Польшу, Румынию и Финляндию, и даже Турцию с Афганистаном, как и Японию[2281]. Победоносное советское государство вышло из войны окруженным врагами, изъязвленным. Его напряженные усилия обрести временный modus vivendi с капиталистическими державами сопровождались непрочным внутренним примирением с капитализмом в рамках новой экономической политики. Революционная война, предсказанная Дурново, дала парадоксальные результаты.

Часть III. Конфликт

Ленин был рожден для революции. Он был поистине гением революционных взрывов и величайшим мастером революционного руководства. Никогда он не чувствовал себя так свободно и радостно, как в эпоху революционных потрясений.

Сталин, январь 1924 года[2282]

Правда в том, что социалистическая революция завершилась чистым индивидуализмом <…> Большим достижением большевистского класса стало создание крестьянского класса, прекрасно осознающего значение частной земельной собственности.

Макс Зеринг, немецкий специалист по российскому сельскому хозяйству, 1921[2283]

Изредка кое-кому удается предвидеть будущее — как это удалось бывшему царскому министру внутренних дел Петру Дурново, предсказывавшему массовую социальную революцию и катастрофу в случае неудачной войны с Германией, — но по большей части ясновидение невозможно. К последней категории относятся факты, связанные с состоянием здоровья Ленина, и их последствия. Ленин был единственной в своем роде политической фигурой. Кошмарная Первая мировая война и полный распад правящих структур делали еще более невероятной замену непримиримого царского самодержавия правовым государством, но не следует недооценивать и пагубный вклад, внесенный Лениным. В августе 1917 года, еще до большевистского переворота, он воинственно указывал: «…кто же не знает, что всемирная история всех революций показывает нам не случайное, а неизбежное превращение классовой борьбы в гражданскую войну»[2284]. Придя к власти, Ленин возвел политическое насилие в принцип[2285]. По его мнению, умеренные социалисты были даже более опасны, чем откровенные контрреволюционеры, которым умеренные пособничали своими «пышными эсеровскими и меньшевистскими фразами о народовластии, учредилке, свободах и прочее <…> Кто не научился этому из истории всего XIX века, тот — безнадежный идиот»[2286]. В его глазах за обыденными разногласиями стояло не законное право на собственную точку зрения, а зловредные силы. Его концепция политики даже не оставляла места ни для какой политики[2287]. Ленин отвергал идею о том, что каждое общество складывается из многочисленных интересов, заслуживающих состязательного политического представительства и взаимного баланса, как наивную и потакающую «неправильным» интересам («буржуазным» или «мелкобуржуазным»)[2288]. Он отвергал какое-либо деление власти на исполнительную, законодательную и судебную ветви как буржуазную фикцию[2289]. Он выступал против правового государства, видя в нем орудие классового господства, а не защиту от государственного произвола[2290]. Он отмахивался от самоорганизации общества, призванной контролировать государство[2291]. Следствием всего этого стало резкое усиление многих слабых мест царизма: выхолащивание парламента, размножение паразитирующих на обществе государственных функционеров, гонения и вымогательства по отношению к частным гражданам и предпринимателям — короче говоря, укрепление никому не подотчетной исполнительной власти, мрачный произвол которой многократно усиливала яркая идеология социальной справедливости и прогресса. Но к тому времени Ленин уже был смертельно болен.

В мировой истории редко случается, чтобы один-единственный человек играл столь непомерную роль, а затем внезапно сошел со сцены — что случилось, хотя и совершенно по-иному, и с Авраамом Линкольном, одержавшим победу в гражданской войне и отменившим рабство, а затем павшим от руки убийцы. Ранний отход Ленина от дел стал непреднамеренным революционным потрясением, уступающим лишь захвату власти большевиками и неожиданно расчистившим Сталину путь к неограниченной диктатуре.

Мало кто знал о том, что болезни уже давно преследовали Ленина. Он перенес множество заболеваний, обычных для той эпохи, включая брюшной тиф, грипп и рожу (болезнь кожи), хотя в то же время его одолевали и невыносимые головные боли, бессонница и обмороки — например, однажды на охоте во время гражданской войны он неожиданно рухнул на пень, не в силах двигаться (по его словам, у него «онемело» тело). Зимой 1920/1921 года бессонница и головные боли участились, ставя в тупик обслуживавший его полк врачей. «К несчастью, я очень болен, — писал Ленин по-немецки Кларе Цеткин в феврале 1921 года, в самый разгар Тамбовского восстания и забастовок на петроградских заводах. — Моим нервам настал kaputt»[2292]. На следующий месяц, во время X съезда партии, он по-прежнему жаловался на то, что чувствует себя обессиленным. Его нервы были на грани в июле 1921 года, когда перестраивалась его кремлевская квартира: он приказал, чтобы стены между комнатами были сделаны «абсолютно звуконепроницаемыми и чтобы полы не издавали ни малейшего скрипа»[2293]. Летом 1921 года политбюро несколько раз тщетно принимало постановления о том, чтобы Ленин взял месячный отпуск; в конце концов в августе он подчинился[2294]. В середине сентября 1921 года, когда Ленин попытался вернуться к полноценной работе, это ему не удалось. В октябре у него несколько раз случались обмороки[2295]. В декабре 1921 года даже сильно уменьшенная рабочая нагрузка оказалась ему не по силам; политбюро приказало ему взять еще один шестинедельный отпуск, и 6 декабря Ленин отбыл в деревню, где ему разрешалось говорить по телефону не больше часа в день и лишь по самым неотложным делам. 13 января 1922 года он вернулся в Кремль, но состояние его здоровья не улучшилось, и он снова отправился в Подмосковье, решив приезжать в Москву лишь на заседания политбюро и правительства. Но даже на них он бывал все реже и реже. 1 марта 1922 года Ленин опять перебрался в Кремль, однако уже на следующий день его родные и подчиненные отмечали у него периодическую утрату речи и чувствительности с правой стороны тела[2296]. 4 марта Ленин заявил одному из врачей, что «Его песня уже спета, роль его сыграна, свое дело он должен будет кому-то передать другому»[2297].

Ленин так и не назначил преемника. Однако в марте 1922 года он пошел на судьбоносный шаг, учредив новую должность «генерального секретаря» партии — специально для Сталина. По понятным причинам впоследствии разные люди утверждали, что на самом деле Ленин не собирался давать Сталину столько власти. Впрочем, эти утверждения опровергаются фактами. Ленин сделал Сталина своим доверенным лицом по множеству самых разных вопросов и уже в августе-сентябре 1921 года освободил его от почти всех прочих обязанностей, кроме партийных дел; отныне Сталин заведовал подготовкой повесток дня заседаний политбюро и назначением функционеров[2298]. Правда, в тот момент существовало двое других секретарей ЦК, но оба они подчинялись Сталину. Несмотря на это подчинение, Ленин все равно подчеркнул руководящую роль Сталина посредством назначения, анонсированного на XI съезде партии (27 марта — 2 апреля 1922 года) и формально утвержденного 3 апреля на пленуме ЦК — в обоих случаях в присутствии Ленина[2299]. За то, чтобы назначить Сталина «генеральным секретарем», проголосовало 193 делегата съезда при 16 голосах против; прочие (273, что составляло более половины делегатов с решающим голосом) по сути воздержались[2300]. Это назначение состоялось по инициативе Ленина, который, несомненно, отдавал себе отчет в своих действиях. Непосредственно перед открытием XI съезда в Кремле он провел в боковой комнате конспиративное собрание с участием 27 своих самых надежных сторонников, имея целью добиться, чтобы в Центральный комитет были избраны наиболее предпочтительные для него кандидаты, а не люди Троцкого; против имени Сталина в списке Ленина стояла пометка «генеральный секретарь»[2301]. На самом съезде, прилежно избравшем в ЦК всех 27 человек из списка Ленина, один из делегатов (Преображенский) поинтересовался, как это Сталину удается совмещать столько должностей, но Ленин решительно отстаивал своего протеже[2302].

Ленин ни в коем случае не собирался вручать Сталину верховную власть. Некоторое представление о том, какой Ленину виделась новая должность Сталина, дает тот факт, что политбюро в ответ на просьбу Зиновьева учредило в Коминтерне должность «генерального секретаря», который бы осуществлял его повседневное руководство, и назначило на нее Отто Куусинена, финского коммуниста, проживавшего в Москве, в то время как председателем Коминтерна по-прежнему был Зиновьев (находившийся в Петрограде)[2303]. Аналогичным образом Ленин оставался председателем правительства (Совета народных комиссаров), а Сталин стал генеральным секретарем (партийного) аппарата[2304]. Разумеется, российская Коммунистическая партия имела намного больший вес, чем Коминтерн, в качестве опоры власти, а «председатель», которому подчинялся Сталин, был нездоров[2305]. Тем не менее никто представить себе не мог, что Ленин очень быстро станет полным инвалидом. В марте 1922 года Сталин выписал из Германии двух врачей, Отфрида Фёрстера (невролога) и Феликса Клемперера (пульмонолога), заплатив каждому по 50 тысяч золотых рублей[2306]. Последний определил, что причиной сильных головных болей Ленина служит отравление свинцом от пуль, которые остались в его теле после предпринятой четырьмя годами ранее попытки покушения (одна — в шее, еще одна, пробившая легкое, застряла у Ленина в левой ключице)[2307]. 22 апреля Ленин отмечал день рождения — ему исполнилось 52 года, — а на следующий день он подвергся хирургической операции, в ходе которой у него из шеи удалили пулю — оказалось, что она находилась всего в 3 миллиметрах от сонной артерии[2308]. После операции Ленин, находясь в хорошем настроении, 19 мая сочинил шутливую записку для Сталина[2309]. Впрочем, врачи в больнице отмечали «общую нервозность <…> [и] неврастению», которую они приписывали «переутомлению». 23 мая 1922 года Ленин вернулся в деревню, чтобы окончательно оправиться от операции[2310]. Но затем разразилась катастрофа: в ночь с 26 на 27 мая Ленин испытал сильный провал памяти, частичную утрату речи и частичный паралич правой ноги и правой руки. Был издан правительственный бюллетень, в котором утверждалось, что Ленин страдает желудочным заболеванием[2311]. На самом деле он перенес сильнейший удар — всего через семь недель после назначения Сталина генеральным секретарем.

* * *

Болезнь Ленина открыла для Сталина еще одну возможность сблизиться с вождем. Пережитый Лениным удар, являвшийся государственной тайной (подобно гемофилии царевича Алексея), показал, что ему недостает доверенных лиц и защитников. У Ленина не было ни детей, которые могли бы считаться его возможными наследниками, ни преторианской гвардии, начальник которой мог бы организовать переворот, как часто случается при диктатурах. Правда, у него имелось политбюро, однако Молотов, работавший в тесном контакте с Лениным и хорошо его знавший, впоследствии говорил, что «У Ленина не было друзей в политбюро»[2312]. Причина, возможно, заключалась в неизменно уничижительном отношении Ленина к своим коллегам[2313]. С другой стороны, при нем собрался штат исключительно лояльных подчиненных, включавший управляющего делами и несколько секретарей, одной из которых, самой младшей, была Надя Аллилуева, жена Сталина[2314]. Но после того, как осенью 1920 года умерла возлюбленная Ленина, Инесса Арманд, у него осталось только двое близких людей, которым он доверял: его незамужняя младшая сестра Мария Ульянова (г. р. 1878), работавшая в «Правде», и жена Надежда Крупская (г. р. 1869), работавшая в наркомате просвещения; обе они жили с Лениным[2315]. Сталин занимал хорошие позиции в качестве правой руки Ленина и человека, способного справиться с любым делом.

Втайне от всего мира Ленин удалился в густые леса к юго-западу от Москвы, в усадьбу «Горки», имение, которое начиная с XVI века неоднократно меняло хозяев и пришло в упадок к началу XX века, когда его новая владелица, дважды овдовевшая (первым ее мужем был крупнейший собиратель искусства, вторым — предпоследний московский генерал-губернатор), перестроила главное здание усадьбы в стиле аляповатого «русского ампира». Ее трудами дом превратился в дворец желтоватой расцветки с шестью белыми колоннами по фасаду, впоследствии национализированный большевиками. Ленин впервые приехал в Горки 25 сентября 1918 года, примерно через месяц после покушения на его жизнь, едва не окончившегося фатально[2316]. (С тем чтобы обеспечить неугомонному вождю возможность дальнейшего отдыха, Яков Свердлов затеял переделку новой кремлевской квартиры Ленина в здании Императорского сената, оборудовав в ней три спальни — для Ленина, Крупской и Ульяновой, — а также кухню и маленькую столовую, выкроенную из бывшей прихожей, но, что показательно, сочтя излишней гостиную для приема посетителей[2317].) По мере того как здоровье Ленина продолжало ухудшаться, он проводил в Горках все больше и больше времени: в целом после первого посещения он прожил там около двух с половиной из следующих пяти лет жизни. Имение обзавелось штатом служащих, включавшим рабочего и повара Спиридона Путина (деда Владимира Путина), большой библиотекой и прямой телефонной линией в Москву. Леонид Красин, бывший генеральный представитель германской компании Siemens в царской России, при большевиках ставший наркомом внешней торговли, в 1921 году купил автомобиль Rolls-Royce модели Silver Ghost, чтобы Ленин мог совершать на нем прогулки, а благодаря кинопроектору Ленин имел возможность смотреть киножурналы о большевистских праздниках и сборочных линиях на заводе Генри Форда[2318]. Тем не менее Ленин в своем втором доме начал испытывать чувство изоляции, вследствие болезни лишившись свободы передвижения[2319]. Сталин посещал Горки чаще, чем кто-либо еще из ближайшего окружения Ленина — двенадцать раз; как отмечала сестра Ленина Мария Ульянова, он подбодрял Ленина, острил, насмешливо изображал других вождей режима, пересказывал анекдоты о полицейском надзоре за врачами Ленина[2320]. Сталин использовал эти визиты в своих целях, приезжая из Горок прямо на заседания политбюро, передавая «приветы от Ильича» и устно пересказывая директивы вождя.

Причиной имевшихся у Ленина проблем со здоровьем не являлись ни свинцовые пули, ни переутомление (не являлся ею и сифилис: у Ленина он не был обнаружен, хотя ему тем не менее впрыскивали мышьяк, обычное для тех дней средство от этой болезни)[2321]. 27 мая 1922 года невропатолог профессор В. В. Крамер однозначно констатировал, что головные боли, острое беспокойство и бессонницы были вызваны у Ленина болезнью мозга, добавляя к этому, что «в основе его болезни лежит действительно не одно только мозговое переутомление, но и тяжелое заболевание сосудистой системы головного мозга». Диагноз сводился к недостаточному кровоснабжению мозга, вызванному закупоркой сосудов фиброзными бляшками (атеросклероз). Крамер отмечал у своего пациента утрату «способности запоминания, хотя бы нескольких коротких фраз, при полной сохранности интеллекта» — и этот зловещий процесс усиливал страх Ленина перед возможным параличом[2322]. «…когда появились первые наглядные признаки мозговой болезни, — впоследствии вспоминала Ульянова, — [Ленин] говорил об этом со Сталиным, прося в этом случае дать ему яда, так как существование его будет тогда бесцельно. Сталин обещал Владимиру Ильичу исполнить эту просьбу, если это будет нужно, отнесшись, кажется, довольно скептически к тому, что это может когда-либо произойти»[2323]. 29 мая, оказавшись не в состоянии по приказу врача умножить 12 на 7, вождь большевиков «решил <…> что все кончено для него, и потребовал, чтобы к нему вызвали на самый короткий срок Ст[алина]». Другой русский врач Ленина, А. М. Кожевников, отговаривал его от этой встречи, но Ленин стоял на своем. Сталин прибыл 30 мая вместе с Николаем Бухариным, который не стал заходить в комнату к Ленину, примерно на пять минут оставив его наедине со Сталиным. По пути к машине Сталин поведал сопровождавшим его Бухарину и Ульяновой, что Ленин напомнил ему о своей просьбе достать для него яда, «чтобы помочь ему вовремя уйти со сцены, если у него будет паралич», и заявил, что, мол, «время… пришло». Судя по всему, все трое приняли решение о том, чтобы Сталин вернулся и сказал Ленину, будто бы он поговорил с врачами и те заявили, что не считают состояние Ленина неизлечимым, что было вопиющей ложью[2324]. Кожевников записывал у себя в блокноте: «Приезжал Сталин. Беседа о suicidium»[2325]. Если бы Сталин желал отравить Ленина, вождь большевиков сам предоставлял ему великолепную возможность сделать это, в качестве гуманного поступка, и при наличии надежных свидетелей. Но Сталин не сделал ничего подобного.

Болезнь Ленина сказалась и на его отношениях с Троцким. Никто не причинял Ленину больше огорчений. Однажды на заседании политбюро Троцкий погрузился в изучение английского языка, а затем ненадолго прервался, чтобы раскритиковать скверную организацию работы в политбюро — и тем самым вывел Ленина из себя. На другом заседании политбюро Троцкий якобы назвал вождя большевиков «хулиганом», отчего тот стал «бледным как мел»[2326]. В марте 1921 года Ленин назвал Троцкого «темпераментным человеком <…> не имеющим ни малейшего понятия о политике»[2327]. Летом 1921 года Ленин принял участие в интриге, затеянной с целью перевести Троцкого на Украину, но Троцкий, нарушая партийную дисциплину, воспротивился этому, и Ленин отступил[2328]. Тем не менее в нарушение партийных правил «Ленин предложил собираться на заседания Политбюро без Троцкого», как вспоминал Молотов. «Мы сговорились против него». Молотов, чьи воспоминания подтверждаются архивными документами, добавлял к этому: «Со Сталиным у Ленина отношения были тесные, но больше на деловой основе»[2329]. Но сейчас, в 1922 году, Ленин, похоже, пытался примирить Сталина с Троцким и уравновесить одного другим. Летом 1922 года Ленин чудесным образом вроде бы пошел на поправку — о чем с восторгом сообщала «Правда» — и 11 июля Сталин нанес ему визит[2330]. «Ильич встречал его дружески, шутил, смеялся, требовал, чтобы я угощала Сталина, принесла вина и пр., — вспоминала Ульянова, добавляя: В этот и дальнейшие приезды они говорили и о Троцком… Как-то обсуждался вопрос о том, чтобы пригласить Троцкого к Ильичу». Она утверждала, что это приглашение «носило характер дипломатии» и являлось не более чем примирительным жестом, но судя по всему, на самом деле оно было сделано от чистого сердца[2331]. Но хотя Троцкого должным образом приглашали, в 1922 году он так ни разу и не приехал к Ленину в Горки[2332]. 14 июля Сталин послал Орджоникидзе телеграмму по поводу своего собственного визита в Горки: «Вчера в первый раз после полутора месячного перерыва врачи разрешили Ильичу посещать друзей <…> Сегодня уже имеем от него письмецо с директивами, врачи думают, что через месяц он сможет войти в работу по старому» [орфография оригинала][2333]. В этом послании близкому другу Сталин показал, что не боится возвращения Ленина, тем самым демонстрируя уверенность в своем положении, а также, возможно, симпатию к Ленину — либо кривя душой. 18 июля Ленин с восторгом писал Сталину: «Поздравьте меня: получил разрешение на газеты!» (курсив добавлен. — С. К.)[2334]. В тот же день Ленин снова написал Сталину, чтобы тот спросил у Каменева, не забыл ли он, как они уговорились, дать ответ Ленину насчет Троцкого[2335]. Не исключено, что Ленин стремился не допустить, чтобы они сговорились.

Попытки Ленина примирить Троцкого со Сталиным и не допустить перевеса одного над другим давались ему нелегко. Партия, основанная Лениным, а теперь возглавляемая Сталиным, обладала слишком большой властью. Например, 20 июля, когда все политбюро, включая Троцкого, постановило, что «Свидания с т. Лениным должны допускаться лишь с разрешения Политбюро», надзор за выполнением этого решения был поручен Сталину[2336]. Тот старался не переусердствовать с этим. На XII партийной конференции (4–7 августа 1922 года), первом крупном партийном собрании после его назначения генеральным секретарем — и организованном им со своими подручными, — он вел себя подчеркнуто скромно. «Такое поведение, — вспоминал Анастас Микоян, присутствовавший на конференции делегатом, — подняло престиж Сталина в глазах делегатов»[2337]. В архивах сохранились обильные свидетельства того, что Ленин по-прежнему доверял Сталину управление партийными делами, но в то же время и отчаяния, охватывавшего Ленина, когда речь шла о Совете народных комиссаров и о будущем режима вообще. 2 сентября 1922 года, судя по всему, у него с сестрой Марией зашел разговор о возрасте ведущих фигур режима и он отмечал, что было бы хорошо, если бы в Центральном комитете были представлены люди самых разных возрастов с тем, чтобы обеспечить его долголетие[2338]. 11 сентября Ленин отправил Сталину (адресуясь всему политбюро) предложение увеличить число своих формальных заместителей путем введения Троцкого в Совет народных комиссаров, а Каменева — в Совет труда и обороны (параллельный, но не такой многочисленный, высший исполнительный орган)[2339]. Мотивы, которыми руководствовался Ленин, остаются неясными: он предлагал ввести Троцкого в состав высшего руководства страны, но вместо того, чтобы дать ему экономический портфель, что было бы предпочтительным для Троцкого, Ленин, похоже, желал поручить ему идеологию и образование, а также второстепенные иностранные дела[2340]. Может быть, Ленина, который только что угрозами заставил партию проглотить новую экономическую политику с ее легализацией рынков, беспокоила одержимость Троцкого государственным планированием? Или же он пытался укрепить позиции Троцкого? Невозможно сказать наверняка, но скорее всего, Ленин имел в виду и то и другое: сдерживать антинэповские побуждения Троцкого и чем-то уравновесить власть, полученную Сталиным.

Предложение Ленина открывало для Троцкого превосходную возможность заявить претензии на престол, занимаемый Лениным[2341]. Сталин, доведя предложение Ленина до сведения семи членов политбюро (вероятно, в тот же день, когда получил его), провел среди них телефонное голосование. Сам Сталин, Рыков и Калинин («не возражаю») поддержали Ленина; Каменев и Михаил Ефремов, известный как Томский, воздержались. Против назначения Троцкого проголосовал один человек — сам Троцкий: «Я категорически отказываюсь»[2342]. По предположению самого выдающегося биографа Троцкого, тот отказался, потому что «не сомневался, что даже в качестве заместителя Ленина будет на каждом шагу зависеть от решений, принимаемых генеральным секретариатом, который подбирал большевистские кадры для различных государственных учреждений и в силу одного этого обстоятельства фактически контролировал их»[2343]. Зависимость от Сталина в самом деле была ненавистна Троцкому. Но что не менее важно, Троцкий, судя по всему, добивался полной перестройки всего правительственного аппарата, которая бы позволила производить планирование всей экономики под его руководством. 12 сентября Сталин отправился к Ленину в Горки — очевидно, с целью обсудить создавшееся положение. Вследствие позиции, занятой Троцким, 14 сентября на заседании политбюро один лишь Каменев получил должность заместителя Ленина и в Совнаркоме, и в Совете труда и обороны; соответственно, именно он отныне должен был председательствовать на заседаниях политбюро. «Политбюро, — констатировалось в его протоколе от 14 сентября, — с сожалением фиксирует категорический отказ т. Троцкого»[2344]. Отказ Троцкого — как и его нежелание навещать Ленина в Горках в 1922 году — был с его стороны осознанным выбором[2345].

Сразу же после того, как Троцкий отказался стать заместителем Ленина в правительстве, «Правда», орган подконтрольного Сталину партийного аппарата, осветила сентябрьские визиты Сталина в Горки в иллюстрированном приложении (от 24 сентября), призванном показать, что Ленин уже вполне здоров. Здесь же приводились слова Сталина, перечислявшего всевозможные вопросы, якобы обсуждавшиеся им с Лениным: «Внутреннее положение… Урожай… Состояние промышленности… Курс рубля… Бюджет… Внешнее положение… Антанта… Поведение Франции… Англия и Германия… Роль Америки… Эсеры и меньшевики… Белая пресса… Эмиграция… Невероятные легенды о смерти Ленина…»[2346]. По сути, Сталин перечислял свои собственные бесчисленные сферы ответственности. Кроме того, в статье был напечатан сделанный Ульяновой снимок с улыбающимся Лениным и Сталиным, сидящими бок о бок у дома в Горках: он демонстрировал всей партии, стране и миру благополучное состояние здоровья Ленина, а также тесные связи между ним и Сталиным[2347]. Борьба за наследование продолжалась, но надежды на выздоровление Ленина еще не угасли и 2 октября 1922 года Ленин после четырехмесячного отсутствия вернулся в Москву, где на следующий день председательствовал на заседании Совнаркома. «Заседание выдалось многолюдным, на нем присутствовало 54 человека, — вспоминала Лидия Фотиева, возглавлявшая секретариат Ленина. — Все хотели как можно скорее и как можно ближе увидеть Ленина»[2348]. Но вопрос о Троцком оставался открытым. Примерно в те дни Ленин резко пресек попытки Каменева и Сталина подкопаться под Троцкого. «„Выкидывает (ЦК) или готов выкинуть здоровую пушку за борт“, — вы пишете, — указывал Ленин в письме Каменеву. — Выкидывать за борт Троцкого — ведь на это Вы намекаете, иначе нельзя толковать — верх нелепости. Если Вы не считаете меня оглупевшим до безнадежности, то как вы можете это думать????». Ленин даже привел цитату из пушкинского «Бориса Годунова» — «Мальчики кровавые в глазах», явно имея в виду цену предательства, сделанного вследствие политических амбиций[2349].

Надежды на то, что Ленину удастся избавиться от проблем со здоровьем, еще больше выросли 31 октября, когда он выступил на заседании ЦИКа с заключительной речью, вызвавшей продолжительные аплодисменты: это было его первое публичное выступление после удара[2350]. Впрочем, эйфория продолжалась недолго. Ленин отклонил приглашение снова посетить 7 ноября 1922 года, на пятую годовщину Октябрьской революции, переименованный в его честь завод Михельсона, где в него стреляли в 1918 году[2351]. 13 ноября он все-таки выступил на IV конгрессе Коминтерна, произнеся часовую речь на немецком, но был мокрым от пота и говорил людям, что во время выступления «забыл, что он уже сказал и что ему еще было нужно сказать»[2352]. 20 ноября Ленин выступил с публичной речью перед Московским советом в Большом театре. «Да здравствует Ильич!» — кричали собравшиеся, увидев его, и аплодировали до тех пор, пока не отбили себе ладони. Когда же наконец Каменев объявил о выступлении Ленина, аудитория снова разразилась продолжительными аплодисментами[2353]. Однако, как вспоминал один свидетель, Ленин «показался мне еще более усталым, чем после выступления на IV конгрессе Коминтерна»[2354]. Как отмечал очевидец из числа французских коммунистов, «те, кто видел его впервые, говорили: „Это все тот же Ленин!“. Но другие не могли предаваться подобным иллюзиям; вместо знакомого им бойкого Ленина они видели перед собой наполовину парализованного человека с неподвижным лицом <…> прежде он говорил просто, бегло, уверенно, а теперь изъяснялся кое-как, с запинками»[2355]. Сам Ленин признался в своей речи, что «потерял работоспособность на довольно длительный срок»[2356]. На следующий день (21 ноября 1922 года) с целью контроля за состоянием Ленина начал вестись «Дневник дежурных секретарей»; первую запись в нем сделала Аллилуева (жена Сталина)[2357]. Четыре дня спустя, когда Ленин шел по коридору, у него начались спазмы в ногах и он упал. Встать ему удалось с большим трудом. После консультации с врачами ему пришлось отменить все встречи и выступления. 30 ноября, в тот день, когда Ленин пропустил заседание политбюро, он написал на экземпляре «Политического завещания» Энгельса (М., 1922): «оставить на полке», в смысле не возвращать в библиотеку[2358]. Может быть, Ленин собирался составлять собственное политическое завещание?

* * *

В советской истории найдется немного моментов, окруженных более обширными интригами, чем так называемое Завещание Ленина, датируемое декабрем 1922 — январем 1923 года, хотя, как мы увидим далее, не исключено, что Ленин — вопреки устоявшейся среди историков точке зрения — не мог продиктовать его ни в те дни, ни впоследствии. Впрочем, каким бы ни было происхождение этого документа, он стал серьезной угрозой для зарождавшейся личной диктатуры Сталина и еще долго преследовал его после того, как он пришел к власти. «Завещание», на которое обычно ссылаются, чтобы поставить под сомнение законность притязаний Сталина на роль преемника Ленина, имеет не меньшее значение и в качестве ключа к душевному состоянию Сталина и его поведению. «Завещание» способствовало выявлению его демонов, одолевавшего Сталина чувства загнанного человека и жертвы, его недоверия к кому бы то ни было, но в то же время и развившегося у него ощущения личной миссии и его железной решимости. Ни то ни другое не делало Сталина законным наследником Ленина. Однако стоит напомнить, что заявление об «узурпации» власти Сталиным достаточно абсурдно. Помимо того что своему возвышению в рамках режима Сталин во многом был обязан Ленину, коммунистический режим сам появился на свет в результате переворота и уничтожил немало пролетариев, осмелившихся усомниться в присвоенной коммунистами монополии на власть, хотя и утверждал, что правит страной от имени пролетариата. Власть узурпировал не Сталин, а партия. По сути, те историки, которые преднамеренно или непреднамеренно вторят Троцкому и его сторонникам, обвиняют Сталина в краже того, что уже было украдено[2359].

Аналогичным образом фальшивы и утверждения о том, что власти Сталина предшествовало коллективное большевистское руководство. Секретариат Ленина присвоил себе, по сути, безграничные полномочия, создав прецедент, и никто не потрудился больше Ленина, чтобы дать живой пример единоличной власти. (Когда прочие члены «коллективного руководства» возражали Ленину, он угрожал им изгнанием, а когда это не помогало, заявлял, что выйдет из партии и создаст новую.) Помимо воплей о мнимой узурпации власти Сталиным и якобы безоглядном распоряжении ею, не знающим прецедентов, Троцкий и прочие критики сталинского режима также утверждали, что причиной его триумфа не были какие-либо особые способности, а лишь особое стечение обстоятельств. Это, очевидно, не так. Но все же не следует впадать в противоположную крайность и восторгаться им. Сталин проявил себя блестящим администратором и интриганом, но, как мы увидим, он учился искусству власти на ходу и нередко делал ошибки. И причиной этого были не только его многочисленные личные недостатки, но и роль Ленина, способствовавшего становлению идеологически зашоренной диктатуры и дорогостоящего глобального антагонизма. Задача дать ответ на крайне непростые вызовы, с которыми сталкивалось российское государство во внешнем мире, вдобавок осложнявшаяся ленинской коммунистической диктатурой, поставила бы в тупик любого преемника Ленина. Сталин старался изо всех сил, но достигнутые им результаты были явно неоднозначными.

В части III настоящей книги мы рассмотрим, как в рамках большевистской диктатуры создавалась личная диктатура Сталина и как он пользовался своей поразительной властью. Именно Сталин создал Союз Советских Социалистических Республик, содействовал тому, чтобы новая экономическая политика начала давать реальные результаты, и разъяснил партийным массам сущность ленинизма. Сталин не только сумел насадить и взрастить огромную армию своих приверженцев, но и придумал для себя роль верного ученика Ленина. Роль Сталина как стража идеологии имела не меньшее значение для его возвышения, чем грубая бюрократическая сила. В 1920-е годы ядро советской политической жизни и биографии Сталина составляли пленумы, конференции и съезды Коммунистической партии; политические свары сформировали не только методы его правления, но и его личность и образ. В борьбе Сталина с соперниками за право определять контуры продолжающейся революции огромную роль играли идеологические баталии, а не один лишь вопрос о личной власти. Идеология была большевистской реальностью: документы того времени, как публично оглашавшиеся, так и хранившиеся в секрете, целиком пропитаны марксистско-ленинским образом мысли и терминологией: пролетариат, бонапартизм, мелкая буржуазия, империализм, капиталистическое окружение, классовые враги, военные специалисты, нэпманы, кулаки, социализм. Подкованность в идеологии и контроль над ней оказались ключом к обладанию абсолютной властью, но в то же время содержание этой идеологии трагически обнаружило свою реальность, как во внутренних, так и во внешних делах.

Большевистская диктатура была не единственным результатом революции и гражданской войны. На местах параллельно развивались две революции: одна шла в северных городах, где размножившийся класс функционеров — социальная опора режима — и многочисленные учреждения со взаимно перекрывающимися сферами ответственности грызлись и дрались друг с другом за власть и трофеи; вторая — в деревне, где мелкие крестьянские домохозяйства захватили всю землю, остававшуюся для страны важнейшим источником дохода. («В мелкобуржуазной стране революция произошла», — на закате жизни говорил Молотов[2360].) Обе эти революции были обречены на столкновение. Победоносная крестьянская революция не могла защититься от посягательств со стороны коммунистической диктатуры, но она серьезно сдерживала большевистские амбиции — в не меньшей степени, чем международное окружение. В свою очередь, многим несгибаемым партийцам оказалось чрезвычайно трудно пойти на примирение с крестьянством. Более того, с течением времени в полном соответствии с опасениями воинствующих коммунистов необходимость приспосабливаться к новой экономической политике начала сказываться на составе Коммунистической партии и политических настроениях в ней, вызывая сильную тревогу у Сталина. Его борьба с Троцким, развернувшаяся после того, как заболел Ленин, оказалась не более чем прелюдией. Что более существенно, эти события подготовили сцену для одного из наиболее многогранных столкновений в российской и всей мировой истории — между личной диктатурой Сталина и крестьянством всей российской Евразии.

То, что Сталин в итоге довел дело до насильственной ликвидации крестьянской революции, было настоящей фантастикой. Проницательный германский специалист по российскому сельскому хозяйству Макс Зеринг в 1921 году завершал свои рассуждения словами о том, что «в настоящее время в России немыслим режим, при котором крестьяне не были бы независимыми владельцами обрабатываемой ими земли»[2361]. Зеринг был не прав в том смысле, что российские крестьяне де-юре не владели землей, но в их глазах право пользования ею было равносильно владению ей, и изменение этого порядка в самом деле казалось немыслимым. Тем не менее Сталин доказал, что и Зеринг, и Коммунистическая партия, по большей части настроенная скептически, ошибались. Коллективизация и насильственная экспроприация более зажиточных крестьян (раскулачивание) — революционные преобразования, произведенные Сталиным в 1928–1930 годы — имели намного более серьезные последствия, чем даже захват власти Лениным в 1917 году. В действиях Сталина обращает на себя внимание не только его стремление приступить к социалистическим преобразованиям на селе, которых все большевики и так ожидали с течением времени, но и сам тот факт, что, когда эта игра столкнулась с массовым сопротивлением и повлекла за собой неисчислимые бедствия, Сталин все же довел ее до завершения. Никто другой из большевистского руководства и близких к нему людей, включая и Троцкого, не смог бы удержать курса на столь кровавую и масштабную эскападу в области социальной инженерии. Личная диктатура, кропотливо выстроенная Сталиным, начиная с января 1928 года использовалась им как орудие для воплощения его планов по созданию антикапиталистического социализма, полностью преобразовавших и потрясших всю Евразию.

Глава 10. Диктатор

Это был период, когда мы работали сначала на Воздвиженке, а затем переехали на Старую площадь, засиживались до двенадцати, до полпервого, до часу, потом идем пешком в Кремль по Ильинке. Иду я, Молотов, Куйбышев, еще кто-то. Идем по улице, помню, зимой, он [Сталин] в шапке-ушанке, уши трепались… Хохочем, смеемся, что-то он говорит, мы говорим, шутки бросаем друг другу, — так сказать, вольница. Посмотрели бы со стороны, сказали: что это за компания? Охраны почти не было. Совсем мало было. Ну, один-два человека шли, все… Это период такой был. Веселый период жизни. И Сталин был в хорошем настроении.

Воспоминания Лазаря Кагановича об эпохе 1922–1924 годов[2362]

В Советском Союзе все в конечном счете зависит от итогов жатвы.

Доклад британского дипломата, декабрь 1924 года[2363]

Создание сталинской диктатуры в рамках диктатуры никем не ожидалось. Бесспорным вождем был Ленин и никто не представлял себе, что он может выйти из строя. Когда же это внезапно случилось, почти все полагали, что власть окажется в руках коллективного руководства: даже если прочие ведущие большевики и считали в глубине души, что они способны сравняться с Лениным, им было ясно, что в глазах всех прочих это невозможно. Помимо этого, немалые политические таланты Сталина недооценивались или даже вызывали только презрение. Троцкий отмахивался от Сталина, блестяще охарактеризовав его как «выдающаяся посредственность нашей партии», в то время как Каменев, по словам Троцкого, расценивал Сталина как «вождя уездного масштаба»[2364]. Наконец, имелся еще один менее известный фактор, из-за которого переход власти к Сталину казался маловероятным: в качестве главы партии он имел нескольких предшественников, и после того, как первый из них умер, возможность того, что кто-нибудь сможет стать ему полноценной заменой, не говоря уже о том, чтобы превратить эту должность в узловую точку всего режима, воспринималась с большим скептицизмом.

Яков Свердлов, первый главный администратор, или «секретарь», партии (он занимал эту должность с апреля 1917 года), славился тем, что «знал нашу партию лучше, чем кто-либо другой», как распинался один партийный функционер[2365]. Собственно говоря, имея под своим началом всего шесть человек, Свердлов трудился не покладая рук, поскольку по огромной стране подобно грибам вырастали все новые и новые партийные комитеты, которых к 1919 году насчитывалось уже 8 тысяч, хотя еще в 1917 году их было не более шестисот; при этом он одновременно возглавлял Центральный исполнительный комитет Совета (то есть являлся главой государства) и в этом качестве заведовал отношениями с социалистами-небольшевиками[2366]. После того как Свердлов умер в 1919 году, прожив на свете тридцать три года — причем двенадцать из них он провел в царских тюрьмах и ссылке, — Ленин отчаянно пытался найти ему замену[2367]. Ленин даже предложил поставить во главе ЦИК Совета Каменева, которого он сам сместил с этой должности в 1917 году. В конце концов преемником Свердлова в ЦИК стал Михаил Калинин, этнический русский, сын бедного крестьянина и сам на вид крестьянин, но ЦИК к тому моменту уже не являлся средоточием власти[2368]. Что касается партийного аппарата, то во главе секретариата встала Елена Стасова, специалист по шифрам, но через несколько месяцев она сочла себя «недостаточно компетентной в политических вопросах» и в конце 1919 года оставила эту должность[2369]. Сменившим ее третьим предшественником Сталина был Николай Крестинский, выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета и нарком финансов. Крестинский изначально входил в состав как политбюро, так и оргбюро, оставаясь на этих должностях и после того, как получил в свое ведение секретариат, и тем самым занял уникальную выгодную позицию на вершине партии. Он был обладателем легендарной памяти, но работа во главе секретариата, судя по всему, оказалась ему не по плечу[2370]. В апреле 1920 года к Крестинскому были приставлены помощниками Леонид Серебряков и Евгений Преображенский, которым было поручено укреплять контакты с местными партийными организациями[2371]. Однако никто из этой троицы не проявил ни способностей, ни рвения, о чем свидетельствуют непрерывные жалобы в партийной печати (которые преследовали Крестинского и как наркома финансов)[2372]. В секретариате скапливались дела, которыми никто не занимался, а партийные функционеры сетовали на то, что работа партийных организаций почти повсеместно парализована отвратительными склоками[2373]. Впрочем, троицу Крестинский-Серебряков-Преображенский погубила не их некомпетентность, а то, что они в 1920–1921 годах поддержали Троцкого в ходе дискуссии о профсоюзах. Ленин навел порядок в доме, приняв меры к тому, чтобы на X съезде партии никто из них не был даже переизбран в Центральный комитет[2374].

Новым «ответственным секретарем» партии Ленин назначил Вячеслава Молотова, который стал четвертым Сталиным до Сталина. «Неожиданно для меня в 1921 году, — как впоследствии вспоминал Молотов, — я стал секретарем ЦК»[2375]. Ему в помощники по организационной работе были назначены Емельян Ярославский и Василий Михайлов. Все они продержались в секретариате недолго. Рабочий день был долгим, а сама работа — изнурительной: секретариат был завален докладами о пьянстве, взяточничестве и политической безграмотности партийных работников, как и просьбами прислать компетентные кадры, и осаждался многочисленными назначенцами и кандидатами в назначенцы, добивавшимися указаний, разрешений и поблажек. Согласно докладу партийного секретариата, в 1921 году им было выдано 254 468 пропусков для посетителей — в среднем почти по 700 в день, включая и выходные[2376]. Однако Ленин, в апреле 1922 года назначая Сталина на должность «генерального секретаря», на которой тот заменял Ярославского и вставал выше Молотова, стремился не только восполнить нехватку политического веса у сурового Молотова и повысить эффективность работы, но и укрепить партийное руководство[2377]. «Власть у ЦеКа громадная, — писал Ленин весной 1922 года, перед тем, как Сталин получил это назначение. — Распределяем 200–400 тысяч партработников, а через них тысячи и тысячи беспартийных. И это гигантское коммунистическое дело вдрызг изгажено тупым бюрократизмом!». Ленин требовал избавиться «от мелочей (свалить их на пом[ощник]ов и пом[ощников] пом[ощник]ов)» и заняться действительно серьезными задачами[2378]. Сталин стал единственным человеком, одновременно работавшим в политбюро, оргбюро и секретариате, — и он выдержал эту нагрузку.

Те, кто объясняет возвышение Сталина, справедливо указывают на примечательные свойства Коммунистической партии — особенно на ее систему централизованных назначений и разводившуюся в ней секретность, более уместную в конспиративной организации, — которые давали несравненные возможности по манипулированию информацией, повесткой дня, связями с низовыми ячейками, а также по надзору над всеми государственными органами[2379]. Само собой, все это могло быть использовано для институционального и личного возвышения, но эти механизмы еще предстояло выстроить и задействовать. Согласно знаменитому выражению Троцкого, «Не Сталин создал аппарат. Аппарат создал Сталина»[2380]. Все было ровно наоборот. Сталин создал аппарат, и это было колоссальное достижение[2381]. Вообще говоря, мы увидим, что он учился в процессе этой работы, совершал серьезные ошибки, и прошло немало времени, прежде чем он превратился в признанного вождя не только партии, но и страны. Тем не менее он продемонстрировал замечательные организационные способности, грандиозный аппетит к работе, стратегическое мышление и такую же неразборчивость в средствах, которой отличался и его главный учитель, Ленин[2382]. Сталин оказался способным задействовать доставшиеся ему по наследству рычаги и создавать новые. Действительно, его власть, включая и власть над подчиненными, слишком часто воспринималась как власть безликой машины. Однако Троцкий и прочие не понимали или отказывались признавать, что Сталин был одаренным политиком: он помнил имена людей и подробности их биографий, производя на них впечатление своей осведомленностью, заботливостью и внимательностью, причем это распространялось на всех вне зависимости от их положения в иерархии — даже на обслуживающий персонал. Сталин, когда ему было уже далеко за сорок, нашел свое призвание: работу в партийном аппарате. При всей своей угрюмости он был общительным человеком, по своей сути низовым политиком, хотя в его распоряжении и находилось орудие, о котором низовому политику остается только мечтать: огромная Коммунистическая партия с ее дисциплиной и идеологией светлого будущего.

Но самым примечательным в восхождении Сталина к власти было то, что в структурном плане перед ним открылась возможность личной диктатуры и он начал претворять эту возможность в жизнь, всего лишь выполняя обязанности генерального секретаря.

Сталин почти немедленно получил в свое распоряжение исключительную власть. К 1922 году, когда он возглавил аппарат ЦК — секретариат и оргбюро, — те насчитывали уже около 600 человек по сравнению с 30 работниками двумя годами ранее. Больше ни у кого не было такого огромного штата подчиненных: численность канцелярии Ленина в Совете народных комиссаров составляла всего 102 человека[2383]. В отличие от правительства, партия была не только исполнительным органом, но и массовой организацией, перед которой специально ставилась цель затмить все прочие институты. Сталин оказывал громадное влияние на эту машину. Ряд важных нововведений, включая зачаточную картотеку партийных кадров, осуществил еще Молотов, но Сталин принял меры к тому, чтобы резко увеличить масштабы этих начинаний[2384]. На протяжении всей весны и лета 1922 года он выписывал из губерний энергичных людей, а кроме того, требовал от местных партийных организаций раз в два месяца присылать отчеты в виде личных писем объемом в две страницы. На протяжении полугода с 1 мая 1922 года по 15 января 1923 года в аппарате было зафиксировано получение 13 674 протоколов местных партсобраний, 1737 итоговых докладов, 324 сводок политических настроений и 6337 прочих сообщений, в то время как в ответ был разослан 141 директивный циркуляр[2385]. На XII партийном съезде (1923), первом после назначения Сталина, ораторы выражали восхищение тем, как разросся секретариат[2386]. Как и Крестинский, Сталин обладал феноменальной памятью, но он раздавал затрещины и наводил порядок. Ему нравилась эта работа. И что самое важное, он делал свое дело. «Ильич имеет в нем безусловно надежнейшего цербера, неустрашимо стоящего на страже ворот Цека РКП, — писал в Тифлис Серго Орджоникидзе первый главный помощник Сталина, армянин Амаяк Назаретян, вывезенный им с Кавказа (9.08.1922). — Сейчас работа Цека значительно видоизменилась. То, что мы застали здесь — неописуемо скверно. А какие у нас на местах были взгляды об аппарате Цека? Сейчас все перетряхнули»[2387].

О поразительном укреплении позиции Сталина свидетельствовала сама физическая география режима. Сами по себе адреса — Воздвиженка, 5, а потом Старая площадь, 4; Знаменка, 23; Большая Лубянка, 2; Кузнецкий Мост, 15; Ильинка, 9 — на первый взгляд мало что говорят, но за ними стоят ключевые связи с тайной полицией и армией[2388]. Исследователи уже давно установили, что провинциальные партийные аппараты превратились в неиссякаемый источник кадров для центрального аппарата и людей Сталина на местах, но ниже мы увидим, как рано Сталин в качестве главы партии сделал одним из орудий своей власти тайную полицию, внедрив ряд ее представителей в партийный аппарат и поддерживая очень тесные контакты с ее руководством на Лубянке. Кроме того, Сталин фактически взял под свой контроль вооруженные силы. Какие бы решения ни принимались на заседаниях политбюро или ЦК, Сталин сразу же возвращался в свой кабинет и приступал к их выполнению — или саботировал их. В своем партийном кабинете он занимался и тем, о чем не говорилось на заседаниях, привлекая к исполнению своих планов партаппаратчиков и сотрудников тайной полиции. Он пользовался полной свободой при распределении обязанностей среди своих подчиненных[2389]. Но в то же время он повсюду насаждал верных ему людей, равно как и находил или выкармливал для них врагов с тем, чтобы контролировать своих сторонников. Это выходило далеко за рамки выполнения обязанностей генерального секретаря, но опять же, в структурном плане подобная деятельность была неотъемлема от этой должности. Сталину потребовалась бы необычайная сдержанность, дисциплинированность и скромность для того, чтобы не выстроить личную диктатуру в рамках диктатуры.

Впрочем, география его власти выявляет и пределы возможностей режима и личной диктатуры Сталина — и в частности, то обстоятельство, что партия была почти не представлена в деревне, где проживало четыре пятых населения страны. Накануне октябрьского переворота у большевиков в стране, раскинувшейся на двух частях света, имелось всего четыре сельских партийных ячейки, в которых насчитывалось 494 члена[2390]. К 1922 году, после массовой демобилизации бойцов Красной армии и их возвращения в родные деревни, число членов партии на селе достигло 200 тысяч при общей численности партии в 515 тысяч человек[2391]. Но при общей величине сельского населения, достигавшей 120 миллионов человек, коммунистов среди крестьян по-прежнему было менее десятой доли процента. Партийная ячейка имелась лишь примерно в каждой двадцать пятой деревне. Все губернские центры были увешаны красными знаменами и коммунистическими лозунгами, но уже в десяти минутах ходьбы за городскую околицу наблюдатель с большим трудом разыскал бы какие-либо характерные признаки режима[2392]. Это не означает, что с властью партии в городах было все в порядке. В ходе выборов в городские советы режим был вынужден отказаться от тайного голосования в пользу открытого при наличии наблюдателей из тайной полиции, и результат оказался предсказуемым, как демонстрируют итоги выборов в декабре 1922 года на московском заводе Гужона (вскоре переименованном в «Серп и молот»): кандидаты от большевиков были выбраны с перевесом 100 голосов к 2 — при 1900 воздержавшихся[2393]. Помимо запугивания, режим кооптировал рабочих в управленческий аппарат, предлагая им регулярный заработок, жилье, спецмагазины и прочие бонусы, но в то же время ставил перед ними задачу увещевать тех рабочих, которых возмущала мысль о наличии у коммунистов привилегий и о коррупции в их рядах[2394]. Социальной опорой коммунистического режима служил он сам. Это означало, что разраставшийся режим был сам по себе обществом, а центром этого общества являлся Сталин.

В отличие от Назаретяна, помощника Сталина, почти никому из тех, кому доводилось встречаться со Сталиным в 1920-е годы, не удавалось вглядеться в него сколько-нибудь пристально. Марина Рындзюнская, скульптор из Музея революции, получившая задание изваять его подобие, отмечала, что он был человеком «среднего роста» со своеобразной походкой. «С левой рукой, засунутой в карман, он двигался вперед весь разом, — писала она. — Поворачиваясь, он поворачивался не постепенно — голова, шея, затем тело — а целиком, как солдат»[2395]. Но что двигало им? Даже у тех, кто работал со Сталиным, редко получалось дать ему должную оценку. Александр Бармин, в то время — 23-летний офицер генерального штаба, — впервые увидевший Сталина в 1922 году на IV конгрессе Коминтерна в Георгиевском зале Кремля, утверждал, что видел его «не только при полном параде перед делегациями или восторженной аудиторией, но и в его кабинете в часы работы». Как впоследствии писал Бармин, при личных встречах Сталин «выглядит более неотесанным и более заурядным, а также более низкорослым» человеком. «Его лицо землистого цвета испещрено оспинами <…> У него темно-карие глаза орехового оттенка. Выражение его лица совершенно не передает его чувств. На мой взгляд, ему присуща странная тяжеловесность и угрюмость. Он не выглядит ни европейцем, ни азиатом, а чем-то средним». Как отмечал Бармин, на заседаниях Сталин сидел сбоку, курил трубку, которую он набивал табаком из папирос, и рисовал каракули, но он накапливал власть благодаря своей «силе воли, терпеливости, коварству, способности находить в людях слабые места и с презрением играть на них, и непревзойденному умению непреклонно и без всяких угрызений совести двигаться к поставленной цели»[2396]. Эта упрощенная оценка — превосходное знание психологии, железная воля — впоследствии, особенно в ретроспективе, получила широкое распространение, но она не учитывает поглощенность Сталина марксизмом, важнейшим источником его власти. Кроме того, она оставляет без ответа вопрос о том, почему перед ним склонилось такое множество людей[2397]. Одной из причин, по которой они стремились встать под знамена генерального секретаря, был неприкрытый карьеризм, но в то же время Сталин привлекал многих своей неотступной преданностью революционному делу и государству.

От Воздвиженки до Старой площади

До того как Ленина свалила болезнь, режим вращался вокруг его физического местоположения: дачи в Горках или его кабинета и квартиры в здании Сенатского дворца в Кремле, в промежутке между которыми и проходили совещания главных органов режима — Совета народных комиссаров и политбюро[2398]. Центральный комитет занимал менее помпезные помещения, да и находились они вне стен Кремля. Первоначально партийные функционеры обосновались в доме с меблированными комнатами, где весь «аппарат» уместился в одной-единственной квартире, хотя вскоре он занял и вторую квартиру, снеся стену между ними. Там располагались кабинеты Стасовой и сменивших ее Крестинского и Молотова. Это здание находилось на Воздвиженке, радиальной улице, начинавшейся у самых стен Кремля и шедшей от Троицких ворот и Кутафьей башни на запад, в сторону Арбата. (Официально здание значилось по адресу Воздвиженка, 4, хотя на другой его стороне висела табличка «Моховая, 7»[2399].) В 1920 году разросшийся аппарат переселился в дом на другой стороне улицы, на Воздвиженку, 5, более величественное здание, выстроенное в конце XVIII века по проекту Матвея Казакова, который проектировал и Сенатский дворец в Кремле, но намного уступавшее Сенату в размерах[2400]. «В приемных толпились посетители; туда-сюда сновали с охапками документов многочисленные служащие, главным образом молодые девушки в коротких юбчонках и лакированных туфлях на высоких каблуках», — писал русско-американский анархист, побывавший там в 1920 году, добавляя, что самих функционеров отличала «бледность, запавшие глаза и сильно выдающиеся скулы — итог систематического недоедания, утомления и забот»[2401]. Рядом с Воздвиженкой, 5 прежде находился и монастырь, сгоревший во время пожара, который способствовал изгнанию Наполеона. Еще ранее там располагался Опричный двор Ивана Грозного. Теперь же, в битком набитом здании в стиле классицизма, в качестве генерального секретаря получил свой первый кабинет Сталин[2402].

То, что аппарат, обслуживающий партию, станет всесильным, в какой-то мере оказалось сюрпризом, но не было случайностью[2403]. Ленин предпочитал управлять страной посредством кабинета министров, однако загруженные делами наркомы отправляли на заседания Совнаркома, теоретически носившие совещательный характер, своих заместителей; впрочем, кто бы ни присутствовал на этих заседаниях, на них по-любому все решал Ленин[2404]. Что более принципиально, Ленин добивался того, чтобы главным органом, определяющим политический курс, являлась партия — главным образом политбюро, но в какой-то степени и Центральный комитет. Этот выбор подкреплялся тем обстоятельством, что ни Совет народных комиссаров, ни отдельные наркоматы не имели отделений на местах и были вынуждены поручать исполнение своих решений местным партийным организациям, которые служили для них и поставщиком кадров, считавшихся лояльными[2405]. Формально партия не являлась государственным органом, и потому ее решения по необходимости принимали форму декретов Совнаркома или законов, принятых ЦИКом Совета, и эта чрезмерность порождала путаницу; в этих условиях одни предлагали упразднить партию, а другие — советы[2406]. Тем не менее никто ничего не упразднил. Отделы центрального партийного аппарата начали воспроизводить структуру Совнаркома. Не все сотрудники аппарата ЦК были полноценными функционерами (или «ответственными работниками»); среди них было много стенографисток, счетоводов, шоферов — более того, из 600 членов аппарата около 240 не состояло в партии, а 340 были женщинами[2407]. (Здесь, как и повсюду, машинистками и делопроизводителями по большей части были жены и любовницы большевиков либо «буржуазные дамочки»[2408].) Тем не менее аппарат режима, завязанного на партию, притягивал к себе талантливых людей, чьими трудами создавались специализированные отделы, в ведении которых находились почти все возможные сферы административной работы: кадры, пропаганда, связь, армия, флот, внешняя политика, государственная безопасность, финансы[2409].

Центральный партийный аппарат, которому не хватало помещений, в конце декабря 1923 года перебрался в самый центр Москвы, в торговый квартал Китай-город (чьи высокие стены и башни с воротами были воздвигнуты еще в средневековые времена), где он обосновался на Старой площади, 4, в шикарном бывшем торговом доме Московского купеческого общества, построенном в 1915 году[2410]. Как вспоминал об этом зимнем переезде функционер Алексей Балашов, «Сами сотрудники грузили мебель и документы в сани, получился длинный обоз»[2411]. На верхнем этаже этого здания, выстроенного столичными купцами в стиле, сочетавшем в себе классицизм с модерном, разместился Сталин, попасть к которому можно было лишь через два других помещения, где дежурили его главные помощники и специальный курьер, разносивший документы. Просторный и опрятный кабинет Сталина имел в задней стене дверь, выходившую в обширный конференц-зал, где они с Молотовым нередко проводили совещания (за этим конференц-залом находился кабинет Молотова)[2412]. Слева в кабинете у Сталина стоял большой стол, за который могли усесться двадцать человек; справа, в дальнем углу, находились письменный стол Сталина, столик с телефонами и его личный сейф. В то время он еще не был такой «совой», как впоследствии. «Вставал т. Сталин обычно часов в 9, завтракал и в 11 часов был на работе в ЦК на Старой площади, — вспоминал Власик, долго служивший у него телохранителем. — Работал т. Сталин часто до глубокой ночи, особенно в те годы, когда после смерти Ленина пришлось активизировать борьбу с троцкистами»[2413]. После работы он шел пешком домой, через Красную площадь и ворота в Спасской башне (той самой, на которой установлены часы), нередко проделывая этот недолгий путь в компании Молотова, который тоже жил в Кремле.

У Сталина, одновременно занимавшего должность в правительстве (в качестве наркома по делам национальностей), имелся кабинет и в Кремле, в здании Сенатского дворца, но он, похоже, редко пользовался этим кабинетом. Но там же, в Кремле, дважды в неделю проходили и заседания политбюро. По состоянию на 1922 год в нем насчитывалось только семь полноценных членов (Ленин, Сталин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Рыков, Томский) и три кандидата без права голоса (Бухарин, Калинин, Молотов), хотя Сталин вскоре прибавил к ним четвертого (Яна Рудзутака). Однако на заседаниях политбюро присутствовало много людей, включая многочисленных технических сотрудников аппарата, а также различных членов ЦК, членов Центральной контрольной комиссии и прочих, приглашенных на обсуждение того или иного пункта повестки дня. Еще более масштабными мероприятиями были пленумы ЦК, проводившиеся один-два раза в месяц[2414]. Но гораздо чаще, чем какой-либо другой партийный орган, собиралось оргбюро, занимавшееся кадровыми решениями, причем его заседания, получившие название «оргий», иногда растягивались на весь день. А секретариат партии, по сути, заседал непрерывно. Кроме того, сотрудники центрального партийного аппарата при сборе информации и составлении повесток дня политбюро и ЦК, докладов или рекомендаций для Сталина могли обращаться за помощью к кадрам наркоматов, находившимся в их полном распоряжении.

Зарождавшаяся сталинская диктатура в существовавшей диктатуре, ни физически, ни лично никак не связанная со старым режимом в старой столице, тем не менее напоминала царизм в одном важном отношении. До 1917 года средоточием власти служила императорская канцелярия, номинально вспомогательный аппарат, который имел право доклада царю и в конце концов слился с личной царской канцелярией[2415]. «Управляющий делами, — писал один из ее начальников, долго занимавший эту должность, — был вполне самостоятелен и не подчинялся председателю Комитета министров»[2416]. Нередко министры были слабее информированы, чем функционеры канцелярии, которые были единственными, кто имел возможность окинуть государство орлиным взглядом, и приобретали огромное влияние благодаря масштабам и многогранности подотчетной им сферы, а также своим собственным чаяниям и навыкам. Точно так же можно описать и взаимоотношения между центральным аппаратом Коммунистической партии и Советом народных комиссаров или ЦИКом Совета. Но если императорской канцелярии так и не удалось полностью подчинить себе министерства — бюрократическая борьба не позволяла царям превратить свою канцелярию в личного сторожевого пса, присматривающего за всем государством, — то в случае советского государства во всех учреждениях, за исключением крестьянских общин, имелись партийные организации, дававшие партии возможность надзирать над государством и над обществом[2417]. Источником силы вездесущих партийных ячеек служило мощное мировоззрение и система представлений. Иными словами, сталинская машина была не возрожденным царским самодержавием, а современной однопартийной диктатурой[2418].

Старая площадь, 4, сердце советского режима, с течением времени начала составлять резкий контраст с неформальными временами в 1917 году, какими они запомнились очевидцам. Александр Ильин, известный как Ильин-Женевский, описывал первую петроградскую штаб-квартиру Центрального комитета как «мирную семейную картину», где «Все сидят за столом и пьют чай». Теперь же штаб-квартирой служил «огромный дом с целым рядом всякого рода отделов и подотделов. Большое количество служащих, которые суетятся и снуют по всем этажам за лихорадочной спешной работой»[2419]. Ильин воспринимал эту бюрократическую метаморфозу как неизбежное, но печальное явление. Но, похоже, он не осознал того, что в стенах этого нового «огромного дома» по-прежнему царили задушевные и товарищеские отношения. Функционеры ездили на одном лифте со Сталиным; некоторые сталкивались с ним в коридоре. Дверь его кабинета не была заперта. «Иногда [я] брал из его библиотеки в комнате для отдыха книги, — вспоминал партийный работник Балашов. — Там стояли шкафы с прекрасной библиотекой. Ему [то есть Сталину] присылали по два экземпляра каждой книги, выходившей в центральных издательствах, часто с автографами. Многие авторы сами приносили свои книги. Один экземпляр Сталин обычно оставлял нам, и мы делили между собой». Сталин не запирал своего стола. «Секретные документы он сдавал вечером или прятал в сейф, — пояснял Балашов. — В приемной сидел дежурный, внизу — охрана, чего ему было опасаться?»[2420].

Номенклатура и секретность

Аппарат Сталина приобрел власть в первую очередь благодаря контролю над кадрами. Подавляющее большинство членов партии работало на полную ставку на предприятиях или в наркоматах, а их партийная работа считалась добровольной, однако некоторые (так называемые аппаратчики) были заняты исключительно партийной работой — например, руководили партийными организациями, — за которую им платили, и хотя предполагалось, что такие должности являются выборными, в годы гражданской войны о выборах почти никто не вспоминал. По мере того как боевые действия затихали, многие функционеры стали требовать возвращения к выборному принципу, вынудив Ленина на XI съезде партии (март-апрель 1921 года) заявить: «если у ЦК отнимается право распоряжаться распределением людей, то он не сможет направлять политику»[2421]. Сталин 6 июня 1922 года разослал циркуляр о прерогативе уполномоченных ЦК выдвигать кандидатов (обычно только одного) для избрания на местные партийные должности[2422]. Будущие региональные владыки стремились навязать свою волю прочим местным партийцам, отчасти вследствие личных амбиций, отчасти из-за досады, вызванной возникновением все новых и новых учреждений и центров власти, а центральный аппарат становился на ту или иную сторону, переводя куда-нибудь местных функционеров, поддерживающих другую сторону. Это позволяло некоторым региональным партработникам консолидировать власть в качестве губернских партийных начальников, после чего они с целью централизации своей власти начинали вмешиваться в дела нижестоящих организаций, заставляя «выбирать» своих людей на должности уездных партийных начальников[2423]. Сталин никогда бы не смог собственноручно осуществить централизацию в масштабах всей страны, но он был в состоянии провести эффективную централизацию боссов, которые централизовали свои губернии[2424].

Успехам Сталина по-прежнему препятствовали огромные размеры страны и семейственность, однако центральный аппарат заставлял присылать с мест все больше сведений о кадрах, время от времени устраивал кампании их проверок или «чисток» и сумел составить реестр всех членов партии в стране[2425]. Сталинские функционеры, по наущению которых местные аппаратчики писали в центр доносы друг на друга, рассылали по стране разъездные комиссии с целью ликвидировать или хотя бы взять под свой контроль местные клики[2426]. По всей обширной стране опять шла древняя игра в кошки-мышки: в отдаленных местностях старались уклониться от выполнения приказов из центра или каким-то образом ужиться с ними — но теперь у центра имелся мощный механизм в виде партии и партийной дисциплины. Обращает на себя внимание не то, что местным партийным организациям часто удавалось отвергать кандидатов на высшие партийные должности, предложенные центром, а то, в какой степени центральному аппарату удавалось навязывать свою волю. Только с апреля 1922 по март 1923 года оргбюро произвело не менее тысячи назначений, в том числе назначив не менее 42 новых партийных боссов губерний[2427]. Едва ли Сталин лично знал всех получивших новые назначения[2428]. Однако стремление к карьерному росту делало провинциалов готовыми подчиняться Сталину, если они не могли обмануть его. В сентябре 1922 года Сталин создал комиссию по переводу выдающихся местных функционеров в Москву. В составленном в том году конфиденциальном досье с оценкой 47 секретарей губернских партийных комитетов один из аппаратчиков с Урала описывался как «не способный руководить ни советской, ни партийной работой. Податлив к чуждому влиянию <…> Партийный работник ниже губернского уровня». Но в отношении другого, Николая Угланова из Нижнего Новгорода, утверждалось, что тот проявляет «инициативу. Способен объединить партийных работников для выполнения дела. Пользуется авторитетом»[2429]. В 1923 года с подачи Сталина Угланов стал членом ЦК с правом голоса; на следующий год Сталин перевел его в столицу, назначив вторым секретарем московской партийной организации, а вскоре после этого — и первым секретарем[2430].

Назначения и переводы старших функционеров были приведены в систему после возникновения «номенклатуры» (от латинского nomenclatura — «список имен»), что произошло по инициативе сталинского оргбюро. Функционеры, занимавшие номенклатурную должность, не могли быть сняты с нее без одобрения со стороны центрального аппарата. В первой номенклатуре (ноябрь 1923 года) числилось около 4 тыс. позиций/должностных лиц: первые секретари республиканских, губернских и уездных парторганизаций, народные комиссары и их заместители, командующие военных округов, послы[2431]. В особенной степени обращало на себя внимание применение принципа номенклатуры, контролируемой партией, в государственном секторе промышленности. Для подбора подходящих кандидатов требовался немалый труд, и потому Сталин стремился сократить число должностей, за которые отвечал центральный аппарат[2432]. Губернские партийные организации подражали центру, заводя свои собственные списки номенклатурных должностей. Практика назначений и принцип выборности, как и центральные и местные прерогативы, по-прежнему конфликтовали друг с другом, однако номенклатурная система с ее потребностью в свежих сведениях о кадрах могла в энергичных руках стать мощным механизмом покровительства. Сталин придавал особое значение компетентности, которую он интерпретировал с точки зрения лояльности. «…необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие проводить их в жизнь», — отмечал он на XII съезде партии (апрель 1923 года)[2433]. Выполнение указаний Центрального комитета стало мантрой Сталина, а подозрения в их невыполнении — его идеей-фикс[2434].

Сталинский аппарат прибегал и к другим инструментам. Иван Ксенофонтов, один из основателей ЧК, во время гражданской войны возглавлявший Верховный революционный трибунал, был назначен управляющим делами ЦК и в этом качестве заведовал такими обыденными делами, как членские взносы и партийный бюджет, хотя в его ведении также находились помещения и обстановка, жилые квартиры, продовольственные пайки, медицинское обслуживание, автомобили и водители, поездки за рубеж[2435]. Управляющий делами имел возможность предоставлять различные блага или отказывать в них, что давало Сталину мощнейший рычаг влияния. Вместе с тем еще одним важнейшим механизмом являлась правительственная телефонная связь. По поручению властей, озабоченных тем, что телефонисты могут прослушивать разговоры, была создана система защищенной телефонной связи — подключенные к ней телефонные аппараты неофициально назывались «вертушками», потому что были снабжены дисками для набора номеров, в то время представлявшими собой новшество. Поначалу этой сетью с автоматическим набором номеров пользовались около 60 человек, но вскоре число ее абонентов выросло до нескольких сотен, а подключение к ней служило признаком высокого статуса (и наоборот, отсутствие «вертушки» воспринималось как свидетельство неполноценности)[2436]. По утверждению одного перебежчика, установка системы «вертушек» производилась под наблюдением Сталина, который благодаря этому придумал способ прослушивать ведущиеся по ним разговоры[2437]. Это заявление правдоподобно, но оно не подтверждается другими свидетельствами, по крайней мере в том, что касается этих ранних лет[2438]. Точно известно лишь то, что большинство телефонов-«вертушек» находилось на Старой площади, укрепляя ключевое значение партийного аппарата[2439]. Кроме того, при правительстве была создана специальная шифровальная часть, которая номинально входила в состав ЧК, но на практике не подчинялась ему, и телеграммы политбюро не проходили через руки руководства тайной полиции[2440]. Под руководством Глеба Бокия, украинца, родившегося в Тифлисе и обучавшегося математике и физике в петербургском Горном институте — а также основавшего коммуну для обмена женами и пьяных оргий, — специалисты-шифровальщики ежедневно зашифровывали и расшифровывали сотни телеграмм, адресатами или отправителями которых являлись региональные партийные организации, заграничные посольства и должностные лица, находящиеся в отпуске[2441].

Один только Сталин от имени Центрального комитета имел право рассылать директивы для всех местных организаций и учреждений, в то время как все документы, присылавшиеся на адрес политбюро или Центрального комитета из наркоматов, тайной полиции и армии, проходили через партийный секретариат. Работа в комнате для разбора корреспонденции в доме на Старой площади имела сходство с военной операцией: курьеры из тайной полиции заклеивали, зашивали, запечатывали и распечатывали конверты; при этом курьерам полагалось иметь хорошо начищенное, смазанное и заряженное оружие, а также проверять и перепроверять личность адресатов[2442]. Тем не менее жалобы на утечку сведений и различные нарушения приобрели хронический характер и сотрудники постоянно получали взыскания[2443]. В июле 1922 года Ярославский, которого перевели в Сибирское бюро партии, потерял свой портфель с шифровальной книгой и блокнотом. Власти объявили награду в 100 миллионов рублей — очевидно, не имея ни намерения, ни возможности ее платить; портфель в итоге нашли, но без содержимого[2444]. По состоянию на апрель 1923 года было запрещено излагать в письменном виде какие-либо темы, связанные с государственной безопасностью; вопросы безопасности следовало сперва обсуждать в секретариате у Сталина, а уж затем выносить на суд политбюро[2445]. 19 августа 1924 года политбюро приняло резолюцию «о секретности при работе с документами ЦК», в приложении к которой излагались «правила работы с секретными документами ЦК». Многие инструкции содержали требование о том, чтобы функционеры «при работе с документами соблюдали полную секретность» в смысле их хранения и того, кто имел к ним доступ; любой функционер, которому выдавался секретный документ, должен был расписаться на нем. Многие документы подлежали возврату после прочтения.

Неутолимая жажда сверхсекретности только укрепляла власть Сталина. Он и его подчиненные создали на базе управления делами отдельное подразделение — «секретный отдел», который занимался доносами и расследованиями, партийными архивами и контактами с тайной полицией. Поначалу имея скромные размеры, секретный отдел к середине 1920-х годов разросся до нескольких сотен человек и обзавелся филиалами в местных партийных организациях, в армии, на заводах, в государственных органах — в итоге они имелись во всех значимых учреждениях. Из этих секретных отделов складывалась параллельная осведомительная система, режим в рамках режима, который можно было использовать с целью запугивания: должностные лица не знали, что именно было зафиксировано и о чем доложено наверх по этим параллельным каналам. Главный секретный отдел скрывался от мира за стальными дверями. «Святая святых серого дома на Старой площади — секретный отдел, — писал один советский функционер, сбежавший на Запад. — Вы подымаетесь на лифте и идете кажущимся бесконечным коридором. Заседания происходят по вечерам, поэтому в доме полутьма, пусто, тихо, ваши шаги отдаются гулко и одиноко. Внутренние посты часовых. Предъявление специальных пропусков. Наконец, вы минуете стальную дверь, отделяющую это помещение от прочего дома, подходите к последней двери»[2446].

Сила аппарата в немалой степени проистекала из окружавшей его таинственности. Как писала скульптор Рындзюнская о помещениях в здании на Старой площади, которые мало кому доводилось видеть, «Первое, что меня поразило в этом учреждении, поразительная чистота и какая-то молчаливая скупость, если так можно выразиться. Скупость слова, скупость движений, ничего лишнего». Во время следующей встречи со Сталиным у себя в студии она рассказала ему о том, как жутко ей было в здании ЦК. «Я очень, очень доволен», — якобы ответил ей с улыбкой Сталин, заявив, что «Так и надо»[2447]. Однако из всех секретов аппарата самым большим был тот, что бесконтрольное издание декретов, маниакальное требование письменных отчетов и бесконечные разъездные комиссии лишь усугубляли административный хаос, охвативший все партийное государство, и топили Старую площадь в бумагах. Диктатура невольно ставит пределы собственной власти. Персонал оргбюро изучал руководства авторства плодовитого Платона Лебедева, известного как Керженцев — такие, как «Принципы организации», первые два издания которого были распроданы за несколько месяцев; третье издание (1924) вышло тиражом в 5 тысяч экземпляров. Керженцев, задавшийся целью составить «сжатое практическое руководство для рядовых организаторов, в какой бы области они ни работали», ссылался на американские и английские труды и воспроизводил в своей книге иллюстрации, изображавшие британскую систему картотеки для учета кадров, в которой на каждого служащего заведена отдельная учетная карточка, — причем он призывал составлять такие картотеки не только по алфавитному, но и по профессиональному и географическому принципам[2448]. Однако в своих призывах к тому, чтобы издавать четкие инструкции, исполнять их, а затем вносить в них разумные поправки, он не учитывал свойственной любой диктатуре тенденции и даже стремления к пересечению сфер ответственности различных органов и сознательному насаждению прочих помех с целью обеспечения политического контроля.

Заговорщики, стремившиеся к власти, вели себя как заговорщики и после захвата власти[2449]. Теоретически аппарат должен был быть прозрачным с точки зрения партии в целом; Ленин настаивал, чтобы в партийном комплексе висел алфавитный список сотрудников, подписанный Сталиным и с указанием его приемных часов[2450]. При этом письменные приказы самого Ленина нередко распространялись лишь на условии, что они будут возвращены ему или уничтожены сразу же после прочтения. Ленин постоянно призывал к тому, чтобы все делалось «в обстановке крайней секретности (как мы умели работать при царе)», как он писал в 1919 году в связи с большевистской подрывной деятельностью в Туркестане[2451]. Иными словами, истоки и сохранение секретности не имели особого отношения к чертам личности Сталина, пусть даже Сталин по самой своей природе был сверхконспиратором, а сейчас секретность играла на руку в первую очередь именно ему.

Знаменка, 23

К западу от Кремля, параллельно Воздвиженке, проходила улица Знаменка, названная по имени древней церкви Знамения Пресвятой Богородицы. На Знаменке, 23, в здании бывшего Александровского военного училища, разместились Реввоенсовет республики, военный наркомат и большевистский Генеральный штаб[2452]. Во время гражданской войны на Знаменке находился центр власти, но все резко изменилось после победы и демобилизации, когда численность Красной армии к концу 1923 года сократилась примерно с 5 миллионов до 600 тысяч человек. (В значительной степени это сокращение было следствием дезертирства.) Не менее важно и то, что армию пронизывала система созданных во всех ее частях «политотделов» Коммунистической партии, которые подчинялись самостоятельному армейскому Политуправлению — но оно оказалось под прицелом Сталина. В 1923 году оргбюро заказало «изучение» партийной работы в армии — формально с целью проверить, ведется ли эта работа в соответствии с инструкциями оргбюро; после этого оргбюро потребовало, чтобы на обсуждении партийно-организационной работы во всех военных округах присутствовали представители партийного аппарата и чтобы политическое руководство армии регулярно отчитывалось перед Центральным комитетом. К осени 1923 года оргбюро создало эквивалент номенклатуры, находящейся под контролем партии, для высших армейских должностей, включая членов реввоенсоветов центра и всех военных округов, а также их заместителей, главных армейских командиров, ключевые должности в армейских политических управлениях, военных прокуроров и преподавателей военных академий[2453]. Верховенство партии было признано всеми главными большевистскими функционерами, включая военного наркома Троцкого.

В отличие от большинства диктатур, политические позиции армии в советском партийном государстве были слабыми, но в то же время слабость армии была обусловлена и слабостью общества. Режим надеялся превратить Красную армию в «школу социализма», и Троцкий играл очень активную роль при насаждении политического обучения[2454]. Сталин, который вполне предсказуемо стремился взять это дело в свои руки, заявил на XII съезде партии, что если прочие обычно рассматривают Красную армию сквозь призму военного наступления и обороны, то он видит в ней «сборный пункт рабочих и крестьян»[2455]. На протяжении 1920-х годов в армию ежегодно призывалось около 180 тысяч крестьян[2456]. Проведенное в 1924 году исследование показало, что призывники не имеют понятия «о большевистской партийной линии, борьбе партии с меньшевизмом и с прочими чужеродными группами»[2457]. По данным другого опроса, почти у 90 % тех, кто занимался в армии политическим просвещением, образовательный уровень не превышал двух классов начальной школы. В то же время газеты и лекции были переполнены непонятными иностранными словами, неологизмами и жаргоном[2458]. «Будем откровенными, — отмечал один армейский просветитель, — когда мы говорим о банках, биржах, парламентах, трестах, финансовых королях и демократиях, нас не понимают»[2459]. В некоторых отношениях Красная армия лишь изредка представляла собой нечто большее, чем коррекционные курсы русского языка для призывников других национальностей, и в этом качестве едва ли являлась серьезной опорой для политической власти. Армия не очень годилась и на роль оплота советского государства[2460]. «Если нам не поможет бог <…> и нас втянут в войну, — указывал в 1924 году Сталин, — нас ждет полный разгром»[2461]. В то же время генеральный секретарь в очень значительной степени подчинил армию партийному аппарату, если не считать того, что ее номинальным главой оставался Троцкий. Впрочем, уже в конце 1923 года контролируемый Сталиным Рабкрин вполне справедливо отмечал, что Троцкий не занимается повседневными делами наркомата по военным и морским делам[2462].

Лубянка, 2

Московский район Лубянка получил свое название после завоевания средневекового Новгорода Иваном III (Лубянка была отведена для жительства обитателям одного из районов Новгорода Лубяницы, насильственно переселенным в Москву). Весной 1918 года центральная ЧК, прибыв из Петрограда, обосновалась на Большой Лубянке, 11 (где находился первый московский кабинет Дзержинского), а также на Большой Лубянке, 13, поблизости от главного коммерческого района города. Вследствие разрастания штата и после того, была создана отдельная Московская ЧК, Особый отдел ЧК, отвечавший за спокойствие в армии, осенью 1919 года забрал себе дом на Большой Лубянке, 2 — там, где эта узкая улица выходила на Лубянскую площадь. Это было изящное пятиэтажное прямоугольное здание с часами, украшавшими фронтон на фасаде, построенное в 1900 года страховым обществом «Россия» и, подобно солидному дому на близлежащей Старой площади, занятому партийным аппаратом, отражавшее богатство и вкусы московского купеческого капитала. Страховое общество сдавало в аренду на Большой Лубянке, 2 передние помещения на первом этаже (там помещались книжный магазин, магазин швейных машинок, мебельный магазин и пивная) и около двадцати квартир, имевших до девяти комнат, однако жители оттуда уже были выселены, магазины опустели, а само здание было зарезервировано для советских профсоюзов, но им пришлось уступить его чекистам. В 1920 году там была оборудована внутренняя тюрьма (впоследствии, когда здание надстроили двумя этажами, она была расширена). «Снаружи ее можно было принять за что угодно, но только не за тюрьму», — сообщал один из тамошних заключенных. Кроме того, ЧК присвоила несколько соседних зданий, и в итоге, как писал один очевидец, она «заняла целый квартал в центре города <…> здесь размещаются бесконечные административные отделы и подотделы: „секретно-оперативный“, „следственный“, „статистический“, „регистрационно-информационный“ и прочие <…> Это целый город в городе, работающий <…> день и ночь»[2463].

Лубянка, 2 фактически подчинялась не гражданским властям, а Ленину и политбюро, вследствие чего, и этот инструмент власти оказался в распоряжении Сталина как руководителя партийного аппарата[2464].

Штат ЧК был меньше, чем все думали[2465]. По состоянию на март 1921 года бюджет Лубянки, 2 предусматривал наличие штата в 2450 человек, но в реальности в нем числилось всего 1415 человек, причем собственно оперативные работники составляли только половину этой цифры, хотя к январю 1922 года численность центрального аппарата выросла до 2735 человек, после чего сохранялась примерно на этом уровне. По состоянию на ноябрь 1923 года в состав тайной полиции также входили пограничные войска численностью в 33 тысяч человек, внутренние войска численностью в 25 тысяч человек и конвойные войска численностью в 17 тысяч человек[2466]. Число штатных тайных осведомителей, в 1920 году, согласно сообщениям, составлявшее 60 тысяч человек, к концу того же года сократилось до 13 тысяч человек[2467]. Губернские отделения ЧК различались величиной своего штата, в большинстве случаев достигавшего примерно 40 человек, из которых оперативными работниками были не более половины, но при этом в их ведении находились обширные территории зачастую при скромных транспортных возможностях. ЧК полагалась на свою грозную репутацию. В «Правде» публиковались сообщения о том, что с жертв ЧК сдирали кожу, сажали их на кол, скальпировали, распинали, привязывали к доскам, которые медленно засовывали в горящие топки или в емкости с кипящей водой. Зимой чекисты якобы обливали нагих заключенных водой, превращая их в ледяные статуи, а некоторым узникам якобы сворачивали шеи, при этом буквально отрывая им головы от туловища[2468]. Как бы ни обстояло дело в реальности, подобные истории вносили вклад в окружавшую ЧК атмосферу тайны. Но если такая неприглядная репутация играла на руку ЧК, вместе с тем она порождала и отвращение[2469]. В мае 1919 года по инициативе Дзержинского ЧК было приказано еженедельно отчитываться перед только что созданным оргбюро — то есть перед Сталиным. Дзержинский вошел в состав оргбюро в 1920 году[2470]. Кроме того, Дзержинский поставил оперработника Михаила Кедрова во главе комиссии, которая разъезжала по стране на бронепоезде, искореняя чекистов-самозванцев и ведя борьбу с должностными преступлениями в рядах ЧК. Однако садисты и сброд, которых выгоняли из ЧК за дискредитацию режима, объявлялись в других региональных отделениях. Кедров, недоучившийся врач и пианист-виртуоз, сам славился своей жестокостью и якобы провел некоторое время в психиатрической лечебнице[2471].

ЧК не делала секрета из использования тюрем, унаследованных от царского режима — например, царский Верхнеуральский «изолятор» был перестроен с тем, чтобы принимать только «политических». Ходили слухи о том, что среди чекистов полным-полно ветеранов ненавистной охранки, и хотя это было неправдой — ЧК вела на них охоту, — репутации ЧК все равно был нанесен ущерб[2472]. Вне зависимости от происхождения оперативных работников «люди начинают смотреть на нас как на охранников», — с тревогой указывал заместитель председателя ЧК, латыш Мартиньш Лацис[2473]. Не помогало репутации ЧК и то, что немалую долю тюремщиков, следователей и палачей в Советской России составляли этнические нерусские, зачастую поляки и евреи, что было отчасти обусловлено существованием угнетенных категорий населения при царизме, а отчасти — методами вербовки (евреи и поляки вербовали людей одной с ними крови)[2474]. На протяжении всего 1921 года шла дискуссия о сокращении полномочий ЧК и борьбе со злоупотреблениями чекистов — в конце концов, в гражданской войне была одержана победа и вроде бы не было особой нужды в том, чтобы позволить тайной полиции и впредь творить бессудные расправы. Каменев, главный сторонник перетряски полицейских сил в политбюро, в том году заявил на митинге металлистов, что «существуют люди, испытывающие справедливую ненависть к Лубянке»[2475]. Он предложил, чтобы в ведении ЧК впредь находились только политические преступления, шпионаж, бандитизм и охрана железных дорог и складов, а все прочие ее функции были бы переданы наркомату юстиции. Ленин поддержал Каменева[2476]. Так же поступил и Сталин. Дзержинский препятствовал лишению ЧК обширных внесудебных полномочий[2477]. Но Ленин стоял на своем, и 6 февраля 1922 года на смену ЧК пришло так называемое Государственное политическое управление (ГПУ), функции которого были введены в должные рамки, хотя и не в той степени, как предлагал Каменев[2478].

Преобразование ЧК в ГПУ в феврале 1922 года не затронуло Закавказья, где, как считалось, существовала слишком высокая опасность восстаний; это служило признаком того, что реформа ЧК замышлялась как реальное сокращение ее полномочий, но это намерение так и осталось невоплощенным, причем по вине самого Ленина[2479]. 20 февраля 1922 года в письме наркому юстиции он потребовал усилить «репрессии против политических врагов Соввласти и агентов буржуазии (в особенности меньшевиков и эсеров)» и призвал провести ряд «образцовых процессов» в больших городах, «образцовых, громких, воспитательных процессов», с объяснением «народным массам, через суд и через печать, значения их»[2480]. В стране уже был проведен ряд публичных процессов, начиная от суда над графиней Софьей Паниной (1918) до дел, связанных с Госбанком, государственным универмагом и текстильным трестом; кроме того, несколько процессов было организовано в пролетарском Донбассе с целью сплотить рабочий класс и в качестве предупреждения беспартийным управляющим предприятий[2481]. Но данный процесс должен был стать крупнейшим на тот момент. Несмотря на то что Ленин в мае 1922 года перенес удар, он изучал в Горках дела арестованных[2482]. С 8 июня по 7 августа 1922 года в Колонном зале Дома союзов состоялся суд над 34 предполагаемыми членами партии правых эсеров. Все они при царском режиме сидели в тюрьмах за революционную деятельность, однако «Правда» называла их «коварными лакеями буржуазии». В попытке доказать предъявленные им обвинения ГПУ воспользовалось захваченными архивами ЦК эсеров. (Дзига Вертов снял об этом пропагандистский фильм «Процесс эсеров»[2483].) Председательствовавший на процессе Георгий (Юрий) Пятаков вынес для всех подсудимых предрешенные смертные приговоры[2484]. Однако за границей поднялась волна возмущения и Каменев нашел ловкий компромисс, предложив временно отложить исполнение смертных приговоров, но исполнить их в случае дальнейшей «преступной» деятельности партии эсеров[2485]. Смертники-эсеры, сидевшие в заключении на Лубянке, по сути, стали заложниками[2486].

Крестовый поход Ленина против сотоварищей-социалистов извратил реформу тайной полиции. В августе 1922 года ГПУ получило формальное право высылать людей или отправлять их в исправительно-трудовые лагеря в отсутствие суда и судебного приговора, а к ноябрю такая прерогатива была дарована ему даже при отсутствии конкретных антисоветских действий, в случаях одного лишь «подозрения»[2487]. Лишение реформы тайной полиции ее смысла, вероятно, со временем произошло бы в любом случае: осадный менталитет стал неотъемлемой чертой большевизма, а ГПУ занимало то же здание, что и ЧК, унаследовав от нее и кадры[2488]. Тем не менее Ленин осенью 1922 года лично добился депортации богословов, лингвистов, историков, математиков и прочих представителей интеллигенции на двух зафрахтованных немецких судах, получивших прозвище «философские пароходы». В досье ГПУ на высылаемых значилось: «знает иностранный язык», «использует иронию»[2489]. Еще большее число тех, кого «Правда» (31.08.1922) называла «идеологическими Врангелями и Колчаками», было сослано в отдаленные исправительно-трудовые лагеря, такие, как Соловки — Соловецкий лагерь особого назначения, располагавшийся в бывшем монастыре на острове в Белом море[2490].

Идеологическое разделение мира на классы бесконечно усиливало тайную полицию. «Те элементы, которые мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны, — заявил Троцкий левой журналистке Луизе Брайант, вдове Джона Рида, которая опубликовала это интервью в „Правде“ (30.08.1922). — Но они — потенциальное оружие в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений <…> мы будем вынуждены расстреливать их по законам войны». Здесь мы сталкиваемся с впоследствии приписывавшейся Сталину идеей о том, что Советская власть не вправе терпеть потенциальных врагов в своих рядах, потому что их присутствие спровоцирует и облегчит иностранную интервенцию[2491].

Сталин был завален материалами из тайной полиции. По утверждению ГПУ, в середине 1920-х годов постоянный надзор был учрежден более чем за 2 миллионами жителей СССР[2492]. Охранка составляла «царский листок», свод результатов наблюдения за «оппозицией», а также стихийных бедствий, взрывов и сенсационных неполитических преступлений, который выпускался еженедельно и за год мог увеличиваться на 600 страниц; Николай II читал его и делал в нем пометки. Однако советская тайная полиция составляла обширные сводки политических настроений куда более регулярно, получая информацию от осведомителей, которые имелись почти во всех учреждениях и населенных пунктах, вплоть до деревень[2493]. Перлюстрацией почты в интересах советского государства занималось около 10 тысяч человек, в то время как в 1914 году, при царизме, эту работу выполняло всего 50 человек[2494]. Каждый экземпляр сводок тайной полиции о настроениях населения нумеровался и отсылался Ленину, Сталину, Троцкому и Склянскому, его заместителю в военном наркомате, но не Зиновьеву и Каменеву, хотя последние вскоре тоже были включены в список адресатов[2495]. Впрочем, Сталин, помимо этого, от имени Центрального комитета получал по отдельным каналам особые донесения из первых рук, создав свою собственную сеть осведомителей.

Кузнецкий Мост и гостиница «Люкс»

Через улицу от здания ГПУ на Лубянке, на Кузнецком Мосту, 15, находилось огромное здание наркомата иностранных дел. Улица Кузнецкий Мост получила свое название от давно исчезнувшего каменного моста через давно спрятанную под землю реку Неглинную. До революции эта фешенебельная улица славилась своими домами мод, книжными лавками, фотоателье и ресторанами, а помещением для наркомата служил выстроенный в 1905–1906 годах роскошный шестиэтажный дом-гармошка в полуклассическом стиле с двумя симметричными крыльями, в 1918 году отобранный у страхового общества «Россия»[2496]. Здесь размещались шикарные квартиры (в частности, здесь жил Ягода, заместитель начальника ГПУ) и конторы. Из всех царских министерств самая большая ротация кадров после переворота произошла именно в Министерстве иностранных дел: дипломатический корпус заполнили вернувшиеся из-за границы большевики-эмигранты и молодые горячие головы. «Кто такие мы, советские дипломаты? — бывало, говорил Леонид Красин. — Я — инженер, Крестинский — учитель. Вот какие мы дипломаты». Советы не желали пользоваться «буржуазным» термином «посол», вместо этого называя своих посланников «полномочными представителями», однако в 1923 году наркомат иностранных дел распространил за границей среди послов «Краткую инструкцию о соблюдении правил принятого в буржуазном обществе этикета»[2497]. Петр Войков, посол в Польше, даже пытался донести до молодых дипломатов значение бальных танцев. «Он говорил, например, что величайшие дипломатические победы были одержаны в консерваториях, — вспоминал один из его учеников. — Я не стану приводить примеры, на которые он ссылался в поддержку этой поразительной теории; достаточно сказать, что самый свежий из случаев, которые он имел в виду, произошел на Венском конгрессе» в 1815 году[2498]. По состоянию на 1924 год, когда в наркомате на ответственных должностях насчитывалось 484 человека, университетские дипломы имело 33 % из них, что было намного выше, чем в центральном партийном аппарате[2499]. Этнические русские составляли менее половины штата наркомата[2500].

Неподалеку от Кузнецкого Моста, на Тверской, 36, располагалась гостиница «Люкс», переданная в распоряжение Коминтерна и после этого не без иронии прозванная «штабом мировой революции». Там можно было критиковать любую партию, представленную в Коминтерне — кроме одной[2501]. В дни III Всемирного конгресса Коминтерна (июнь-июль 1921 года) в крохотных номерах «Люкса» разместилось около 600 делегатов из 52 стран[2502]. Гостиница была переполнена тайными агентами ГПУ, которые лестью или шантажом заставляли иностранцев доносить друг на друга. Контакты с советскими гражданами вскоре были жестко ограничены[2503]. При этом «Люкс» отличался изяществом ар-деко, которое дополнялось подачей горячей воды раз в неделю. Собственно офис Коминтерна размещался в другом месте, в двухэтажном особняке в Денежном переулке, ранее принадлежавшем сахарному барону Сергею Бергу, а затем отданном под германское посольство (именно там был убит Мирбах). В 1921 году, когда Ленин вызвал из Стокгольма Отто Куусинена (г. р. 1881), бывшего главу финских социал-демократов и основателя финской Коммунистической партии, чтобы тот в качестве генерального секретаря навел порядок в текущих делах Коминтерна, этот финн, в свою очередь, взял себе в помощники Мауно Хеймо (г. р. 1896), который прибыл в Москву в 1924 году и получил в свое ведение руководство повседневной деятельностью Коминтерна. «Коминтерн не имеет нормальной организации, и мы с вами должны ее создать, — якобы сказал ему Куусинен. — У него нет нормального штата и нормального распределения обязанностей. Полторы тысячи человек получают деньги за свою работу, но никто не знает, кому он подчиняется, какие полномочия он имеет и чем ему на самом деле надлежит заниматься»[2504]. Хеймо первым делом приказал найти более удобное помещение. Он сумел заполучить здание на Моховой, 6 (числившееся также по адресу Воздвиженка, 1), пятиэтажный дом около Троицких ворот и Кутафьей башни Кремля[2505]. На недоступном верхнем (пятом) этаже здания распоряжалось ГПУ, контролируя реальную работу Коминтерна: нелегальный перевод денег иностранным коммунистическим партиям, изготовление фальшивых виз и махинации с украденными иностранными паспортами.

Средства Коминтерна неизменно куда-то пропадали — судя по всему, они расхищались; также ходили слухи о том, что в Коминтерн проникли агенты иностранных разведок. Прочие советские ведомства, как правило, относились к этой организации с презрением (как отмечал один сотрудник советской разведки, «на советские деньги живут тысячи паразитов из Коминтерна»)[2506]. «Чтобы разобраться в том, как функционировал Коминтерн, нужно усвоить две вещи, — писала жена Куусинена. — Во-первых, его непрерывно реорганизовывали, а во-вторых, его работа в значительной степени была фиктивной»[2507]. Нарком иностранных дел Чичерин стремился отделить функции своего наркомата от функций Коминтерна, который он называл своим «внутренним врагом № 1» («гидре ГПУ» досталось только второе место). Но не кто иной, как он, в 1919 году готовил приглашения принять участие в учредительном съезде Коминтерна, на котором он сам был делегатом[2508]. Хотя предполагалось, что нелегальную работу за границей должны вести только агенты Коминтерна, на практике ею занимался и персонал посольств[2509]. Едва замаскированные рабочие места сотрудников Коминтерна (которых называли «иностранцами») обычно располагались в зданиях советских посольств, где размещались также ГПУ («ближний сосед») и военная разведка («дальний сосед»). Более того, советские должностные лица, включая членов политбюро, входивших в состав исполкома Коминтерна, в своей публичной риторике почти всегда вставали на сторону «угнетенных» против властей стран, теоретически являвшихся дипломатическими партнерами Советов. Тем не менее из наркомата иностранных дел в политбюро бесконечным потоком шли меморандумы с напоминаниями о том, что важная роль, отводившаяся Коминтерну, и бессудные расправы силами ГПУ ограничивают возможности советской власти на мировой арене: зарубежные правительства, не доверяя этому режиму, не желали вести с ним никаких законных дел, а если они все же шли на такой риск, закулисные советско-коминтерновские махинации неизменно становились причиной скандала.

За этой двуличной внешней политикой Москвы, стремившейся разжечь революции в тех странах, с которыми она пыталась налаживать нормальные отношения и торговать, лежало ущербное классовое мировоззрение. Ленин утверждал, что мировая «буржуазия» никогда не смирится с существованием пролетарского государства, но в реальности все было в точности наоборот: несмотря на зачастую непримиримую враждебность Запада к советскому режиму и стремление некоторых западных политиков свергнуть советскую власть, враждебность со стороны западных правительств по большей части была «спорадической, смутной, дезорганизованной», как указывал Джордж Кеннан. К этому он добавлял, что если «многие представители западных правительств прониклись ненавистью к советским вождям за их дела», то коммунисты «ненавидели западные власти за то, кем они были, вне зависимости от их деяний»[2510]. Так, Москва могла считать правительство лейбористов и правительство тори по сути своей идентичными друг другу: оба они были империалистическими и, следовательно, вероломными. Иными словами, если бы в позиции большевиков по отношению к Западу преобладали дружелюбие и невмешательство, то это было бы так же слабо обусловлено примирением Антанты с советской властью, как и антагонизм между большевиками и Западом — враждебностью Антанты к Советской России. Как указывал Ленин, если капиталисты и шли на какие-то уступки советскому режиму, то лишь вынужденно, либо вследствие воинственной позиции их пролетариата, либо по причине их потребности в новых рынках (в данном случае — российском)[2511]. Сталин в целом тоже придерживался этой линии, указывая, что при наличии подходящей возможности капиталисты снова пойдут на военную интервенцию с намерением восстановить в России капитализм[2512]. В то же время в ходе переговоров о новых торговых соглашениях и долгосрочных кредитах капиталисты в качестве предварительного условия неизменно требовали погашения долгов царского правительства, не признаваемых большевиками, и компенсации за национализированную собственность иностранцев[2513]. Хотя Ленин позволил наркомату иностранных дел заявить о готовности советского правительства к обсуждению вопроса о царских долгах, сделанных до 1914 года, он начисто отвергал возможные итоги этих дискуссий[2514].

Премьер-министр Ллойд-Джордж, стоявший на классических либеральных позициях XIX века с их принципами laissez-faire и свободной торговли, выдвинул идею международной конференции с целью привлечения России и Германии к расширенному мирному соглашению, которое бы способствовало экономическому возрождению Европы; такой смелый ход мог оказаться выгодным для Англии и укрепить его хрупкое коалиционное правительство[2515]. В начале 1922 года советские власти приняли приглашение на конференцию с участием 34 стран, которая должна была открыться 10 апреля в Генуе[2516]. Сам Ленин не собирался приезжать на нее — якобы из соображений безопасности (по донесению ЧК, поляки планировали в Италии покушение на его жизнь); собственно говоря, Ленин, вернувшись в 1917 году из изгнания, больше никогда не покидал пределов России[2517]. Тем не менее именно он диктовал советскую позицию. Когда нарком иностранных дел Георгий Чичерин накануне отбытия в Геную спрашивал: «если американцы будут очень приставать с требованием representative institutions [представительных учреждений], не думаете ли, что можно было бы за приличную компенсацию внести в нашу конституцию маленькое изменение..?», Ленин написал на его письме «сумасшествие!!», переадресовал его членам политбюро и приписал: «Это и следующее письмо Чичерина явно доказывают, что он болен и сильно»[2518]. (Американцы в итоге отказались от участия в конференции.) «Архисекретно, — писал Ленин Чичерину чуть погодя. — Нам выгодно, чтобы Геную сорвали <…> но не мы, конечно»[2519]. Был ли политический истеблишмент великих держав готов на полную разрядку в отношениях с Москвой, в конечном счете неясно[2520]. Однако их не скрываемую неоднозначную позицию Ленин расценивал как согласованную попытку создать единый капиталистический фронт борьбы с Советами, несмотря на то что конференция собиралась с недвусмысленной целью помочь России посредством ее дипломатического признания и торговли[2521].

Не один только Ленин саботировал усилия Ллойд-Джорджа. Французский премьер-министр Раймон Пуанкаре, не удостоивший конференцию своим присутствием, добился того, чтобы ее повестка дня не позволяла немцам каким-либо образом поднять вопрос о своем недовольстве размером репараций. Пуанкаре считал, что Ллойд-Джордж пытается подправить Версальскую систему («чтобы не было ни победителей, ни побежденных») за счет французов, но его твердолобая позиция имела для него неприятные последствия. Еще в 1919 году в Версале по настоянию французов в договор была включена статья 116, согласно которой Россия — имелась в виду постбольшевистская Россия — получит право требовать с Германии военных репараций, и сейчас Советы намекали, что они так и сделают. Ориентировавшийся на примирение с Западом Вальтер Ратенау, только что назначенный германским министром иностранных дел, тем не менее счел себя обязанным пойти на двусторонние переговоры с Россией, чтобы устранить статью 116 — этот дамоклов меч, нависший над Германией[2522]. Когда пошли слухи о том, что параллельно с первыми заседаниями Генуэзской конференции советские представители ведут отдельные переговоры с англичанами и французами на частной вилле Ллойд-Джорджа без участия Германии, Ратенау потребовал встречи с британским премьер-министром, но получил отказ. 16 апреля в 1.15 ночи советская делегация приняла предложение Германии провести в тот же день встречу[2523]. Подчиненные Ратенау еще раз попробовали достучаться до англичан, но помощник Ллойд-Джорджа не ответил не менее чем на два их звонка. Дипломатическое дилетантство британского премьер-министра невольно сыграло на руку как французскому премьер-министру с его нереалистичной негибкостью, так и Ленину с его архисекретным коварством[2524]. Германская делегация под проливным дождем прибыла в генуэзскую резиденцию советской делегации — отель «Империале» на полпути между маленьким лигурийским приморским курортом Санта-Маргерита и более крупным городком Рапалло, и ранним вечером того же пасхального воскресенья Россия и Германия заключили двусторонний договор. Его условия были сформулированы неделей ранее в Германии (Чичерин добирался до Генуи через Берлин), но Ратенау согласился на них только сейчас[2525].

Благодаря Рапалльскому договору Германия уже во второй раз стала первой крупной державой, формально признавшей Советское государство — впервые она признавала его согласно аннулированному Брестскому договору, — причем это возобновление дипломатических связей не было обставлено такими условиями, как выплата царских долгов или внутренние уступки, наподобие смягчения большевистской диктатуры. Немцы признали, что экспроприация советской властью германской собственности была законной, а советское правительство в обмен на это отказалось от каких-либо претензий согласно статье 116. Обе стороны согласились вести торговлю на условиях, которые впоследствии были названы статусом наибольшего благоприятствования[2526]. Ратенау, который вдобавок к своей должности в правительстве был генеральным директором AEG, германского электротехнического конгломерата, вполне осознавал экономическое значение России как поставщика сырья и покупателя германских товаров, особенно после поворота к новой экономической политике и восстановления рынка. (Через два месяца Ратенау, первый еврей, занявший должность германского министра иностранных дел, был убит ультраправыми.) Рапалльский договор вновь подтвердил, насколько судьба Германии связана с судьбой большевиков, и как будто бы опроверг подозрения Ленина о создании единой коалиции западных держав против советского режима. Отказ французов признать германское недовольство, неспособность англичан обуздать французов и советские манипуляции со статьей 116 — французским детищем — имели своим следствием то, что как будто бы начал обретать реальность французский кошмар и ленинская фантазия: советско-германская ось[2527]. Заключение договора в Рапалло сопровождалось слухами о секретных протоколах с изложением взаимных военных обязательств, равносильных союзу, но Чичерин в ноте, адресованной Франции, категорически отвергал их существование[2528]. Собственно говоря, между Красной армией и Рейхсвером уже были налажены тесные связи и 11 августа 1922 года обе страны заключили секретное формальное соглашение о военном сотрудничестве. Германская армия в обход версальских ограничений получала в СССР секретные учебные базы для своих военно-воздушных и танковых сил, в обмен предоставив советскому режиму доступ к германским военно-промышленным технологиям, для чего на советской территории предполагалось строительство заводов, которые должны были снабжать вооруженные силы обеих стран[2529]. Так или иначе, все это было в планах.

Ленин распоряжался иностранными делами как личной вотчиной. Вероятно, с Чичериным он разговаривал по телефону больше, чем с кем-либо другим, активно поддерживая с ним и прямой контакт, но нарком иностранных дел находился у него на положении мальчика на побегушках. Даже после заключения Рапалльского договора Чичерин и советская делегация хотели подписать Генуэзский договор и, понемногу начиная нарушать полученные инструкции, затрагивали тему военных долгов, так как считали, что восстановить разоренную Россию удастся лишь с помощью Запада, однако Ленин осудил своих дипломатов за их «невыразимо позорные и опасные колебания»[2530]. В итоге царские долги не были погашены, а Антанте не была выплачена компенсация за национализированную собственность, вследствие чего консорциум для инвестиций в Россию не сформировался, а мирный договор с Россией не был подписан[2531]. Ленин полагал, что капиталистические державы будут принуждены к вливанию свежей крови в российскую экономику самой логикой глобального капиталистического развития, и потому допустил, чтобы уникальный момент для возможной реинтеграции России в европейское сообщество был упущен. (Следующую такую возможность советские власти получили в 1975 году в Хельсинки.) В то же время Веймарская республика и большевистская диктатура не были родственными режимами и их сотрудничеству грозили положить конец новые попытки Германии примириться с Западом[2532]. Вопрос о том, каким образом Советы смогут осуществлять крупномасштабные закупки передовых технологий, оставался открытым. После того как Ленин отошел от дел, ключевой фигурой во внешней политике стал Сталин, унаследовавший все эти проблемы от своего непреклонного предшественника. В международных отношениях Сталин был кем угодно, но только не диктатором.

Старая площадь, 8

Сталин получил возможность выстроить личную диктатуру в обстановке, когда не только Ленин страдал от последствий удара: вся Советская Россия пребывала в поверженном состоянии, потеряв миллионы человек вследствие войны, политического террора и эмиграции. Крайние неурядицы были усугублены оргией большевистских реквизиций зерна, а затем и жестокой засухой, сильной жарой и горячими суховеями, превращавшими черноземные почвы в пыль. Посевные площади и без того сократились, но теперь на 14 миллионах из каких-то 38 миллионов акров посевов так ничего и не выросло, что привело к голоду в таких масштабах, какие не наблюдались с XVIII века. Крестьяне пытались употреблять в пищу несъедобное варево из сорняков, перемолотые кости, кору деревьев и солому с крыш своих изб, как и собак, кошек, мышей и человеческое мясо[2533]. От сильнейшего голода страдало более 35 миллионов человек — все Поволжье (эпицентр бедствия), южный Урал с Татарской и Башкирской республиками, Северный Кавказ, крупные территории на юге Украины, Крым. Согласно оценкам, от голода и связанных с ним болезней в 1921–1923 годах умерло от 5 до 7 миллионов человек, что соответствует 50 тысячам умершим в неделю[2534]. В районах, наиболее сильно пораженных голодом, ГПУ расставляло на кладбищах охрану, чтобы голодающие не выкапывали из земли трупы с целью съесть их. Только в Поволжье и Крыму власти зарегистрировали более 2 миллионов сирот, чудом выживших, но нередко с запавшими глазами, вспученными животами и ногами-спичками[2535].

Ленин — отбившийся от требований отменить нэп — назначил в степные регионы, в которых было введено военное положение, уполномоченного по хлебозаготовкам. Когда уполномоченный указал, что 100-процентное выполнение плана хлебозаготовок оставит целые районы даже без посевного зерна, ему было приказано выполнять первоначальные инструкции[2536]. В начале 1922 года Ленин отправил Феликса Дзержинского с хлебозаготовительной экспедицией в Сибирь, не затронутой бушевавшей в других местах засухой и потому собравшей более-менее нормальный урожай[2537]. Дзержинский, живший, как в годы гражданской войны, прямо в вагоне поезда, писал своей жене Софье Мушкат отчаянные письма о грандиозности поставленной перед ним задачи и о том, как плохо он руководил вверенным ему наркоматом путей сообщения («Лишь сейчас, зимой, я ясно понимаю, что летом нужно готовиться к зиме»). Его командировка оказалась продолжительной — именно 6 февраля 1922 года, пока Дзержинский находился в Сибири, вместо ЧК было создано ГПУ, — и на многое открыла ему глаза. «…Сибирский опыт показал мне основные недостатки в нашей системе управления, — снова писал он жене в феврале. — Самые лучшие замыслы и указания из Москвы даже не доходят сюда и повисают в воздухе»[2538]. В то же время агенты ГПУ докладывали из одной из сибирских губерний (14.02): «Бесчинства продработников в губернии достигают совершенно невероятных размеров. Повсеместно арестованных крестьян сажают в холодные амбары, бьют нагайками и угрожают расстрелом». Крестьян, убегавших в леса, «гнали через село и топтали лошадьми. После чего сажали голыми в холодные амбары. Многих женщин избили до потери сознания, закапывали голыми в снег, производили насилие»[2539].

Режим, зацикленный на снабжении голодающих северо-западных городов хлебом, медленно и неэффективно реагировал на голод в сельских регионах[2540]. Ленин не желал обращаться за помощью к «империалистическим» странам, однако проживавший в изгнании писатель Максим Горький при попустительстве Ленина частным образом воззвал ко «всем уважаемым людям», и всего два дня спустя Герберт Гувер, американский министр торговли, дал положительный ответ. Родившийся в 1874 году Гувер, сын квакера, в раннем возрасте осиротел, входил в состав первого выпуска горных инженеров в Стэнфордском университете, а во время Первой мировой войны создал Американскую администрацию помощи (American Relief Administration, ARA) — первоначально государственное учреждение, которое было преобразовано в частную организацию с государственным финансированием. Откликаясь на призыв помочь Советской России, он поставил два условия: получение сотрудниками ARA разрешения на независимые действия и освобождение американских граждан, находящихся в советских тюрьмах. Ленин, послав проклятие в адрес Гувера, дал согласие. Деятельность Гувера стала филантропическим и организационным триумфом: его усилиями из-за рубежа поступило более чем на 60 миллионов долларов продовольственной помощи, главным образом в виде зерна, пшеничного семени, сгущенного молока и сахара, по большей части за счет пожертвований Конгресса США, а отчасти в обмен на валюту из скудных советских запасов и золото (добытое путем переплавки конфискованных церковных сокровищ и прочих ценностей). ARA в разгар своей работы, задействовав 300 сотрудников на местах, в подчинении у которых находилось до 100 тысяч помощников из числа советских граждан при 19 тысяч полевых кухонь, ежедневно обеспечивала питанием почти 11 миллионов человек[2541]. Горький писал Гуверу:

Ваша помощь будет вписана в историю как уникальное, гигантское свершение, достойное величайшей славы, и надолго останется в памяти миллионов русских <…> которых вы спасли от смерти[2542].

Сталин требовал от наркомата иностранных дел контролировать закупки хлеба за рубежом и участвовал в создании системы надзора за сотрудниками иностранных благотворительных организаций[2543]. Кроме того, он предложил взимать с ARA деньги за транспортировку продовольственной помощи по советской территории[2544]. Благодаря зарубежным пожертвованиям и закупкам семенного зерна за границей, а также установившейся благоприятной погоде и крестьянскому инстинкту выживания, урожай 1922 года оказался хорошим. Кроме того, наконец-то дал о себе знать эффект стимулов, создававшихся для крестьян новой экономической политикой, и с 1923 года началось экономическое возрождение[2545]. Режим волей-неволей принял участие в этом процессе. Он принял Земельный кодекс, запрещавший покупку и продажу земли, а также ограничивавший юридическую и, в некотором смысле, реальную возможность сдавать землю в аренду и использовать наемный труд батраков, не являющихся членами семьи, но он позволял крестьянам законно выращивать любые культуры, разводить любой скот и возводить на своей земле любые постройки; женщины признавались равноправными членами крестьянского домохозяйства. Но в первую очередь крестьянские домохозяйства по Земельному кодексу получали законное право самим выбирать тип землепользования, будь то передельная община, коллективное хозяйство и даже выделение всей земли в единый надел (что являлось целью столыпинской реформы)[2546]. В Земельном кодексе не употреблялось понятие «община», которую заменил термин «земельное общество», но режим был вынужден признать общину как орган местного самоуправления[2547]. Кроме того, режиму пришлось резко сократить финансовую помощь колхозам, на которых стала приходиться еще меньшая доля обрабатываемых земель (менее 1 %). Это был поразительный разворот: крестьяне, будь то общинники или независимые фермеры-хуторяне, получили обширные экономические свободы.

Величина урожая и его своевременный сбор оставались ключевыми факторами, определявшими благосостояние страны, а крестьянская революция, проходившая параллельно захвату власти большевиками, оказалась достаточно сильной для того, чтобы диктовать форму советского государства. Продовольственный наркомат времен гражданской войны, «наркомат реквизиций», уступил свои господствующие позиции наркомату земледелия, своего рода «крестьянскому наркомату» в рамках пролетарской диктатуры. Как бы в ознаменование этого поворота замнаркома продовольствия Александр Смирнов (г. р. 1898), верный партиец с практическими наклонностями, был назначен заместителем наркома земледелия с тем, чтобы в 1923 году занять должность наркома. «Наркомат реквизиций» располагался в Верхних торговых рядах, прямо на Красной площади; что же касается «крестьянского наркомата», то помещение для него было выделено не где-нибудь, а на Старой площади — в доме № 8, рядом с резиденцией Коммунистической партии, в бывшей гостинице и деловом комплексе «Боярский двор», выстроенном в 1901–1903 годах в стиле модерн[2548]. В годы голода служащие наркомата земледелия находили для себя смысл существования исходя из того, что крестьянское сельское хозяйство постоянно стоит на краю пропасти, поскольку крестьяне понятия не имеют о передовых агрономических приемах. Поэтому требовалось, чтобы крестьян обучали агрономы и прочие специалисты[2549]. Со временем наркомат земледелия стал крупнейшим в советском государстве: его штат в центре и в региональных отделениях насчитывал более 30 тысяч человек, к которым прибавлялись еще 40 тысяч, работавшие в лесном хозяйстве. Он превзошел в размерах даже наркомат внутренних дел, объединявший милицию с ГПУ, а также наркомат финансов — второй по величине[2550].

Ильинка, 9

То, что при коммунистическом режиме появился наркомат финансов, стало сюрпризом. В годы гражданской войны государство не собирало налогов, изыскивая средства путем конфискации зерна и прочих товаров, а также печатая бумажные деньги[2551]. Денежное обращение в стране находилось в совершенно запутанном состоянии. Население по-прежнему пользовалось «николаевками» (рублями времен Николая II), «думскими» (рублями, выпускавшимися в думский период) и «керенками» (рублями Керенского и Временного правительства), которые какое-то время печатались и при советской власти, но без короны на двуглавом орле, а также иностранной валютой, находившейся в обращении нелегально и шедшей по все более высокому обменному курсу[2552]. Белые на контролируемых ими территориях принимали печатавшиеся советской властью керенки, но не признавали советские рубли («совзнаки»), на которых они делали надпечатку: «деньги для идиотов»[2553]. В результате галопирующей инфляции, по мере того как экономика переходила на натуральный обмен, главным средством обмена и накопления стала водка. Ситуация была еще не настолько скверной, как в веймарской Германии с ее гиперинфляцией, где в 1921 году за 1 доллар давали 60 марок, а два года спустя — 4,2 триллиона марок, но все же по оценке ведущего экономиста царской эпохи рубль с 1914 по 1923 год обесценился в 50 миллионов раз[2554]. Некоторые фанатики из большевиков утверждали, что гиперинфляция представляет собой одну из форм классовой борьбы, а один из них даже называл печатный станок «пулеметом наркомата финансов». Кроме того, по мнению идеологов, «конец денег» знаменовал собой очередной шаг цивилизации по пути к коммунизму[2555]. Тем не менее к 1924 году советская валюта стабилизировалась и произошла ремонетизация экономики, что было поразительным событием, совершившимся благодаря преобразованному наркомату финансов.

Наркомфин забрал себе огромное помещение московской конторы экспроприированного петербургского Международного банка на Ильинке, 9. Эта улица получила свое название от старинного Ильинского монастыря с церковью Илии Пророка, однако здесь было полным-полно крытых торговых рядов, банков и бирж, и вообще она служила финансовым ядром дореволюционной Москвы, находившимся в пределах обнесенного стенами коммерческого района, известного как Китай-город. Кроме того, на Ильинке располагались наркомат внешней торговли (№ 14) и рабоче-крестьянская инспекция, которую Сталин объединил с Центральной контрольной комиссией партии (№ 21), призвавшей к дисциплине немалое число коммунистов. Красная армия, помимо главного комплекса своих зданий на Знаменке, заняла под армейское политуправление еще и здание по адресу Ильинка, 2 — бывшие оптовые Средние торговые ряды прямо на Красной площади; там издавалась армейская газета «Красная звезда». Ильинка соединяла Старую площадь с Красной площадью, и по этой улице Сталин ежедневно ходил на работу и с работы в сопровождении товарищей по партии, тоже проживавших в Кремле. Без макроэкономических достижений Ильинки, 9 Сталину было бы не видать стабильности, которая спасла советскую власть и позволила ему заняться созданием своей личной диктатуры. Наркомом финансов был Григорий Сокольников (г. р. 1888), сменивший в 1922 году незадачливого Николая Крестинского вскоре после того, как Сталин занял бывшую должность Крестинского во главе партийного аппарата.

У Сокольникова была яркая революционная биография[2556]. Он вырос в буржуазной привилегированной семье московских евреев: его отец, врач, был владельцем дома, в котором семья занимала восемь комнат на верхнем этаже, и содержал весьма прибыльную аптеку на первом этаже. Григорий, их старший сын, воспитывался немецкой и французской гувернантками, учился в классической гимназии в районе Арбата (вместе с Николаем Бухариным и Борисом Пастернаком) и в 1905 году вступил в ряды московских большевиков (не исключено, что его революционный псевдоним происходит от названия московского района Сокольники). В итоге он оказался в сибирской ссылке, а затем в изгнании за границей и получил в Сорбонне степень доктора экономики. Сокольников вернулся в Россию в пломбированном вагоне вместе с Лениным и в июле 1917 года был выбран в небольшой по численности ЦК большевиков. В тесном сотрудничестве со Сталиным он работал в качестве одного из главных редакторов партийной печати и принимал участие в ключевых голосованиях, отдавая свой голос за переворот, а затем и находясь в числе тех, кто способствовал его осуществлению[2557]. Впоследствии Сокольников отвечал за национализацию банков[2558]. 29-летний Сокольников вместо Троцкого возглавил делегацию в Брест-Литовске и подписал мирный договор[2559]. Во время гражданской войны, несмотря на отсутствие формального военного образования, Сокольников служил в армии не комиссаром, а командиром и был награжден орденом Красного Знамени[2560]. В 1920 году Сталин потребовал, чтобы Сокольникова отправили к нему на южный фронт войны с поляками[2561]. Но вместо этого Сокольников получил задание установить советскую власть в Туркестане, где, как мы уже видели, он боролся с повстанческим движением и учредил нэповский натуральный налог раньше, чем это было сделано в стране в целом, легализовал частный рынок и провел денежную реформу[2562]. Съездив на хирургическую операцию в Германию (у него была больная печень, наряду с прочими болезнями), Сокольников вернулся в Москву, во главе команды дореволюционных профессиональных финансистов восстановил Государственный банк и предотвратил депортацию профессора Леонида Юровского, который руководил созданием новой валюты — червонца, «твердого» рубля, выпускавшегося в ограниченном количестве и обеспечивавшегося золотом и резервами зарубежной валюты[2563]. В дополнение к червонцу Сокольников выпускал золотые монеты с изображением убитого императора Николая II.

Сокольников провел свои макроэкономические реформы, преодолевая массовое сопротивление и непонимание со стороны партии[2564]. Валютные и золотые резервы, по сути, были истрачены на чрезвычайные закупки зерна за рубежом, но хороший урожай 1922 года позволил возобновить экспорт, который принес огромную прибыль, благодаря чему золотой запас, составлявший в январе 1923 года 15 миллионов золотых рублей, за год увеличился до 150 миллионов рублей, что и дало возможность приступить к выпуску червонцев[2565]. Было проведено три обмена обычных советских рублей (совзнаков), причем их курс был сильно занижен, в то время как червонцы постепенно составили 80 % всех денег, находившихся в обращении[2566]. Кроме того, Сокольников боролся за дисциплину в сфере платежного баланса и к 1924 году советское государство имело торговый профицит[2567]. Сокольников руководил созданием нормальной бюджетной системы, в рамках которой поступления складывались из таможенных пошлин, прибыли от работы транспорта и особенно прямых налогов (сельскохозяйственного продналога, подоходного налога), а также новых акцизов на такие товары широкого потребления, как спички, свечи, табак, вино, кофе, сахар и соль. Налог на соль был отменен еще в 1881 году, вследствие чего его восстановление Сокольниковым стало чрезвычайным событием. В 1923 году советское государство восстановило и монополию на торговлю водкой (презренный царский «пьяный бюджет»), что принесло ему немалую выручку[2568]. ГПУ мешало Сокольникову в его трудах — политбюро одобрило предложение Дзержинского изгнать всех «спекулянтов», включая и валютных менял, из Москвы и других крупных городов — но Сокольников не оставался в долгу[2569]. «Чем больше средств получат ваши работники, — якобы сказал он Дзержинскому, — тем больше будет дутых дел»[2570]. Промышленное лобби тоже боролось с Сокольниковым не на жизнь, а на смерть, утверждая, что его жесткая монетарная политика душит советскую промышленность[2571]. Но Сокольников не отступал, дразня оппонентов заявлением: «Эмиссия денег — опиум для экономики»[2572]. Ученый муж Михаил Лурье, известный как Юрий Ларин, в 1924 году обвинил наркомат финансов в том, что тот навязывает стране свою собственную «диктатуру»[2573]. По сути, Сокольников помогал Сталину обучаться макроэкономике — взаимосвязи между денежной массой, инфляцией, платежным балансом и обменным курсом. И Сталин оказывал ему поддержку[2574].

Под крылом у Сталина

Источником сталинской власти служило внимание к деталям, а также к людям — причем не к любым, а зачастую к новым людям. 28 января 1922 года было создано Общество старых большевиков и Сталин выступал на его торжественном открытии[2575]. Члены общества, состоять в котором имели право лишь вступившие в партию до 1905 года, ожидали вознаграждения за годы, проведенные при царизме на каторге и в ссылке, и признания своего старшинства. Но несмотря на стремление режима зарезервировать должности губернских партийных секретарей для членов партии, вступивших в нее не позже Февральской революции, на практике этот принцип нарушался. Старые большевики были избыточно представлены среди функционеров, но преимущественно на низших должностях, если не считать политбюро[2576]. Старые большевики, особенно те, кому довелось жить в европейской эмиграции, нередко искоса смотрели на новичков как на неотесанных простаков, в то время как последние относились к старым большевикам с подозрением, считая их обуржуазившимися. Обе группы прошли через одни и те же испытания гражданской войны и младшие вышли из нее в уверенности, что им не надо знать множество иностранных языков или иметь университетское образование, чтобы достичь успеха. Сталин, который, разумеется, входил в число старых большевиков, тем не менее благоволил к выскочкам. Многие, но далеко не все из них, имели рабоче-крестьянское происхождение[2577]. По состоянию на 1921 год четверть партийцев признавалась в принадлежности к служащим. Впрочем, в подавляющем большинстве эти люди служили не в царских учреждениях; многие из них были обязаны своим социальным положением Февральской революции, работая в различных органах Временного правительства. После Октября они пошли на службу к новому режиму[2578]. «Новая политическая элита не была преимущественно пролетарской по своему происхождению, — писал один исследователь. — С другой стороны, она была преимущественно плебейской»[2579]. Революцию совершили полуобразованные люди, которые нередко продолжали учиться по ночам после долгих часов работы[2580]. Сталин отождествлял себя с ними; они были такими же, как он, только моложе. И все же его ближайшее окружение представляло собой пеструю компанию.

Самым важным среди них был Вячеслав Скрябин (г. р. 1890), более известный как Молотов, — возможно, первый чистый аппаратчик режима (Крестинский был одновременно и секретарем партии, и наркомом финансов). Этот сын приказчика сумел поступить в Петербургский политехнический институт, но затем вступил в партию и стал редактором «Правды» после того, как она ненадолго легализовалась. В 1915 году он взял себе партийный псевдоним, впоследствии объясняя, что для такого заики, как он, фамилию Молотов было произносить проще, чем Скрябин; к тому же в ней явно слышалось пролетарское, промышленное звучание и она могла произвести впечатление на рабочих, которые недолюбливали партийцев из числа интеллигенции[2581]. (При этом Молотов, как и Ленин, отдавал предпочтение буржуазному костюму с галстуком.) Подобно Сталину, до революции Молотов провел какое-то время в вологодской ссылке, где зарабатывал себе на жизнь тем, что играл на скрипке в ресторане, развлекая пьяных купцов. Возможно, что они со Сталиным впервые встретились в 1912 году в Санкт-Петербурге, на квартире дантиста, одновременно служившей явкой для революционеров[2582]. Дважды вытесненный с высших должностей Сталиным (в 1917 году в редакции «Правды» и в 1922 году в секретариате партии), Молотов мог бы затаить на него обиду и плести против него интриги. Но вместо этого он стал верным приверженцем грузина, уступая желаниям Ленина и старшинству Сталина, который родился на 11 лет раньше. Троцкий высмеивал Молотова как «воплощенную посредственность», но Ленин называл своего протеже «лучшим в России делопроизводителем», считая это комплиментом[2583]. Борис Бажанов, работавший в аппарате в начале 1920-х годов, тоже давал Молотову высокую оценку. «Это очень добросовестный, не блестящий, но чрезвычайно работоспособный бюрократ, — писал он о Молотове. — Он очень спокоен, выдержан <…> со всеми, кто к нему приближается, он корректен, человек вполне приемлемый, никакой грубости, никакой заносчивости, никакой кровожадности, никакого стремления кого-либо унизить или раздавить»[2584]. Слова Бажанова говорят нам о политической культуре большевиков столько же, сколько о Молотове.

Валериан Куйбышев (г. р. 1888), этнический русский и коренной сибиряк, был родом из семьи потомственных военных. Он обучался в Омском кадетском училище, затем перебрался в столицу с целью поступить в Военно-медицинскую академию, но в 1906 году был исключен из нее за политическую деятельность и пустился в бега, опасаясь вероятного ареста. Ему удалось поступить на юридический факультет Томского университета, но спустя год он бросил учебу и ушел в большевистское подполье, после чего был неоднократно арестован и жил в ссылке, в том числе в Нарыме (с 1910 года) и в Туруханске (с 1915 года), куда ссылали и Сталина. Подобно Молотову, Куйбышев был профессиональным музыкантом и, подобно Сталину, поэтом. В 1917 году он участвовал в большевистском перевороте в поволжском городе Самаре, а во время гражданской войны находился на Южном фронте, после чего сыграл одну из главных ролей при установлении советской власти в Туркестане. Когда именно он впервые попался на глаза Сталину, неясно. В 1922 году Сталин сделал его полноправным членом Центрального комитета и секретарем ЦК. В конце 1923 года Сталин поставил его во главе Центральной контрольной комиссии, которая создавалась как нейтральный апелляционный суд, но при Сталине превратилась в дубинку для наказания членов партии[2585]. Куйбышев повел яростную борьбу с мнимым и реальным сопротивлением директивам из центра на местах и насаждал подчинение и центральных, и региональных функционеров Сталину[2586]. Троцкий называл Куйбышева первым «нарушителем и развратителем» «партийного устава и партийных нравов»[2587]. Преданность Куйбышева Сталину была абсолютной[2588]. Кроме того, он, по-видимому, приложил руку к переводу в Москву еще одного незаменимого функционера из сталинской фракции — Лазаря Кагановича.

Каганович (г. р. 1893) был родом из села поблизости от городка Чернобыль в пределах существовавшей в российской империи черты оседлости и представлял собой образчик неотесанного партийца-плебея. Его отец был необразованным батраком и заводским рабочим; его мать родила 13 детей, из которых выжили шестеро. Лазарь знал русский и украинский, чуть-чуть говорил на идиш и недолго ходил в хедер (школу) при синагоге. Но его семья не могла платить за его обучение и он пошел в подмастерья к местному кузнецу, а затем перебрался в Киев и вместе с одним из братьев трудился на складе металлолома. В 14-летнем возрасте Каганович стал работать на обувной фабрике — чем мог бы заняться и Сталин, если бы перед ним было открыто меньше возможностей в Гори и в Тифлисе, — в 1912 году вступил в Киеве в партию, воевал на фронтах Первой мировой, а в январе 1918 года, после большевистского переворота, в 24-летнем возрасте отправился в Петроград как делегат Учредительного собрания от большевиков[2589]. В годы гражданской войны он служил в Нижнем Новгороде и Воронеже, где преобладали люди Троцкого. Однако во время дискуссии о профсоюзах Каганович, в то время профсоюзный деятель, выступил на стороне Ленина против Троцкого. Всего через два месяца после назначения Сталина генеральным секретарем Кагановича взяли на службу в центральный аппарат и поручили ему заведовать организационно-инструкторским отделом, в состав которого вскоре вошел учетно-распределительный отдел — благодаря чему у него под контролем оказалась номенклатурная система. Не исключено, что ориентация Кагановича на харизматичного Троцкого пережила гражданскую войну (по словам одного сотрудника аппарата, Каганович «довольно долго старался походить на Троцкого. Позже появилось множество копий Сталина»)[2590]. Но спустя немного времени он уже приводил Троцкого в ярость своими нападками личного характера. Будучи несомненным пролетарием, Каганович, как и Сталин, с недоверием относился к интеллигенции и «буржуазным специалистам»[2591]. Каганович был превосходным оратором и природным лидером, обладая огромной энергией и организационным даром. «Он очень живой тип, молодой и энергичный, совсем не дурак», — писал Бажанов[2592]. В 1924 году Сталин назначил Кагановича секретарем ЦК[2593].

Фракция Сталина охватила своими щупальцами всю страну. Сталин призвал под свои знамена ряд преданных ему людей, которых связывали узы общей службы — в настоящем времени или в прошлом — на Украине, важнейшей республике после России. Другие фигуры, окружавшие Сталина, были родом с Кавказа: грузин Орджоникидзе (г. р. 1886), партийный босс в Грузии, русский Сергей Киров (г. р. 1886), партийный босс в Азербайджане, и армянин Анастас Микоян (г. р. 1895), партийный босс на Северном Кавказе. Еще одной фигурой, приближенной к диктатору, стал Михаил Калинин (г. р. 1875), который был на три года старше Сталина и в годы подпольной работы тоже находился на Кавказе[2594]. Сталин добился того, что верный ему в годы гражданской войны Клим Ворошилов был назначен начальником Северо-Кавказского военного округа (1921–1924); Ворошилов оказался единственным членом царицынского «клана» Сталина, который остался в числе его приближенных[2595]. Карьера прочих деятелей гражданской войны, служивших на Южном фронте — и в первую очередь связанных с Первой конной армией, включая ее командующего Семена Буденного, а также Александра Егорова, — пошла в гору вместе с карьерой Сталина. И все же в начале 1920-х ядро сталинского политического клана составляли Молотов, Куйбышев и Каганович. Наблюдатели начали говорить про этих людей, что те «ходят под Сталиным»[2596].

Сталинские помощники были очень способными людьми. Одним из них был Амаяк Назаретян, армянин и сын купца, учившийся на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета (но не окончивший его) — по отзывам свидетелей, человек «очень культурный, умный, мягкий и выдержанный»; он входил в число тех немногих, которые, подобно Ворошилову и Орджоникидзе, фамильярно обращались к Сталину на «ты»[2597]. Кроме него, в помощниках у Сталина ходил Иван Товстуха (г. р. 1889), учившийся за границей и имевший внешность профессора; в парижской эмиграции он читал лекции по искусству группе большевиков в Лувре. (По словам Бажанова, Сталин якобы сказал Товстухе: «у моей матери козел был — точь-в-точь как ты; только без пенсне ходил»[2598].) После революции Товстуха работал у Сталина в наркомате по делам национальностей, а в 1922 году Сталин, став генеральным секретарем, сразу же забрал его к себе в партийный аппарат. Товстуха, известный своей немногословностью, был болен туберкулезом, из-за которого у него удалили одно легкое, но он быстро сменил Назаретяна в качестве главного помощника Сталина[2599]. Кроме того, Сталин пригрел у себя одесского уроженца Льва Мехлиса (г. р. 1889), который был сыном мелкого царского чиновника и до революции состоял в партии «Поалей Цион». Мехлис был выходцем из Рабкрина, номинально возглавлявшегося Сталиным; там Мехлис заведовал сокращением государственных штатов и расходов — особенно в твердой валюте — и боролся с хищениями; в 1922 году в анкете он похвалялся тем, что имеет опыт «По налаживанию [управленческого] аппарата»[2600]. Мехлис поселился в 1-м Доме Советов (на ул. Грановского) — жилье лишь немногим менее престижном, чем квартира в Кремле. Он был жестким и замкнутым человеком. Как вспоминал аппаратчик Балашов, «С подчиненными у Мехлиса разговор был такой: „Сделайте то-то. Вам все ясно? Идите“. Полминуты». Сталин, относившийся к Товстухе уважительно, с Мехлисом обычно был резок. По словам Балашова, «Мехлису [Сталин], например, мог сказать — спички! или — карандаши! Товстухе — нет. К нему все с уважением относились, слушали его. Он [Товстуха] был человек сдержанный, суховатый, говорил мало, но очень толково. Хороший был руководитель». Но хотя у Мехлиса был «тяжелый характер», Сталин, как отмечает Балашов, «ценил его за такие качества, считал, что Мехлис выполнит любое поручение, не останавливаясь ни перед чем»[2601].

В те ранние годы в окружение Сталина попадало множество новых людей — одни из них не задерживались там, а другие со временем сделали видную карьеру; в число последних входили Георгий Маленков (1902–1988), сын железнодорожного служащего, македонец по национальности, учившийся в классической гимназии, а затем в Московском высшем техническом училище, и Сергей Сырцов (г. р. 1893), уроженец Украины, который вступил в партию в Санкт-Петербургском политехническом институте (который он не окончил), а во время гражданской войны служил в войсках комиссаром и занимался насильственным выселением казаков. Кроме того, в 1921 году Сырцов как делегат X съезда партии участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа и в том же году был назначен заведующим кадрами в аппарате ЦК, а в 1924 году возглавил отдел агитации и пропаганды[2602]. В число сталинских аппаратчиков входили Станислав Косиор (г. р. 1889), которого генеральный секретарь назначил партийным боссом всей Сибири, Андрей Жданов (г. р. 1896), которому досталась Нижегородская губерния, и Андрей Андреев (г. р. 1895), которого Сталин оставил в центральном аппарате в качестве секретаря ЦК. Эти и другие примеры говорят о том, что Сталин продвигал не только необразованных. В первую очередь это относится к бывалому Сокольникову, большому знатоку русского языка, а также шести иностранных языков, и опытному музыканту — настоящему интеллигенту, в противоположность Кагановичу (который был подчиненным Сокольникова в Туркестане)[2603]. Но при этом Сокольников был не менее умелым организатором, чем Каганович[2604]. Сокольников способствовал превращению ленинского нэпа из лозунга в реальность, хотя Ленин в типичной для него манере унижал его[2605]. Однако Сталин был к нему внимателен. Правда, Сокольников жил вне Кремля (у него и его молодой третьей жены, писательницы, была квартира в чуть менее престижном жилом комплексе на ул. Грановского), но в 1924 году Сталин выдвинул Сокольникова в кандидаты в члены политбюро.

В поисках противовеса

Многие назначения были сделаны не Сталиным. Например, Георгий Чичерин (г. р. 1872), аристократ и дальний родственник Александра Пушкина, был протеже Ленина[2606]. Именно Чичерин, а не Сталин, был первой «совой» режима: он жил в квартире, примыкавшей к месту его службы на Кузнецком Мосту, 15, и работал до глубокой ночи, получив известность тем, что звонил своим подчиненным в 4 или 5 часов утра, требуя от них сведений или давая указания. (С целью расслабиться Чичерин играл Моцарта на пианино.) В противовес ему Сталин сделал ставку на его главного заместителя, Максима Литвинова (г. р. 1876), который, будучи евреем, не был принят сперва в гимназию, а затем в университет, несмотря на то, что был сыном богатого банкира из Белостока[2607]. Литвинов так и не смог примириться с тем фактом, что наркомом иностранных дел был назначен Чичерин, вступивший в партию большевиков лишь в январе 1918 года, а не он сам, один из первых российских социал-демократов, состоявший в их рядах с 1898 года (оба они находились в Лондоне, когда Чичерин был вызван в Россию)[2608]. Ленин заявил Литвинову, что тот незаменим в наркомате как «воинствующий партиец», и Литвинов действительно чувствовал себя там достаточно уверенно, полагаясь на свой большой партийный стаж[2609]. Но в то же время его считали подозрительным и недоверчивым человеком, карьеристом, держащимся высокомерно и при этом страдающим от комплекса неполноценности, стремящимся всем нравиться и склонным манипулировать людьми[2610]. Его противостояние с Чичериным вошло в легенду. «Не проходит и месяца, чтобы я [не] получил „строго секретно, только членам Политбюро“ докладной записки и от одного, и от другого, — писал функционер Бажанов, особо приближенный к Сталину. — Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — педераст, идиот и маньяк, ненормальный субъект»[2611].

Политбюро требовало от Чичерина, чтобы тот присылал на его сессии Литвинова как докладчика по западным вопросам, и в противовес ему Чичерин продвигал Льва Караханяна, известного как Карахан, уроженца Тифлиса, армянина (г. р. 1889), сделав его своим заместителем по Востоку[2612]. Карахан принадлежал к группе интернационалистов Троцкого, вместе с ним летом 1917 года вступил в партию большевиков, и на первых порах Сталин требовал заменить его кем-нибудь, утверждая, что на этой должности режиму нужен мусульманин, более приемлемый для восточных народов. Впрочем, вскоре Сталин стал писать Карахану очень угодливые письма. («Как ваше здоровье, как вы себя чувствуете? Должно быть, вы скучаете [по СССР]… Не верьте японским дипломатам ни на секунду; коварнейшие люди… Кланяюсь вашей жене. С приветом. И. Сталин. P. S. Я пока что жив и здоров…»). Карахан отвечал ему тем же («Жму вашу руку. С сердечным приветом. Ваш Л. Карахан»). Судя по всему, Карахан пытался снискать расположение Сталина, которому, в свою очередь, были нужны свои люди в наркомате иностранных дел. Но на эту роль претендовал и Литвинов, демонстративно вставая на позицию Сталина[2613]. Подобное развитие событий наблюдалось во всей советской системе: Сталин манипулировал людьми к своей выгоде, используя их взаимную враждебность, а функционеры обращались к нему за поддержкой в борьбе с политическими соперниками.

Тайное орудие

Ядро ВЧК — ГПУ составляли три человека, и у каждого из них со временем завязались тесные отношения со Сталиным. Первым из них был Дзержинский, один из восьми детей в семье польских помещиков-дворян, родившийся в 1877 году под Минском в литовско-белорусском пограничье. Осиротев, он ревностно учился на католического священника[2614]. «Бог — в сердце, — якобы говорил он своему старшему брату. — И если я когда-нибудь пришел бы к выводу, как ты, что Бога нет, то пустил бы себе пулю в лоб. Без Бога я жить не могу»[2615]. В школе он проникся марксизмом, был исключен из Виленской гимназии за два месяца до ее окончания и, по его словам, ему «удалось стать агитатором», способным «проникать в совершенно нетронутые массы — на вечеринки, в кабаки, там, где собирались рабочие»[2616]. Но в итоге он провел 11 лет в царских тюрьмах, в ссылке и на каторге, подорвав здоровье[2617]. «Несомненно, его глаза были словно бы омыты слезами вечной скорби, но его рот улыбался любезно и снисходительно», — отмечала скульптор Клэр Шеридан из Англии, в 1920 году лепившая его бюст. (Дзержинский сказал ей, что «тюрьма учит людей терпению и спокойствию»[2618].) Дзержинский был достаточно уязвим в политическом смысле, поскольку он вступил в большевистскую партию лишь в апреле 1917 года, а после этого выступал против Ленина в связи с Брестским миром (1918) и дискуссией о профсоюзах (1921), но он имел репутацию грозы контрреволюционеров и революционера-аскета: спал в своем неотапливаемом кабинете на железной кровати, питался чаем с хлебными корками[2619]. Он отчитывался лично перед Лениным, а после того, как Ленин отошел от дел, еще больше сблизился со Сталиным. Он не представлял собой угрозу для Сталина, а тот не зависел от одного лишь Дзержинского при получении услуг от тайной полиции.

Первым заместителем Дзержинского стал еще один поляк, Вячеслав Менжинский, а поскольку его начальник одновременно был и наркомом путей сообщения (а с 1924 года вдобавок председательствовал в Высшем совете народного хозяйства), именно он руководил тайной полицией. Менжинский, сын польского преподавателя-дворянина, перешедшего в православие, родился в Петербурге и там же закончил юридический факультет. Он прожил 11 лет в европейской эмиграции, работая банковским клерком (в Париже) и преподавая в большевистской школе (в Болонье); в те же годы он занимался живописью и публиковал сонеты. Говорят, что в 1917 году в Смольном он играл вальсы Шопена на большом рояле, оставшемся там от пансиона благородных девиц, и в своем костюме-тройке имел внешность банкира или денди. После недолгого пребывания на посту первого наркома финансов и работы на дипломатическом поприще — Менжинский знал около дюжины языков — он выдвинулся на первые роли в ЧК, чем был обязан Дзержинскому, который разглядел в нем безошибочный нюх оперативника[2620]. Оба они жили в Кремле и имели дачи по соседству друг с другом в Архангельском (Горки-6). О Менжинском ходило много легенд: говорили, что он проводит допросы, лежа на диване, обитом китайским шелком, красит ногти на руках и на ногах в красный цвет, носит пенсне в золотой оправе и женился на бывшей гувернантке семейства Нобелей (она ушла от него, забрав с собой детей). Ленин называл его «моим невротиком-декадентом»[2621]. Менжинский в самом деле принимал посетителей, лежа на диване. После того как он попал в Париже под автомобиль, у него были серьезно повреждены слух и нервная система и развился дегенеративный остеоартрит позвоночника. Кроме того, в детстве он переболел скарлатиной и дифтерией, а в 28-летнем возрасте — тифом; вдобавок он страдал от острой стенокардии, атеросклероза, увеличенного сердца, мигреней, дыхательной аритмии и инфекции почек. При росте в 174 сантиметра он весил 90 килограммов, выкуривал от 50 до 75 папирос в день и спал не более пяти часов вследствие бессонницы[2622]. Хотя во время гражданской войны он предупреждал Троцкого о непрерывных интригах Сталина у него за спиной, Сталин с Менжинским, оба — бывшие поэты, хорошо ладили друг с другом. Так или иначе, Менжинский вследствие своих многочисленных болезней не представлял никакой угрозы, и в то же время это позволяло Сталину действовать в обход него.

Наиболее преданным Сталину из сотрудников тайной полиции был Енох Иегуда, более известный как Генрих Ягода — он произносил эту фамилию с ударением на «о», хотя Сталин в шутку называл его «Ягодой» (с ударением на «я»), а Максим Горький звал его «Ягодкой». Ягода, родившийся в 1891 году, был одним из восьми детей в семье польских евреев, проживавших в Ярославской губернии, но на следующий год его семья перебралась в Нижний Новгород; его отец был ювелиром, мать — дочерью часовщика. Отец Ягоды был двоюродным братом отца Якова Свердлова. В юности Ягода ходил в гимназию, где он выучился немецкому языку и статистике, но в 1907 году он с головой ушел в революционную работу, по большей части в качестве анархиста. Одна из его сестер была анархисткой и подручной у аптекаря и в 1912 году он обучался на аптекаря; в мае того же года его арестовали в Москве по обвинению в воровстве и хранении краденого, включая оружие и динамит. Кроме того, Ягода учился на гравера, находясь в подручных у Свердлова-отца, и, по слухам, украл у него все инструменты, завел собственную гравировальную мастерскую, прогорел, вернулся с извинениями, а затем проделал то же самое еще один раз. Во время Первой мировой войны он был призван в армию (один из его братьев был казнен за отказ служить), а в 1915 году женился на племяннице Свердлова, что в будущем открыло ему дорогу к верхам режима: в ноябре 1919 года он был назначен управляющим делами ЧК, хотя в своей партийной автобиографии он подчеркивал свои военные подвиги «почти на всех фронтах», где он выполнял «самые разнообразные обязанности до стрелка включительно»[2623]. В конце 1920 года Ягода получил право подписывать директивы в отсутствие Дзержинского. В сентябре 1923 года он стал вторым заместителем начальника ГПУ, заполнив вакуум, созданный многочисленными обязанностями Дзержинского и болезнью Менжинского. Ягода, не знаток иностранных языков, отличался как хозяйственник и интриган[2624]. Его первые донесения непосредственно Сталину датируются летом и осенью 1922 года, что связано с назначением Сталина генеральным секретарем, а также с тем вниманием, которое Сталин оказывал полицейским оперработникам[2625].

Ягода превратился в тайное орудие Сталина, но диктатор не собирался рисковать. Он взращивал в рядах тайной полиции врагов Ягоды — таких, как Артур Фраучи. Тот родился в 1891 году в Тверской губернии, в семье сыродела-итальянца из Швейцарии и его жены, имевшей эстонско-латышское происхождение, бегло говорил по-немецки и по-французски и был выпущен из гимназии с золотой медалью, после чего закончил Петербургский политехнический институт. Фраучи часто ходил в оперу, чтобы послушать бас Федора Шаляпина, и сам пел, играл на фортепиано и рисовал. Он попал в ЧК благодаря своим связям (одна из сестер его матери была замужем за Михаилом Кедровым), взял себе имя Артур Артузов (легче воспринимаемое русским ухом) и в июле 1922 года возглавил контрразведку[2626]. Соперничающие кланы лубянских чекистов нередко боролись друг с другом не менее ожесточенно, чем с «контрой» (контрреволюционерами), а Артузов и его команда профессионалов презирали Ягоду и его людей за их ограниченные контрразведывательные навыки. (И кому какое дело, что в рядах советских разведчиков было полным-полно польских агентов, отлично знакомых с советскими кадрами и методами русской и советской полиции[2627].) Помимо Артузова, Сталин наладил тесные взаимоотношения с Иосифом Уншлихтом, который впоследствии руководил военной разведкой.

Кроме того, Сталин получал дополнительные рычаги влияния на Ягоду благодаря его роскошному образу жизни и компрометировавшим его поступкам. Ягода жаловался аскету Дзержинскому, что у полицейских чинов «нет денег и кредитов, нет продовольствия, нет обмундирования, отсутствует самое необходимое», из чего проистекают «деморализация, взяточничество и другие цветы, вырастающие пышно на этой почве». Как отмечал Ягода, в Карелии не найти даже канцелярских товаров, чтобы писать об отсутствии всего необходимого[2628]. Но при этом сам Ягода жил в элитном доме на Кузнецком Мосту, перестроенном им на государственные деньги, купил себе громадную дачу и проводил заседания ГПУ на частных квартирах, где подавалась водка и блины с икрой на закуску. Кроме того, его окружали разные темные личности. Однажды у одного из подручных Ягоды пропало более 200 бутылок конфискованного коньяка и рома[2629]. Еще более сомнительный помощник Ягоды, Александр (Саша) Лурье, сбывал «конфискованные» ценности за границей в обмен на твердую валюту — номинально как представитель ГПУ, — платил Ягоде проценты от своего алмазного бизнеса и поставлял ему изысканные иностранные вина и фаллоимитаторы. От Ягоды исходил душок коммерсанта, и его истинный начальник, Сталин, мог отслеживать его неприглядные махинации с помощью таких, как Лурье, — они служили страховкой для диктатора.

«Все дело в руководстве»

Так мы подходим к узловой точке режима — самому диктатору. Личность Сталина со временем оказалась ключевым фактором всемирной истории, и это обстоятельство накладывает свой отпечаток на все дававшиеся ему оценки. Согласно характерному замечанию одного исследователя, «политика непрерывного аврала», порожденная войной, революцией и гражданской войной, вполне соответствовала личным качествам Сталина. При всей справедливости этого наблюдения то же самое можно сказать едва ли не о каждом большевике[2630]. Ретроспективное «постижение» характера Сталина может оказаться глубоко ошибочным. Сам он видел в себе то же, что видело в себе большинство революционеров: в 1920 году, заполняя партийную анкету, в графе «профессия» Сталин написал «публицист»[2631]. Ленин годом ранее в аналогичной партийной анкете написал о себе «литератор»; Троцкий, вступая в Общество бывших политкаторжан, назвал себя «писателем-революционером»[2632]. (Само собой, литературная и издательская деятельность находились в числе немногих легальных занятий, доступных для революционеров в царской России.) Но если Сталин гордился своей причастностью к традициям марксизма и русской интеллигенции, то в то же время он называл себя практиком, человеком действия: именно это позволяло революционеру не из пролетариев в наибольшей степени приблизиться к тому, чтобы по праву считать себя пролетарием. Вместе с тем Сталин снова и снова возвращался к ленинским работам, игравшим роль точки опоры. Самым главным в его личности было то, что он взирал на мир сквозь призму марксизма.

Пожалуй, наибольшее распространение, особенно в интеллектуальных кругах, получила характеристика Сталина, приписывающая ему комплекс неполноценности. «При огромной и завистливой амбициозности он не мог не чувствовать на каждом шагу своей интеллектуальной и моральной второсортности», — утверждал Троцкий[2633]. Он подбирал любые слухи, свидетельствующие о сталинском комплексе неполноценности. «Я делаю все, чего от меня требуют, но ему [Сталину] все мало, — якобы утверждал Авель Енукидзе, по словам Леонида Серебрякова. — Он хочет, чтобы я считал его гением»[2634]. Но мы не знаем, насколько хорошо Троцкий понимал Сталина. Они не общались друг с другом. («Я никогда не бывал на квартире у Сталина», — признавался Троцкий, что, однако, не умаляло его уверенности в том, что он раскусил Сталина[2635].) Несомненно, Сталина одолевало жгучее стремление стать значительной личностью; более того, он неустанно трудился над этим. Сталин выписывал много периодических изданий; прошло немного времени, и Товстуха по его приказу стал приводить в порядок его огромную библиотеку, расставляя книги по тематическому принципу: философия, психология, социология, политическая экономия, русская история, история других стран, дипломатия, военные дела, беллетристика, литературная критика, мемуары. И все это делалось не напоказ, а потому что было нужно ему для работы[2636].

Заявления о присущем Сталину комплексе неполноценности по крайней мере не менее показательны в плане наличия у других комплекса превосходства — и не только в случае Троцкого. Взять хотя бы Бориса Бажанова, который получил университетское образование и отличался очень высокой самооценкой, а после того, как сбежал за границу, занялся умалением умственных способностей Сталина, заявляя, что тот «очень часто не знает, как быть и что делать. Но он и виду об этом не показывает. Я очень много раз видел, как он колеблется, не решается и скорее предпочитает идти за событиями, чем ими руководить». Такое поведение якобы демонстрировало необразованность, некультурность, слабую начитанность Сталина[2637]. И все же Бажанов во взятом у него интервью в итоге снисходительно подавал осмотрительность Сталина в позитивном свете. По словам Бажанова,

…у Сталина была очень разумная привычка никогда ничего не говорить до тех пор, пока не выскажутся все другие. Он просто сидел и следил за ходом дискуссии. Наконец, когда все умолкали, он говорил: «Ну что ж, товарищи, думаю, что вопрос нужно решать так-то и так-то» — после чего повторял те выводы, к которым склонялось большинство. И с течением времени о Сталине стали говорить, что <…> ему присуща глубокая мудрость, которая дает ему возможность предлагать верные ответы на сложные вопросы[2638].

Эпизоды, выставляющие Сталина в неблагоприятном свете, многочисленны, но не слишком показательны. Можно привести следующий пример: в конце 1920 года Ленин, пожалуй, оказал своему главному интеллектуальному противнику Юлию Мартову непреднамеренную услугу, запретив впускать его в Советскую Россию после того, как тот уехал на конференцию в Германию; тем самым Ленин уберег его от будущего процесса над меньшевиками. Мартов был болен туберкулезом, и два года спустя Ленин потребовал от Сталина, чтобы тот оплатил расходы на лечение Мартова в Берлине за счет партийных средств. «Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего класса! — якобы ответил Ленину Сталин. — Ищите себе для этого другого [партийного] секретаря»[2639]. Мартов умер 4 апреля 1923 года, и Рыков присутствовал на его похоронах в Берлине от имени Ленина. Но едва ли на этот случай можно ссылаться как на доказательство какой-то особенной мстительности Сталина. Тот был отнюдь не одинок в своей неприязни к Мартову. Радек в написанном для «Известий» некрологе Мартова пренебрежительно охарактеризовал его как «наиболее искреннего, наиболее бескорыстного представителя революционной когда-то мелкой буржуазии»[2640]. Троцкий был ничуть не добрее, назвав Мартова «Гамлетом демократического социализма»[2641]. Критики Мартова из правых кругов, включая конституционных демократов и даже его товарищей-меньшевиков, справедливо обвиняли его в доктринерстве и политической близорукости[2642]. А Ленин стремился не только к политическому, но и к физическому уничтожению меньшевиков, делая исключение только для Мартова.

Сталин заводил себе фаворитов, пригревая некоторых и интригуя против многих. (Как вспоминал красный кавалерийский командир Буденный, Сталин частным образом высказывал сомнения в отношении того или иного лица, выдвинутого Буденным[2643].) Однако на начало 1920-х годов у нас нет никаких убедительных доказательств глубокой порочности Сталина. Троцкий пересказывал следующий случай, судя по всему, относящийся к 1922 году, о котором ему якобы рассказал Бухарин:

Только что вернулся от Кобы <…> Знаете, чем он занимается? Берет из кроватки своего годовалого мальчика, набирает полон рот дыму из трубки и пускает ребенку в лицо… «Ничего, мол, крепче будет…» [говорит Коба]. [Троцкий: ] — Да ведь это же дикое варварство?! [Бухарин: ] — Вы Кобы не знаете: он уж такой, особенный[2644].

Эта история звучит правдоподобно, но лишь впоследствии в ней увидят нечто зловещее. По словам одного высокопоставленного функционера из наркомата продовольствия, в 1921 году Ленин так говорил о своем окружении: «Когда я вам в глаза смотрю, вы все как будто согласны со мной и говорите да, а отвернусь, вы говорите нет»[2645]. Если бы такую историю рассказывали про Сталина, то она бы воспринималась как несомненное свидетельство присущей ему клинической паранойи.

Очень немногие люди поняли, что представляет собой Сталин, уже в эти ранние годы. «Доволен ли я работой? — писал Амаяк Назаретян в Тифлис своему близкому другу Орджоникидзе (14.06.1922). — И да, и нет. С одной стороны, я прохожу здесь большую школу и в курсе всей мировой и российской жизни, прохожу школу дисциплины, вырабатывается точность в работе, с этой точки зрения я доволен, с другой стороны, эта работа чисто канцелярская, кропотливая, субъективно малоудовлетворительная, черная работа, поглощающая такую уйму времени, что нельзя чихнуть и дохнуть, особенно под твердой рукой Кобы». К этому Назаретян добавлял, что «У него можно многому поучиться. Узнав его близко, я проникся к нему необыкновенным уважением. У него характер, которому можно завидовать. Не могу обижаться. Его строгость покрывается вниманием к сотрудникам»[2646]. Назаретян поймал Сталина в прицел: и заботливый, и требовательный, но в первую очередь зверски трудолюбивый. Но это было не все. «Он очень хитер, — пишет Назаретян в другом письме к Орджоникидзе (9.08.1922). — Тверд, как орех, его сразу не раскусишь»[2647]. Понятно, что враги Сталина считали это сочетание заботливости и хитрости крайне предосудительным[2648].

Сталин мог быть очень замкнутым и недоступным, но в то же время он мог становиться очень обаятельным и зарекомендовал себя верным покровителем тех, кто «ходил под ним»[2649]. Микоян, познакомившийся со Сталиным в 1919 году, верно передает то впечатление, которое Сталин производил на тех, кому он благоволил. Как вспоминал Микоян, в 1922 году, когда он был партийным руководителем в Нижнем Новгороде, Сталин в связи с региональными выборами делегатов на XI съезд партии вызвал его в свою кремлевскую квартиру — и тут вошел Ленин. По словам Микояна, «Сталин выиграл в моих глазах: я увидел, что он является правой рукой Ленина в таких важных внутрипартийных вопросах». Летом 1922 года Сталин перевел Микояна на должность руководителя юго-восточного бюро партии (расположенного в Ростове). «После ХI съезда партии Сталин стал энергично проявлять себя по подбору кадров, организации и перестановке их как на местах, так и в центре, — продолжает Микоян. — И то, что он делал, насколько я знал, и в том, что касалось моей работы, мне нравилось». Сталин быстро схватывал суть вопросов, поднимавшихся Микояном, и ни разу не отверг ни одной из рекомендаций провинциала. «Все это укрепляло мое доверие к Сталину, и я стал часто обращаться к нему, а во время поездок в Москву бывать у него». К этому Микоян добавляет, что «Сталин тогда работал во всю силу <…> он был в полной форме, что вызывало к нему уважение, а манера поведения — симпатию».

Микоян — человек ярко выраженных амбиций — из собственных карьеристских соображений явно уделял пристальное внимание растущей политической фигуре. «Весной 1923 года, кажется в мае, будучи в Москве, я зашел к нему днем на квартиру, — вспоминает он. — Он жил тогда в первом доме направо от Троицких ворот, на втором этаже двухэтажного дома. Комнаты простые, не особенно просторные, кроме столовой. Кабинет был даже очень маленький». (Впоследствии, когда Сталин поменял свою прежнюю кремлевскую квартиру на более крупную и перевел Микояна в Москву, эта квартира досталась самому Микояну.) «Сталин вышел из кабинета с перевязанной рукой. Я это увидел впервые и, естественно, спросил, что с ним». Сталин ответил: «Рука болит, особенно весной. Ревматизм, видимо. Потом проходит». Проблемы с рукой, скорее всего, начались у Сталина в детстве и со временем обострились, особенно в годы сибирской ссылки; этим периодическим воспалениям сопутствовали ангина и грипп[2650]. (В 1904 году, когда Сталину было 26 лет, царская полиция отмечала в качестве его особых примет: «движение левой руки ограничено вследствие устарелого вывиха». Это было явно записано со слов самого Сталина[2651].) Когда Микоян спросил Сталина, почему он не лечится, тот ответил: «А что врачи сделают?». И все же Микоян посоветовался с врачами и начиная с 1923 года отправлял Сталина на юг, лечиться под наблюдением врачей в мацестинских ваннах[2652]. Серные воды помогли, у Сталина ослабли боли в суставах, и он стал ежегодно ездить на юг отдыхать. «Сочи так понравились Сталину, — пишет Микоян, — что он ездил туда даже тогда, когда уже не нуждался в мацестинских ваннах»[2653]. (На самом деле боли у него остались.)

Еще одним привилегированным местом встреч была дача Сталина под Москвой. Этот загородный дом в Усово на левом берегу реки Медвенки прежде принадлежал Левону Зубалову (Зубалашвили), будучи одной из четырех кирпичных дач, выстроенных уже покойным к тому времени бакинским нефтяным магнатом для себя и для своих близких на обширном земельном участке за высокими кирпичными стенами среди густого леса[2654]. Главный дом («Зубалово-4») был двухэтажным; Сталин и его жена размещались в отдельных комнатах на верхнем этаже, где также находился кабинет Сталина. Вторая жена Сталина, Надежда (г. р. 1901), или Надя, которую он качал на своем колене, когда она была ребенком, и на которой женился, когда она была еще подростком, работала в секретариате у Ленина. Она стремилась сделать карьеру, чтобы ее знали не только как жену правителя, но страдала от сильных головных болей и приступов депрессии[2655]. На нижнем этаже селили постоянно наезжавших родственников и прихлебателей из обширных кланов Аллилуевых и Сванидзе (семьи покойной первой жены Сталина) и породнившихся с ними. В том же году, когда родился Вася, 14-летний Яков, сын Сталина от первого брака, брошенный им, был отправлен к нему в Москву из Тифлиса. В свое время Сталин бросил его в Грузии на сестру и дядю его матери; переезд в Москву оказался тяжелым испытанием для Якова, поскольку он не знал русского языка, как, собственно говоря, не знал и отца. Сталин враждебно относился к Якову, называя его в присутствии других «моим дураком» — возможно, в том числе и потому, что Яков пробуждал у отца память о прелестной жене-грузинке, которую он потерял. Какое-то время среди домочадцев Сталина присутствовал другой мальчик, Артем Сергеев, родившийся через 19 дней после Васи в том же роддоме и взятый Сталиным к себе после того, как отец мальчика, хороший товарищ Сталина в годы гражданской войны, погиб при крушении экспериментального сверхскоростного железнодорожного вагона, приводившегося в действие авиационным двигателем.

Зубалово находилось в восьми милях от Москвы и туда не было прямой дороги; чтобы добраться туда зимой, приходилось надевать цепи на колеса автомобиля или брать автосани (автомобиль на гусеничном ходу). Сталин выбирался туда не очень часто, преимущественно по воскресеньям. Правда, на даче имелось механическое фортепиано, оставшееся от прежних зубаловских дней — каким-то чудом оно все еще работало — и Сталин, чрезвычайно любивший музыку, получал от него большое удовольствие. Кроме того, он устроил на даче огород, а также завел гусей, кур, цесарок и маленькую пасеку. В близлежащем совхозе он иногда заимствовал конные сани — такие же, на каких ездят герои Чехова, одного из любимых писателей Сталина. Как вспоминал Артем, «Сталин иногда очень любил вечером прокатиться в саночках»[2656]. Такого Сталина мало кто видел. Куда более роскошная дача Троцкого — которую он называл «Штабом» — находилась сразу за чертой Москвы, в Архангельском, национализированном имении Юсуповых, которым прежде владели Голицыны, а еще раньше — Шереметевы; на стенах там все еще висели картины Тьеполо, Буше и Фрагонара, но оно не было известно как место многолюдных сборищ. Напротив, семейство Орджоникидзе, а впоследствии и Сергей Киров, возможно, самый близкий друг Сталина, нередко навещали его в Зубалове. Микояны и их четверо сыновей занимали еще более обширную дачу в Зубалове («Зубалово-2»); там же обзавелись дачей и Ворошиловы[2657]. Впрочем, Сталин иногда прибывал в Зубалово в мрачном настроении и затевал ссоры с Надей. Их брак трещал по швам из-за разных представлений о роли жены в семье.

Как вспоминала Лидия Фотиева, начальница Нади по службе, жена Сталина была «очень красивая» и у нее были «грузинские глаза» (ее дед был грузином), но в то же время Фотиева отмечала, что «Сталин с ней бывал очень груб», хотя и не повышал на нее голоса («Сталин всегда говорил тихо»). Когда Надя работала в секретариате у Ленина, Сталин тоже иногда диктовал ей что-нибудь, но главным образом он хотел, чтобы она дома принимала гостей. В ту пору, когда она была беременна Васей (1920–1921 годы), Сталин решил, что она не должна работать вне дома. По словам Фотиевой, когда она сообщила Ленину о том, что Сталин требует от Нади уйти со службы, Ленин попросил держать его в курсе дела; когда Сталин отступился, Ленин все равно заметил: «Азиат». 10 декабря 1921 года, через восемь месяцев после рождения Васи, Надю — жену члена политбюро и личную секретаршу Ленина — исключили из партии во время чистки за политическую «пассивность»[2658]. Она обратилась с апелляцией к Ленину. У кого хватило бы безрассудства или влияния, чтобы выгнать ее из партии? Только у одного человека, который явно стремился заставить жену сидеть дома. Ленин по телефону продиктовал записку председателю Центральной контрольной комиссии партии с требованием вернуть Наде членский билет[2659]. Надю восстановили в партии в статусе кандидата, но полноценное членство ей вернули только в 1924 году[2660]. Она работала секретарем в «Революции и культуре» — одном из изданий, входивших в состав издательской империи «Правды», — не афишируя того, что ее муж — Сталин, и не желая, чтобы с ней обращались как с женой генерального секретаря. Надя порой бывала чрезвычайно трудным человеком, подверженным мигреням и депрессии. В то же время Сталин был эгоцентричным мужем патриархального типа и плохим отцом.

Итак, вот каким был человек, вокруг которого в начале 1920-х годов выстраивался режим: привлекательным, но скрытным, чарующим, но двуличным, внимательным, но жестким, общительным, но суровым по отношению к жене, которой была нужна его любовь. Однако в «семье» аппаратчиков Сталин был верховным хозяином. Назаретян, описывая своеобразные черты Сталина, заключал: «При всей его, если так можно выразиться, разумной дикости нрава, он человек мягкий, имеет сердце и умеет ценить достоинства людей»[2661]. В конечном счете сильнее всего Сталина отличало то, как он управлял своим аппаратом. «Работать рядом со Сталиным было нелегко, особенно руководителям секретариата и ближайшим помощникам, — вспоминал функционер Алексей Балашов. — Очень большое напряжение ощущалось около него <…> Работать приходилось без преувеличения почти круглые сутки, домой приходили только поспать». Все они выбивались из сил и мечтали о том, чтобы оставить работу и пойти учиться. Как-то раз, по словам Балашова, на собрании так называемых верных ленинцев — которых иначе называли «двадцаткой» — «Сталин говорит: „Товарищ Дзержинский, вот [Григорий] Каннер подал заявление на учебу. Что вы об этом думаете?“ А мы все, помощники, стоим тут же у стола, шеренгой выстроились. „Это очень хорошо, — отвечает Дзержинский, — у меня как раз есть свободная камера. Пусть садится и учится“. Мы похолодели»[2662]. (Каннер, которого описывали как человека «небольшого роста», «черные волосы барашком», начал работать в аппарате Сталина одним из первых, в мае 1922 года, и приобрел репутацию человека, которому поручают самые мерзкие дела)[2663]. К этому Балашов добавлял: «Страха не было. Было уважение за его [то есть Сталина] настойчивость, работоспособность и требовательность. Я считал, что у него можно было многому научиться, как стать хорошим руководителем-организатором»[2664].

Впрочем, Балашов указывает на еще один момент: генеральный секретарь жил в коконе аппарата. «Не нравилось мне <…> что Сталин был аппаратным работником, кабинетным, — отмечал Балашов. — Все руководство партией и страной шло от нас канцелярским порядком, без совета с массами. Конечно, встречался он с разными людьми, совещания собирал, селькоров, например, специалистов. Но это все в кабинете. Бывало, так накурят махоркой, что ничего в этих облаках не видно»[2665]. Но при всей ограниченности контактов Сталина с массами он чрезвычайно плотно контактировал с функционерами молодого режима. Если Троцкий открыто дразнил функционеров за то, что они извращают революцию, то Бухарин впоследствии якобы заявил меньшевику Федору Дану, что Сталин «вроде как символ партии, низы, рабочие, народ верит ему»[2666]. Балашов, который был протеже Кагановича, но через дядю Троцкого имел возможность встречаться с ним в частном окружении, отмечал, что за все те годы, пока он (Балашов) работал в центральном аппарате (в 1922–1926 годах), Троцкий явился туда лишь однажды[2667]. Сталин отождествлял себя с этими людьми, вникал в их заботы и, при всей своей возможной неспособности к подлинному сочувствию, давал функционерам нижнего и среднего уровня возможность повысить квалификацию, овладеть марксизмом и делопроизводством. У Сталина сложился романтический взгляд на советскую систему, который не оставлял его до конца жизни. «Что должна означать дикт.[атура] партии? — написал он на полях работы Ленина 1923 года — Государственную власть, опирающуюся на силу? Нет, это чепуха! Неограниченные права партии? И не это тоже! Все дело не в правах, все дело в доверии в партии, а доверие вовсе не предполагает неограниченных прав партии в качестве своего необходимого условия. Все дело в руководстве»[2668]. Придя к власти, Сталин до конца жизни оказался поглощен не только стремлением к личной славе, но и поиском ответа на вопрос, как управлять людьми и событиями с тем, чтобы усилить влияние России в мировых делах.

* * *

Воздвиженка, а затем и Старая площадь превратились в ступицу необъятного колеса сталинского царства. Советское государство, подобно предшествовавшей ему Российской империи, складывалось как лабиринт отношений покровительства и подчинения, игнорировавших границы формальных институтов. Однако отношения покровительства и подчинения, созданные Сталиным, носили строго институциональный характер: при всех недостатках коммунистической партийной машины и присущих ей трениях у царского государства просто не было ничего подобного. Благодаря партии обширная структура личных приверженностей, из которой складывалось партийное государство, замыкалась на одном человеке, вожде партии[2669]. Сталин за поразительно короткое время расставил своих людей на всех значимых позициях, причем вызывает удивление, в какой степени функционеры, служившие режиму, считали, что служат лично генеральному секретарю. Эта невероятная власть изумляла людей, потому что они недооценивали Сталина. Однако современники пришли бы в изумление даже в том случае, если такая огромная власть так быстро оказалась бы даже в руках человека, которого бы сразу же признали одной из величайших политических фигур в истории. Вообще говоря, возможности диктатуры в 1922–1924 годах были ограниченными, но они были больше, чем у царизма, потому что, в отличие от самодержавия, советский режим активно занимался мобилизацией масс в своих интересах. И все же советскому государству к тому моменту тоже еще не удалось открыть секрет полного вовлечения мобилизованных масс в авторитарную политику.

Политическое и даже физическое устройство режима отражало двойную революцию 1917–1918 годов, большевистскую и крестьянскую, которые настороженно смотрели друг на друга. Помимо этого, на обоих флангах у центрального партийного аппарата находились два государственных столпа новой экономической политики — на Старой площади, 8 (наркомат земледелия) и на Ильинке, 9 (наркомат финансов). Все три эти структуры засели в самом сердце главного финансово-коммерческого района дореволюционной Москвы (в Китай-городе), и в архитектурном плане все они являлись воплощением купеческого капитала и его чаяний. Неясно, насколько Сталин осознавал, что он управлял партией и руководил нэпом — этой коммунистической уступкой капитализму, — разместившись в дореволюционном капиталистическом эпицентре Москвы. Ясно то, что он мариновался в коммунистической идеологии. Многие режимы заводят тайную полицию и ведут охоту на своих врагов. Отличительной чертой этого режима служили его своеобразная однопартийная структура и трансцендентальная идея о новом мире изобилия, социальной справедливости и спокойствия. Многие люди отдавали свои силы построению этого мира в рамках однопартийной системы, но другие были разочарованы тем, что он еще не материализовался. Ходили разговоры о новой экономической политике как о новом термидоре — так в революционной Франции назывался тот месяц (июль), когда в 1794 году состоялся контрреволюционный переворот, покончивший с якобинцами. Вообще говоря, большевики сами учредили нэп и остались у власти[2670]. И все же некоторые наблюдатели предсказывали неизбежную форсированную денационализацию промышленности и соответствующие изменения в политической системе. Согласно таким представлениям нэп был просто первой уступкой[2671].

Ленин в ноябре 1922 года признавался: «Где и как мы должны теперь перестроиться, приспособиться, переорганизоваться, чтобы после отступления начать упорнейшее наступление вперед, мы еще не знаем»[2672]. Дать ответ на этот вопрос выпало на долю Сталину. Впрочем, до этого ему пришлось бороться с Троцким. Каждая диктатура нуждается в вездесущем «враге», который угрожает ей изнутри. Троцкий был словно специально создан для этой роли, что стало для Сталина настоящим подарком, как только он осознал это. Но, как оказалось, вовсе не Троцкий, не говоря уже о Каменеве и Зиновьеве, а главный покровитель Сталина, Ленин — или по крайней мере слова, якобы продиктованные Лениным, — представляли собой самую большую угрозу для абсолютной власти, неотъемлемой от должности генерального секретаря, и для психического равновесия Сталина.

Глава 11. «Переместить Сталина»

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

Письмо, якобы продиктованное Лениным 24 декабря 1922 года и обнародованное в конце мая 1923 года[2673]

Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места.

Записка, якобы продиктованная Лениным 4 января 1923 года и обнародованная в июне 1923 года[2674]

Сталин приобрел верховную власть до того, как о нем и тем более о его власти стало известно большинству людей. Судя по всему, Троцкий осенью 1922 года осознал, что после отхода Ленина от дел в распоряжении Сталина оказалась сверхъестественно большая власть. Как мы увидим, к лету 1923 года Зиновьев и Бухарин были поражены тем, какие огромные средства находились в распоряжении Сталина. При изучении рассмотренных в прошлой главе орудий, которые давал Сталину центральный партийный аппарат, создается впечатление, что завладеть абсолютной властью для него было парой пустяков. Но после того как Сталин стал обладателем инструментов для построения диктатуры в рамках диктатуры, произошло самое невероятное: от Ленина как будто бы поступило распоряжение снять Сталина с его должности. Пока Сталин энергично накапливал обширную власть, она оказалась под ударом. Пустячная прогулка к вершинам власти обернулась опасным путем по враждебной территории.

Неприязнь Ленина к Троцкому имеет многочисленные документальные подтверждения, относящиеся к большому промежутку времени, но мнимое раздражение Ленина Сталиным, выраженное в загадочных документах, всплывших весной и летом 1923 года, дало о себе знать совершенно неожиданно. Главный из этих документов, получивший известность как «Завещание» Ленина, был обнародован его женой Надеждой Крупской при помощи или в сговоре с женщинами, работавшими у Ленина — в первую очередь Марией Володичевой и Лидией Фотиевой, возглавлявшей ленинский секретариат. Оригиналов важнейших документов, приписываемых Ленину (и не озаглавленных «Завещание» — собственно говоря, в момент их обнародования они вообще никак не назывались), не сохранилось. Их подлинность никогда не была подтверждена, как показал один русский автор в своем чрезвычайно дотошном исследовании. Он справедливо указывает, что если только не будет найдено свидетельств, убедительно доказывающих, что эти документы действительно были продиктованы Лениным, признавать его их автором можно только с большими оговорками[2675]. Тем не менее вне зависимости от того, основываются ли эти документы на словах самого Ленина или нет, а если — да, то в какой форме, они стали реальностью в советской политической жизни и, в частности, в жизни Сталина. Мы изучим документы, приписываемые Ленину, не с точки зрения предполагаемой даты их диктовки, а с точки зрения тех дат, когда они были преданы огласке, и контекста, в котором это произошло, — и в первую очередь с точки зрения их последствий. Их ключевая фраза — требование «переместить Сталина» — впоследствии не давала покоя всей советской Евразии и миру за ее пределами, но на первых порах она не давала покоя самому Сталину.

События 1922–1923 годов развивались весьма причудливым образом. Сигнал к потенциально смертоносной политической атаке на Сталина исходил не откуда-нибудь, а из той самой Грузии, которая была для него покинутой родиной и которую он в сговоре с другими покорил для большевистского режима. Конкретным событием в Грузии, которое привело в движение огромное колесо московских интриг против того, чтобы Сталин сохранил за собой должность генерального секретаря Коммунистической партии, стала некая пощечина. Сталин не имел к ней никакого отношения — он был занят геркулесовой задачей выстраивания функционирующего государства из рыхлых, двусмысленных, едва ли хотя бы конфедеративных структур с участием различных советских республик, возникших в ходе гражданской войны. Ключевым источником его господства оставалась не только его должность генерального секретаря, но и то, что он превосходно разбирался в запутанной национальной ситуации. Но вскоре после выполнения такого сложного поручения, как создание будущего Союза Советских Социалистических Республик, Сталин оказался впутан в сумасшедший замысел Зиновьева разжечь «немецкий Октябрь», то есть коммунистический переворот, в единственной стране из всего враждебного капиталистического мира, которая уже пообещала Советскому Союзу тайное военное сотрудничество и передачу технологий. Более того, советский режим, утверждавший, что в Германии сложилась «революционная ситуация», сам столкнулся с волной забастовок тех рабочих, от имени которых он правил страной[2676]. А следствием новой экономической политики, призванной принести передышку, стал крайне неприятный разрыв между ценами на продовольствие, поставлявшееся деревней, и ценами на промышленные товары, производившиеся в городах. Вдобавок к этому Ленин перенес несколько обширных инсультов.

Нередко этот период рассматривается сквозь призму формирования правящего триумвирата в составе Сталина, Каменева и Зиновьева, направленного против Троцкого. В этом подходе есть определенная справедливость, даже несмотря на преобладавшее в течение ряда лет ошибочное суждение, будто Сталин был в этом триумвирате младшим партнером. Однако наличие триумвирата против Троцкого затеняло то обстоятельство, что в тот момент, когда он становился работоспособным, против Сталина по инициативе Зиновьева и Бухарина сложился заговор, причем Бухарин тщетно пытался сыграть роль самозваного посредника между Зиновьевым и Троцким. При всем значении триумвирата мы не должны упускать из виду куда более важного сюжета — а именно предпринимавшихся в большевистской верхушке попыток преодолеть такое непредвиденное, но органичное структурное обстоятельство, как способность генерального секретаря партии создать диктатуру в рамках диктатуры. В свою очередь, эти попытки порождали новую реальность, накладывавшуюся на первую: возникшее у Сталина чувство обиды и того, что его предали. Если в предыдущей главе Сталин, орудовавший рычагами власти, предстает перед нами человеком обаятельным и уверенным в себе, хотя порой и странным, то в этой главе Сталин в ходе борьбы с Зиновьевым, Троцким и особенно с мнимым ленинским «Завещанием» будет выглядеть недоверчивым и полным жалости к самому себе — владыкой, считающим себя жертвой.

Жизнь коммуниста — съезды, пленумы Центрального комитета, заседания политбюро (жизнь Сталина) — не охватывала даже доли рядовых членов партии, не говоря уже о том, чтобы определять ритм жизни в обширной стране. Для большинства крестьян, которые по-прежнему составляли подавляющее большинство ее жителей, партия была лишь алчным противником, скрывающим свои усилия по сбору налогов и призыву населения в армию под хитрым риторическим камуфляжем. (Партийные заседания были закрыты для широкой публики, не в последнюю очередь из-за страха перед тем, что люди, не состоящие в партии, будут вымещать свою злобу на рядовых партийцах.) Крестьян занимали попытки выжить во время голода и обработка земли, количество и здоровье скота, если тот у них имелся, сорняки и погода, приобретение и сохранение сельхозинвентаря, борьба с болезнями и с грызунами, а также новые коммунистические законы о разводе, которыми могли внезапно воспользоваться их жены. Жить в стране социализма, пытающейся оправиться от потрясений, было нелегко. В начале 1920-х годов советский доход на душу населения, по крайней мере в рамках зафиксированной экономической активности, вероятно, не превышал примерно 70 рублей в год. Соответственно, ниже читателю будет предложен не портрет жизни в стране, которую Сталин видел преимущественно сквозь призму лукавых сверхсекретных докладов, доставлявшихся ему телеграфом или фельдъегерями, а портрет, включающий создание СССР и ожидание «немецкого Октября», портрет диктатуры с ограниченными возможностями, но грандиозными амбициями и портрет человека, стоявшего посреди всего этого и умело расширявшего возможности этой диктатуры, но при этом постоянно оглядывавшегося назад.

Союз Советских Социалистических Республик — и пощечина в Тифлисе

Грандиозный сюжет о создании СССР полон недоразумений: Ленин предстает в нем как защитник национальностей, а Сталин — как великорусский шовинист и сверхцентрализатор[2677]. Сталин действительно предлагал выстроить унитарное государство, для чего Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР) должна была поглотить остальные советские республики, но вместе с тем он предлагал дать им «автономию» в большинстве внутренних дел, и первоначально Ленин поддерживал этот план. Аналогичной была и реакция Троцкого: «Предложение товарища Сталина представляется очень заманчивым с точки зрения простоты»[2678]. Движение в этом направлении набрало импульс в середине 1922 года, когда грузинские коммунисты разрешили открыть в Тифлисе филиал Османского банка, финансировавшегося британским и французским капиталом, что привело в ярость Григория Сокольникова, наркома финансов Советской России, потребовавшего отозвать у банка лицензию на работу в Грузии, что, в свою очередь, вывело из себя ЦК компартии Грузии[2679]. Но можно ли было загнать обратно в бутылку джинна национализма, выпущенного на волю Первой мировой войной? Сталин считал, что можно.

В качестве главы комиссии оргбюро по структуре государства Сталин составил тезисы, в которых призывал к объединению советских республик «в одну федерацию, слив военное и хозяйственное дело и внешние сношения (иностранные дела, внешняя торговля) в одно целое, сохраняя за республиками автономию во внутренних делах»[2680]. Однако формальное предложение о включении Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и Азербайджана в состав РСФСР было одобрено только ЦК Азербайджана, рядом с которым был Иран, прежде владевший этой страной, и ЦК Армении, рядом с которой была Турция, устроившая армянскую резню. Грузинский ЦК был согласен только на «Объединение хозяйственных усилий и общей политики <…> но с сохранением всех атрибутов независимости». Белорусский ЦК требовал таких же договорных отношений, которые в тот момент существовали между Советской Украиной и Советской Россией — двусмысленных, но фактически означавших независимость, — в то время как украинский ЦК даже не участвовал в обсуждении нового проекта[2681]. Лишь исключительные усилия со стороны исключительной фигуры могли вылиться в создание работоспособного сплоченного государства.

Наиболее упрямым из оппонентов Сталина первоначально был тогдашний глава украинского правительства Кристя Станчев, известный как Христиан Раковский, уважаемый функционер, чьи призывы к максимальному сокращению полномочий центра были равнозначны созданию конфедерации. Впрочем, остановить Сталина было не так-то просто: 23 и 24 сентября, пока Раковский и прочие находились в отпуске, Сталин добился того, что комиссия одобрила его план унитарного государства с автономиями в его составе[2682]. Московский партийный секретариат сразу же разослал соответствующий документ всем членам ЦК Советской России, не дожидаясь даже заседания политбюро. Кроме того, Сталин в частном порядке уговаривал Ленина признать крайнюю неотложность его плана, отмечая, что аппарат РСФСР постоянно пересматривает решения, принятые в республиках, а республики протестуют против «незаконного» вмешательства со стороны Советской России. Он поставил Ленина перед непростым выбором: либо подлинная независимость («развод»), «либо действительное объединение советских республик в одно хозяйственное целое с формальным распространением власти СНК, СТО и ВЦИК РСФСР на СНК, ЦИК и экономсоветы независимых республик». Как он отмечал, последние сохранят реальную автономию «в смысле языка, культуры, юстиции, вну[тренних]дел, земледелия и прочее». Сталин предупреждал Ленина, что ряды «социал-независимцев», осмелевших вследствие «либерализма Москвы» времен гражданской войны, лишь вырастут, если их не усмирить[2683]. Ленин получил письмо Сталина 25 сентября, после того как его одобрила комиссия оргбюро. На следующий день Сталин отправился в Горки на долгий приватный разговор с Лениным. Больше он никогда не бывал в Горках (Ленин на следующей неделе вернулся в Москву). Согласно одному сообщению, Сталина видели покидающим Горки в скверном настроении[2684].

Ленин отверг идею об унитарном государстве, приказав Сталину забыть о «вхождении» республик в РСФСР и вместо этого взять курс на «Формальное объединение вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии». Контрпредложение Ленина предполагало, что все участники союза, включая Советскую Россию, будут его равноправными членами и что по мере того, как социалистические революции будут происходить в новых странах, те тоже смогут присоединиться к федерации. Сталин согласился на такое изменение, дав возможность Ленину в тот же день похвастаться Каменеву о «значении уступки [Сталина]»[2685]. Наперекор Сталину Ленин требовал, чтобы ЦИК РСФСР не превращался в общесоюзный орган, но в то же время он предложил создать ряд союзных наркоматов вместо предложенных Сталиным республиканских (финансов, продовольствия, труда)[2686]. Более того, судя по тому, как Ленин вел себя в качестве главы правительства РСФСР, принимая решения за все советские республики, его едва ли можно было назвать искренним федералистом[2687]. Однако в письме Каменеву Ленин подчеркивал: «Важно, чтобы мы не давали пищи „независимцам“, не уничтожали их независимости, а создавали еще новый этаж, федерацию равноправных республик». Тем не менее Сталин считал, что эта проблема носит принципиальный характер, и сетовал на то, что согласно плану Ленина некоторые республики — Украина, Белоруссия — получат те же права, что и РСФСР, а другие, различные автономные республики, уже находящиеся в составе РСФСР, — нет. Он утверждал, что его план, предусматривавший автономию всех национальных республик, в действительности более справедлив, что, несомненно, было верно в отношении Башкирии, Татарстана или Туркестана, которые согласно плану Сталина должны были стать равными Украине и Белоруссии. В то же время Российской республике по замыслам Сталина отводилась роль судна-матки, против чего возражал Ленин.

Собственно говоря, Ленин никогда не бывал ни в Грузии, ни даже на Украине. Сталин благодаря своему жизненному опыту имел более верное представление о всем разнообразии бывшей империи; при этом, осознавая необходимость потакать национализму с целью обеспечить политическую лояльность с его стороны, он признавал заинтересованность государства в обуздании национализма. В отличие от Ленина, считавшего грузин малой нацией, страдавшей от угнетения в рамках Российской империи, Сталин знал, что грузины с их национальным шовинизмом притесняют другие народы Кавказа[2688]. Более того, Сталин справедливо подозревал, что повестка дня грузинских коммунистов сводилась к фактическому достижению независимости Грузии посредством конфедерации. Поликарп (Буду) Мдивани, член комиссии оргбюро, а также грузинского ЦК, сумел — при помощи Бухарина — передать Ленину письмо, полное обвинений в адрес Сталина, а также Орджоникидзе, самого высокопоставленного большевика в Закавказье[2689]. 27 сентября, сразу после встречи со Сталиным, Ленин принял Мдивани[2690]. В тот же день Сталин взорвался и написал всем членам политбюро гневное письмо, в котором обвинял Ленина в «национал-либерализме» и в «торопливости». Ни один из высших партийных функционеров еще никогда не прибегал к такому резкому тону в переписке с вождем большевиков[2691]. Впрочем, Сталин знал, что Ленину свойственна непоследовательность: ранее в том же 1922 году вождь большевиков обвинял украинских коммунистов — «люди там хитрые» — в том, что те пытаются уклониться от выполнения партийных директив под вывеской борьбы с московским централизмом[2692]. Именно этим, как понимал Сталин, сейчас занимались его соотечественники-грузины; оттого-то он и взорвался. Тем не менее тот план, который Сталин разослал в преддверии пленума ЦК, назначенного на 5–8 октября 1922 года, полностью соответствовал варианту Ленина, предусматривавшему создание федерации — Союза Советских Социалистических Республик. Несмотря на болезнь Ленина, не позволившую ему присутствовать на пленуме, Сталин позаботился о том, чтобы план Ленина был принят[2693].

Предложение Сталина о включении советских республик в состав России столкнулось с непреодолимыми препятствиями — в лице не только Ленина и националистически настроенных грузинских коммунистов, но и большевистских вождей Украины, включая Раковского, болгарина, выросшего в Румынии, а также украинских коммунистов-националистов, на комиссии оргбюро стоявших насмерть[2694]. Более того, за шумихой, поднятой Мдивани, остался незамеченным тот факт, что противники унитарного государства победили. (Выдвигались и возражения против названия «Союз Советских Социалистических Республик Европы и Азии» — а что, если революции произойдут в Африке или в Америке? — и потому указание на географическое местоположение Союза было опущено). Советское государство стало федерацией. В круговороте страстей также не получил должного внимания тот факт, что Сталин примерял на себя роль централизатора Евразии, а Ленин — централизатора в глобальном масштабе. Еще во время войны с поляками он хотел по следам победоносного наступления Красной армии на запад, в Европу, не только советизировать целый ряд государств, но и присоединить их к России. Сталин на это возражал, что «в отношении народов, входивших в состав старой России, мы можем и должны рассматривать наш „советский“ тип федерации как приемлемый путь к международному единству», но такой подход неприменим в отношении «будущих советских Германии, Польши, Венгрии, Финляндии. Эти народы <…> едва ли согласятся прямо войти в федеративный союз с Советской Россией по примеру Башкирии или Украины». Вместо этого он называл «конфедерацию (союз независимых государств) как наиболее подходящий способ объединения»[2695]. Кроме того, Сталин выделял Финляндию и Польшу как страны, не способные к федерации с Советской Россией, хотя те и входили в состав «старой России»[2696]. Ответ Ленина, если он был, пропал или был уничтожен, но его суть зафиксирована в резюме Сталина: Ленин заклеймил предложение Сталина о создании европейской конфедерации как «шовинизм» и «национализм», подчеркивая, что «нам надо центральное мировое хозяйство, управляемое из одного органа»[2697]. Сталин не разделял подобных заблуждений.

Наконец, за устроенным грузинами в 1922 году ажиотажем оказывается упущено из виду то обстоятельство, что любая федеративная структура в Евразии была бы связана по рукам и ногам, еще не успев возникнуть. Дело было в том, что хотя Российская коммунистическая партия дала добро на создание национальных коммунистических партий, нефедеративная структура партии, учрежденная на VIII съезде в 1919 году, не была пересмотрена в связи с созданием СССР. Центру пришлось долго выкручивать руки, чтобы наладить на практике жесткое подчинение республиканских коммунистических партий Москве, но в конечном счете партия одолела государство. Более того, именно благодаря этому могли быть призваны к ответу такие коммунисты-националисты, как Мдивани: они подчинялись партийной дисциплине, то есть власти московского аппарата, контролируемого Сталиным.

Несмотря на то что украинцы и грузины сумели настоять на своем и предотвратить аннексию их республик Россией, грузины остались крайне недовольны: в рамках Союза они не получили того же статуса, что и Украина, и возлагали вину за это на Орджоникидзе. Серго Орджоникидзе, которому в 1922 году исполнилось 36 лет, родился в Западной Грузии в некрестьянской семье и обучался медицине в Тифлисе, выучившись на фельдшера и в то же время вступив в ряды большевиков (в 1903 году). В 1907 году он познакомился со Сталиным, известным тогда как Коба, в камере № 3 бакинской тюрьмы[2698]. В 1920–1921 годах Орджоникидзе в сговоре со Сталиным силой установил советскую власть в Армении, Азербайджане и Грузии, приведя грузин в ярость. Лишь решительное вмешательство со стороны Ленина предотвратило изгнание Орджоникидзе из ЦК. «Что же мне делать? — взывал Орджоникидзе. — Я человек вспыльчивый. Может быть, когда мне исполнится пятьдесят лет, я немного размякну, но сейчас я ничего не могу с этим поделать»[2699]. Вскоре после этого, в ноябре 1921 года, Орджоникидзе вопреки возражениям других грузинских большевиков инициировал создание Закавказской федерации[2700]. Грузины прямыми или косвенными методами изгоняли из Тифлиса многочисленное армянское население, а Грузинский совет народных комиссаров издавал инструкции о наделении гражданством Советской Грузии на основе этнических критериев[2701]. Необходимость создания федерации также обосновывалась вооруженными территориальными спорами, таможенными барьерами и прочими проявлениями «шовинистского яда»[2702]. После того как намерения Орджоникидзе стали свершившимся фактом, Ленин в письме Сталину (28.11.1921) расценил создание Закавказской федерации как преждевременный шаг, но смирился с ним[2703]. Формальный договор об основании Закавказской федерации был подписан 12 марта 1922 года.

Грузинский ЦК отказался подчиняться. «Дорогой Иосиф! — в отчаянии писал Сталину его деверь Алеша Сванидзе, брат его покойной первой жены Като. — В последнее время не было ни одного заседания ЦК, которое бы не начиналось и не кончалось бурными сценами между Серго и Буду… Научи их относиться друг к другу с уважением. P. S. Я бесконечно буду тебе благодарен, если ты вырвешь меня из этой атмосферы и дашь мне возможность работать в какой-нибудь иностранной миссии»[2704]. Мдивани, тоже выходец из западногрузинского дворянства, сам по себе был упрямым и вспыльчивым человеком, но причиной острой личной вражды между ним и Орджоникидзе служили серьезные политические разногласия по поводу места Грузии в Союзе[2705]. План Орджоникидзе о создании федерации был принят на съезде Грузинской компартии при поддержке рядовых делегатов[2706]. Кроме того, за спиной у Орджоникидзе стоял Сталин, который не выдвигал тех же аргументов за национальное «равенство» грузин, которые он выдвигал в случае башкир и татар. Причиной тому отчасти служили дрязги — Сталин и Мдивани давно знали и презирали друг друга, — а отчасти приграничное положение Грузии. По мнению Сталина, грузинский меньшевизм доказал, что социально-экономическая отсталость порождает «оппортунистов», которые сознательно или даже неосознанно используют национализм для отделения соответствующих территорий от Советского Союза, а это играет на руку международной буржуазии, так как приводит к созданию зоны «иностранного вмешательства и оккупации»[2707]. Мдивани и его сторонники жаловались Ленину на наплыв негрузин в Грузию, уступку Москвой части грузинской территории Турции и нежелание признавать грузинские территориальные претензии к Армении и Азербайджану[2708]. Как считал Сталин, такое поведение не отличалось от поведения грузинских меньшевиков.

В тот момент, когда процесс создания СССР приближался к финалу, Орджоникидзе взорвался от ярости, дав клятву очистить грузинский ЦК от «шовинистической швали». 21 октября 1922 года в 2.55 ночи Мдивани связался из Тифлиса с Кремлем по аппарату Юза и вывалил множество инвектив против Орджоникидзе на Авеля Енукидзе, грузина и секретаря президиума советского ЦИКа. Енукидзе резко ответил, что если положение в Грузии ухудшилось, то «почва для этого подготовлялась усилиями большинства членов ЦК КПГ»[2709]. Ленину все это тоже надоело: в телеграмме, отправленной в тот же день несколько часов спустя, он сурово упрекнул Мдивани, защищая Орджоникидзе, и предложил, чтобы спор был передан на суд партийного секретариата — то есть Сталина[2710]. В Тифлисе состоялось заседание местного Центрального комитета с участием Орджоникидзе, а также Рыкова (который в тот момент находился на юге), однако большинство все же приняло резолюцию о вхождении в СССР не в составе Закавказской федерации, а в качестве Грузинской республики, вопреки решению ЦК Советской России — что представляло собой вопиющее нарушение партийной дисциплины. От грузин потребовали подать в отставку и 22 октября девять из одиннадцати членов грузинского ЦК выполнили это требование. Чистка, которую собирался устроить Орджоникидзе, состоялась[2711]. Но грузины по-прежнему отказывались подчиняться, и один из сторонников Мдивани выступил с формальными партийными обвинениями в адрес Орджоникидзе, утверждая, что тот гонялся за ним с мраморным пресс-папье и с ножом и угрожал застрелить его; Орджоникидзе отвергал эти обвинения[2712].

Хотя за Закавказскую федерацию проголосовало большинство грузин, эти обвинения не могли быть проигнорированы, и 25 ноября 1922 года политбюро решило отправить туда следственную комиссию из трех человек во главе с начальником ГПУ Дзержинским, который проводил отпуск неподалеку от Тифлиса — на Черном море, в Сухуме[2713]. Ленин по какой-то причине не участвовал в телефонном голосовании, утвердившем состав комиссии, но не исключено, что он просил Рыкова, также проводившего отпуск в Сухуме, быть его глазами и ушами. В Тифлисе Рыков остановился в квартире Орджоникидзе, где организовал встречу с бывшим товарищем по сибирской ссылке Акакием Кабахидзе, входившим в группу Мдивани. Вполне возможно, что встреча сопровождалась возлияниями. Кабахидзе обвинил Орджоникидзе в том, что тот за счет государства держит породистую белую лошадь. Друг Орджоникидзе Микоян впоследствии объяснял, что эта лошадь была подарком кавказских горцев — а от такого дара нельзя было отказываться — и что Орджоникидзе передал ее в государственную конюшню, после чего ездил на ней лишь изредка[2714]. Орджоникидзе дал Кабахидзе пощечину. Рыков разнял их и доложил в Москву, что эта стычка носила личный, а не политический характер[2715]. Однако эта пощечина не осталась без последствий; она легла в основу вызова, брошенного диктатуре Сталина.

Неудавшаяся экономическая диктатура

Пока Сталин был занят созданием работоспособного евразийского государства, Троцкий пытался захватить контроль над экономикой. Весной 1922 года, накануне XI съезда партии — того самого, на котором Сталин был назначен генеральным секретарем Коммунистической партии, — Троцкий послал Ленину критическую записку, в которой сетовал на то, что губернские партийные организации занимаются такими экономическими вопросами, как проведение посевных кампаний на селе и сдача заводов в аренду. «Без освобождения партии, как партии, от прямого управления и надзора, невозможно очистить партию от бюрократизма, а экономику — от распущенности», — писал Троцкий, настаивая на том, чтобы партия уделяла внимание лишь таким делам, как обучение молодежи основам теории[2716]. Ленин сделал на записке пометку: «в архив»[2717]. Однако Троцкий продолжил свою борьбу за создание «экономической диктатуры», предложив резко расширить полномочия крохотного Государственного планового комитета, который вовсе не занимался экономическим планированием, а лишь консультировался по конкретным моментам с управляющими[2718]. Однако то планирование, к которому стремился Троцкий, было несовместимо с нэпом. В то время как Троцкий предупреждал о том, что революция тонет в океане мелкобуржуазного крестьянства, Ленин указывал, что крестьяне — «судьи» большевиков: те получают от сельских тружеников политический «кредит» и перестанут получать его, если не сумеют повысить уровень жизни в стране[2719]. Ленин называл «смычку» рабочего класса с крестьянством необходимостью, «пока еще не существует возможности опереться на победоносный рабочий класс Европы»[2720]. С подачи Ленина XI съезд еще раз одобрил нэп, а также доминирование партии во всех сферах, включая экономику.

После поражения на XI съезде Троцкий начал критиковать Ленина в плане сомнительности его предложений по совершенствованию эффективности государства[2721]. Их перепалка обострилась в октябре 1922 года, после того как Троцкий в своей речи заявил, что если всемирному капитализму удастся продержаться еще десять лет, он будет «достаточно сильным для того, чтобы раз и навсегда задушить пролетарскую революцию по всему миру и, разумеется, и в Советской России»[2722]. Троцкий, несомненно, пытался видоизменить ленинскую версию нэпа, тем самым спровоцировав отпор со стороны Ленина. 20 ноября 1922 года Ленин в Моссовете — это было его последнее появление на публике — заявил: «у нас не было сомнения в том, что мы должны <…> добиться успеха в одиночку». Он пытался подчеркнуть, что «Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего», предполагая, что благодаря соперничеству между капиталистическими державами выход будет найден, но в целом был озадачен: «Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться». Рабочие самостоятельно занимались организацией производства на заводах, крестьяне создавали кооперативы, и может быть, в этом и заключался социализм или по крайней мере его семена[2723]. Троцкий стоял на своем, демонстрируя безнадежность позиции Ленина и требуя немедленной индустриализации страны посредством планирования. Ленин, по сути, призывал к терпению: в данный момент режим обеспечил себе надежные позиции и со временем должен был победить, если бы ему удалось взять под свой контроль капиталистические отношения. Троцкий же утверждал, что социализм в экономике нужно строить именно сейчас, иначе эта возможность будет навсегда утрачена[2724].

Второй удар

Возвращение Ленина к публичной жизни после первого удара и последовавшего за ним затянувшегося, медленного и лишь частичного выздоровления оказалось недолгим: всего лишь со 2 октября по декабрь 1922 года[2725]. 7 декабря, после того как Ленин преждевременно покинул заседание политбюро, его снова отвезли в Горки, где два дня спустя его навестил Рыков, только что вернувшийся из Тифлиса[2726]. Ленин настаивал на возвращении в Кремль, что он и сделал 12 декабря, однако после дневных разговоров со своими заместителями по Совнаркому в кремлевском кабинете и вечернего визита Дзержинского, пришедшего с известиями о событиях в Грузии, Ленин вернулся в свою квартиру, находившуюся в том же коридоре, чувствуя себя очень плохо[2727]. В тот день он последний раз работал в своем кремлевском кабинете. На следующее утро он перенес два удара. «…параличи бывают ежедневно, — отмечалось в дневнике дежурного врача. — Владимир Ильич расстроен, озабочен ухудшениями состояния»[2728]. Тем не менее начиная с 12.30 Ленин в своей квартире два с лишним часа совещался со Сталиным[2729]. Впрочем, в тот же день он передал своим заместителям, что вынужден взять очередной отпуск после «ликвидации» дел, которыми он занимался[2730]. 14 и 15 декабря Ленин продолжал работать у себя на квартире, обратившись к нескольким функционерам, включая Троцкого, с призывом предотвратить подрыв государственной монополии на торговлю[2731]. 15 декабря Ленин хотел продиктовать письмо по национальному вопросу, но ему не хватило на это сил[2732]. Все же он отправил письмо Сталину, в котором сообщал, что покончил с «ликвидацией» неотложных дел, и, напоминая ему, что на грядущем пленуме Троцкий будет отстаивать его позицию по вопросу о торговой монополии, призывал не допустить никаких колебаний[2733].

Согласно мемуарам Троцкого, это письмо доказывало, что Ленин предлагал ему создать «блок» в отношении торговой монополии и что этот вопрос послужил причиной для разрыва отношений между Лениным и Сталиным в дополнение к осложнениям, связанным с национальным вопросом[2734]. Однако в письмах, которыми Ленин и Троцкий обменивались в тот период, оба они подчеркивали не только свое частичное согласие (торговая монополия), но и продолжавшиеся между ними разногласия (планирование)[2735]. Более того, в вопросе о торговой монополии, так же, как в вопросе о структуре СССР, Сталин с готовностью уступил желаниям Ленина. Не было никакого блока и не было никакого разрыва.

Прежде чем Ленин смог отбыть в Горки и там продолжить лечение, после полуночи в ночь с 15 на 16 декабря он, вероятно, перенес еще несколько небольших ударов. «Его состояние ухудшилось, — писали врачи. — Он может с трудом писать, но написанное невозможно разобрать, буквы наползают друг на друга… ему не удается дотронуться до кончика носа кончиком пальца»[2736]. Способность писать к Ленину так и не вернулась[2737]. Несмотря на головные боли, спазмы, провалы в памяти, затруднения с речью, приступы паралича и отчаяние, Ленину кое-как удалось продиктовать письмо трем своим заместителям (оно записано рукой Крупской) с требованием о том, чтобы Госплан был отдан Рыкову[2738]. Где-то в промежутке между 16 и 18 декабря Ленин продиктовал письмо Сталину, в котором сообщал, что всего два дня назад (14 декабря) принимал Каменева и у них состоялся «Оживленный политический разговор. Прекрасный сон, чудесное самочувствие. В пятницу [15 декабря] паралич. Я требую Вас экстренно, чтобы успеть сказать, на случай обострения болезни»[2739]. Ленин страшился полного паралича и требовал яда. Сталин не зафиксирован в книге посетителей, которая велась в кабинете у Ленина, но, как и Каменев, он мог приходить к нему на квартиру[2740]. 18 декабря 1922 года на пленуме Центрального комитета Сталин был назначен ответственным за «изоляцию Владимира Ильича как в отношении личных сношений с работниками, так и переписки», поскольку этого требовали врачи, считавшие, что болезнь Ленина вызвана перенапряжением[2741]. Посещать Ленина запрещалось кому-либо, кроме его ближайших родственников, врачей, санитаров и секретарей, а тем, кто был допущен к нему, запрещалось утомлять его разговорами о текущих событиях[2742].

В дневнике дежурного врача нет записей о том, чтобы Ленин 19–22 декабря занимался какими-либо делами[2743]. Троцкий утверждал, что Ленин 21 декабря надиктовал Крупской адресованное ему теплое письмо («С наилучшим товарищеским приветом»), в котором благодарил его за победу в вопросе о монополии на внешнюю торговлю[2744]. Однако соответствующее письмо, находящееся в архиве Троцкого, представляет собой не оригинал, а копию копии, а копия, находящаяся в ленинском архиве — копию этой копии[2745]. Ленин, несомненно, имел причины быть довольным: 18 декабря пленум ЦК поддержал его позицию, проголосовав за сохранение государственной монополии на внешнюю торговлю — проект резолюции был написан рукой Сталина[2746]. Кроме того, пленум проголосовал за тот вариант новой структуры государства, которому отдавал предпочтение Ленин — СССР, созданный Сталиным. Наконец, пленум отверг требование Троцкого о том, чтобы процесс реорганизации управления экономикой был подчинен Госплану[2747]. Кроме того, эпизод с письмом, продиктованным 21 декабря, сомнителен еще и потому, что Крупская выдумала якобы произошедший 22 декабря инцидент, когда Сталин, узнав о том, что днем ранее именно ей Ленин якобы продиктовал письмо с поздравлениями Троцкому, обругал ее по телефону[2748]. Сталин действительно разозлился на Крупскую, но это произошло месяц спустя и, как мы увидим ниже, эта разница во времени принципиальна. Наверняка мы знаем лишь то, что 22 декабря Ленин (при помощи Фотиевой) сумел продиктовать обращенную к Сталину формальную просьбу прислать ему цианида «как меру гуманности»[2749]. В тот момент казалось, что сбываются худшие опасения Ленина: в ночь с 22 на 23 декабря он перенес второй сильнейший удар[2750]. «…совершенно не было никаких движений ни в руке, ни в ноге», — писали врачи[2751].

Также мы знаем наверняка, что вечером 23 декабря Ленин вымолил разрешение на пятиминутную диктовку стенографистке, поскольку, как записано в дневнике дежурного врача, «его волнует один вопрос, и он боится, что не заснет». Совсем чуть-чуть подиктовав, Ленин «успокоился». Судя по всему, то, что он надиктовал 23 декабря, записано рукой Нади Аллилуевой[2752]. Если дело обстояло именно таким образом, то это был последний раз, когда жена Сталина по долгу службы писала под диктовку[2753]. Короткая надиктованная записка представляла собой личное письмо Сталину, о чем свидетельствует тот факт, что при обращении к нему использовалось «Вы» с заглавной буквы, а не со строчной, как принято обращаться к группе людей; тема записки соответствовала роли Сталина как главы партии — а именно в ней предлагалось увеличить численность Центрального комитета, в то время насчитывавшего 27 человек, до 50 или даже 100 членов[2754]. В продиктованной записке для Сталина Ленин также призывал наделить Госплан законодательными, но не исполнительными функциями и отмечал, что он готов «в известной степени и на известных условиях пойти навстречу Троцкому». Ленин бешено настаивал, что он и впредь будет способен диктовать, вынудив отвечавший за его здоровье подкомитет политбюро (Сталин, Каменев, Бухарин) 24 декабря провести совещание с его врачами; на нем было принято решение о том, что «Владимиру Ильичу предоставляется право диктовать ежедневно пять-десять минут, но это не должно носить характер переписки и на эти записки Владимир Ильич не должен ждать ответа» — но эти ограничения, отнюдь не успокоив Ленина, лишь привели его в ярость, тем самым идя вразрез с их якобы медицинскими целями[2755]. Кроме того, этот запрет усилил уже одолевавшие Ленина почти параноидальные подозрения, что его коллеги по политбюро скрывают от него свои политические решения, противоречащие его приказаниям.

Судя по всему, Сталин сразу же уведомил Троцкого о письме Ленина от 23 декабря, в том числе и о расплывчатых уступках Троцкому в экономической сфере[2756]. По-видимому, Троцкий осмелел, так как 24 и 26 декабря 1922 года он послал в ЦК два письма, в которых вновь выдвигал свое предложение о грандиозной реорганизации исполнительных органов, требуя, чтобы этот вопрос был внесен в повестку дня грядущего партийного съезда[2757]. В своих письмах Троцкий по сути добивался слияния Госплана с Высшим советом народного хозяйства и своего назначения главой нового органа[2758]. Ленин, получивший копии обоих писем, решительно отверг предложение Троцкого о создании сверхминистерства для управления экономикой и, вопреки критике Троцкого, защищал председателя Госплана Глеба Кржижановского, уважаемого и скромного специалиста[2759]. То, что Ленин надиктовал 27 декабря, его подчиненные немедленно передавали Сталину, для политбюро[2760].

Формальное учреждение СССР произошло 30 декабря 1922 года в Большом театре на X съезде Советов, который превратился в I съезд Советов СССР. Республики, вошедшие в состав Союза, получили контроль над наркоматами юстиции, просвещения, земледелия, здравоохранения и социального обеспечения, в то время как в ведении союзного правительства в Москве остались наркоматы обороны, иностранных дел, внешней торговли и финансов, а также ГПУ — переименованное в ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление). Ленин в 1922 году пропустил и октябрьский, и декабрьский пленумы Центрального комитета, на которых обсуждалась форма нового государства, а теперь он не смог присутствовать и выступать на X съезде Советов, однако государственная структура СССР соответствовала его идее о федерации равноправных членов. Правда, федеративной природе СССР противоречило единство партии, но тот факт, что, как и настаивал Ленин, такие советские социалистические республики, как Украина, объединились в совместную федерацию с РСФСР, со временем повлек за собой колоссальные последствия. СССР распался на составлявшие его республики, а с РСФСР этого не произошло. СССР — форма, которой отдавал предпочтение Ленин, — в конечном счете представляла собой ставку на мировую революцию, в то время как Сталин, предлагая включение советских республик в состав РСФСР, делал ставку на историческую Россию, что не исключало и мировой революции.

Начало прозрения

По рекомендации врачей Троцкий с 6 января 1923 года ушел в полуторамесячный отпуск, но остался в Москве. В тот же день Сталин направил в ЦК письмо с предложением назначить Троцкого председателем Высшего совета народного хозяйства и заместителем председателя Совнаркома — исходившим, как справедливо указал Сталин, от Ленина[2761]. Троцкий отклонил это предложение. 15 января Троцкий пояснил, почему он отказался от должности заместителя предсовнаркома, предложенной ему Лениным еще в сентябре 1922 года: он писал, что ему не нравится как практика «коллегий замов» (заместителей), отрывающая людей от управления их наркоматами, так и политика партийного аппарата (возглавлявшегося Сталиным). Например, решения по военным делам принимались «фактически помимо заинтересованного ведомства и даже за его спиной», и потому «я не считал возможным брать на себя ответственность еще и за другие учреждения». Троцкий утверждал, что Ленин предлагал создать комиссию для изучения того, как осуществляется отбор кадров, их обучение и продвижение по службе — что входило в сферу компетенции Сталина, — но она так и не была создана из-за обострения болезни Ленина[2762]. 17 января Сталин предложил назначить Троцкого главой Госплана и заместителем председателя правительства[2763]. Троцкий не дал согласия и на это[2764]. Отказываясь стать главным заместителем Ленина во время его серьезной болезни, Троцкий, по сути, отказывался возглавить правительство. Это кажется необъяснимым. На самом деле объяснение отчасти состоит в том, что Троцкий по-прежнему требовал заменить «диктатуру финансов» Сокольникова (как выражался Троцкий в ходе этой переписки) «диктатурой промышленности», против чего решительно выступал Ленин. Что не менее принципиально, Троцкий понимал, что Сталин как глава партии может контролировать правительство (посредством номенклатурной системы и прочих средств), и просто не желал получать должность, на которой бы подчинялся Сталину, даже если и не говорил этого в открытую.

Желание Троцкого установить диктатуру промышленности и положить конец надзору партии за экономикой имело как стратегический (планирование, индустриализация), так и политический аспект: это был его ответ на сталинскую диктатуру партаппарата. Но что самое важное, Сталин, которому нэп нравился не больше, чем Троцкому, вслед за Лениным и благодаря Ленину понимал необходимость в гибкой тактике ради достижения великих целей: Сталин смирился с нэпом. Или, выражаясь по-иному, в 1922 году Сталин мог сочетать свою партийную диктатуру с ленинским нэпом. Троцкий же не мог сочетать свою экономическую диктатуру с нэпом. А это означает, что те обвинения в троцкизме, которые будет предъявлять Сталин, несмотря на все их перехлесты, все же имели определенную основу: в сфере экономики Троцкий отстаивал линию, шедшую вразрез с принципами ленинской политики. Этот эпизод также показывает, что в условиях отхода Ленина от дел Троцкий внезапно понял, какую огромную власть получил Сталин.

Однако у Сталина неожиданно обнаружилось уязвимое место, причиной чему была пощечина в Тифлисе. Ленин стал усматривать носителей ненавистного ему великорусского шовинизма в лице грузина Орджоникидзе и поляка Дзержинского, подозревая их в том, что они стараются обелить грузинские события[2765]. 25 января 1923 года политбюро в отсутствие Ленина — но в присутствии Троцкого, хотя тот и находился в отпуске, — заслушало комиссию Дзержинского и Мдивани, а затем постановило утвердить сделанные Дзержинским выводы, оправдывавшие Орджоникидзе, и перевести четырех ведущих грузинских коммунистов из Грузии[2766]. По приказу врачей никто не должен был уведомлять Ленина о партийных делах, однако 24 января в секретариате Ленина было зафиксировано, что он приказал Марии Володичевой затребовать материалы комиссии Дзержинского у него самого либо у Сталина с тем, чтобы его секретариат мог изучить их и отчитаться перед ним, тем самым дав ему возможность подготовить доклад к грядущему XII съезду партии (намеченному на весну 1923 года)[2767]. Болезнь и предписанное ему врачами снижение политической активности лишь обострили его природную подозрительность. По словам врачей, он начал обвинять своего главного секретаря, Фотиеву, в «интригах» против него, потому что она узнала, что Дзержинского нет в Москве, но обещала затребовать у него досье по его возвращении[2768]. Примерно тогда же, где-то в конце января, Сталин с Крупской и поругались во время телефонного разговора. Согласно источникам, поводом к конфликту послужило требование предоставить доклад Дзержинского, с которым секретариат Ленина формально обратился к Сталину 29 января[2769].

Этот запрос был воспринят Сталиным как явное доказательство того, что кто-то — скорее всего, Крупская — держит Ленина в курсе партийных и государственных дел вопреки строгому запрету, установленному политбюро по совету врачей. Молотов, прекрасно знавший Сталина, на закате жизни вспоминал, что «Сталин был раздражен: „Что я должен перед ней на задних лапках ходить? Спать с Лениным еще не значит разбираться в ленинизме!“. Мне Сталин сказал примерно так: „Что же, из-за того, что она пользуется тем же нужником, что и Ленин, я должен так же ее ценить и признавать, как Ленина?“. Слишком грубовато…»[2770]. Крупская утверждала, что Сталин был чрезвычайно груб с ней в телефонном разговоре, но это не подтверждается другими источниками. Мария Ульянова, будучи очевидцем — телефон стоял в коридоре рядом с комнатой Ленина в Горках, — вспоминала, что Сталин «в довольно резкой форме» указал Крупской на нарушение ею решения политбюро и что Крупская впала в истерику: «она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр.». Возможно, Крупская сознательно пыталась инсценировать запоминающийся инцидент. Согласно тем же воспоминаниям Ульяновой, Крупская сообщила Ленину об этом инциденте «через несколько дней», а впоследствии они (Крупская и Сталин) помирились[2771].

Тот факт, что этот инцидент произошел в конце января — а вовсе не 22 декабря, как утверждается в большинстве источников, — помогает объяснить, почему 1 февраля 1923 года Сталин зачитал на политбюро заявление с просьбой освободить его «от ответственности за соблюдение режима, установленного врачами для тов. Ленина». Политбюро единогласно отклонило эту просьбу[2772]. В тот же день Сталин передал материалы комиссии Дзержинского в секретариат Ленина. Этот запрос был весьма необычен, поскольку он подразумевал, что материалы комиссии будут изучены новой «комиссией», не уполномоченной на это никаким партийным органом и состоящей из чисто технических сотрудников, не занимающих никаких ответственных должностей[2773]. На следующий день политбюро снова обсуждало требование Троцкого сосредоточить всю экономическую власть в Госплане и открыть шлюзы для финансирования промышленности; вопрос был отложен[2774]. Его предложения были переданы на рассмотрение всего ЦК, а затем и XII съезда партии[2775]. Троцкий упорствовал в своем желании установить экономическую диктатуру, стремясь противопоставить ее партийной диктатуре Сталина.

Подозрительное послание

Мария Гляссер, секретарь Ленина, ведавшая делами, связанными с политбюро, вспоминала, что с декабря 1922 по март 1923 года вождь большевиков, «имея в своем распоряжении лишь по полчаса ежедневно, редко — больше, а иногда и меньше <…> страшно торопился успеть сказать и сделать все, что нужно»[2776]. Однако профессор Крамер в феврале 1923 года отмечал, что «Владимиру Ильичу было трудно вспомнить то слово, которое ему было нужно, то <…> продиктованное им секретарше он не был в состоянии прочесть, то, наконец, он начинал говорить нечто такое, что нельзя было совершенно понять»[2777]. Несмотря на строгий запрет сообщать Ленину какую-либо политическую информацию, все материалы режима по-прежнему поступали в его секретариат и Ленин, запертый в стенах своей комнатушки в кремлевской квартире, упрашивал своих секретарей делиться с ним сведениями о текущих событиях и делать телефонные звонки от его имени. Именно эти преданные ему женщины — Фотиева, Володичева и в первую очередь Крупская — взяли на себя задачу истолкования его почти неразборчивых слов и жестов полупарализованного тела[2778]. 14 февраля он якобы приказал секретарше «Дать понять кому-либо из обиженных [грузин], что он на их стороне». К этому Ленин добавил: «Знал ли Сталин? Почему не реагировал?»[2779]. Врачи зафиксировали, что 20 февраля Крупская не выдала Ленину отчет о X съезде Советов, демонстрировавший, что Сталин выполнил пожелание Ленина[2780]. 3 марта Фотиева записала, что она передала Ленину их досье по Грузии, опровергавшее отчет комиссии Дзержинского параграф за параграфом[2781].

Это контрдосье носило вопиюще тенденциозный характер. Только один пример: в нем не упоминался тот важный факт, что секретное письмо Филиппа Махарадзе в Центральный комитет вместе с ответом Каменева было опубликовано в эмигрантском меньшевистском «Социалистическом вестнике» — то есть грузины разглашали государственные тайны[2782]. Кроме того, контрдосье политизировало тифлисский инцидент с пощечиной («разногласия носят характер политический и должны быть выдвинуты на предстоящем съезде компартии»). Кто был автором таких заявлений, остается неясно. Предполагалось, что тут не обошлось без вмешательства со стороны Троцкого[2783]. Однако он неважно себя чувствовал и не покидал своей кремлевской квартиры, которая находилась в другом здании, нежели квартира Ленина. «Ни Ленин, ни я не могли подойти даже к телефону, к тому же телефонные переговоры были Ленину строго воспрещены врачами», — впоследствии писал Троцкий, добавляя, что секретарши Ленина непрерывно сновали между ними обоими с посланиями. В число последних входила записка от 5 марта 1923 года, якобы сочиненная Лениным, в которой тот упрашивал Троцкого «взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под „преследованием“ Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив»[2784]. В тот же день Троцкий позвонил в секретариат Ленина и говорил с Володичевой, посетовав ей на то, что он слишком болен, чтобы исполнить просьбу Ленина. К этому Троцкий добавляет, что поведение Орджоникидзе в этом инциденте было очень странным[2785].

Факты указывают на Крупскую как на составителя контрдосье и автора записки Троцкому. Другая записка, тоже якобы продиктованная Лениным и якобы записанная Володичевой, была адресована Сталину и получена им на следующий день[2786]. Она была напечатана на машинке; ее стенографического рукописного экземпляра не сохранилось. Кроме того, персонал ленинского секретариата не сделал на ней традиционную обязательную приписку о том, что послание доставлено по адресу. Записка содержала требование извиниться перед Крупской и угрозу разрыва отношений. Ее копии по какой-то причине были направлены Зиновьеву и Каменеву. Сталин уже извинился перед Крупской, но теперь этот инцидент вновь вытаскивали на свет. 7 марта Сталин дал письменный ответ: «Недель пять назад [то есть в конце января] я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: „Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим; нельзя играть жизнью Ильича“ и пр.». И далее: «Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое „против“ Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть. Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения „отношений“ я должен „взять назад“ сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя „вина“ и чего, собственно, от меня хотят»[2787].

Еще одно послание, якобы продиктованное Лениным, — на сей раз это была телеграмма от 6 марта — было адресовано Мдивани и Махарадзе: «В этом деле я с вами всей душой. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потворством Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас заметки и речь»[2788]. Лишь несколькими месяцами ранее Ленин сделал Мдивани и Махарадзе суровый выговор. Неясно, был ли Ленин способен диктовать письма. 6 марта врачи записывали в дневнике дежурного врача: «…когда проснулся, позвал сестру, но почти не мог с ней разговаривать, он хотел попросить сестру позвать Надежду Константиновну, но не мог назвать ее имени <…> Владимир Ильич лежал с растерянным видом, выражение лица испуганное, глаза грустные, взгляд вопрошающий, из глаз текут слезы. Владимир Ильич волнуется, пытается говорить, но слов ему не хватает и дополняет их словами: „Ах черт, ах черт. Вот такая болезнь, это возвращение к старой болезни“ и т. п.». После того как были приняты меры, «речь стала улучшаться», «Владимир Ильич успокоился и заснул»[2789].

Показательно, что Троцкий впоследствии писал: «Через Крупскую Ленин вступил с вождями грузинской оппозиции (Мдивани, Махарадзе и др.) в негласную связь против фракции Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского» (курсив добавлен)[2790]. Не исключено, что все три мартовских письма сочинила Крупская, интерпретировав таким образом ленинские намерения. Она могла диктовать их Ленину, а Ленин повторял их слова вслед за ней. А может быть, он сам кое-как набормотал их. Скорее всего, мы никогда не узнаем этого наверняка. Но каким бы ни было происхождение этих посланий, они имели серьезные последствия. 7 марта Каменев в письме Сталину поведал ему о том, что Ленин поддерживает грузинских «национал-уклонистов»; при этом в письме Зиновьеву Каменев брал на себя роль миротворца[2791]. К тому моменту болезнь Ленина резко обострилась: в ночь с 6 на 7 марта у него начались судороги[2792]. (Дневник, который вели секретари Ленина, обрывается 6 марта на середине предложения[2793].) На письме Сталина Ленину от 7 марта с извинениями перед Крупской имеется пометка, что оно «не прочитано» Лениным. Эти три мартовских письма стали последними документами, которые приписываются Ленину на основе проставленных на них дат, но не последними, которые появились за его подписью.

Третий удар и сфабрикованная статья

В ночь с 9 на 10 марта 1923 года Ленин перенес еще один сильный удар, который сопровождался «полной потерей речи и полным параличом правых конечностей», согласно невропатологу профессору Крамеру[2794]. В «Дневнике дежурного врача» за 11 марта отмечено, что Ленин «Все время делает попытки что-то сказать, но раздаются негромкие, нечленораздельные звуки <…> Сегодня Владимир Ильич, особенно к вечеру, стал хуже понимать, что ему говорят, иногда он отвечает „нет“, когда, по всем данным, ответ должен быть положительным». На следующий день врачи записывали: «…плохо понимает, что его просят сделать. Были ему поднесены ручка, очки и резательный нож. По предложению дать очки Владимир Ильич их дал, по просьбе дать ручку Владимир Ильич снова дал очки»[2795]. 11 марта Сталин отправил шифрованное послание всем губернским и республиканским партийным организациям: «В большей степени, чем когда-либо необходимо информировать губкомы о настроениях масс с целью избежать замешательства». По Москве в 1920-х годах в изобилии ходили слухи, а советские газеты вели полемику с эмигрантской периодикой, и потому полностью сохранить что-либо в тайне было невозможно. О болезни Ленина было сделано публичное объявление в специальном номере «Правды» от 12 марта, хотя оно было сформулировано в крайне осторожных выражениях: «некоторое ослабление двигательных функций правой руки и правой ноги», «некоторое расстройство речи»[2796]. Этого сообщения, подписанного немецкими врачами, для проницательных читателей хватило, чтобы догадаться, что Ленин частично парализован[2797].

В тот же день ОГПУ разослало шифровки местным отделениям, требуя от них интенсифицировать работу: «Положение здоровья тов. Ленина критическое. Возможен роковой исход. Немедленно создайте секретную тройку для принятия всех необходимых мер к предотвращению антисоветских выступлений»[2798]. Дзержинского беспокоило, что эмигранты во Франции уговорят власти этой страны, а также, возможно, Польши воспользоваться ситуацией и начать военную интервенцию. Политбюро обсуждало вопрос о введении военного положения. 14 марта была проведена частичная мобилизация. По поводу дискуссии о том, следует ли сообщать о болезни Ленина общественности, Троцкий вскоре говорил во время выступления: «товарищи, я думаю, что вы все отдадите себе отчет, в каком настроении проходило заседание Политбюро <…> Мы спрашивали себя с естественной тревогой, какие выводы сделает беспартийная масса, крестьянин, красноармеец»[2799].

Вся информация фильтровалась сквозь призму вопроса о наследовании. Начиная с 14 марта 1923 года «Правда» издавала специальные бюллетени, касающиеся состояния здоровья Ленина. В тот день, 14 марта, отмечалось 25-летие официального основания партии и 20-летие II съезда партии, на котором была создана большевистская фракция, и потому в этом номере газеты было помещено несколько юбилейных статей. Из их числа выделялась статья «Троцкий, организатор победы», написанная Карлом Радеком, который называл Троцкого «вождем» и весьма напыщенно прославлял «гений» Троцкого, находя величие даже в его неоднозначных деяниях — например, в «мужественном его подходе к идее использования военных специалистов для строения армии»[2800]. Ходили слухи, что Ленин назначил Троцкого своим преемником[2801]. Вскоре ОГПУ предоставило отчет о подслушанных разговорах между городскими рабочими и крестьянами, проживавшими около городов и железных дорог, поскольку «В подлинную деревню известия о болезни тов. Ленина только начали проникать». Одни люди не верили сообщениям о болезни, другие выражали тревогу за Ленина. Согласно ОГПУ, люди поименно обсуждали возможных наследников Ленина, в том числе упоминая и Троцкого, якобы «без особого сочувствия», что ОГПУ относило на счет «антисемитизма масс». Также в числе возможных будущих председателей Совнаркома упоминались Каменев, Бухарин, Зиновьев и Дзержинский[2802]. Сталин в этот список не входил. Весной 1923 года в стране в целом его еще плохо знали. Но отчет ОГПУ был адресован именно ему.

Ленин отчаянно пытался заставить медсестер дать ему цианистого калия или попросить об этом Сталина. В субботу 17 марта Крупская сама вызвала Сталина и сообщила ему, что Ленин в «ужасном» состоянии и снова требует яда[2803]. Сталин был у нее в кремлевской квартире Ленина и в тот же день написал объяснительную записку для Каменева и Зиновьева, за которой спустя четыре дня последовала записка, адресованная уже всему политбюро. Сталин не был допущен в комнату Ленина; Крупская передала Сталину просьбу Ленина о яде и ответ Сталина — расплывчатое обещание о том, что «когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование». Но членам политбюро Сталин сообщил: «у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича и [я] вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима». Члены политбюро поддержали сталинскую тактику проволочек[2804]. Кроме того, 21 марта ленинский секретариат перестал принимать официальные документы — распоряжение об этом мог отдать только Сталин[2805].

Между тем Каменев по собственному почину продолжал играть роль миротворца в отношениях между центром и Грузией и вместе с Куйбышевым (представлявшим Центральную контрольную комиссию) отправился на II съезд Грузинской компартии, открывшийся в Тифлисе 14 марта[2806]. Делегаты от грузинской компартии отказались возвращать Мдивани и семь других «национал-уклонистов» в новый грузинский ЦК в составе 25 человек, однако московские эмиссары настаивали на этом[2807]. Орджоникидзе подозревал Каменева в игре на обе стороны[2808]. 21 марта Сталин в телеграмме Орджоникидзе предупреждал его, что считает конституцию Закавказской федерации, о которой он узнал от Каменева и Куйбышева, «неправильной и незаконной», потому что у экономических наркоматов трех отдельных республик не имеется полномочий для реальной работы. «Эту ошибку надо исправить обязательно и немедленно»[2809]. 23 марта Троцкий, спохватившись, неожиданно заступился за грузинский Центральный комитет, потребовав от политбюро снять Орджоникидзе, но помимо него, за это предложение был подан всего один голос. Каменев и Куйбышев, вернувшись в Москву, 26 марта доложили на политбюро об ошибках «обеих сторон» в Грузии. Троцкий не сдавался[2810]. 1 апреля он пытался склонить Бухарина к тому, чтобы тот в преддверии партийного съезда (открытие которого было перенесено с 30 марта на 17 апреля) написал авторитетную статью по национальному вопросу. От Бухарина в «Правде» так ничего и не появилось[2811]. Но затем случилось нечто из ряда вон выходящее: 16 апреля Лидия Фотиева известила Каменева по телефону, что Ленин написал новую статью на тему национальностей.

Об этом же Фотиева сообщила по телефону и Сталину. Тот отказался брать от нее эту «статью», заявив, что «он в это не вмешивается»[2812]. Статья, озаглавленная «К вопросу о национальностях», представляла собой серьезный отход от традиционных и даже недавних взглядов Ленина по национальному вопросу, выступая за конфедерацию[2813]. Кроме того, автор статьи, имея в виду разгоревшиеся в Грузии страсти, указывал: «Я думаю, что тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого „социал-национализма“. Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль»[2814].

Приписываемая Ленину статья датируется 30–31 декабря 1922 года; Фотиева впоследствии писала, что эта длинная статья была продиктована за два 15-минутных сеанса[2815]. На ее машинописной копии нет ни подписи, ни инициалов. Имеющиеся факты решительно указывают на то, что это — фальшивка, сфабрикованная Крупской и сотрудниками секретариата Ленина во исполнение ими воли Ленина, как они ее понимали. Они знали, что он беспокоился по поводу грузинского дела, и, более того, сами настраивали его соответствующим образом. К тому моменту их соучастником мог стать и Троцкий. Если он действительно получил статью «К вопросу о национальностях» до того, как она была получена в ЦК — причем это якобы произошло до третьего удара, перенесенного Лениным, — то непонятно, почему он не сообщил об этом членам ЦК[2816]. То, что якобы надиктовал Ленин, соответствовало точке зрения Троцкого, изложенной им в «Правде» (20.03.1923)[2817]. Что еще более показательно, секретари Ленина продолжали составлять контрдосье по Грузии для доклада Ленина на грядущем партийном съезде, несмотря на то что вождь после третьего сильного удара утратил дар речи. В собранных ими материалах содержалась следующая записка (от 12 марта): «Сгруппировать материал не столько в защиту [национал-]уклонистов, сколько в осуждение великодержавных шовинистов» — то есть Сталина. Вообще их досье, составлявшееся в пику докладу комиссии Дзержинского, производит впечатление черновика статьи «К вопросу о национальностях». 16 апреля, когда Фотиева объявила о существовании этой статьи, Троцкий с запозданием передал Мдивани письмо Ленина, якобы продиктованное 6 марта. Ходили слухи, что «Ленин выражал доверие к Троцкому, дал ему какие-то важные <…> поручения и полномочия»[2818].

Без Ленина

Прошедший в Москве 17–25 апреля 1923 года XII съезд партии, на который прибыло 825 человек, включая 408 делегатов с правом голоса, был первым съездом, который пропустил Ленин после VI съезда партии, состоявшегося летом 1917 года, когда он скрывался. Первоначально политбюро, как обычно, поручило выступить с главным политическим докладом Ленину, но теперь эта задача выпала на долю Зиновьева[2819]. «Вы помните, с какой жаждой мы выслушивали всегда эту речь, — жаждой, которая напоминает жажду человека, в летний знойный день припадающего к глубокому ясному ключу, чтобы напиться?!» — отмечал Зиновьев, вселяя надежды, но не сумев оправдать их[2820]. Сталин в своем организационном докладе похвалялся тем, что «за последние шесть лет ЦК ни разу так не подготовлял съезд, как в данный момент»[2821]. На самом же деле открытие съезда было отложено, потому что выборы делегатов во многих местах были аннулированы и проведены заново в присутствии «представителей» от Центрального комитета. Болтливый Зиновьев впоследствии признавался: «Нам могли сказать: ЦК партии перед самым съездом, на котором его будут критиковать <…> подбирает себе делегатов, урезывает избирательные права членов партии <…> Но нам это нужно было с точки зрения коренных интересов революции, с точки зрения пользы революции: дать выбирать только тем, которые являются настоящей партийной гвардией»[2822]. Иными словами, были выбракованы сторонники Троцкого. Некоторое представление об ощущавшейся в те дни озлобленности дает анекдот о том, как Ворошилов увидел на съезде Радека, идущего вслед за Троцким, и сказал что-то вроде: «Вот идет Лев, а за ним его хвост!». Радек не растерялся и спустя мгновение выдал ответ: «У Ворошилова тупая голова, / Все мысли в кучу свалены. / И лучше быть хвостом у Льва, / Чем жопою у Сталина»[2823].

Появление Троцкого в лучах софитов и под прицелом кинокамер вызвало громовую овацию[2824]. Он произнес длинную заумную речь, в которой прозвучала блестящая метафора, отражавшая серьезный кризис, постигший экономическую политику режима. Советская промышленность, восстанавливавшаяся медленнее, чем сельское хозяйство, производила недостаточно товаров, что влекло за собой высокие цены (причем эту ситуацию усугубляло объединение промышленных предприятий в тресты, занимавшиеся монопольным повышением цен); в то же время цены на продукцию крестьянских хозяйств падали, и эта разница цен лишала крестьян желания сбывать выращенное ими зерно. Троцкий продемонстрировал сенсационный график, отображавший рост цен на промышленные товары и снижение цен на сельскохозяйственные товары, который он сравнил с ножницами[2825]. Кульминацией его речи стала ода плану. «Новая экономическая политика нами установлена всерьез и надолго, но не навсегда», — заявил он, назвав рынок «дьявольским явлением» и сорвав аплодисменты[2826]. Троцкий не уточнял, когда именно может произойти переход к плановой экономике, но он указал, каким образом этот переход может быть оплачен: «Бывают моменты, когда государство выплачивает заработок не целиком или платит только половину, а ты, рабочий, выдаешь своему государству кредит за счет своей зарплаты». Раздались голоса, называвшие это предложение Троцкого эксплуатацией трудящихся, однако руководители партии в целом отказались от полемики с Троцким, и его выступление завершилось аплодисментами[2827]. Что же было дальше? «Закончив, Троцкий сразу же покинул зал, — отмечал один студент из числа его поклонников. — Он ни с кем не разговаривал в коридоре»[2828].

Со вторым докладом, по национальному вопросу, выступал Сталин; будучи не в состоянии превзойти Троцкого по части эффектов, он сосредоточился на содержании и его речь стала лучшей в его карьере на тот момент. Сталин не стал утверждать, что статья Ленина «К вопросу о национальностях» была подделкой, но допустил, что «Тов. Ленин забыл, он много забывал в последнее время. Он забыл, что вместе с ним мы принимали основы Союза (Голос: Он не был на пленуме)»[2829]. Далее Сталин опроверг аргументы из этой статьи пункт за пунктом. Сталин знал своего Ленина. Он кропотливо доказывал, что сам Ленин отказался от аргумента за конфедерацию, для чего приводил точные цитаты как из своей переписки с Лениным, так и из многих прочих работ Ленина. Сталин продемонстрировал, что Ленин выступал за федерацию, благодаря чему и был задуман и одобрен план создания только что образованного Союза; Ленин выступал за единую, интегрированную экономику; «Национальный вопрос у тов. Ленина есть вопрос, подчиненный высшему вопросу — рабочему вопросу»[2830]. Далее Сталин доказал, что Ленин издавна поддерживал создание Закавказской федерации с целью обуздать националистические эксцессы[2831]. Сталин убедительно указывал, что грузины угнетали национальные меньшинства, причем не только такие мелкие народности, как абхазов и осетин, но и армян — об этом свидетельствовали попытки грузинских должностных лиц выселить местных армян и «превратить Тифлис в настоящую грузинскую столицу»[2832]. Иными словами, великороссы не обладали монополией на шовинизм. В любом случае, животрепещущими вопросами были не шовинизм, а отсталость и необходимость в развитии. И партия должна была прибегнуть к таким инструментам, как региональная автономия и обучение на родных языках, которые будут способствовать сплочению наций, благодаря чему те смогут развиваться; съезд утвердил эту политику, которая получила название «коренизации»[2833].

Несогласные пытались выступить единым фронтом. Раковский осуждал узурпацию республиканских прерогатив и ползучую «административную, аппаратную, бюрократическую психологию» и старался противопоставить Ленина Сталину, но Сталин дал ему решительный отпор, точно изложив свою переписку с Лениным в 1920 году, в разгар польской войны; из его реплик и реплик Ленина выходило, что Ленин выступал как сверхцентрализатор, а тем, кто признавал существование различий, был именно Сталин[2834]. Украинец Скрыпник говорил, что «Великодержавные предрассудки, всосанные с молоком матери, стали инстинктом у многих и многих товарищей» — включая в том числе даже грузина Сталина, — в то время как Мдивани критиковал Закавказскую федерацию как «искусственно созданное» образование. Но никто не делал попыток ссылаться на мнимое письмо Ленина Мдивани — ни Троцкий, ни даже сам Мдивани. Последний пытался опираться на якобы написанную Лениным статью «К вопросу о национальностях», но председательствовавший Каменев лишил его слова[2835]. Лишь Бухарин вслед за Раковским выступил за конфедерацию (хотя уже была создана федерация — СССР)[2836]. Подавляющее большинство делегатов поддержало Сталина. «…гром аплодисментов отовсюду посыпался», — признавал Бухарин[2837]. Даже Евгений Преображенский — который годом ранее на предыдущем съезде нападал на Ленина за то, что Сталин занимает столько должностей разом — соглашался с тем, что «Доклад т. Сталина был чрезвычайно содержательным — я бы сказал, что это был очень умный доклад»[2838].

Сталин оказался в центре всеобщего внимания и одержал сокрушительную победу[2839]. Сам Троцкий, позволив съезду партии выбирать, чье мнение — его или Ленина — по вопросам нэпа и федерации более авторитетно, дал Сталину возможность показать, что именно он сохраняет верность Ленину. Каменев тоже распинался насчет того, что «Нэп может кончиться простым распоряжением вашим или любого верховного органа Советской власти, и это не вызовет никакого политического потрясения», в то время как Зиновьев указывал: «очередь нэпа еще не пришла»[2840]. Сталин выражал опасения по поводу «развращающего влияния элементов нэпа» на партию и даже возлагал на нэп и частный капитал вину за рост великорусского шовинизма и «грузинского, азербайджанского, узбекского и прочих национализмов», но он был единственным из вождей режима, защищавшим ленинский нэп[2841]. Съезд продлил его полномочия как генерального секретаря. На выборах в новый Центральный комитет Троцкий оказался тридцать пятым по общему числу голосов «за», в то время как на предыдущем партийном съезде он шел вторым. Каменев был на 24-м месте, Зиновьев — на 32-м, а Сталин занял первое место (384 голоса из 386) вместе с Лениным[2842]. Троцкий даже не вошел бы в состав ЦК, если бы Сталин не организовал радикальное расширение этого органа в соответствии с предложением Ленина, содержавшимся в его записке для Сталина, продиктованной 23 декабря.

Чудо-диктовка

15 мая 1923 года Ленина вместе с командой врачей медленно, с большой осторожностью перевезли из Кремля в Горки. Помимо паралича, у него были бессонница, потеря аппетита, проблемы с желудком, лихорадка и амнезия. Он отчаянно пытался вновь научиться говорить, главным образом путем проговаривания алфавита и пения «Интернационала»[2843]. Но ему удавалось произнести лишь несколько слов — «съезд», «крестьянин», «рабочий», — а когда он повторял те слова, которые говорила ему Крупская, было неясно, понимает ли он их смысл. Как отмечали врачи, когда ему «дали сухари, он долго не мог сразу попасть рукой на блюдце, а все попадал мимо»[2844]. Иногда он начинал рыдать, у него бывали приступы ярости по отношению к врачам, как будто это была их вина. Было очевидно, что он уже никогда не вернется к политической жизни. 16 мая прекратился выпуск официальных бюллетеней о состоянии его здоровья. На плечи Крупской легла гигантская нагрузка[2845]. Дело всей жизни Ленина, дело революции должны были продолжать другие, и пока Крупская проводила все дни с беспомощным инвалидом, в роли его наследника утверждался Сталин.

Но затем грянул гром и небо расколола молния: где-то в конце мая 1923 года Крупская обнародовала очень короткий документ, якобы продиктованный Лениным. Она передала его Зиновьеву, с которым у нее установились тесные отношения еще в пору швейцарской эмиграции[2846]. Этот документ якобы был записан Володичевой в течение нескольких сеансов, проходивших 24–25 декабря 1922 года[2847]. Однако данная диктовка не была зарегистрирована в журнале исходящих в ленинском секретариате. Это была машинопись; ее рукописного или стенографического оригинала в архиве не найдено. При этом под документом не стоит инициалов Ленина, которые он мог проставлять хотя бы своей действующей левой рукой[2848]. По словам Троцкого, машинопись не была озаглавлена[2849]. Впоследствии она получила название — «Завещание» Ленина или «Письмо к съезду» — и оказалась окружена запутанными легендами о том, как этот документ был помещен в запечатанный конверт, который, в соответствии с приказом Ленина, можно было вскрыть только после его смерти. Само собой, Крупская передала машинопись Зиновьеву, пока Ленин был еще жив.

Это были поразительные страницы, содержавшие едкие оценки шести человек. (Сталин, ознакомившись с документом, якобы воскликнул, имея в виду Ленина: «Он наср…л на себя и наср…л на нас!»)[2850]. Впрочем, там не был упомянут ряд высших должностных лиц, включая Рыкова, Томского и Калинина — полноправных членов политбюро, и Молотова — кандидата в члены политбюро и человека, работавшего в тесном контакте с Лениным[2851]. С другой стороны, упоминался Бухарин — еще один кандидат в члены политбюро, — а также Пятаков. Ленин принимал их в Горках и его волновала проблема следующего поколения кадров; в якобы продиктованном им документе оба они характеризовались как «самые выдающиеся силы (из самых молодых сил)». И все же в документе содержатся выпады и в их адрес:

Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)… Затем Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе.

Далее следует пожелание о том, чтобы 34-летний Бухарин и 32-летний Пятаков нашли возможность «пополнить свои знания и изменить свои односторонности». Этот по видимости отеческий совет не мог не уязвить его адресатов.

Но еще более жестокими были помещенные выше замечания, касавшиеся Зиновьева и Каменева:

…октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но <…> он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому.

Да, именно так: одно-единственное предложение с упоминанием двух важнейших деятелей режима, по видимости извинявшее их за их выступление против Октябрьского переворота, а по сути являвшееся убийственным напоминанием об этом.

Впрочем, то, что шло перед этим оскорблением в адрес Каменева и Зиновьева, смахивало уже на настоящее землетрясение:

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

Сталин каким-то образом приобрел «необъятную власть» сам, как будто не Ленин назначил его генеральным секретарем. Далее шло тоже нечто из ряда вон выходящее:

…тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС [Наркомате путей сообщения], отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела[2852].

В документе делалось предупреждение о том, что «два качества двух выдающихся вождей современного ЦК» — неосторожность Сталина и политическое легкомыслие самоуверенного Троцкого — «способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно»[2853].

Хотя «Письмо к съезду» порождало сомнения в отношении всех шестерых, как и прочих, не удостоившихся упоминания, Троцкий представал в нем ключевой фигурой: он был назван самым способным, получал прощение за свой плачевный небольшевизм до 1917 года и упоминался даже тогда, когда речь шла о других. До, во время и после XII съезда Троцкий подвергался непрестанным и неприличным нападкам. По стране ходили анонимные оппозиционные брошюры с требованием удалить из ЦК Сталина, Зиновьева и Каменева, но еще большее число «подпольных» трудов — таких, как «Маленькая биография большого человека» (по слухам, сочиненный Товстухой, подручным Сталина) и «Что Ильич писал и думал о Троцком» (свод язвительных замечаний Ленина в адрес Троцкого) — было направлено против Троцкого[2854]. Обращает на себя внимание то, что все формулировки в документе, якобы продиктованном Лениным в конце декабря 1922 года, соответствуют либо анонимным гектографическим материалам в поддержку Троцкого, либо выступлениям за и против Троцкого на съезде: это касается и угрозы раскола, и необходимости ликвидировать триумвират или ведущую группировку, и небольшевизма Троцкого (о чем упоминал Зиновьев), и грубости Сталина. Впечатление настоящего примерного черновика «Письма к съезду» производит речь, произнесенная на съезде профсоюзным деятелем Владимиром Косиором (братом Станислава Косиора), который указывал и на «триумвират», и на «секретариат», и на «руководящие партийные органы» как на институты, имеющие интересы, отличающиеся от интересов партии в целом, и несущие в себе угрозу раскола[2855]. В целом возникает серьезное ощущение, что автор документа, якобы продиктованного в декабре 1922 года, был знаком с выступлениями на XII съезде партии, прошедшем весной 1923 года[2856].

Никто из присутствовавших на съезде, завершившемся 25 апреля, — в том числе и Крупская — не обмолвился о существовании мнимого «Завещания» Ленина. Почему Крупская не пожелала предать этот документ огласке на XII съезде партии? Ведь она обнародовала там «К вопросу о национальностях», очевидную фальшивку, которая не привлекла ничьего внимания.

Нельзя исключить возможности того, что не озаглавленный машинописный текст с оценкой шести представителей режима был действительно продиктован Лениным, несмотря на отсутствие убедительных доказательств. Возможно и то, что некто, знакомый с мыслями Ленина, облек в такую форму его едва расслышанные, но действительно произнесенные слова и жесты. Но могло быть и так, что посредники выразили таким образом волю Ленина, хотя он не диктовал им ничего конкретного. Дата, когда был обнародован этот документ, — конец мая 1923 года — вполне соответствует такому косвенному доказательству, как то, что он был изготовлен в рамках внутрипартийной борьбы, разгоревшейся в связи с итогами XII съезда — триумфом Сталина, поражением Троцкого. Кроме того, этот документ всплыл сразу же после того, как Ленина увезли из Кремля в Горки и перестали издаваться официальные бюллетени о состоянии его здоровья, что в известной степени намекало на безнадежность его положения[2857]. Более того, 2 июня 1923 года или накануне этой даты Крупская передала Зиновьеву то, что якобы Ленин надиктовал по теме Госплана, чудесным образом поддержав Троцкого с его давним желанием установить экономическую диктатуру, против чего Ленин изо всех сил боролся вплоть до своего второго сильного удара[2858].

Бесспорно одно: чудо-документ не мог всплыть в ближайшем окружении Ленина без содействия со стороны Крупской[2859]. Но с какой стати ей было поддерживать Троцкого? Крупская уже какое-то время находилась на ножах со Сталиным, но враждебность в ее отношениях с Троцким была намного более давней[2860]. После того как Крупская в 1898 году стала не только женой, но и секретарем Ленина, она оказалась в самой гуще ожесточенной полемики, которая привела к расколу между большевиками и меньшевиками; в своих собственных письмах того времени она отпускает острые шпильки в адрес не только Мартова, но и Троцкого, назвав одну из его брошюр «самым скандальным извращением революционного движения за многие годы»[2861]. После революции Крупская отлично осознавала, какое раздражение у Ленина вызывал Троцкий, непрестанно вступавший с ним в публичную полемику в годы гражданской войны и раннего нэпа. Было бы неверно считать, что она встала на сторону Троцкого, так же, как неверно считать Марию Ульянову сторонницей Сталина[2862]. Обе женщины стремились не выступать на чьей-либо стороне, а поддерживать равновесие[2863]. Крупская за четверть века, прожитых рядом с Лениным, прошла мастер-класс политических интриг и в глубине души, несомненно, верила, что знает ленинские желания. Вращаясь среди ключевых фигур режима, она вполне могла осознавать «безграничную власть» Сталина и если она действительно стояла за этими событиями, то ее гамбит, судя по всему, имел целью не позволить грузину притязать на статус единственного наследника Ленина.

Операция «Парламент-2» (султангалиевщина)

Сталин сразу же после XII съезда партии затеял собственную хитрую интригу, метившую в те партийные кадры из национальных меньшинств, которых он подозревал в нелояльности. Все это началось в Восточном отделе ОГПУ, занимавшемся мусульманами и буддистами, как зарубежными, так и советскими. Восточный отдел, основанный и возглавлявшийся латышом Яковом (Екабом) Петерсом, осуществлял пристальный надзор над коммунистами из числа советских мусульман, отслеживая все аспекты их жизни — от политических взглядов до сексуальных связей. Мишенью операции, носившей кодовое название «Парламент-2», в первую очередь стал татарин Мирсаид Султан-Галиев, протеже Сталина и редкая птица. В Татарстане насчитывалось всего 3483 члена партии, из которых татарами были только 28,5 %[2864]. Таким образом, налицо был грамотный коммунист-мусульманин, пользовавшийся популярностью у слоя, с которыми было трудно работать (в чем убедился сам Сталин в то время, когда он занимался агитацией среди мусульман в Батуме и Баку). Однако Султан-Галиев взял за правило постоянно критиковать Сталина на партийных форумах по таким вопросам, как включение мусульманского Туркестана в состав РСФСР вместо придания ему статуса самостоятельной союзной республики[2865]. Султан-Галиев называл мусульманские народы Поволжья, Южного Урала, Средней Азии и Кавказа трамплином мировой революции, воевал против подчинения татарских земель наркомату земледелия РСФСР, покровительствовал прославлению средневекового Татарского ханства и стремился сделать татарский языком мусульман всей Советской России. Весной 1923 года Сталин мимоходом сообщил Султан-Галиеву о том, что к нему попало секретное письмо от одного татарина его товарищу из Башкирии, которое указывает на существование подпольной организации, и посоветовал Султан-Галиеву соблюдать осторожность. Было ли так задумано или нет, но это предупреждение побудило Султан-Галиева послать одному из его корреспондентов шифрованное письмо с просьбой уничтожить все его прежние письма[2866]. Письмо было перехвачено ОГПУ и передано Куйбышеву, председателю партийной Центральной контрольной комиссии, в которую в начале мая 1923 года и был вызван Султан-Галиев, которого исключили из партии за пантюркизм, панисламизм и национализм и арестовали[2867].

Хотя на XIII съезде партии только что прошла углубленная дискуссия по национальному вопросу, исключение члена центрального правительства (коллегии наркомата по делам национальностей) показалось политбюро достаточным для проведения особого совещания с участием 58 коммунистов-националов, а также двух дюжин членов и кандидатов в члены ЦК. Это четырехдневное совещание под председательством Каменева начало работу 9 июня 1923 года в условиях, когда Султан-Галиев сидел во внутренней тюрьме на Лубянке и участники совещания из числа мусульман знали об этом; совещание открыл Куйбышев, выступив с докладом, содержавшим отрывки из уличающего Султан-Галиева письма, в котором тот просил уничтожить его прежние письма, и из показаний, сделанных им на допросе. Как утверждал Куйбышев, Султан-Галиев сознался в том, что вел секретную переписку, называл собственный арест «законным» и допускал, что «будет законно и применение ко мне высшей меры наказания — расстрелять. Я это говорю искренне». По мнению Куйбышева, Султан-Галиев совершил серьезные проступки, но мог быть освобожден, потому что сознался в своих деяниях; в противном случае, несмотря на предъявленные доказательства (на этом секретном совещании), татарин вполне мог стать мучеником[2868]. В последовавшей дискуссии главным образом участвовали те, кто работал в тесном контакте с Султан-Галиевым и старался выгородить себя. Однако Орджоникидзе отметил, что в Туркестане, где он недавно побывал, внутренние распри принимают форму вражды суннитов с шиитами и турок с персами, а не национал-коммунизма, в то время как на Кавказе учащиеся азербайджанского медресе носят значки с изображением турецкого вождя Мустафы Кемаля. Он призывал к тому, чтобы воспитывать коммунистов из рядов национальных меньшинств интернационалистами (каким был он сам). Напротив, украинский коммунист Скрыпник отмечал, что этот инцидент пытаются использовать, чтобы «провести иную линию», более жесткую по отношению к коммунистам-националам (Троцкий воскликнул: «Совершенно верно»)[2869]. Скрыпник, как и Раковский, попортили Сталину немало крови в конституционной комиссии, призванной окончательно выработать структуру правящих органов Союза[2870].

В ходе дискуссии, последовавшей за докладом Куйбышева, высказался и Сталин, хотя на тот вечер было назначено его собственное выступление. «Национализм — основное идейное препятствие на пути выращивания марксистских кадров, марксистского авангарда на окраинах», — заявил он, приравнивая мусульманских националистов к меньшевикам, — «буржуазная идеология» и платформа для возрождения буржуазии в условиях нэпа. Не исключено, что до этого четырехдневного совещания он подумывал об учреждении революционного трибунала, который бы вынес смертный приговор[2871]. Но сейчас Сталин согласился со своим подручным Куйбышевым, что Султан-Галиева нужно освободить. «Человек признался во всех своих грехах и раскаялся, — констатировал Сталин, проявляя показное великодушие. — Из партии он изгнан и в партию, конечно, не вернется. Для чего же держать его в тюрьме?». Когда кто-то прервал его вопросом о том, какое дело можно поручить Султан-Галиеву, Сталин ответил: «Он не свой, он чужак, но он, уверяю вас, не хуже тех некоторых военных специалистов, которые у нас на важных постах ведут очень важную работу»[2872]. Приравнивание коммуниста из национальных меньшинств к царским военным специалистам показывало, насколько часто Сталина одолевали подозрения в нелояльности. Он превращал пример Султан-Галиева в средство запугивания и контроля. В то время как Зиновьев на этом форуме нечаянно продемонстрировал свое невежество в национальных делах, Каменев, который участвовал в виртуозных сталинских манипуляциях, имевших целью закручивание политических гаек, закрыл совещание, напомнив его участникам о том, что такие внутренние угрозы, как «султангалиевщина», могут стать орудием в руках Англии, «величайшей империалистической державы»[2873]. 14 июня Менжинский, возглавлявший ОГПУ, освободил Султан-Галиева после 45-дневного тюремного заключения. (В итоге он был направлен на работу в охотничьем союзе страны[2874].) Сталин приказал поскорее распространить стенографический отчет о работе совещания по всем партийным организациям национальных республик с целью его обсуждения. Такое обсуждение в партийной организации Татарстана проходило под председательством начальника местного ГПУ[2875]. «Коренизация» национальных кадров, решение о которой принял XII съезд партии, должна была проходить под присмотром ОГПУ. Подобными приемами Сталин мог воспользоваться не только в случае коммунистов-мусульман.

«Пещерное совещание»

10 июля 1923 года Зиновьев и Бухарин отправились из Москвы на продолжительный отдых в Кисловодск, прославленный курорт с целебными «кислыми водами» на юге страны[2876]. Перед отъездом оба они ознакомились с еще одним сенсационным документом, приписываемым Ленину, — так называемым письмом Ильича о секретаре. Вождь большевиков якобы продиктовал его 4 января 1923 года в качестве дополнения к диктовкам от 24 и 25 декабря; утверждается, что оно было записано Фотиевой[2877]. Крупская снова дала о нем знать через Зиновьева[2878]. Каменев, в тот момент находившийся в Москве, тоже знал об этом документе. Его содержание было взрывоопасным:

Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение[2879].

Неужели Ленин хотел дать Сталину отставку всего через пятнадцать месяцев после того, как специально для него была создана должность генерального секретаря? И почему в таком случае Ленин не предлагал для Сталина замены? И почему в этом письме упоминался еще и Троцкий?

Оригинальной стенограммы «письма Ильича о секретаре» не существует. В дневнике дежурных секретарей Ленина, в котором отмечалось, чем он занимался, нет никаких упоминаний о подобном письме. В дневнике дежурного врача за 4 января 1923 года зафиксировано, что Ленин перенес бессонную ночь, настроение у него «скверное» и он «2 раза диктовал и читал», но ни один источник не уточняет содержания диктовки, сделанной 4 января[2880]. Любопытно и то, что Зиновьев не был ознакомлен с «письмом Ильича о секретаре» в конце мая, вместе с документом, содержавшим оценки шести руководителей режима. Новая машинопись всплыла только в июне[2881].

Это письмо, якобы продиктованное Лениным, — возможно, на тот момент наиважнейший документ во всей истории режима — должен был радикализовать политический процесс. Однако Зиновьев и Бухарин, хранители знания о якобы отданном Лениным приказе найти способ снять Сталина с должности генерального секретаря, не пошли на это. Они ограничились тем, что провели конспиративное «пещерное заседание» среди скалистых утесов, пригласив на него нескольких других функционеров, также проводивших отпуск в Кисловодске или в его окрестностях[2882]. Помимо Зиновьева и Бухарина, на нем присутствовали Григорий Евдокимов, начальник петроградских профсоюзов и один из ближайших союзников Зиновьева, начальник Сибирского военного округа Михаил Лашевич, тоже находившийся в тесном союзе с Зиновьевым, и Клим Ворошилов, верный сторонник Сталина и командующий местным Северо-Кавказским военным округом с штаб-квартирой в Ростове, получивший телеграмму с приглашением приехать в Кисловодск, до которого от Ростова было около 300 миль[2883]. Всего «пещерных людей» было пятеро. Приглашение было отправлено и Михаилу Фрунзе, командующему Украинским и Крымским военным округом, находившемуся на отдыхе в Железноводске, в 25 милях от Кисловодска, но он прибыл лишь на следующий день[2884].

В Кисловодске свой отпуск проводил и Троцкий, но ни один источник не говорит о том, что он присутствовал на встрече в пещере[2885]. Само собой, ему не больше Зиновьева или Бухарина нравилось, как Сталин управляет партийным секретариатом, но Троцкий, ведя полемику с потенциальными союзниками и дистанцируясь от них, сам сделал крайне затруднительным привлечение его к какому-либо союзу. Тем летом он по большей части был поглощен литературным творчеством, хотя и согласился встретиться с американским левым писателем Максом Истменом, приехавшим в Кисловодск во время 21-месячного пребывания в Советском Союзе с целью поговорить с Троцким о том, чтобы написать его биографию («человек самых широких дарований из всех ныне живущих», — впоследствии писал о нем Истмен)[2886].

Как впоследствии объяснял Зиновьев,

«Все участники совещания понимали <…> что Секретариат при Владимире Ильиче это одно, а Секретариат без Владимира Ильича — это совершенно другое». Бухарин, с подачи которого, возможно, и завязалась эта интрига, предложил «политизировать» секретариат, то есть превратить его в маленькое политбюро, для чего в его состав следовало ввести (наряду со Сталиным) Зиновьева и Троцкого, а может быть, Троцкого и Каменева, либо Троцкого и Бухарина. «Были большие споры по этому вопросу, — продолжал свое объяснение Зиновьев, — и многие рассчитывали (в том числе и я), что тов. Троцкий будет работать с нами, и нам совместно удастся создать устойчивое равновесие»[2887].

Сплоченный «триумвират» против Троцкого к лету 1923 года еще не сформировался; в связи с тремя ударами, перенесенными Лениным, наибольшие опасения вызывало как раз влияние Сталина, а не Троцкого.

Через несколько дней после «пещерного заседания» Серго Орджоникидзе, глава располагавшегося в Тифлисе Закавказского комитета партии, направлявшийся, как и было запланировано, через Москву на лечение в Берлин, сделал остановку в Кисловодске. Зиновьев проинформировал Орджоникидзе, считавшегося сторонником Сталина, о содержании пещерных дискуссий и передал ему письмо (от 29 июля) для Сталина и Каменева[2888]. Сталин, как и следовало ожидать, пришел в ярость. Между тем Зиновьев получил два письма от Сталина (от 25 и 27 июля), в которых извещалось о различных мерах, предпринятых Сталиным в качестве генерального секретаря[2889]. Для Зиновьева наибольшее значение имело то, что Сталин решил отменить директивы Зиновьева по линии Коминтерна, в которых тот требовал более решительных шагов от немецких коммунистов. От этого в ярость пришел сам Зиновьев. 30 июля Зиновьев, вне себя от гнева, срочно отправил из Кисловодска в Москву возмущенное письмо Каменеву, в котором обвинял того в причастности к самовластным действиям Сталина, предпринятым без консультаций с другими. «Ты — в Москве, — писал Зиновьев. — У тебя — не малое влияние. И ты позволяешь Сталину прямо издеваться». Приведя ряд примеров, Зиновьев добавлял: «Спросил кого-нибудь Сталин при этих назначениях? Нас, кон[ечно], нет». Даже на сессиях Коминтерна, проходивших под председательством Зиновьева (и Бухарина), верховодил Сталин: «Сталин пришел, увидел и разрешил! А мы с Бух[ариным] — вроде „мертвых трупов“ — нас и спрашивать нечего». И, наконец, Зиновьев наносил главный удар:

Мы этого терпеть больше не будем. Если партии суждено пройти через полосу (вер[оятно], очень короткую) единодержавия Сталина — пусть будет так. Но прикрывать все эти свинства я, по кр[айней] мере, не намерен <…> На деле нет никакой тройки [триумвирата], а есть диктатура Сталина. Ильич был тысячу раз прав.

Последнее замечание могло относиться только к «письму Ильича о секретаре»[2890].

Зиновьев напоминал Каменеву: «Ты сам не раз говорил то же», и выражал гнев («Если и на это письмо не ответишь, больше не будем писать») пополам с надеждой: «Но что меня удивило — так это то, что Ворошил[ов], Фрунзе и Серго думают почти так же». Впрочем, в этом отношении Зиновьев, возможно, выдавал желаемое за действительное. Как относился Фрунзе к возвышению Сталина, неясно, хотя не исключено, что он мог склоняться к стратегии «балансирования», в то время как Орджоникидзе, несмотря на то что Сталин только что спас его политическую шкуру, которой могло навредить грузинское дело, никому не подчинялся и был обязан своим высоким положением в партии не только Сталину, но и Ленину[2891]. Но к чему бы ни склонялись Фрунзе и Орджоникидзе, Ворошилов, несомненно, был против Зиновьева[2892]. Между тем Бухарин сам написал Каменеву (30 июля), сетуя на то, что в его (Бухарина) отсутствие и ни с кем не посоветовавшись, Сталин назначил в «Правду» временную редколлегию. На самом деле политбюро назначило временным главным редактором газеты Преображенского, сторонника Троцкого, но он подал в отставку из-за учреждения водочной монополии (представлявшей собой возобновление активно критиковавшейся царской практики извлечения дохода из пьянства), и этот неожиданный шаг вынудил Сталина найти Преображенскому временную замену до тех пор, пока не вернется из отпуска Бухарин[2893]. Похоже, что и в этом, и в других случаях объем повседневных полномочий Сталина стал потрясением и для Бухарина, и для Зиновьева. Им открылось, что Сталин в самом деле обладает «необъятной властью».

Зиновьев считал, что ведет себя вполне разумно — «Не примите и не истолкуйте это в дурную сторону. Обдумаемте[2894] спокойно», — писал он Сталину 31 июля, с учетом существования документа, в котором Ленин якобы требовал «перемещения» Сталина, в то время как Зиновьев всего лишь просил Сталина поделиться властью[2895]. Но Сталину это предложение совсем не понравилось. Более того, он не видел документа, якобы продиктованного Лениным, и возможное содержание этого документа не могло не вызывать у него беспокойства, а может быть, и страха. Как писал Орджоникидзе Ворошилову (3 августа 1923 года), в глазах Сталина предложения Зиновьева и Бухарина были равносильны идее приставить к нему «комиссаров» с целью надзора над ним, как будто бы он был не более надежен, чем бывшие царские генералы. В тот же день (3 августа) Сталин перешел в контратаку, написав Зиновьеву и Бухарину: «Письмо Ваше [от 29 июля] получил. Беседовал с Серго. Не пойму, что именно я должен сделать, чтобы вы не ругались, и в чем, собственно, тут дело?». Сталин предложил встретиться с глазу на глаз — «если вы считаете в дальнейшем возможной дружную работу (ибо из беседы с Серго я стал понимать, что вы, видимо, не прочь подготовить разрыв, как нечто неизбежное)»[2896].

Сталин не собирался допускать, чтобы с ним обошлись так же, как он только что обошелся с татарином Мирсаидом Султан-Галиевым. После очередного письма Зиновьева и Бухарина (6 августа), выдержанного в примирительном тоне («Разговоры о „разрыве“ — это ж, конечно, от В[ашей] усталости. Об этом не может быть и речи»), Сталин взорвался. «Для чего понадобились ссылки на неизвестное мне письмо Ильича о секретаре, — разве не имеется доказательств к тому, что я не дорожу местом и поэтому не боюсь писем? — писал Сталин 7 августа. — Как назвать группу, члены которой стараются запугать друг друга?». К этому Сталин добавлял, что секретариат ничего не решает в одиночку и что не только он один участвует в составлении повесток дня. Сталин изображал себя жертвой: «Счастливые вы, однако, люди: имеете возможность измышлять на досуге всякие небылицы, обсуждать их и пр., а я тяну здесь лямку, как цепная собака, изнывая, причем я же оказываюсь „виноватым“». А всю работу делает он! Насмехаясь над их притворным дружелюбием, он объявлял их угрозы блефом: «Я за смену [генерального] секретаря, но я против того, чтобы был учинен институт политкома [политического комиссара] (политкомов и так немало: Оргбюро, Политбюро, Пленум)»[2897].

Ответ Сталина, полный сетований на свою судьбу, но решительный — и содержавший явное предложение подать в отставку — спровоцировал Зиновьева и Бухарина на еще более резкий выпад. «Да, существует письмо В. И., в котором он советует (XII съезду) не выбирать Вас [генеральным] секретарем, — писали они 10 августа. — Мы (Бух[арин], Камен[ев] и я) решили пока Вам о нем не говорить. По понятной причине: Вы и так воспринимали разногласия с В. И. слишком субъективно, и мы не хотели Вас нервировать». Конечно, они его нервировали, а их попытка уладить дело миром была очень натужной:

Ильича нет. Секретариат ЦЕКА поэтому объективно (без злых желаний В[аших]) начинает играть в ЦК ту же роль, что секретариат в любом Губкоме, т. е. на деле (не формально) решает все. Это — факт, который отрицать нельзя. Никто не хочет ставить политкомов (Вы даже Орг[бюро], Политбюро и Пленум зачисляете в Политкомы!)… положение (и с Тр[оцким] и с разными «платформами») осложняется и недовольств[о] в партии растет (не смотрите на поверхность). Отсюда — поиски лучшей формы сотрудничества.

Этот документ написан рукой Бухарина, но подписан только Зиновьевым. Он кончается следующими уверениями: «Ни минуты не сомневаемся, что сговоримся. Отдыхайте как следует. Всего наилучшего. Г. Зинов[ьев]»[2898]. Но письмо так и не было отослано[2899]. 15 августа 1923 года Сталин собирался отбыть в полуторамесячный отпуск в Кисловодск, но он отложил отъезд[2900].

Делирий

Главным вопросом, задержавшим отъезд Сталина на отдых, были надежды на революцию типа Октябрьской в Германии[2901]. Для СССР Германия была наиважнейшей страной в мире. Страдая от катастрофической инфляции, она вызывающе просрочивала платежи по репарациям. Франция была обескровлена в ходе Первой мировой войны (которая шла в основном на ее территории), но англичане добивались сокращения германских обязательств, что приводило французов в еще большую ярость. Репарационная комиссия объявила Германию неплатежеспособной, и Франция с Бельгией ввели войска в Рурскую область, где производилось 80 % германской стали, чугуна и угля[2902]. Это обрушило германские рынки и лишь подхлестнуло ползучую инфляцию (в ноябре 1923 года за 1 доллар давали 130 миллиардов марок)[2903]. Выражая солидарность со своим партнером по Рапалльскому договору, Советская Россия отважно предупреждала своего архиврага, Польшу, чтобы та не пыталась воспользоваться бушевавшим в Германии кризисом, чтобы отторгнуть от нее Восточную Пруссию, лежавшую по другую сторону от «Польского коридора» — детища Версаля[2904]. Кроме того, Москва призывала Латвию и Литву договориться о проведении политики невмешательства в германские дела. В то же время Зиновьев с Бухариным решили, что для СССР настал момент вмешаться в германские события и организовать коммунистический переворот. В Кисловодске, размышляя о том, как ограничить власть Сталина, они двое получили письмо (от 11 июля) от Генриха Брандлера (г. р. 1881), бывшего каменщика и вождя немецких коммунистов, имевшего за плечами четверть века революционной борьбы. Брандлер сообщал, что немецкие коммунисты вскоре собирались провести крупную антифашистскую демонстрацию, и похвалялся: «за каждого убитого коммуниста мы убьем десять фашистов»[2905].

В то время как Карл Радек призывал Брандлера избегать каких-либо столкновений, которые могли послужить предлогом для крупномасштабных антикоммунистических репрессий, Зиновьев усмотрел в письме Брандлера свидетельство вернувшейся к немецким коммунистам решимости, а в действиях Радека — неповиновение: ведь главой Коминтерна был Зиновьев. Сталин поддержал Радека, в переписке с Зиновьевым по вопросу о Германии выражая скептицизм, так же, как он еще в 1920 году скептически отнесся к мнению о том, что Польша якобы созрела для революции. В свою очередь, Брандлер проигнорировал предупреждения Радека и 31 июля публично заявил о намерении немецких коммунистов «захватить политическую власть». Спустя несколько дней он объявил о неминуемом «падении буржуазного строя» и начале «гражданской войны»[2906]. Сталина не оставлял скептицизм. Хотя рабочий класс в Германии был в 1923 году намного более многочисленным, чем в 1917 году в России, в письме к Зиновьеву от 7 августа Сталин перечислял особые обстоятельства, сыгравшие на руку большевикам в 1917 году, и подчеркивал не только или главным образом то, то что большевиков поддерживали рабочие, но и то, что большевикам достался народ, отчаянно стремившийся к миру, и крестьянство, готовое захватывать помещичьи земли. «Ничего такого у немецких коммунистов сейчас нет, — указывал он. — Конечно, они имеют по соседству советскую страну, чего у нас не было, но что можем дать им в данный момент? Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты ее подхватят, они провалятся с треском. Это „в лучшем“ случае. А в худшем случае — их разобьют вдребезги <…> По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять»[2907].

Эти разногласия вряд ли удалось бы уладить по телеграфу, и 9 августа Сталин добился от политбюро формального требования, чтобы его члены вернулись из отпуска с целью непосредственной дискуссии. 12 августа был получен утвердительный ответ от Зиновьева и Бухарина. Троцкий потребовал, чтобы перерыв в его лечении продолжался «не более недели»[2908].

Между тем Германию захлестнули массовые забастовки, в которых участвовало 3 миллиона рабочих: такой размах удивил даже воинствующих немецких коммунистов, и после того, как незадачливое центральное германское правительство подало в отставку, ему на смену пришла большая коалиция с участием германских социал-демократов и во главе с классическим либеральным политиком Густавом Штреземаном. Еще до этого левые социал-демократы вошли в состав региональных правительств Тюрингии и Саксонии — родной земли Брандлера. Явная радикализация Германии подпитывала изначальное рвение Зиновьева; Сталин предупреждал об опасности французской и польской военной интервенции против германского пролетарского государства, которая бы обрушилась и на СССР[2909]. 21 августа политбюро решило переслать немцам по подпольным каналам 1 млн золотых марок, начав перекачку денег из бедной и разоренной страны, в которой по-прежнему свирепствовал голод[2910]. Два дня спустя в политбюро состоялась захватывающая дискуссия, на которой Сталин поддержал идею путча, но при условии строжайшей секретности. «Точка зрения Сталина правильна, — отмечал Троцкий, — нельзя, чтобы было видно, что мы руководим; не только РКП, но и Коминтерн». Троцкий выражал показной скептицизм, требуя детального плана восстания, в то время как Сталин лирически констатировал: «Либо революция в Германии провалится и побьют нас, либо там революция удастся, все пойдет хорошо и наше положение будет обеспечено». Скорее всего, здесь имел место некий холодный расчет: если в Германии действительно утвердится власть коммунистов, а в протоколах останется зафиксированной позиция Сталина, не поддержавшего их, то он окажется в таком же положении, в каком были Зиновьев и Каменев в 1917 году. И все же в этом повороте кругом просматривается толика энтузиазма, совсем не нужного для просчитанной демонстрации. Сталин распинался о том, что Советскому Союзу нужен «общий кусочек границы с Германией», который можно создать, попытавшись «сорвать одно из буржуазных лимитрофных государств». Когда Чичерин спросил, какой курс должен избрать СССР — на укрепление Чехословакии и Югославии или на подготовку восстаний в них, — раздались восклицания: «конечно, и то и другое»[2911].

25 августа Коминтерн выступил с воззванием к мировым профсоюзам и социалистам всех мастей, призывая их к совместным действиям перед лицом «фашистской» угрозы. На этот призыв никто не ответил[2912]. В тот же день Троцкий приказал своему заместителю в Реввоенсовете Республики Эфраиму Склянскому подготовить Красную армию к возможному нападению Антанты[2913]. Три дня спустя секретарь Центрального комитета Рудзутак разослал всем губернским партийным комитетам шифрованную телеграмму о том, что в Германии неизбежна революция и что следует ожидать буржуазной военной интервенции против Германии — такой же, какой в свое время подверглась Советская Россия[2914].

Нескончаемый кошмар

Сталин знал, что его обширная фракция будет агрессивно обороняться. Когда он сообщил об интригах Зиновьева Куйбышеву и Рудзутаку, секретарям ЦК и его верным сторонникам, те якобы только рассмеялись[2915]. И все же дело было нешуточное: в руках у членов политбюро находилось полученное якобы от самого Ленина требование снять Сталина. Убедительное косвенное подтверждение того, какой страх охватил Сталина, содержится в журнале «Пролетарская революция». В его девятом номере за 1923 год, вышедшем в сентябре, были опубликованы письма Ленина Карпинскому и Ганецкому, написанные весной 1917 года, — те самые письма, которые перехватила полиция Временного правительства и использовала для того, чтобы в июле 1917 года объявить Ленина изменником и германским агентом[2916]. Можно было бы ожидать, что такие обличающие документы, добытые в архивах полиции, появятся в эмигрантской периодике с целью дискредитировать Ленина — но не в советском же журнале, да еще и в августе 1923 года! Возможно, это было поразительное совпадение. Однако представляется весьма вероятным, что именно Сталин, контролировавший архивы Ленина, организовал эту публикацию, решив нанести удар по репутации Ленина[2917]. Если дело обстояло именно таким образом, то это был акт отчаяния. Когда именно Сталин впервые прочитал «письмо Ильича», остается неизвестным. Можно было бы ожидать, что в архиве Сталина найдется копия этого письма с его карандашными пометками, но такой копии не существует. Возможно, мы никогда не узнаем, кто, когда и при каких обстоятельствах показал ему это письмо и какой была его реакция. Впрочем, можно предположить, что Сталин пожелал ознакомиться с ним после возвращения Зиновьева и Бухарина в Москву, состоявшегося около 20 августа 1923 года. Но вполне возможно и то, что Крупская не вручала Зиновьеву копии письма, а только позволила прочесть его, что могло лишь усилить ужас, охвативший Сталина.

Сталин смешал карты участникам «пещерного заседания», выдвинув хитрое предложение, поддержанное другими: ввести двух членов политбюро, Зиновьева и Троцкого, в оргбюро — а не в секретариат, как предлагалось первоначально, — в качестве его полноправных членов, наряду с двумя новыми кандидатами в члены оргбюро, Иваном Коротковым (местным партийным боссом, переведенным на повышение в Москву) и Бухариным (который в этом списке стоял вторым). Как и следовало ожидать, Троцкий и Бухарин не явились ни на одно заседание перегруженного работой оргбюро; Зиновьев утверждал, что он присутствовал на них раз-другой[2918].

Отчасти интрига, затеянная на встрече в пещере, не удалась из-за махинаций, вызванных поведением Троцкого. Как объяснял Бухарин,

Я лично исходил из желания объединить в верхушку ЦК наиболее крупных работников ЦК, а именно Сталина, Троцкого и Зиновьева <…> Я <…> всеми силами стремился обеспечить мир внутри партии <…> т. Зин[овьев] колебался, а вскоре, заняв позицию бешеной атаки Троцкого, сорвал этот план. Т. Троцкий со своей стороны сделал все возможное, чтобы обострить отношения[2919].

Все это вполне справедливо, но еще большее значение имела позиция Каменева[2920]. Тот, умело руководивший заседаниями, имел репутацию практичного и делового человека, но те, кто знал его лучше, видели в нем закоренелого интригана. Что он думал в тот момент, в документах не зафиксировано. Он хорошо знал Зиновьева и, возможно, расценивал его не так высоко, как расценивал себя сам Зиновьев. Сталина Каменев тоже знал с очень давних пор, познакомившись с ним еще в начале 1900-х годов в Тифлисе; в 1917 году они вместе возвращались в Петроград из сибирской ссылки, а затем вместе работали. Каменев, несомненно, понимал, что Сталин — обидчивый, двуличный, мерзкий провокатор — был совсем не ангел, но Каменев явно не считал Сталина особенно опасным, иначе бы он присоединился к направленным против него шагам. Это свидетельствует о том, что по крайней мере в 1923 году Сталин-чудовище более поздних времен либо еще не существовал, либо не был заметен тем, кто работал с ним в тесном контакте. Наоборот, Каменев, судя по всему, считал Сталина человеком вполне управляемым. Он заявил Орджоникидзе, что жалобы Зиновьева и Бухарина преувеличены[2921]. Кроме того, вероятно, Каменев высоко ценил тяжкое бремя, которое нес на себе Сталин в качестве генерального секретаря. Проект конституции СССР был торжественно утвержден Центральным исполнительным комитетом Совета 6 июля 1923 года в Большом Кремлевском дворце — наркомат по делам национальностей был упразднен, и Сталин отныне не занимал формальной должности в правительстве, — но структуру СССР еще предстояло выстроить, и здесь Сталин был незаменим[2922]. В чем бы именно ни заключались расчеты — или просчеты — Каменева, он сознательно встал на сторону Сталина, и это имело решающее значение для политического выживания генерального секретаря.

Зиновьев и Бухарин ошиблись в Каменеве, который, в свою очередь, ошибся в Сталине, однако поведение Зиновьева представляет собой большую загадку. Все понимали, что Зиновьев метит в вожди[2923]. А тем летом 1923 года Крупская передала ему письмо Ленина с советом снять Сталина. Но Зиновьев не сделал этого. У него была возможность изменить ход истории, но он ею не воспользовался. Вообще говоря, еще предстояло выяснить взгляды Рыкова, Калинина и Томского, а также Молотова; а то, что Каменев поддержал Сталина — хотя речь шла вовсе не о том, чтобы снять его, — стало для Зиновьева очень неприятным сюрпризом. Более того, Троцкий, как обычно, держался особняком, никак не отреагировав на те явные пробные шары, которые, судя по всему, Зиновьев послал ему через Бухарина. Тем не менее Зиновьев мог бы решительно поставить вопрос о снятии Сталина с ключевой должности генерального секретаря, потребовав выполнить волю Ленина. Он мог бы потребовать, чтобы этот вопрос был рассмотрен на пленуме Центрального комитета или даже на чрезвычайном съезде партии. Но вместо этого Зиновьев организовал встречу в пещере, а затем ограничился тем, что подписался под несколькими письмами Сталину, сочиненными Бухариным, причем одно из них так и не было отослано. С учетом того, что ряд черт личности Сталина впоследствии сыграл колоссальную роль, то, что Зиновьев не стал воплощать в жизнь свои собственные неприкрытые амбиции и ставить вопрос о снятии Сталина, пожалуй, оказалось самым важным шагом (или актом бездействия) со стороны кого-либо из членов политбюро после того, как Ленин навсегда сошел со сцены — даже более важным, чем нежелание Каменева хотя бы в чем-то ограничить власть Сталина.

Поступок Крупской, летом 1923 года задействовавшей «письмо Ильича о [генеральном] секретаре», оказался поворотным моментом, который так и не привел к повороту. Тем не менее для Сталина эта история едва ли осталась в прошлом. Вероятно, он подозревал, что Зиновьев еще вспомнит об этом документе, якобы продиктованном Лениным, и, может быть, предъявит его Центральному комитету и не только ему одному. И не встанет ли тогда на его сторону Троцкий? И сколько времени продлится поддержка со стороны Каменева? А ведь был еще и Бухарин с его важной ролью в пещерной интриге. Впрочем, больше всего Сталина по-прежнему беспокоил Ленин, несмотря на то что вождь большевиков не мог ни говорить, ни писать. Его катали по Горкам в выписанных из-за границы инвалидных колясках, Крупская читала ему вслух как ребенку, а он пытался левой рукой царапать слова («мама», «папа»)[2924]. Ленин так и не вернулся к публичной жизни. Но один за другим всплывали приписываемые ему документы — порой спустя месяцы после того, как они якобы были продиктованы. Благодаря ОГПУ Сталин мог осуществлять пристальный надзор за приездами и отъездами из Горок, прикрываясь заботой о безопасности Ленина, но он не мог контролировать Крупскую и не мог быть уверен в том, что на свет не появятся новые документы, якобы содержащие инструкции от «Ильича». Наконец, Сталин в конце августа, судя по всему, отбыл в Кисловодск[2925]. Но можно только догадываться, хорошо ли ему «отдыхалось» в условиях, когда у него над головой повис дамоклов меч. Так или иначе, сомнительная передышка оказалась недолгой, так как на третьей неделе сентября он уже присутствовал на собраниях в столице.

Унижение

В сентябре 1923 года Москву охватила революционная лихорадка. Брандлер, прибывший в советскую столицу в конце августа, и прочие немецкие коммунисты, прибывшие вслед за ним в середине сентября, увидели, что город увешан лозунгами, провозглашающими неминуемый «Германский Октябрь», а на заводах проходили собрания, на которых обсуждалось, чем советские рабочие могут помочь своим немецким товарищам[2926]. Однако немецкие коммунисты перегрызлись друг с другом, расколовшись на левых, правых и центр, а Брандлер умолял, чтобы во главе восстания встал либо Зиновьев, либо Троцкий. В том же сентябре в Болгарии было подавлено инспирированное Коминтерном восстание против правительства, которое само только что пришло к власти в результате переворота, после чего болгарские силы правопорядка развернули кампанию кровавых репрессий, убив 2 тысячи коммунистических активистов и аграриев, но и это не смогло помешать планам в отношении Германии[2927]. Зиновьев добивался прорыва в Германии с тем, чтобы смыть позор своего выступления в октябре 1917 года против захвата власти. Сталин не собирался допустить, чтобы тот его обскакал. «Грядущая революция в Германии является самым важным мировым событием наших дней, — писал он 20 сентября в ответ на просьбу о статье, поступившую от редактора Die Rote Fahne, газеты немецких коммунистов. — Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки более существенное значение, чем победа русской революции шесть лет назад. Победа германского пролетариата, несомненно, переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин»[2928].

Заседания политбюро и его немецкой комиссии шли с 21 по 23 сентября[2929]. Одним из ключевых пунктов в повестке дня был вопрос о том, как быть с немецкими социал-демократами. Как указывал Сталин, если бы они согласились стать младшими партнерами коммунистов, то сотрудничество с ними было бы полезным; если бы они отказались, то разоблачили бы самих себя в глазах немецких рабочих — что было бы еще лучше[2930]. Прямо в разгар этих заседаний Авель Енукидзе, секретарь президиума ЦИКа, формально утвердил герб СССР с серпом и молотом на фоне земного шара в лучах солнца и с девизом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на шести языках (русском, украинском, белорусском, грузинском, азербайджанском и армянском)[2931]. Зиновьев распинался о возможном создании Соединенных Штатов Рабоче-Крестьянских Республик Европы[2932]. Троцкий выступил в «Правде» (23.09.1923) с обзором революционной тактики, использовавшейся в ходе французской и русской революций, который должен был послужить инструкцией для коммунистических сил в Германии. Какое влияние эта статья, переизданная в Берлине на немецком, оказала на германских коммунистов-организаторов, неясно, но посол Германии в Москве отозвался на нее официальным протестом[2933]. Зиновьев от рвения лез вон из кожи и просиживал ночи напролет с Троцким в его военном наркомате на Знаменке, 23, задавая оперативные вопросы насчет Германии советскому армейскому главнокомандующему, Сергею Каменеву[2934]. На проходившем в Подмосковье съезде Польской коммунистической партии Брандлер похвалялся, что численность немецких коммунистов превышает 350 тысяч человек и что они способны бросить в бой 200 тысяч вооруженных рабочих с оружием, которого хватило бы для 15 дивизий численностью по 5 тысяч бойцов, и еще 330 партизанских групп для войны в тылу врага — от этих цифр лезли глаза на лоб, если только все это не было очковтирательством[2935].

С 23 по 25 сентября в Большом Кремлевском дворце проходил пленум Центрального комитета с участием 52 человек. В первый день пленума были заслушаны два докладчика: с докладом о международной ситуации, касавшимся Германии, выступил Зиновьев, а первый заместитель председателя Совнаркома Рыков отчитался об обороне страны и создании специального резервного фонда[2936]. Пленум назначил путч в Германии на 9 ноября — годовщину отречения кайзера и «буржуазной» революции (то есть основания республики)[2937]. Куйбышев доложил об изменениях в составе Реввоенсовета во главе с Троцким. Иными словами, вместо обсуждения явного требования Ленина о том, чтобы каким-то образом сместить Сталина — «письма Ильича о [генеральном] секретаре» — на Троцкого вывалили разработанный без консультаций с ним план расширения Реввоенсовета и введения в его состав сторонников Сталина, Зиновьева и Каменева. Троцкий заявил о намерении подать в отставку со всех своих должностей — в том числе выйти из состава политбюро и Центрального комитета — и просить, чтобы его послали за границу в качестве «солдата революции» с целью содействия немецким коммунистам в осуществлении запланированного переворота[2938]. Когда же участник пленума из Петрограда, некто Федор Собинов, известный как Николай Комаров — сын бедных крестьян и бывший заводской рабочий, — неожиданно спросил, почему Троцкий «так кочевряжится», Троцкий взорвался. Он вскочил, заявил: «Прошу вычеркнуть меня из числа актеров этой унизительной комедии», и выбежал вон, решив хлопнуть массивной железной дверью, вовсе не предназначенной для демонстративного хлопанья. Ему удалось только медленно закрыть ее, тем самым невольно выказав свое бессилие[2939].

Было ли так задумано, или им просто повезло, но Сталину, Зиновьеву и Каменеву удалось унизить Троцкого.

К нему на квартиру, находившуюся поблизости, была направлена делегация с целью уговорить его вернуться, но он отказался и продолжившийся без него пленум официально осудил его поведение[2940]. Далее в протоколе отмечалось: «Немедленно послать выписку тов. Троцкому». В его отсутствие пленум проголосовал за введение нескольких членов ЦК в состав Реввоенсовета[2941]. Таким образом, его состав был во второй раз изменен не в пользу Троцкого; в первый раз это сделал Ленин в марте 1919 года, после чего Троцкий тоже заявил о своей отставке. В тот раз его отставка не была принята и Ленину удалось его задобрить. На этот раз Троцкому снова отказали в отставке, но теперь уже не было Ленина для того, чтобы сгладить конфликт, вызванный столкновением амбиций.

Лишь сейчас прочие главные члены политбюро начали действовать согласованно, в качестве триумвирата. На одном из последующих заседаний политбюро, в ходе перепалки между Троцким и Зиновьевым последний бросил Троцкому: «Разве вы не видите, что вы в „обруче“? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе». После этого секретные встречи Зиновьева, Каменева и Сталина, тайком собиравшихся в секретариате у последнего, чтобы заранее договориться о чем-либо перед заседаниями политбюро, в целях маскировки так и стали обозначаться словом «обруч»[2942]. И этого обруч, сжимавшийся вокруг Троцкого, выводил его из себя.

Левая оппозиция

Вынужденная легализация рынков в рамках нэпа ничуть не облегчила отчаянного положения рабочих, от имени которых режим правил страной. Промышленные предприятия были объединены в гигантские тресты (металлообрабатывающий, хлопковый и пр.), а те отрасли, которые считались наиболее важными — так называемые командные высоты, — находились в ведении государства, но это не спасло многие фабрики и заводы от закрытия или передачи в аренду — иногда их бывшим владельцам-капиталистам. Лишних рабочих увольняли, а у тех, которые сохраняли работу, заработок нередко был привязан к нормам выработки, как при старом режиме[2943]. В то же время инженеры и «специалисты» имели заметные привилегии, как будто не было никакой революции. «Специалист лучше живет, ему больше платят, он отдает приказы, делает требования; специалист — чужой, специалист не делал Октябрьскую революцию», — указывал глава профсоюзов Михаил Томский, резюмируя точку зрения рабочих[2944]. Когда рабочим напоминали о бедности страны, они предлагали функционерам наведаться в городские рестораны, где кутило партийное начальство, явно не страдавшее от бедности[2945]. Эта взрывоопасная ситуация вылилась в волну забастовок на крупнейших предприятиях, начавшуюся весной 1923 года и продолжившуюся осенью[2946]. И советская, и британская разведка независимо друг от друга отмечали связи между обнадеживающими слухами о грядущей войне и падении советского режима[2947]. ОГПУ производило массовые аресты, но согласно секретному докладу, адресованному партийной верхушке, рабочие нередко снова бастовали, требуя освободить их товарищей. Ситуация напоминала развитие событий в Кронштадте: одни только фанатики («части особого назначения») были готовы разбивать головы рабочим[2948].

Большевистская пропаганда пыталась объяснить рабочие волнения ссылками на мнимое «растворение» пролетариата в массе недавних выходцев из деревни или женщин, либо софистикой. «…если есть несколько рабочих партий, то пролетарская партия — только одна», — утверждал Зиновьев в серии лекций об истории партии, прочитанных в 1923 году в связи с ее 25-летием. К этому он добавлял: «Партия может быть рабочей по составу, но по своему направлению, программе и политике может не быть пролетарской»[2949]. Иными словами, «пролетариат» советского режима перестал быть хотя бы отчасти социологическим понятием, превратившись в понятие чисто идеологическое.

Тайная полиция энергично проводила в жизнь запрет на независимые профсоюзы и некоммунистические рабочие движения, однако явная альтернатива в рамках единственной партии сложилась вокруг Троцкого, получив известность как «Левая оппозиция». Троцкий осенью 1923 года начал выступать с требованиями «внутрипартийной демократии», с осуждением указывая, что «бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханных пропорций посредством метода отбора секретарей [их назначения]» и что «сложилась чрезвычайно широкая прослойка функционеров, которые, входя в аппарат партийного руководства, полностью отказываются от своего собственного партийного мнения — по крайней мере от его открытого выражения»[2950]. Разумеется, едва ли было удивительно, что борьба большевиков с частной собственностью и с правовым государством не привела к созданию гибкой, эффективной и отзывчивой гражданской службы. Из аппаратчиков, обязанных участвовать в безжалостной классовой войне с ее бессудными расправами, едва ли мог сложиться греческий полис. Никому не подчиняющиеся сатрапы из бюрократов, политическое запугивание и бесконтрольное превышение служебных полномочий были неизбежными последствиями приверженности самого Троцкого коммунизму. Более того, выступая против бюрократического «перерождения», он предлагал создать сверхбюрократию из специалистов (желательно во главе с ним самим) для управления «плановой» экономикой. Позитивная программа левой оппозиции почти ничего не предлагала бастующим рабочим. Осенью 1917 года Троцкий зарекомендовал себя политическим волшебником, способным донести даже самые сложные идеи до трудящегося человека и приводившим в крайнее возбуждение многотысячные толпы, восторженно приносившие клятвы верности делу, за которое он выступал, однако осенью 1923 года он писал не о страданиях реальных рабочих и их семей, нуждавшихся в работе и жилье, а абстрактно разглагольствовал о «кризисе». Задолженности по зарплате и принудительные вычеты в счет государственных «займов» давали обширную пищу для популистских воззваний, но Троцкий не делал последовательных усилий для их использования в демагогических целях.

И все же критика со стороны Троцкого производила заметное впечатление на аппарат. 12 октября 1923 года, всего через четыре дня после того, как в ЦК было получено гневное послание Троцкого, Молотов разослал во все партийные организации секретный циркуляр, в котором упоминались квартиры, обставленные «слишком роскошно», «собственные выезды со скаковыми лошадьми», «чрезмерные расходы в ресторанах» и т. д. и т. п. «В распоряжении ЦК имеется ряд фактов, указывающих на то, что как центральные, так и губернские парторганизации <…> заводят парки автомобилей и конных экипажей, не требующихся им по долгу службы, — гласил циркуляр. — Нам стало известно, что очень часто на южные курорты посылаются специальные вагоны с целью доставки единственного пассажира <…> За счет государства на южные курорты отправляются целые товарные вагоны с автомобилями»[2951]. Аппарат тонул в донесениях о пьянствующих, властолюбивых, вороватых функционерах, «оторвавшихся от масс», согласно тогдашнему выражению — если они только не пытались помыкать этими массами[2952].

Осенью 1923 года Троцкий навязал триумвирату публичную дискуссию, но ее рамки были поразительно узкими. Она сводилась к ожесточенной полемике о том, как в партии, имевшей монопольную власть, были организованы дискуссии о современных сложных общественных проблемах. При этом обсуждение велось исключительно с классовой, а не с общечеловеческой точки зрения[2953]. Помимо того что программа у левых оппозиционеров была достаточно стерильной, сама система власти накладывала ограничения на их взаимоотношения с беспартийными массами. Сам по себе большевизм был не чем иным, как партийной фракцией, меньшинством, которое еще в 1903 года обособилось и назвало себя большинством (большевиками), прилепив к своим оппонентам ярлык меньшинства (меньшевиков). Однако после резолюции о партийном единстве, принятой на X съезде партии, партийцы-единомышленники не имели возможности критиковать политику режима, не рискуя быть исключенными из партии. Группа разрозненных критиков партии своим так называемым Заявлением 46-ти попыталась переломить ситуацию, потребовав, чтобы «фракционный режим» центрального партийного аппарата был «заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии»[2954]. Под этим текстом не подписались ни Троцкий, ни некоторые из его наиболее высокопоставленных сторонников. Тем не менее триумвират мобилизовал партийные органы на осуждение этого документа, как и письма самого Троцкого, за нелегальную фракционность[2955]. Впрочем, провалы режима были настолько вопиющими, что участники собраний московских первичных партийных организаций в знак протеста единогласно голосовали за резолюции левой оппозиции. Главный помощник Сталина, Назаретян, выбрасывал не устраивавшие его бюллетени и передавал неверные итоги голосования для публикации в «Правде». Впрочем, помощник Назаретяна почувствовал угрызения совести и во всем сознался. Обоих перевели из центрального партийного аппарата, но сфальсифицированные результаты голосования так и не были отменены[2956]. Борьба с Троцким ускорила институционализацию нарушения партией своих собственных правил[2957]. После того как французская и польская коммунистические партии выступили с протестом против очернения Троцкого, Сталин обвинил Троцкого в попытке расколоть Коминтерн[2958]. Главный инициатор французских протестов, Борис Лифшиц, известный как Суварин, впоследствии написал блестящую обличительную биографию Сталина[2959].

Конфронтация

Своим неизменно снисходительным тоном Троцкий скорее сплачивал, нежели разъединял своих врагов[2960]. Будучи по натуре замкнутым человеком, он даже задним числом был не в состоянии осознать последствий своего отказа от сближения с другими членами правящей верхушки, вызванного нежеланием «подвергать себя испытаниям худших видов скуки. Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих, никак не могли привлечь меня <…> По этой самой причине многие групповые беседы прекращались при моем появлении»[2961]. Тем не менее противникам Троцкого порой бывало нелегко[2962]. Правда, Троцкого подвел его организм. По его словам, одним воскресным днем в октябре 1923 года, охотясь на гусей, кроншнепов, бекасов и уток к северу от Москвы на болотах в Тверской губернии, он провалился в глубокую яму с холодной водой, не сумел обсохнуть в машине и слег с симптомами гриппа[2963]. Что бы ни было причиной болезни, у него на самом деле был жар и врачи предписали ему постельный режим. Подчиняясь их требованиям, 16 октября политбюро по предложению Каменева провело заседание в кабинете кремлевской квартиры Троцкого в Кавалерском корпусе. На этом заседании было постановлено, чтобы Центральная контрольная комиссия немедленно приступила к расследованию действий Троцкого на предмет их «фракционности». Военный нарком, как сообщает его жена, «выходил из кабинета мокрый до костей, раздевался и ложился в постель. Белье и платье приходилось сушить, будто он промок под дождем»[2964].

В то время, как больной Троцкий подвергался политическим нападкам, случилось нечто неожиданное: 18 октября 1923 года в Кремль впервые за пять месяцев прибыл Ленин[2965]. Дело обстояло следующим образом: после обычного позднего обеда в Горках Ленин потребовал, чтобы его отвезли на каталке в гараж, там с помощью ортопедических ботинок он взобрался в свой Silver Ghost [модель автомобиля «роллс-ройс». — Прим. пер.] и отказался выходить, всем своим поведением настаивая на поездке в Москву. Обслуга уговорила его пересесть в закрытый автомобиль, и около четырех вечера он отбыл вместе с Крупской, Марией Ульяновой и санитарами, в то время как другие, включая его врачей — профессоров Осипова, Розанова, Приорова — и охрану, отправились следом. По прибытии в здание Сенатского дворца Ленин осмотрел свою кремлевскую квартиру, выпил чаю и перекусил. Здесь же он и заночевал. 19 октября он посетил свой кремлевский кабинет, взяв из своей библиотеки кое-какие книги (три тома Гегеля, труды Плеханова). Ленин требовал, чтобы его покатали по Кремлю — где его, естественно, узнавали люди, — но из-за проливного дождя был вынужден ограничиться автомобильной поездкой по центру Москвы, посетив в том числе Всероссийскую сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку, которая вскоре закрывалась и за ходом которой Ленин живо следил в прессе, но которую из-за ливня ему удалось увидеть лишь из окон машины. Ранним вечером, утомившись, он согласился вернуться в Горки[2966]. «Весть о приезде Владимира Ильича облетела весь Кремль, из всех окон и дверей смотрели люди», — вспоминал шофер Ленина[2967]. Невозможно, чтобы о визите Ленина не знал Сталин, потому что секретариат партии получал сведения обо всех передвижениях Ленина по каналам ОГПУ. Кроме того, водители Ленина подчинялись начальнику гаража особого назначения, который был главным шофером Сталина. Троцкого как военного наркома уведомили бы кремлевский гарнизон и начальство Московского военного округа. Тем не менее, как ни странно, ни один источник не упоминает о том, что Ленин встречался со Сталиным, Троцким, Зиновьевым, Каменевым или кем-либо еще из властной верхушки.

18 и 19 октября (в четверг и пятницу) помещение рядом с кабинетом и квартирой Ленина, где обычно проходили заседания политбюро и Совнаркома, оказалось пустым. Рассчитывал ли Ленин попасть на их заседание, неизвестно. «Хотел ли он [Ленин] во время этого визита повидаться с кем-либо из товарищей? — писала впоследствии Мария Ульянова в своих воспоминаниях об этой поездке. — Думаю, что нет. Я сужу об этом по тому, что незадолго до этой поездки, когда он просил о чем-либо, а мы, как ни ломали головы, не могли понять, чего он хочет, я спросила его, не хочет ли он встретиться с кем-либо из товарищей. Я назвала несколько имен, но он яростно качал головой — он не видел оснований для встречи с ними, поскольку был лишен возможности работать»[2968]. Как бы то ни было, источники сходятся на том, что когда перед глазами Ленина, ехавшего на машине из Горок, предстала панорама Москвы с золотыми куполами церквей, он стал возбужденно указывать пальцем, этим уже знакомым к тому моменту жестом словно желая сказать: «Воот, воот, воот, воот!»[2969]. На протяжении всего визита в Москву Ленин пребывал в хорошем настроении. По возвращении в Горки он сразу же заметно погрустнел. По-видимому, благодаря этой поездке он исполнил свое давнее желание еще раз увидеть Москву. Больше ему не довелось бывать в Кремле.

Если Ленин желал увидеть большевистских «заговорщиков у власти», то ему не удалось этого, потому что по прихоти судьбы заседание политбюро, все же состоявшееся 18 октября, было проведено в квартире больного Троцкого в Кавалерском корпусе, а вовсе не в Сенатском дворце, где находилась квартира Ленина. (Кроме того, заседание могло закончиться до прибытия Ленина из Горок.) На повестке дня стояли такие вопросы, как крайняя необходимость отправки хлеба в Германию в преддверии гражданской войны, которая могла там начаться после намеченного коммунистического переворота, и возможное поведение соседей Германии. «Я думаю, что лучше отказаться от зондировки поляков и приняться за зондировку латышей. Латышей можно запугать, припереть к стене и пр., — писал Сталин во время заседания на клочке бумаги. — С поляками этого не сделать. Поляков надо изолировать, с ними придется биться. Ни черта мы у них не выведаем, только раскроем свои карты <…> Поляков изолировать. Латышей купить (и запугать). Румынию купить. А с поляками подождать»[2970]. Революция в Германии, помимо всего прочего, представлялась Сталину средством разобраться с существованием новых независимых государств, созданных целиком или частично на бывших царских территориях.

19 октября, пока Ленин гулял по Кремлю, а Троцкий сидел отшельником в Кавалерском корпусе, политбюро дало коллективный ответ на критические письма Троцкого в ЦК, имевший вид длинного текста, составленного главным образом Сталиным, — он был распечатан в секретариате партии на Воздвиженке и оттуда же распространялся. «Если наша партия не заставит тов. Троцкого отказаться от тех чудовищных ошибок, которые он делает своим выступлением в „письме-платформе“ от 8 октября 1923 года, то не только РКП и не только СССР, но и германской революции будет причинен громадный ущерб», — гласил ответ политбюро[2971]. Следующее заседание политбюро (снова в квартире Троцкого), как и совместный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии, были намечены на 25–27 октября. На вступительном заседании вечером 25 октября, сразу же после доклада Сталина, слово на 45 минут взял Троцкий. Так называемый совместный пленум был очередным трюком Сталина, позволявшим ему привести на собрание еще больше верных ему людей из партийного аппарата. Но Сталин не ограничился этим, пригласив на пленум не только готовых к репрессиям (а вовсе не беспристрастных) членов Контрольной комиссии, но и «представителей» десяти главных «промышленных» партийных организаций, которыми оказались провинциальные партийные боссы, назначенные на их должности сталинским оргбюро. В то же время на пленум были приглашены только 12 из 46 лиц, подписавших Декларацию, и то лишь на второй день[2972]. Этот день был посвящен дискуссии, кульминацией которой стали итоговые выступления Троцкого (с 10.33 до 11.25 вечера), а затем Сталина (с 11.25 вечера до 0.10 ночи). Сталин велел протоколисту политбюро, Борису Бажанову, тайком составить резюме выступлений, намереваясь использовать их против Троцкого[2973].

Это было первое прямое столкновение между Сталиным и Троцким на партийном форуме в отсутствие Ленина, и присутствующие должны были понимать, что стояло на кону.

Троцкий, нападая, признал, что его обвиняют в рецидиве, с учетом его роли в дискуссии о профсоюзах, проходившей два года назад, но он заявлял: «Так как в ПБ [политбюро] есть другое ПБ и в ЦК есть другой ЦК, то от фактического обсуждения этого вопроса я был устранен <…> поэтому у меня оставался только этот путь». Пытаясь объяснить на первый взгляд необъяснимое — почему им было отвергнуто предложение Ленина стать заместителем главы правительства, — он сообщил, что в 1917 году отклонил просьбу Ленина встать во главе министерства внутренних дел. «Дело в том, товарищи, что есть в моей работе один личный момент, который, не играя никакой роли в моей личной жизни, так сказать, в быту, имеет большое политическое значение, — указывал Троцкий. — Это — мое еврейское происхождение <…> я решительно отказывался [занимать высшие должности] из тех же соображений, чтоб не подать нашим врагам повода утверждать, что страной правит еврей»[2974]. И когда Ленин предложил ему стать его заместителем по Совнаркому, Троцкий, по его словам, отказался в силу тех же причин. Этим откровениям трудно поверить. Ведь Троцкий занимал другие важные должности в правительстве.

Выступая на пленуме, Троцкий признавал, что у них с Лениным были разногласия по вопросам экономической политики и что это привело к напряженности в их отношениях. Но он снова подчеркнул, что партия должна заниматься идеологией и партийной жизнью, а управление экономикой следует оставить на долю специалистов. «Если бы меня сняли со всякой другой работы и посадили в Госплан, я б не возражал, — сказал он. — Госплан — это важнейший наш орган»; однако его не устраивала нынешняя институциональная структура. «Возвращаюсь к вопросу: что я буду делать в СНК <…> если не будет реорганизован Госплан?». Троцкий, ссылаясь на особенности своего характера, утверждал: «Я не выношу неточности, необдуманности». В заключение Троцкий просил собравшихся не осуждать его за фракционность. «Товарищи <…> постарайтесь продумать и понять мое положение <…> я был в <…> положении, поистине трагическом», — партийная печать, которой вторили специально распускавшиеся слухи, обвиняла его в антиленинских взглядах, в «троцкизме»; за его спиной устраивают заговоры, вокруг него смыкается сеть: «Но эту сеть разорвать было нужно»[2975].

Сталин в своей речи демонстрировал презрение. «Разве кто-нибудь против улучшения Госплана? — спрашивал он. — Смешно строить платформу на необходимости улучшения Госплана <…> Вместо того чтобы эти серьезные вопросы помочь обсудить — вы лезете с платформами. Во всех выступлениях оппозиционеров я не нашел ни одного конкретного предложения». На вполне конкретные призывы восстановить партийную демократию он отвечал: «ЦК выполняет решения съездов», добавляя: «Демократы, скажите съезду, что это ограждение от влияния нэпа не нужно. Посмотрим, согласится ли с вами съезд». В ответ на жалобу некоей тов. Яковлевой о том, что «Нет дискуссий», Сталин высмеял ее: «Как чеховская дама: „дайте мне атмосферу“. Бывают моменты, когда не до дискуссий». Не моргнув глазом, он утверждал: «Не было случая, чтобы кто-нибудь обратился в ЦК с предложением продискутировать вопрос и ЦК отказал бы». В вину «46-ти» и Троцкому Сталиным ставилось то, что они распространяли свои заявления об «ошибках» Центрального комитета вне соответствующих партийных каналов, обращаясь непосредственно к партийной массе. Сталин утверждал, что «Дискуссия в центре сейчас необычайно опасна. И крестьяне, и рабочие потеряли бы к нам доверие, враги учли бы это как слабость. Мы испытали такую дискуссию в 1921 году. Мы тогда страшно много проиграли <…> Тогда Троцкий ее начал, отказавшись выполнить предложение Ленина об исчерпании вопроса в профсоюзной комиссии съезда <…> Троцкий повторил шаг, создавший обстановку, грозящую нам расколом»[2976]. На самом деле Ленин в 1921 году намеренно спровоцировал Троцкого на публичную дискуссию, а сейчас, в 1923 году, Троцкий вовсе не обращался к партийным массам — он не имел такой возможности, поскольку партийная печать контролировалась Сталиным.

После выступления Сталина больше никому не было дано слова. Невзирая на вздорные заявления Троцкого о его отказе стать заместителем Ленина и на его одержимость экономическим планированием, он не опустился до откровенной лжи. Сталин отчаянно выдвигал ложные аргументы, проявив себя обидчивым человеком и интеллектуальным задирой. Разумеется, аудитория уже была подготовлена: в ходе голосования за обширную резолюцию, осуждавшую Троцкого и «левую оппозицию» за фракционность и раскольничество, за нее было подано 102 голоса при двух голосах «против» и десяти воздержавшихся. В нарушение партийных правил к голосованию были допущены и приглашенные Сталиным двадцать «представителей» десяти крупных «промышленных» парторганизаций, не являвшиеся членами ЦК[2977]. Подобное манипулирование служило признаком слабости. Сталин так и не воспользовался втайне сделанной записью его столкновения с Троцким.

Другой главный враг Сталина, Крупская, также участвовавшая в «совместном» пленуме, 31 октября отправила Зиновьеву чрезвычайно укоризненное письмо. Она голосовала вместе с большинством против Троцкого, но сейчас частным образом утверждала, что не одного только Троцкого нужно винить за партийные разногласия и что рабочие «резко осудили бы не только Троцкого, но и нас», несмотря на то что происходящее в партии «приходится скрывать» от них. «Момент слишком серьезен, чтобы устраивать раскол и делать для Троцкого психологически невозможной работу». Она осуждала атмосферу «свободы языка», «склоки и личных счетов», и, в частности, ей казалось обидным «злоупотребление именем Ильича <…> ссылки на Ильича были недопустимы, неискренни <…> Они были лицемерны». Ее особенно возмущали инсинуации о том, что письмо Троцкого, адресованное внутрипартийным органам, обострило болезнь Ленина («я бы крикнула: это ложь»). Крупская напоминала Зиновьеву о продиктованном Лениным документе с предупреждением о раскольнических действиях Сталина[2978]. И все же Крупская, имевшая уникальную возможность выступать, опираясь на авторитет Ленина с его предполагаемыми желаниями, так и не огласила ни одного из них на пленуме, где они бы имели немалое значение. Она полагалась на Зиновьева, опьяненного идеей мировой революции и просто не готового к обузданию сталинской власти.

ОГПУ и Коминтерн наводнили Германию агентами и деньгами, работая в паре с наркоматом иностранных дел и с одобрения Чичерина пользуясь шифрами этого ведомства и дипломатической почтой[2979]. Однако выяснилось, что оголтелые заявления Брандлера об огромных силах, находящихся в распоряжении немецких коммунистов, были неправдой: венгр Матьаш Ракоши (г. р. 1892), агент Коминтерна в Германии, докладывал в Москву, что силы правопорядка своей численностью двадцатикратно превышают вооруженных коммунистов. Вопреки прежним похвальбам Брандлера, в Саксонии имелось всего 800 винтовок, а не 200 тысяч[2980]. Агенты Коминтерна, которые должны были приобретать и хранить оружие, либо были не в состоянии решить эту сложную задачу, либо расхищали средства. Но самая большая проблема состояла в том, что немецкие коммунисты были в большинстве лишь в 200 из 1400 местных профсоюзных комитетов и всего в 5 тысячах из 70 тысяч фабрично-заводских комитетов[2981]. Германские рабочие в подавляющем большинстве были социал-демократами. По сути, осенью 1923 года в Германии сложились два коммунистических заговора: один против германского правительства и второй против германских социал-демократов. Сталин предлагал создать «единый фронт» против германских правых в качестве чисто тактического приема, призванного расколоть германских социал-демократов и дискредитировать их левое крыло, после чего все революционное пространство должно было оказаться в руках у коммунистов. Германские социал-демократы — как обнаружили и сообщали в Москву коммунисты — выпустили свой собственный секретный циркуляр, призывавший к сотрудничеству с германскими коммунистами лишь в случае абсолютной необходимости совместно выступить против правых, и в то же время втайне создавали боевые отряды для защиты от предполагавшихся нападений со стороны коммунистов[2982]. Вместо того чтобы дискредитировать левых социал-демократов — как замышлял Сталин, — его стратегия фальшивого «единого фронта» лишь совершенно разоблачила германских коммунистов в глазах рабочих[2983].

Пустые арсеналы, неподготовленность германских коммунистов и холодная реакция со стороны социал-демократов — все это заставило советских агентов на местах в последний момент отменить восстание. «Хорошо помню вечер 22 октября [1923 года] в наших апартаментах в отеле „Люкс“, где Отто [Куусинен], [Осип] Пятницкий и [Дмитрий] Мануильский сидели в ожидании телеграммы из Берлина с сообщением о том, что революция началась, — вспоминала жена Куусинена Айно, одна из множества агентов советской военной разведки, действовавших под прикрытием Коминтерна. — Они провели не один час в кабинете Отто — курили, пили кофе. К больному Ленину в Горки была протянута прямая телефонная линия, которую не отключали до самого утра: Ленин мог пробормотать лишь несколько слогов, но разумом он был вполне бодр». Телеграмма из Берлина так и не пришла и к утру троица разошлась. «Вожди Коминтерна были вне себя от ярости и разочарования и им не терпелось узнать, что пошло не так, и, в не меньшей степени, чья в этом вина»[2984]. Впрочем, в Гамбурге, втором по величине городе Германии, 300 коммунистов по собственной инициативе выступили 23–25 октября, нападая на полицейские участки и захватив много оружия, но подкрепления справились с ними; по оценкам, 90 человек были убиты и сотни ранены[2985]. В Москве политбюро было поражено и отсрочкой, и кровопролитием[2986]. В свою очередь, советские агенты в Германии, шокированные раскольнической антитроцкистской политикой в родной стране, грозили бросить свою работу в Германии. Сталин пытался выяснить, что случилось. «Если бы Ильич был в Германии, он бы сказал — я думаю, — что основной враг революции — социал-демократы, особенно их левая часть», — писал он в Берлин группе советских агентов (8 ноября 1923 года)[2987]. Однако уже на следующий день, демонстрируя свое замешательство, он резко изменил свою позицию и отмечал, что «левые во многом правы»: у германских коммунистов отсутствовала поддержка со стороны рабочих и захватить власть им бы не удалось[2988]. Впрочем, коммунисты были не единственной политической группировкой, потерпевшей фиаско: 8 ноября Адольф Гитлер вместе с Германом Герингом, Рудольфом Гессом и отрядом штурмовиков захватили пивной зал «Бюргербройкеллер» в Мюнхене[2989].

* * *

Большевистский режим душил страну и самого себя бюрократической волокитой, существуя среди массовых хищений, происходивших на фоне всеобщей бедности, враждебно относясь к рынку, но оставаясь в зависимости от него, и с опаской относясь к политическим настроениям, характерным не только для крестьян, но и для рабочих. И в рамках этого клубка Сталин выстраивал свою личную диктатуру. Его жизнь проходила среди тезисов и контртезисов, в составлении и распространении протоколов заседаний, напряженной работе оргбюро с обширным кадровым аппаратом и ознакомлении с доносами и секретными донесениями от ОГПУ, армии, зарубежных посольств, корреспондентов газет и обо всех них. В большей степени, чем кому-либо, СССР был обязан своим существованием именно ему. Именно он замышлял добиться покорности от коммунистов-мусульман с многолюдного Востока. Именно он защищал такую ересь, как ленинская Новая экономическая политика. В объективном плане никто не делал больше, чем он, для повседневного функционирования коммунистического проекта — и Сталин, вероятно, сам пришел к этому выводу. Но на протяжении всех этих лет его власти серьезно угрожал листок бумаги с требованием о его отстранении. В мемуарах Володичевой и Фотиевой, по очевидным причинам написанных уже после смерти Сталина, содержится ряд неправдоподобных или просто невозможных подробностей. Врачи Ленина тоже не дают ответа на вопрос, откуда взялся этот якобы продиктованный им документ[2990]. Крупская, насколько известно из источников, никогда публично не объясняла, при каких именно обстоятельствах он появился на свет. Как впоследствии вспоминал Молотов, «Крупская была обижена очень на Сталина. Но и он на Крупскую был обижен, потому что подпись Ленина под завещанием [была якобы поставлена] под влиянием Крупской. Да, [Сталин] так считал»[2991]. Это была странная формулировка, потому что на данном документе не стояла подпись Ленина, но она указывает на уверенность Сталина в причастности Крупской к составлению этого документа и даже, возможно, к его существованию.

Мария Ульянова, по-видимому, не имела никакого непосредственного отношения к этому ключевому документу, но она почти каждый день навещала брата во время его болезни и выделяла два инцидента, связанных со Сталиным, которые беспокоили Ленина. Первый из них произошел в 1921 году, когда Сталин отказался выполнять просьбу Ленина о переводе средств на лечение заболевшего Юлия Мартова, вождя меньшевиков. Другим было грузинское дело 1922 года, имевшее гораздо более серьезные последствия. «Раз утром Сталин вызвал меня в кабинет В. И. [Ленина], — сообщала Ульянова несколько лет спустя. — Он имел очень расстроенный и огорченный вид. „Я сегодня всю ночь не спал“, — сказал он мне. „За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь“». Как вспоминала Ульянова, ей «стало жаль Сталина. Мне казалось, что он так искренне огорчен». Само собой, ведь необъятная власть Сталина находилась под угрозой. Ульянова передала брату послание Сталина о том, что тот любит его, но, по ее воспоминаниям, Ленин отнесся к этому холодно. Тогда Ульянова сказала брату, что Сталин «все же умный», в ответ на что Ленин нахмурился и заявил: «Совсем он не умный». Ульянова добавляет, что это было сказано не раздраженным, а самым обыденным тоном и соответствовало давно известной ей точке зрения ее брата, будучи жестоким наблюдением. Пытаясь смягчить удар, но вместо этого лишь усиливая его, она отмечала, что Ленин «ценил Сталина как практика». Эти слова не могли не уязвить. Ульянова хвалила Сталина за его усердие и трудолюбие, но приходила к выводу, что Ленин не желал давать воли некоторым чертам личности Сталина и именно поэтому призывал снять его с должности генерального секретаря[2992].

Не доказывая авторства брата и не уточняя, когда именно было продиктовано «Завещание», Ульянова — отнюдь не враг Сталина — подтверждала, что в этом документе отчасти отражались взгляды Ленина. Не менее показательно и то, что с содержавшейся в нем критикой был согласен и Молотов, до конца жизни хранивший верность Сталину и восхищавшийся им. «Я считаю, что Ленин был прав во всех своих оценках Сталина, — вспоминал Молотов. — И я об этом сказал на политбюро сразу после смерти Ленина. Я думаю, Сталин запомнил, потому что после смерти Ленина, когда собрались у Зиновьева в Кремле человек пять, в том числе Сталин и я, и что-то около завещания начали, я сказал, что считаю все оценки Ленина правильными. Сталину, конечно, это не понравилось. Но несмотря на это, мы с ним очень хорошо жили многие годы. Я думаю, он меня за это и ценил, что я ему прямо говорил некоторые вещи, которые другие не говорят, а хитрят, а он видит, что я попроще подхожу к этому делу»[2993]. Сталин публично никогда не выказывал сомнений в том, что «Завещание» продиктовано самим Лениным. Он не мог никуда деться от того факта, что текст «Завещания» — кем бы оно ни было составлено — соответствовал распространенным представлениям о его личности. Иными словами, даже если «Завещание» было частично или полностью поддельным, оно выглядело правдоподобным. Как мы видели в предыдущей главе, Сталин сделал многое для сплочения обширной страны, но он мог быть жестоким человеком и обладал слишком большой властью.

Хотя в глазах Сталина виноватой была Крупская, «Завещание», возможно, сказалось на его отношении к Ленину. У нас почти не имеется непосредственных свидетельств об эмоциональном состоянии Сталина в 1922–1923 годах. Согласно мемуарам ближайших коллег Сталина — таких, как Каганович, — с нежностью вспоминавших эти годы в партийном секретариате, он предстает общительным человеком, способным на смех и на шутку, источавшим душевное тепло («Это период такой был. Веселый период жизни. И Сталин был в хорошем настроении»)[2994]. Но в архивах сохранились и письменные пометки Сталина на его письме Зиновьеву в Кисловодск, свидетельствующие о том, что он чувствовал себя жертвой и был полон жалости к себе — что подтверждают и наблюдения других людей, входивших в те годы в его ближайшее окружение. А «Завещанию» Ленина еще предстояло сыграть свою роль.

Глава 12. Верный ученик

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!

Сталин, 26.01.1924[2995]

Таковы были парадоксы головокружительного восхождения Сталина: он очень рано, уже весной 1922 года, получил «необъятную власть», когда был назначен генеральным секретарем партии, а Ленин через месяц после этого пережил первый сильный удар, но всего год спустя, весной 1923 года, всплыл листок бумаги с требованием снять Сталина. Это сочетание верховенства и неопределенности определяло режим в его ближайшем окружении и формировало его характер. Кроме того, оно вторило противоречивым взаимоотношениям между самой большевистской диктатурой и внешним миром: существованию во враждебном капиталистическом окружении при гипотетической неизбежности всемирной революции. Разумеется, такая комбинация агрессивных амбиций и осадной ментальности с давних пор встречалась в истории России — великой державы, чьи чаяния едва ли не всегда превышали ее возможности на этом сложном евразийском пространстве. Но источником этой проблемы служили и творения Ленина — монопольный захват власти и циничный подход к международным отношениям. И революция в целом, и личная диктатура Сталина, выстроенная в ее рамках, оказались заложницами, так сказать, врожденной, структурной паранойи: они одержали верх, но были окружены недоброжелателями и врагами. Препятствия на пути у революции и черты личности Сталина начали усиливать друг друга и в условиях существования «завещания Ленина» сложились в своего рода ленту Мёбиуса. Ленин навсегда остался важнейшей фигурой в жизни Сталина: фигурой покровителя, причем Сталин не только был его протеже в реальности, но и, что самое главное, сам себя воспринимал в этом качестве. Как мы увидим, в 1924 году Сталин достиг исключительных успехов, когда объявил себя наследником Ленина, однако в порядке очередного парадокса это лишь усилило угрозу, создававшуюся наличием «Завещания».

Помощь в решении этой дилеммы Сталину оказал не кто иной, как Троцкий. Уникальность положения Троцкого среди верхушки большевистского руководства заключалась в том, что Троцкий не был старым большевиком и его запоздалое вступление в их партию (в июле 1917 года) делало его уязвимым для обвинений в том, что он меньшевик и ему не место среди верных ленинцев. Питательную почву для подобных нападок создавал сам Троцкий своим пером. В августе 1904 года, после раскола между большевиками и меньшевиками, он осуждал Ленина как «неряшливого адвоката» и «Робеспьера», стремящегося к «диктатуре над пролетариатом». В число эпитетов, которыми Троцкий осыпал Ленина, входили «отвратительный», «распутный», «демагогический», «злонамеренный и нравственно отталкивающий». Подобные пусть точные, но все же чрезмерные обличения продолжались годами[2996]. Ленин отвечал аналогичными инвективами в работах, которые стали таким же достоянием истории. «Недавно вышла новая брошюра Троцкого <…> самое наглое лганье», — писал Ленин в октябре 1904 года[2997]. В августе 1909 года он утверждал, что «Троцкий повел себя, как подлейший карьерист и фракционер <…> Болтает о партии, а ведет себя хуже всех прочих фракционеров»[2998]. В частном письме, написанном в октябре того же года, Ленин использует уничижительный термин «троцкизм»[2999]. В январе 1911 года он называет Троцкого «иудушкой»[3000]. Еще в начале 1917 года он писал (Инессе Арманд): «Вот так Троцкий!! Всегда равен себе = виляет, жульничает, позирует как левый, помогает правым, пока можно…»[3001]. Подручные Сталина в центральном аппарате, имевшие в своем распоряжении архив Ленина, без труда выуживали подобные антитроцкистские перлы[3002]. Им даже не приходилось ничего выдумывать, хотя многое было сфабриковано или вырвано из контекста. Вместе с тем Троцкий лишь помогал им, подавая себя как человека, равного Ленину и даже в чем-то его превосходящего. Троцкий как будто бы не осознавал, что его взаимоотношения с Лениным — вопрос не фактов, а позиционирования[3003].

То, что Сталину повезло с соперниками — от Троцкого и до фигур меньшего калибра, — стало ясно уже давно[3004]. Вообще говоря, Каменев и Зиновьев — оба они были на пять лет моложе Сталина — имели более серьезные политические навыки, чем обычно считается: в особенности это относится к Зиновьеву, который выстроил мощную партийную структуру в Ленинграде. При этом историки справедливо отмечают, что в Каменеве все видели скорее помощника, нежели независимого лидера, и что Зиновьев вызывал к себе враждебность многими чертами своего характера (итальянская коммунистка Анжелика Балабанова называла его «самой презренной личностью, с которой я когда-либо встречалась» после Муссолини)[3005]. Но, пожалуй, гораздо хуже осознают то, что Троцкий оказался не столько препятствием на пути у Сталина, сколько орудием его возвышения. Для того чтобы большевистский режим превратился в государство, понадобилась гражданская война, и точно так же Сталин для укрепления своей личной диктатуры нуждался в «оппозиции» — и он нашел ее. По сравнению с Троцким, упивавшимся выступлениями против той или иной политики режима, из-за чего его обвиняли в раскольничестве и фракционности, Сталин выставлял себя преданным защитником Центрального комитета и ленинского наследия. В то же время именно Сталин обладал характерными физическими чертами, включая крупный нос и сильный акцент, но как раз Троцкий вызывал отчуждение[3006]. По сравнению с щеголем Троцким Сталин мог выглядеть трудолюбивым и недооцененным рядовым солдатом революции. Пусть Троцкий, говоривший на множестве европейских языков и писавший бойкие книги как о политике, так и о культуре, пользовался популярностью среди малочисленной российской космополитической интеллигенции, но Сталин мог выступать как представитель куда более многочисленного среднего сословия, чьи настроения он улавливал подобно камертону[3007]. Сталин воспользовался превосходной возможностью стать правоверным ленинцем и получить всеобщую известность, побив и превзойдя прославленного во всем мире Троцкого.

Сталин, несомненно, проявил немало коварства, всегда маневрируя так, чтобы оказаться на правоверной средней позиции и загнать своих критиков на позиции явных раскольников и фракционеров, и в то же время в соответствии с классическим рецептом прагматично переходя с одной стороны на другую, но подобные хрестоматийные стратагемы в конечном счете имеют свои пределы. Итогом стала схватка не только за власть саму по себе, но и за идеи и способы их подачи. Нет ничего более мощного, чем убедительный сюжет — особенно в рамках революции, включающей борьбу за создание новых символов, нового языка, нового мировоззрения, новых идентичностей, новых мифов[3008]. В 1924 году из-под пера Сталина вышло даже больше, чем в 1917 году. Его главная работа того года, а на тот момент и всей его жизни, «Об основах ленинизма», была плагиатом[3009]. Она пользовалась поразительным успехом, содержа в себе не только недобросовестность, но и усердие и даже здравый смысл: Сталин отталкивался от превосходного текста, как будто бы даже добавив ему выразительности. Помимо этого, у Сталина вышла еще одна крупная работа, «Социализм в отдельной стране», написанная им самим и, вопреки всеобщему убеждению, не имевшая никакого отношения к отказу от мировой революции — все ее содержание составляли поиски разумного марксистского подхода к геополитике. В качестве будущего верного ученика Ленина Сталин в 1924–1925 годах выступил и в качестве идеолога («капитал», «буржуазия», «империализм»), и в качестве начинающего геостратегического мыслителя.

Откровение

8 января 1924 года «Правда» поведала, что Троцкий болен: по словам осведомителей ОГПУ, рядовые партийцы восприняли эту новость как предвестье его неминуемого снятия[3010]. Он страдал сильной лихорадкой, мигренями, болями в груди, катаром верхних дыхательных органов, расширением бронхиальных желез и потерей аппетита и веса. Некоторые специалисты подозревали у него паратифозную инфекцию; кремлевские врачи диагностировали грипп[3011]. Сторонники Троцкого продолжали борьбу[3012]. Но пока Троцкий выздоравливал в подмосковной деревне, Сталин набросился на него на двухдневном пленуме Центрального комитета (14–15 января 1924 года) и еще более яростно — в своем отчетном докладе на XIII партийной конференции (16–18 января), на которой присутствовало 350 делегатов, в большинстве своем — без права голоса: их пригласили в явном стремлении набить галёрку ради создания максимально враждебной атмосферы[3013]. Сталин упрекал тех членов партии, которые «абсолютизируют» демократию, считая, что она «всегда и при всяких условиях возможна и что проведению ее мешает якобы лишь злая воля „аппаратчиков“». Он желал знать, почему простые рабочие должны подчиняться партийной дисциплине, в то время как Троцкий «возомнил себя сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями»[3014]. Затем Сталин схватился за дубинку: «…я думаю, что пришло время, когда мы должны предать гласности тот пункт резолюции об единстве, который, по предложению тов. Ленина, был принят X съездом нашей партии и который не подлежал оглашению», а именно — положение об исключении из состава ЦК двумя третями голосов за создание незаконной фракции[3015]. По-видимому, Сталин счел намного более простым делом взять верх над Троцким в его отсутствие[3016]. XIII конференция заклеймила левую оппозицию как «не только прямой отход от ленинизма, но и откровенное проявление мелкобуржуазного уклона»[3017]. После того как Сталин своим разгромным выступлением закрыл конференцию, один итальянский журналист отмечал, что большинство людей считает «политическую роль тов. Троцкого оконченной»[3018].

Это непрерывное поношение, перемежаемое клеветой, со стороны той самой партии, которой Троцкий посвятил всю свою жизнь, судя по всему, вогнало его в депрессию. Само собой, сам он без стеснения осуждал и поносил меньшевиков, эсеров и восставших кронштадтских матросов, но это не сделало его менее чувствительным к нападкам[3019]. «Страницы „Правды“ казались огромными, бесконечными, каждая строчка газеты, каждая буква ее лгала, — вспоминала его жена Наталья Седова. — Л. Д. молчал <…> В семье нашей мы избегали разговора на тему о травле, но ни о чем другом тоже не могли говорить»[3020]. Федор Гетье — врач, которому Троцкий больше всего доверял, — предписал ему продолжительный отдых в советских субтропиках, и потому 18 января 1924 года — в тот же день, когда Сталин выступил с заключительной речью на партийной конференции, — Троцкий отбыл на юг, к Черному морю. Момент для этого оказался самым неподходящим.

Ленин умер в глазах режима, но все еще был жив. Советские газеты распространяли ложные надежды о состоянии его здоровья[3021]. В перерывах на XIII партконференции Мария Ульянова сообщала толпившимся вокруг нее делегатам, что Ленин чувствует себя лучше и побывал на праздновании рождества в Горках[3022]. Между тем Крупская пыталась облегчить страдания мужа и 19 января прочла ему вслух рассказ Джека Лондона «Любовь к жизни» (1906) о канадском золотоискателе, оставшемся без еды в безлюдных местах, и волке, который преследует его, ожидая, когда тот умрет. На следующий день Ленин поутру чувствовал себя плохо; вечером того дня он стал указывать на свои глаза. Около десяти вечера прибыл вызванный из Москвы окулист, но он не выявил ничего, кроме близорукости на один глаз. В понедельник 21 января Ленина осматривали врачи; через несколько минут после их ухода у него начались конвульсии. Как обычно, в Горках поблизости от усадьбы, где жил Ленин, в санатории, принадлежавшем Московской партийной организации, находился Бухарин; хотя обычно ему позволялось лишь издали смотреть на Ленина, на этот раз его, по-видимому, вызвал к Ленину один из врачей[3023]. «Когда я вбежал в комнату Ильича, заставленную лекарствами, полную докторов, — Ильич делал последний вздох, — впоследствии рассказывал Бухарин. — Его лицо откинулось назад, страшно побелело, раздался хрип, руки повисли»[3024]. Крупская вспоминала, что Ленина, у которого клокотало в груди, держали на руках его санитар и начальник охраны и что Ленин временами «глухо стонал, судорога пробегала по телу, я держала его сначала за горячую мокрую руку, потом только смотрела, как кровью окрасился платок, как печать смерти ложилась на мертвенно побледневшее лицо»[3025]. Врачи пытались делать искусственное дыхание. В 6.50 вечера Ленин умер[3026].

Мария Ульянова позвонила в Кремль, откуда ее звонок перевели в президиум XI Всероссийского съезда Советов, проходившего в Бетховенском зале Большого театра: она попросила к телефону Сталина или Зиновьева. Судя по всему, трубку взял Сталин[3027]. Известие о смерти Ленина потрясло собравшихся. «Я никогда не видела такого количества плачущих мужчин», — вспоминала находившаяся в Большом театре 17-летняя свидетельница-комсомолка[3028]. Члены большевистской верхушки собрались на квартире у Зиновьева в Кремле, а около 9.30 вечера отбыли в Горки на автомобилях на гусеничном ходу[3029]. Рыков был болен, а Троцкий в это время ехал в советские субтропики. Молотов и Рудзутак остались в партийной штаб-квартире, получив задачу подготовить публичные заявления; Дзержинский тоже остался в Москве с целью обеспечить общественный порядок. В Горках Сталин якобы первым театрально вошел в комнату. «…он идет грузно, тяжело, решительно, держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки», — писал очевидец, добавляя, что в момент отбытия Сталин «Порывисто, страстно вдруг подошел <…> к изголовью. — Прощай, прощай, Владимир Ильич… Прощай! — И он, бледный, схватил обеими руками голову Владимира Ильича, приподнял, нагнул, почти прижал к своей груди, к самому сердцу, и крепко, крепко поцеловал его в щеки, и в лоб <…> Махнул рукой и отошел резко»[3030]. Слова прощания также произнесли Каменев, Зиновьев и Бухарин, а скульптор Сергей Меркуров снял гипсовые слепки с рук Ленина и сделал его посмертную маску, которая впоследствии оказалась в кабинете Сталина на Старой площади[3031].

Большевистская верхушка, вернувшись в Москву в 2.30 ночи 22 января, созвала заседание президиума ЦИКа с целью назначить похоронную комиссию и обсудить организационные вопросы[3032]. В Горках началась аутопсия, в ходе которой врачи, вскрыв мозг Ленина, обнаружили в нем жировые отложения в артериях, препятствовавшие снабжению мозга кровью (и кислородом): от этого недуга не было никакого лекарства. Некоторые артерии настолько известковались, что через них не мог пройти волос. Это привело к росту кровяного давления, из-за чего артерии полопались и прямо в мозг хлынула кровь. Лопнувшие сосуды находились в том отделе мозга, который контролировал дыхательную функцию, и потому у Ленина остановилось дыхание[3033]. Публичные отчеты были полны мельчайших подробностей; в них указывался даже точный вес его мозга (1340 г)[3034]. Частным образом невролог профессор Крамер отмечал, что болезнь Ленина «длилась в общей сложности около двух с половиною лет, причем общая характеристика ее таила в себе такие признаки, что все невропатологи, как русские, так и заграничные, останавливались на ней как на чем-то, что не соответствовало трафаретным заболеваниям нервной системы»[3035]. Насколько известно, отец Ленина умер в возрасте пятидесяти с небольшим лет от кровоизлияния в мозг, возможно, вызванного закупоркой артерий. Подобное состояние влияло на настроение Ленина: эйфория, которую быстро сменяли депрессии; беспричинный смех; крайняя раздражительность[3036].

Ленин отошел от дел уже более года назад, но теперь режиму приходилось как-то справляться с тем, что он ушел уже навсегда. Калинин 22 января предложил делегатам XI Всероссийского съезда Советов встать, в то время как оркестр заиграл траурный марш. «Товарищи, — начал Калинин, не в силах сдержать текущих из глаз слез, — я должен сообщить вам тяжелую весть. Здоровье Владимира Ильича…». В зале раздались крики. Некоторые делегаты разрыдались. Плакали Каменев, Зиновьев, Буденный и другие члены президиума. Авель Енукидзе, секретарь ЦИКа, сумел восстановить тишину, но Калинин снова не смог продолжить. Тогда слово взял Михаил Лашевич, чтобы огласить подробности прощания с покойным и похорон. В работе съезда был объявлен перерыв[3037]. Не имеется достоверных свидетельств об эмоциональном состоянии Сталина. Один функционер, посетивший небольшую квартиру Сталина в пристройке к Большому Кремлевскому дворцу накануне внезапной смерти Ленина, отмечал, что стены комнаты, в которую он попал, «были уставлены полками с книгами»[3038]. Именно так Сталин и прежде, и впоследствии был связан с Лениным: через его работы, и именно так самовыражался сам Сталин. Утром 23 января гроб с телом Ленина был доставлен из усадьбы в Горках в Москву, прибыв туда около часа дня под траурный аккомпанемент оркестра Большого театра. Шествие с гробом, задрапированным алой тканью, проделав пятимильный путь, достигло Дома союзов, где гроб и был установлен в Колонном зале (там же, где состоялось прощание со Свердловым)[3039]. Катафалк, находившийся посредине обширного пространства, был окружен бесчисленными венками и засыпан благоухающими лилиями; при нем нес стражу сменявшийся почетный караул. Тем же вечером в семь часов двери Колонного зала были открыты для публики. Уже весной 1923 года, когда Ленин был неизлечимо болен, армейские командиры на местах получили секретную телеграмму с приказом быть готовыми к подавлению восстаний[3040]. Сейчас же Дзержинский разослал по каналам ОГПУ инструкцию «обратить главное внимание на черносотенцев, монархистов, белогвардейцев», в то же время требуя принять меры к тому, чтобы «сохранить полное спокойствие и предотвратить панику, не давая для нее поводов внешними проявлениями и необоснованными массовыми арестами»[3041].

При прочтении сводок политических настроений, составлявшихся ОГПУ и предназначавшихся для партийного секретариата, включая и Сталина, может возникнуть впечатление, что в СССР было полным-полно монархистов и разнообразных «бывших», попов и мулл, враждебно настроенной интеллигенции, разочарованных рабочих, крестьян-собственников и недовольных красноармейцев[3042]. Дзержинский снова и снова сетовал Ягоде на то, что «эти обзоры производят очень гнетущее впечатление, сплошная тьма без малейшего проблеска света». (Ягода на это неизменно отвечал: «наша задача — высветить теневую сторону <…> Понятно, что наши обзоры производят мрачное впечатление»)[3043]. Донесения из деревни, поступавшие в январе 1924 года, говорили о том, что в отсутствие Ленина крестьяне ожидали крушения режима и новой интервенции со стороны империалистических держав, готовых воспользоваться ситуацией[3044]. По этой причине советский режим оказался совершенно неподготовленным к излиянию эмоций: за три дня мимо открытого гроба с телом Ленина, стоявшего в Колонном зале Дома союзов, прошло от полумиллиона до миллиона человек, отстоявших двухкилометровую очередь на морозе, достигавшем –33º С (Делегации от государственных и партийных учреждений могли посетить Колонный зал вне очереди в назначенное время.) Несомненно, немало людей радовалось смерти Ленина. Но, судя по всему, многие верили, что он был лучше других коммунистов — хотя бы потому, что ввел нэп, что являлось гуманным шагом и признанием допущенной ошибки[3045]. «…огромная часть <…> населения, — писал очевидец прощания с Лениным, не являвшийся функционером режима, — к смерти Ленина отнеслась несомненно с печалью»[3046].

Торжественные клятвы и политический паралич

Через четыре дня после того, как Троцкий отбыл из Москвы, направляясь в субтропическую Абхазию, ранним утром во вторник 22 января его поезд прибыл на Тифлисский вокзал, откуда оставался еще один перегон до Черного моря. Но тут к вагону Троцкого подбежал курьер с расшифрованной телеграммой, отправленной по каналам тайной полиции: «Передать тов. Троцкому. 21 января в 6 часов 50 мин. [вечера] скоропостижно скончался тов. Ленин. Смерть последовала от паралича дыхательного центра. Похороны в субботу 26 января. Сталин». Троцкий дал ответную телеграмму: «Считаю необходимым вернуться в Москву». Поезд был задержан на вокзале. Часом позже пришел ответ Сталина: «Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам, по состоянию здоровья, необходимо ехать в Сухум. Сталин»[3047]. Троцкий утверждал, что в Сухуме, поправляясь под одеялом на открытой веранде, он узнал, что похороны были отложены на день, до воскресенья — таким образом, Сталин обманул его[3048]. Несомненно, Сталин схитрил. Однако в столицу продолжали прибывать специальные поезда, порой даже из более отдаленных мест, чем Тифлис, и потому похоронная комиссия во главе с Дзержинским лишь 25 января объявила, что похороны Ленина состоятся на день позже, в воскресенье (27 января)[3049]. (Вместе с тем рабочие взрывали динамитом промерзшую землю у Кремлевской стены, но в то же время лихорадочно возводили временный деревянный мавзолей.) Даже если бы был сохранен первоначальный график, на который ссылался Сталин, в распоряжении у Троцкого оставалось почти 100 часов для того, чтобы проделать обратный тысячемильный путь в Москву. В сентябре 1918 года, когда произошло покушение на Ленина, Сталин остался в Царицыне, но Троцкий поспешил в столицу с отдаленного Восточного фронта гражданской войны, прибыв в Москву всего на второй день после покушения. Именно тогда был создан Реввоенсовет республики, во главе которого в январе 1924 года по-прежнему стоял Троцкий. Если он опасался, что поезд не доставит его в Москву вовремя, в его распоряжении находились все гражданские и военные самолеты, имевшиеся в Закавказском военном округе и размещенные там же, в Тифлисе.

Троцкий был не единственным из вождей режима, пропустившим похороны; Рыков, болевший гриппом, вместе с женой на несколько месяцев отбыл для лечения в Италию под чужим именем, но его отсутствие не сказалось на его политической карьере; в конце концов, Рыков был заместителем Ленина и его потенциальным преемником лишь формально. Все в Москве ждали Троцкого. «В течение последних трех дней сообщалось, что он возвращается с Кавказа, куда отправился по болезни, — писал репортер New York Times. — На вокзале не раз собирались толпы встречающих, а официальные фотографы, отправленные снимать на пленку его прибытие в Колонный зал, провели немало часов на морозе. Многие до последнего момента были уверены, что он приедет»[3050]. Даже безутешный сын самого Троцкого, 17-летний Лев Седов, несмотря на жар, превышавший 38º C, встал с постели в Москве, чтобы проститься с Лениным в Колонном зале, изумляясь отсутствию отца[3051]. Троцкий не попал и в киножурнал, который увидело множество людей по всему миру[3052]. Десятилетия спустя он сетовал: «Мне надо было приехать во что бы то ни стало»[3053]. Вполне верно, но он же впоследствии писал, что в тот день 22 января, когда его поезд задержался на вокзале в Тифлисе после известия о смерти Ленина, он хотел, чтобы его оставили одного. Осаждаемый делегацией местных должностных лиц, он поспешно сочинил короткий некролог:

И вот нет Ильича. Партия осиротела. Осиротел рабочий класс. Именно это чувство порождается, прежде всего, вестью о смерти учителя, вождя. Как пойдем вперед, найдем ли дорогу, не собьемся ли?.. Наши сердца потому поражены… безмерной скорбью, что мы все, великой милостью истории, родились современниками Ленина, работали рядом с ним, учились у него… Как пойдем вперед? — С фонарем ленинизма в руках[3054].

Красноречиво и, возможно, показательно как свидетельство чувства потери, охватившего Троцкого.

Троцкий, деморализованный интригами Сталина, вылившимися в его осуждение за фракционность на партийных форумах в январе 1924 года, благодаря смерти Ленина получал шанс обратить ситуацию в свою пользу и затмить всех, выступавших против него за закрытыми дверями, на самой большой арене — Красной площади. Он мог бы театрально явиться издалека, подобно Ленину, прибывшему на Финляндский вокзал, и воспользоваться своими талантами, чтобы мобилизовать страну, горевавшую о Ленине, наэлектризовать толпы и вывести революцию на новый этап. Не кто иной, как Троцкий, прежде на одном дыхании писал об «искусстве восстания», и теперь он мог бы обратиться к этому искусству, чтобы разорвать сжимавшееся вокруг него «кольцо» тех, кого он презирал как пигмеев. Во имя великого дела защиты революции он мог бы нарушить партийную дисциплину и огласить на Красной площади мнимое «Завещание» Ленина, сделав своей мантрой ленинское требование «переместить» Сталина с должности генерального секретаря, а затем объезжать один завод за другим, привлекая рабочих на свою сторону, как в 1917 году — и пусть попробуют его арестовать! Разумеется, чтобы поступить таким образом, Троцкий должен был воспринимать смерть Ленина как стратегическую возможность, а кроме того, он нуждался в убедительном сюжете о том, каким образом можно возродить великую социалистическую мечту, почему все его резкие перепалки с Лениным были случайностью и почему именно он (Троцкий) обладает уникальными возможностями для продолжения священного ленинского дела. Мягко говоря, трудная задача. Но кто мог сомневаться в том, что если бы Ленин обнаружил направленный против него заговор, то он бы осуществил переворот против своей собственной партии? Если бы на месте Троцкого находился Сталин, у него бы не хватило способностей для решительных уличных действий, необходимых для сплочения масс под своим знаменем. Разумеется, у Сталина не было в этом нужды: в его распоряжении и без того находились рычаги власти, сосредоточенные на Старой площади. Собственно говоря, Сталин перевел партийный секретариат на Старую площадь именно в январе 1924 года.

Сталину смерть Ленина предоставила возможность иного рода, и он ухватился за нее. 26 января в Большом театре, где собралось более 2 тысяч делегатов, начался II Всесоюзный съезд Советов, первый день работы которого был посвящен памяти Ленина. После Калинина (главы государства) и Крупской (вдовы Ленина) слово взял Зиновьев, выразивший восхищение тем, какое множество людей пришло проститься с Лениным, и посоветовавший всем неизменно задаваться вопросом: «что сделал бы на моем месте товарищ Ленин?». Но что сделал бы Зиновьев на месте Ленина? Это было неясно. Затем на трибуну поднялся Сталин, источающий дух мистического призвания. «Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада, — заявил он: это были его первые дошедшие до нас слова, произнесенные после кончины Ленина. — Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии». И теперь тем, кому выпала такая честь, предстоит испытание. «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь! — заявил Сталин. — Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!». Далее шли очередные коллективные клятвы: хранить диктатуру пролетариата, смычку рабочих и крестьян в рамках новой экономической политики, Союз Советских Социалистических Республик, Коммунистический Интернационал. И всякий раз Сталин давал коллективное обещание: «Мы с честью выполним и эту твою заповедь!»[3055]. Эти литургические заклинания Сталина резко выделялись не только на фоне унылой речи Зиновьева, обычно превосходного оратора, но и на фоне всех прочих выступлений[3056]. Впрочем, когда они были опубликованы в «Известиях», редактор лишил речь Сталина ее религиозной ауры[3057]. Возможно, чувства некоторых коммунистов были задеты. Однако по требованию Сталина как генерального секретаря «Правда» через три дня переиздала выступления во всей их полноте[3058]. Всего через несколько дней после смерти Ленина бывший семинарист уже применил формулу победы, которая навсегда вошла в его арсенал: посвятить свою жизнь и всю партию ревностному выполнению священных «заветов» Ленина.

Делегаты съезда Советов проголосовали за переименование Петрограда в Ленинград, возведение памятников Ленину по всему Союзу и издание его сочинений миллионными тиражами, а затем сделали перерыв на похоронную церемонию, состоявшуюся на следующий день, 27 января, и продолжавшуюся шесть часов на свирепом морозе, достигавшем –34ºC[3059]. В четыре часа вечера, когда гроб был установлен во временном деревянном мавзолее, все радиостанции и телеграфные линии передали сообщение: «Встаньте, товарищи! Ильича опускают в могилу!». Остановились все предприятия и транспорт: вся страна прекратила работу. Траурное молчание длилось в пять минут. В 4 часа 6 минут радиоволны разнесли новое сообщение: «Ленин умер — ленинизм жив!».

Полным ходом шло ретроспективное состязание за место ближайшего соратника покойного Ленина[3060]. Сталин произнес еще одну речь 28 января, на этот раз перед курсантами Кремлевского военного училища, в которой утверждал, что в 1903 году он получил от Ленина «простое, но глубоко содержательное письмо», которое он не сохранил и которое на два года предшествовало их реальному знакомству[3061]. В свою очередь, сторонники Троцкого размножали мнимое «Завещание» Ленина и раздавали его экземпляры членам партии, прибывавшим со всей страны на похороны в Москву. Именно люди Троцкого впервые назвали этот документ «Завещанием». Центральная контрольная комиссия 30 января ввела безусловный запрет на распространение документов, написанных Лениным[3062]. В тот же вечер II Всероссийский съезд Советов возобновил работу, на следующий день ратифицировав новую Конституцию СССР[3063]. Формально председателем Совета народных комиссаров СССР был назначен Рыков, однако стул Ленина в традиционном месте заседаний Совнаркома — на третьем этаже Сенатского дворца, стоявший прямо напротив двери в его бывший кабинет, остался пустым[3064]. И все же многое свидетельствовало о возвышении Сталина, включая и тот факт, что в его ведение перешел гараж особого назначения, обслуживавший руководство режима. Ничто не говорило о распределении власти более ясно, чем принадлежность малочисленных государственных машин. Кроме того, Сталин всегда проявлял особый интерес к автомобилям — от 6-цилиндрового «воксхолла» 1914 года, приобретенного в Англии для матери Николая II (после Февральской революции этой машиной пользовался Павел Милюков), до 12-цилиндрового Packard Twin Six (первоначально купленного для царской армии), на котором Сталин ездил в Царицыне. Вскоре Сталин решил закупить для руководства страны целую партию американских машин — линкольнов, кадиллаков, бьюиков — и паккард для себя самого. Паккарды оставались любимыми машинами Сталина не один десяток лет — тяжелые, но быстроходные[3065]. В то же время после похорон Ленина, в начале февраля 1924 года, Сталин взял отпуск.

Как ни странно, знаком возвышения Сталина стал именно отпуск Троцкого. Той зимой 1924 года Троцкий впервые посетил Абхазию и ее столицу, Сухум, на целительном Черном море. Троцкий был словно зачарован своим бегством. Его посетили на вилле «Синоп» («Синоптик»), расположенной на краю холма, окруженного ботаническим садом с сотнями видов флоры и фауны, свезенных дореволюционным владельцем со всего мира[3066]. «В столовой дома отдыха висели рядом два портрета, один в трауре — Владимира Ильича, другой — Л. Д. [Троцкого]», — писала Наталья Седова[3067]. Их хозяином был миниатюрный Нестор Лакоба, который почти ничего не слышал — слуховой аппарат ему почти не помогал, — но Троцкому был симпатичен этот прикидывавшийся человеком из народа коммунист, пользовавшийся большой любовью у своих соотечественников из Абхазии (которую в шутку называли Лакобистаном)[3068]. Лакоба навещал Троцкого почти каждый день, привозя ему апельсины, мандарины и лимоны и подолгу беседуя с ним. Впрочем, это кавказское гостеприимство имело обратную сторону: в день отбытия Троцкого из Москвы Дзержинский отправил телеграмму, в которой говорилось, что о поездке военного наркома в Сухум для поправления здоровья «стало широко известно даже за границей, и потому меня беспокоит возможность белогвардейских покушений на его жизнь». Из-за этих террористов-белогвардейцев Дзержинский даже потребовал, чтобы Троцкий находился в полной изоляции. В тот же день Лакоба получил письмо из Тифлиса, от закавказского партийного босса Орджоникидзе, который просил его «позаботиться» о Троцком и добавлял, что в Тифлисе «дела идут превосходно. Левая оппозиция потрясена до основания»[3069].

Троцкий, радуясь образцовому кавказскому гостеприимству, проявленному по отношению к нему в родных краях Сталина, судя по всему, не подозревал о стоявших за ним скрытых мотивов[3070]. Уже 23 января, в день прибытия Троцкого в Сухум, очень молодой сотрудник тайной полиции (г. р. 1899), уже ставший заместителем Грузинской ЧК, писал Ягоде в Москву о том, что он навестил Троцкого. Внешняя причина визита заключалась в намерении довести до сведения Троцкого, что тот должен выступить с речью (Троцкий, у которого еще держалась температура, обещал написать статью). На самом же деле он по собственной инициативе пытался проникнуть в мысли Троцкого. «Смерть Ильича сильно подействовала на него, — доносил этот сотрудник тайной полиции. — Он считает, что в данный момент особенно необходима сплоченность <…> Ленина может заменить только коллектив. Чувствует себя т. Троцкий неважно»[3071]. Этот расторопный грузинский чекист смиренно просил Ягоду, своего московского начальника, немедленно ознакомить с его донесением Сталина. А звали этого сотрудника тайной полиции… Лаврентий Берия.

Политический карантин Троцкого нарушила Крупская, приславшая ему теплую записку (29 января), в которой она отмечала, что около месяца назад, «просматривая Вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где Вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще раз просматривал сам. И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у В. И. к Вам тогда, когда Вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю Вам, Лев Давыдович, сил и здоровья и крепко обнимаю»[3072]. Это была та же Крупская, которая не более месяца назад раскритиковала недавние работы Троцкого, отрицая, что партия отчуждена от масс, и подчеркивая, что исходящие от него обвинения в бюрократизме не сопровождаются практическими предложениями, помимо пожелания заменить существующих должностных лиц сторонниками Троцкого[3073]. Но сейчас Крупская сделала демонстративный политический жест в пику Сталину[3074]. Однако Сталин отправил к Троцкому делегацию во главе с Михаилом Фрунзе, который должен был уведомить его, что он, Фрунзе, сменит лояльного первого заместителя Троцкого в военном наркомате, Эфраима Склянского[3075]. В Абхазии Троцкий в достаточной мере поправил здоровье, чтобы предаваться охоте — этому своему пристрастию, которое и уложило его в постель. Лакоба, сам отличный стрелок, распинался в главной местной газете «Заря Востока», что Троцкий «бьет уток на лету; в окрестностях Сухума от его глаза не ускользнули ни одно озеро или болото, в котором была дичь»[3076]. В то же время от глаз Лакобы не мог укрыться сам Троцкий, пока в середине апреля 1924 года он наконец не отбыл в Москву.

Ленинизм

Задним числом может показаться, что превращение тела Ленина в мумию, выставленную для обозрения в мавзолее около Кремлевской стены, было делом неизбежным, однако многие члены большевистской верхушки, если не большинство, возражали против этой идеи; решение об этом продвигал Дзержинский, председатель похоронной комиссии, который когда-то учился на католического священника и которого сейчас поддерживал семинарист Сталин. Дзержинский указывал, что «если наука в состоянии надолго сохранить человеческое тело, то почему бы этого не сделать», добавляя, что «царей бальзамировали только потому, что они были цари. Мы же сделаем это, потому что он был великий человек, не такой, как все»[3077]. Сохранение тела Ленина как священной реликвии, доступной для обозрения, требовало научных технологий чрезвычайно высокого уровня, которые были освоены не сразу; ведущий специалист в конце концов нашел новое решение, составив смесь из глицерина, спирта, воды, ацетата калия и хлорида хинина, которая и обеспечила сохранность тела[3078]. Для постройки постоянного мавзолея вместо временного, возведенного на скорую руку, режим нанял архитектора Алексея Щусева, известного проектом Казанского вокзала в Москве в стиле ар-нуво; тот, отталкиваясь от архитектуры древних майя, предложил заманчивый вариант в виде трех горизонтально расположенных кубов, соединенных коридорами[3079]. Внутри мавзолея должен был стоять наглухо закрытый стеклянной крышкой гроб, обитый красной тканью, с помещенным в нем телом Ленина, одетым не в его обычный буржуазный костюм, а в китель цвета хаки с прикрепленным к груди Орденом Красного Знамени, которым Ленин был награжден посмертно[3080]. Леонид Красин предложил устроить на мавзолее трибуну, с которой можно было бы выступать перед массами, и Щусев осуществил эту идею, хотя он сделал трибуну не по центру мавзолея, а с боков[3081]. Формально мавзолей открылся для посещения ближе к концу 1924 года[3082]. «Тело находится в идеальном состоянии», — восторгался Уолтер Дюранти из New York Times, отмечая особый предмет гордости советских профессоров: в отличие от мумий египетских фараонов, удалось сохранить не только тело, но и лицо. Как добавлял Дюранти, «бальзамировщики даже сумели изобразить на лице Ленина улыбку»[3083]. Эта жизнеподобная мумия человека, возведенного в разряд святых, впоследствии являлась невероятной ценностью для режима.

Таким неожиданным образом советский режим стал обладателем священного места огромной мощи на Красной площади. (Многие посетители мавзолея при виде Ленина принимали подобострастные позы[3084].) Между тем уже был открыт Музей Ленина[3085]. Некоторые его экспонаты не предназначались для публичного показа. Художник Юрий Анненков, которого пригласили отобрать фотографии для книги, увидел там стеклянный сосуд, в который был помещен «заспиртованный ленинский мозг <…> одно полушарие было здоровым и полновесным, с отчетливыми извилинами; другое, как бы подвешенное к первому на тесемочке, — сморщено, скомкано, смято и величиной не более грецкого ореха»[3086]. Музей стремился очеловечить фигуру Ленина в глазах публики, демонстрируя его детские снимки наряду с напоминаниями о героических эпизодах революции. «В стеклянной витрине лежит револьвер, из которого в него стреляли в 1918 году, — писал профессор из Чикаго, побывавший в музее вскоре после его открытия. — Выставлена и извлеченная из его тела пуля, а также медицинское заключение, подписанное врачами, проделавшими эту операцию»[3087]. Полным ходом шла и кодификация письменного наследия Ленина. По инициативе Московской партийной организации был создан неформальный Институт Ленина, но Сталин взял его под крыло центрального аппарата — отчасти для того, чтобы обеспечить институту более надежное финансирование, но главным образом с целью контролировать его деятельность[3088]. Повседневное руководство институтом с подачи Сталина стал осуществлять его помощник, знаток марксизма Иван Товстуха[3089]. Сталин заказал для института новое пятиэтажное здание в конструктивистском стиле на Советской пл., 1/3 (бывшей Тверской пл.) — это было одно из первых крупных общественных зданий, построенных после революции[3090]. Главным редактором Сочинений Ленина оставался Каменев, но скорейшей публикацией или сокрытием важнейших ленинских работ заведовал Товстуха[3091]. Всех, кто знал Ленина, просили прислать воспоминания о нем в Институт Ленина[3092]. Крупская отправила свои воспоминания на согласование Сталину; он издал их, не ознакомив ее со своими поправками[3093].

Складывавшийся канон нашел отражение в портрете Ленина в «Правде», скорее всего, вышедшем из-под пера Бухарина: Ленину приписывались скромность, неотразимая сила логики, верность своим принципам, вера в массы, настойчивость и сила воли[3094]. За кадром осталась его чрезвычайная жестокость. Ленин любил лишь людей «вообще», как удачно резюмировал в 1924 году в коротком очерке отправившийся по своей воле в изгнание писатель Максим Горький: «Его любовь смотрела далеко вперед и сквозь тучи ненависти»[3095]. Известно, что Молотов, работавший в тесном контакте и с Лениным, и со Сталиным, считал Ленина человеком «более суровым» и «строже» Сталина[3096]. Ленин был склонен считать себя ровней Марксу (как-то раз, когда один рабочий попросил у Ленина его фотокарточку на память об их встрече, Ленин достал из кармана значок с портретом Маркса). Но хотя гигантские портреты Ленина и Маркса по большим праздникам висели бок о бок на Красной площади, многие называли Маркса теоретиком, а Ленина — (всего лишь) практиком[3097]. Именно Сталин принял постулат об их равенстве. В апреле 1924 года он отправился прямо в пасть тигру, в Коммунистический университет им. Свердлова, где «левая оппозиция» Троцкого осенью 1923 года взяла верх на партийном собрании[3098]. Лекции Сталина были изданы в апреле-мае 1924 года под названием «Об основах ленинизма»[3099].

Сталин издавна нес на себе клеймо организатора, а не теоретика[3100]. Лишь немногие знали о его работе «Анархизм или социализм?» (1906–1907), целиком списанной с работы покойного Георгия Телия. Сейчас же, для своих лекций «Об основах ленинизма», Сталин многое позаимствовал из «Учения Ленина о революции», рукописи еще живого на тот момент Филиппа Ксенофонтова (не путать его с сотрудником ЧК Иваном Ксенофонтовым, не состоявшим с ним ни в каком родстве). Филипп Ксенофонтов (г. р. 1903), журналист и редактор, неожиданно отбыл в Ташкент среди слухов о том, что он протестовал против сталинского плагиата. (В частном письме Ксенофонтову Сталин выражал ему благодарность за его помощь; впоследствии Сталин отказал Ксенофонтову в разрешении ссылаться на это письмо[3101].) В 1924 году, находясь в Ташкенте, Ксенофонтов к десятилетию Первой мировой войны издал книгу «Ленин и империалистическая война 1914–1918 годов», в которой суть ленинизма излагалась почти точно так же, как в работе, опубликованной под именем Сталина[3102]. Как писал Ксенофонтов, ленинизм — это не только марксизм на практике, как считают многие, но и «наука революционной политики рабочего класса в условиях империализма, то есть теория и практика пролетарской революции»[3103]. Сталин давал более энергичное определение: «Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции»[3104]. Кроме того, Сталин совершенно определенно давал понять, что именно Ленин, а не Троцкий (и не Сталин), был причиной победы в 1917 году.

Троцкий, в мае 1924 года выступивший параллельно со Сталиным с книгой старых работ и свежих воспоминаний, занял совершенно иную позицию, нежели та, которой придерживался Сталин в своих поучениях[3105]. Его книга «О Ленине», как и следовало ожидать, была посвящена не столько Ленину, сколько якобы существовавшей особой близости в отношениях между ним и Троцким (как подчеркивалось в льстивой рецензии авторства одного из сторонников Троцкого)[3106]. Однако Троцкий выставлял себя вождем революции наряду с Лениным, несмотря на то что такие претензии снова и снова становились для него причиной неприятностей при жизни Ленина. Собственно говоря, из его книги выходило, что Ленин в октябре 1917 года следовал советам Троцкого. Это вызвало страшное возмущение. Молотов нападал на Троцкого за то, что тот изобразил Ленина как человека, часто ошибавшегося[3107]. Зиновьев выговаривал Троцкому за то, что тот ставил знак равенства между своими собственными ошибками на переговорах в Брест-Литовске в 1918 году и Польской войной, проигранной Лениным в 1920 году[3108]. Однако Зиновьев, который своим тщеславием, возможно, даже превосходил Троцкого, включил в свои воспоминания такие пассажи, которые осмелился бы протащить в печать только дурак. «Помню, как <…> в Париже мы <…> „пропивали“ выход книги В. И. — сидели до утра в кафе (хотя, честно говоря, не представляю, кто мог читать эту книгу, помимо горстки социал-демократов)», — писал он[3109]. Но еще чаще Зиновьев впадал в другую крайность — подобострастие, избыточное даже по стандартам складывавшейся ленинской агиографии: «Могуч, как океан, суров и неприступен, как Монблан, ласков, как южное солнце, велик, как мир, человечен, как дитя»[3110]. При всех своих ораторских талантах Зиновьев на письме выражался очень расплывчато, в противоположность Сталину.

То, что Сталин выигрывает бой за то, как подавать ленинизм, стало ясно уже весной 1924 года[3111]. «Книга тов. Сталина пока является, несомненно, лучшим пособием по ленинизму, хотя она и не носит, не в пример другим изданиям, громкого и претенциозного наименования», — указывалось в подписанной рецензии в «Большевике». Рецензент, Александр Слепков (г. р. 1899), был выпускником Коммунистического университета им. Свердлова, где Сталин читал свои лекции, как и Института красной профессуры (1924), первого высшего учебного заведения, в котором преподавание всех предметов — от литературной критики до естественных наук — было поставлено на марксистскую основу. Слепков воплощал в себе целевую аудиторию Сталина[3112]. Слепков осмеливался кое в чем критиковать труд генерального секретаря, но он давал особенно высокую оценку общей концепции книги, структуре и четкости каждой главы, лаконичности изложения и внятной формулировке основополагающего принципа партии как выражения «исторических интересов пролетариата»[3113].

«Письмо к съезду»

С 23 по 31 мая 1924 года в Большом Кремлевском дворце прошел XIII съезд партии, на котором присутствовало 1164 делегата (включая 748 с правом голоса), представлявших 736 тысяч членов партии. Из их числа лишь около 150 тысяч жили за городом, в том числе 61 тысяч — в центральных регионах России и на Украине. Во всей советской Белоруссии насчитывалось лишь около 3 тысяч членов партии, и примерно столько же их было на советском Дальнем Востоке[3114]. Несмотря на то что режим продолжал расти, его база оставалась поразительно узкой. В том, что касалось съезда, триумвират решил не рисковать: представители левой оппозиции, допущенные на съезд, имели только совещательный голос, а в президиум съезда в составе 42 человек из их рядов был выбран один только Троцкий[3115].

Все понимали, что этот съезд — первый после смерти Ленина — будет необычным, но делегаты все равно готовились к шоку. Крупская уже не первый месяц добивалась публикации «Завещания» Ленина, которое теперь называлось «Письмом к съезду»[3116]. Некоторые документы, продиктованные больным Лениным, уже были опубликованы, но это не относилось ни к взрывоопасным шести оценкам возможных преемников, ни к «Письму Ильича о секретаре», содержавшему призыв к снятию Сталина[3117]. Троцкий — единственный, высказавшийся за публикацию «Завещания», — вел заметки о ходе дискуссии. Каменев: «Печатать нельзя: это несказанная речь на П/Бюро. Не больше». Зиновьев: «Н. К. [Крупская] тоже держалась того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал (и думаю), что это исключено». Сталин: «Полагаю, что нет необходимости печатать, тем более что санкции на печатание от Ильича не имеется»[3118]. Вечером 21 мая, на традиционном пленуме ЦК накануне съезда, Каменев выступил с докладом от имени специальной комиссии по разбору ленинских документов[3119]. Стенограммы этого выступления не сохранилось. По словам аппаратчика Бажанова, Каменев зачитал «Завещание» вслух, после чего Зиновьев высказался в защиту Сталина, а Каменев, председательствовавший на дискуссии, поддержал его[3120].

Сталин предложил уйти в отставку. «Что ж, я действительно груб… — сказал он, согласно Троцкому. — Ильич предлагает вам найти другого, который отличался бы от меня только большей вежливостью. Что ж, попробуйте найти». Но зал был полон верных Сталину людей, и кто-то из них прокричал: «Ничего, нас грубостью не испугаешь, вся наша партия грубая, пролетарская»[3121]. Ловкий ход, но тем не менее все висело на волоске. Летом 1923 года, после «пещерного совещания», Сталин в запале заявил, что может отказаться от должности генерального секретаря, но это было сказано всего лишь в частном письме[3122]. Сейчас же дело происходило на пленуме, который был вправе снять его. Но Сталину повезло: предсъездовский пленум воздержался от этого[3123].

XIII съезд открылся 23 мая парадом пионеров — организацией для детей в возрасте от 10 до 16 лет — перед деревянным мавзолеем Ленина на Красной площади[3124]. В тот же день Сталин подписал экземпляр своей книги о Ленине для партийного босса Азербайджана на языке, на котором он больше ни с кем не говорил: «Моему другу и дорогому брату Кирову». С главным политическим докладом, как и на XII съезде, выступил Зиновьев, потребовавший от левой оппозиции публично отречься от своих взглядов[3125]. Затем слово взял Троцкий — его явление, как и на предыдущем съезде, вызвало продолжительные аплодисменты. Однако, получив возможность перейти в наступление и зачитать вслух «Завещание» Ленина, Троцкий не стал этого делать. Не пошел он и по пути отречения. Вместо этого Троцкий попытался обезоружить своих критиков, предложив им примирение. «Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии, — заявил он. — Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач <…> Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала». Парафразируя английскую поговорку «это моя страна, права она или нет», он закончил свою речь словами: «это моя партия»[3126]. Этот жест дорого обошелся ему. Его упрекнула даже Крупская, отметив, что, если партия всегда права, ему не следовало инициировать уже полгода продолжавшиеся дебаты о новом курсе[3127]. В формальной резолюции левая оппозиция снова осуждалась как «мелкобуржуазный уклон». Ходили слухи, что по числу поданных голосов Троцкий оказался лишь 51-м из 52 членов нового Центрального комитета, хотя это могла быть клевета, распускавшаяся Сталиным, потому что режим демонстративно нарушил традицию и не стал оглашать итогов голосования[3128].

Предсъездовский пленум принял решение не оглашать «Письмо к съезду» на заседаниях съезда, а ознакомить с ним каждую делегацию по отдельности[3129]. Это означало, что ход соответствующих дискуссий мог и не попасть в стенографический отчет о съезде, составлявшийся под контролем сталинского секретариата. И все же кое-что можно найти в мемуарах. «Письмо зачитали, все были потрясены», — вспоминал Александр Мильчаков (г. р. 1903), комсомольский функционер, отмечавший, что его северо-кавказская делегация попросила еще раз зачитать ей текст «Завещания». «После повторного прочтения последовало предложение от чтецов: учитывая тяжелое положение страны и партии, состояние Коминтерна, и то, что тов. Сталин обещал учесть критику тов. Ленина, есть предложение просить тов. Сталина остаться на посту генерального секретаря. Северокавказская делегация с этим согласилась»[3130]. Аналогичные заявления прозвучали 25 мая, на собрании делегатов из Центрального промышленного района и Поволжья (на котором председательствовали Исай (Филипп) Голощекин и Николай Угланов, сторонники Сталина), и 26 мая, на собрании делегатов с Урала, из Сибири, с Дальнего Востока, из Башкирии и Вятской губернии (под председательством Михаила Лашевича, верного зиновьевца). Эти тщательно срежиссированные собрания проглотили заверения в том, что Сталин признал критику со стороны Ленина и обещал изменить свое поведение, как и утверждения, что он уже исправляется, что на него возложено колоссальное бремя и вообще что какими бы ни были у Ленина причины для беспокойства, время показало, что Сталин не злоупотребляет своей властью, так как не способен на это в силу своей природы[3131]. Новый Центральный комитет, избранный съездом, единогласно проголосовал за переизбрание Сталина генеральным секретарем[3132]. Формально был отменен даже ввод Зиновьева и Троцкого в оргбюро по итогам «пещерного совещания».

Если, вопреки мифу, «Завещание» Ленина широко читалось и обсуждалось, то многие разоблачительные документы держались в секрете. Так, группа безработных рабочих обратилась с письмом к товарищам Зиновьеву, Каменеву и Сталину (в алфавитном порядке), упрекая их: «Никто из вас, товарищи, серьезно не заговорил об армии миллионной безработных»[3133]. Тщетно требуя, чтобы их письмо было зачитано на съезде, авторы добавляли: «Просим дайте работу, дайте кусок хлеба заработать, чтобы семья от голода не умерла там где есть уже „шик“ и „блеск“»[3134]. Едва ли менее слабым был и гнев в деревне. «Вам, красным палачам, следовало бы знать, что паровой котел крестьянского терпения рано или поздно взорвется, — кричал в 1924 году разъяренный крестьянин агитатору, согласно полицейской сводке. — Вам следовало бы знать, что крестьяне проклинают вас, захватчиков, в утренних молитвах <…> Где правда? Где справедливость? Зачем вы дурачите нас такими словами, как свобода, земля, мир, равенство?»[3135].

Уроки фашизма

Фашизм представляет собой еще один состоявшийся в годы Первой мировой войны массовый бунт против конституционного либерального строя наряду с большевизмом. Еще в 1922 году Бенито Муссолини, несмотря на то что лучший результат, который показала его фашистская партия на открытых выборах, составлял 35 из 500 мест в парламенте, требовал, чтобы его назначили премьер-министром, угрожая повести на Рим орды одетых в черные рубашки squadristi. Чернорубашечники были легко вооружены, а их число преувеличивалось[3136]. Планируемый «марш» являлся колоссальным блефом, актом психологической войны, и казалось, что король Виктор Эммануил III был готов бросить армию на разгон этих громил. Однако король не решился на возможное кровопролитие, а хорошо оснащенная армия не стала действовать без приказа[3137]. Напротив, генералитет, а также влиятельные деловые круги, папа и даже некоторые конституционалисты считали, что Муссолини следует дать шанс «восстановить порядок» в качестве противоядия от левых. Король, пребывавший в колебаниях, дал Муссолини телеграмму о том, чтобы тот попросил сделать его премьер-министром в составе коалиционного правительства (хотя в палате депутатов заседало всего 35 фашистов)[3138]. 30 октября 1922 года 39-летний вождь фашистов прибыл в столицу в шикарном спальном вагоне, сойдя на последней станции перед Римом, в который он затем явился как будто пешком. У Муссолини едва не сдали нервы; один из товарищей призывал его крепиться[3139]. Лишь после его назначения премьер-министром около 20 тысяч фашистов действительно маршем вошли в Рим. Многие из них не сумели найти сборные пункты, а у многих из тех, кто все-таки пришел, не было ни оружия, ни еды. После того как squadristi прошли по Риму в парадном строю как завоеватели, салютуя на древнеримский манер Могиле неизвестного солдата и королевскому дворцу (вытянув правую руку), Муссолини распустил их по домам[3140]. Но их присутствие в Риме породило миф об успешном перевороте.

Фашизм был загадкой для московских коммунистов. Емельян Ярославский — председатель на процессе безумного садиста и неудавшегося властителя Монголии барона фон Унгерн-Штернберга — 3 октября 1922 года писал из Рима Ленину, предсказывая, что итальянские фашисты готовы взять власть, подчеркивая, что их организационные способности оказывают влияние на рабочих, которым «импонирует» сила фашизма, и добавляя, что «нашим итальянским товарищам» (то есть итальянским коммунистам) «есть кой-чему поучиться» у фашистов[3141]. Однако проницательное предположение Ярославского о том, что фашизм — движение правых сил, способное привлечь рабочих и крестьян, не произвело в Москве большого впечатления. Вместо этого «Известия» начиная с 31 октября и в течение нескольких последующих дней перепечатывали речи деятелей Коминтерна, подчеркивавших, что Муссолини — выходец из социалистов (а не из коммунистов), и связывавших итальянскую Социалистическую партию с фашистским триумфом[3142]. Муссолини, этот социалист-отступник, вскоре приучился носить фраки, воротники-стойки и гетры подобно классовым врагам из буржуазии, тем самым, по видимости, подчеркивая существование связи между социализмом и фашизмом. Это поверхностное впечатление, в основе которого лежали биография Муссолини и его костюм, в умах коммунистов подкреплялось приверженностью германских рабочих социал-демократам, особенно во время неудачного коммунистического путча осенью 1923 года. Однако в реальности фашизм и социал-демократия были непримиримыми врагами. (Собственно говоря, как отмечал один историк, «и большевизм, и фашизм — это социалистическая ересь»[3143].) Более того, в Италии фашистов привели к власти не социал-демократы, а традиционные правые, в то время как коммунисты раскололи левый лагерь и гальванизировали правых и в Италии, и в Германии.

Неспособность Сталина понять сущность фашизма давала о себе знать самым прискорбным образом. Он следовал примеру Ленина, который утверждал, что из всех контрреволюционеров наиболее опасны левые небольшевики — меньшевики, эсеры и прочие умеренные, — потому что они скрываются под маской социализма. Этот раскол в левом лагере, стоявший за неверным пониманием фашизма, был институционализован в глобальном масштабе на V конгрессе Коминтерна, который проходил с 17 июня по 8 июля 1924 года в нарядном Андреевском зале Большого Кремлевского дворца с участием 504 делегатов от 46 партий и из 49 стран. Конгресс проводился под недвусмысленным лозунгом «большевизации»: это означало, что партиям, входившим в состав Коминтерна, было приказано перестраиваться в соответствии с ленинскими принципами в целях борьбы с «мелкобуржуазным уклоном», а также русификацию Коминтерна, способствующую тому, что в его рамках возрастала роль Сталина (который не знал немецкого)[3144]. Сталин занял место Троцкого в исполкоме Коминтерна[3145]. Поток бесконечной критики в адрес Троцкого и его зарубежных «марионеток» прервал делегат от Французского Индокитая: «Чувствую, что товарищи еще недостаточно осознали идею о том, что судьба пролетариата всего мира <…> тесно связана с судьбой угнетенных колониальных народов». Его звали Нгуен Ай Куок, хотя он был более известен как Хо Ши Мин[3146]. Несмотря на напряженную атмосферу, делегаты закрыли конгресс совместным пением «Интернационала». Кроме того, делегатам конгресса показали мумию Ленина, а одно из заседаний прошло на Красной площади и ораторам пришлось выступать с мавзолея[3147]. Однако V конгресс в первую очередь важен тем, что он институционализовал точку зрения, выраженную Зиновьевым в своей речи, о том, что «фашисты — правая рука, а социал-демократы — левая рука буржуазии». Сталин в своем выступлении тоже подчеркнул этот момент, указывая, что Коминтерну нужна «не коалиция с социал-демократией, а смертельный бой с ней, как с опорой нынешней фашизированной власти»[3148].

Если итальянский фашизм преподает важный урок, указывая на пагубную ограниченность сталинского ума, то его история содержит еще один прозрачный урок: о том, как происходит укрепление диктатуры. В апреле 1924 года сторонники премьер-министра Муссолини получили по всей стране 66,3 % голосов, в то время как социалистам и коммунистам досталось всего 14,6 %, а католической партии — 9,1 %. В результате фашисты получили 374 из 535 мест в парламенте. 30 мая Джакомо Маттеотти, отпрыск богатой семьи из Венето, выпускник болонского факультета права и лидер Унитарной социалистической партии, постоянно критиковавший Муссолини и пользовавшийся огромным престижем, обвинил фашистов в запугивании противников и откровенных подтасовках и потребовал аннулировать итоги выборов. «Я все сказал, — так он закончил свое выступление. — Теперь можете готовить речь на моих похоронах»[3149]. Одиннадцать дней спустя его запихнули в машину, нанесли ему множество ударов мясницким ножом и забили до смерти. Его труп был обнаружен два месяца спустя, 16 августа, в неглубокой могиле примерно в двадцати милях от Рима. Мотивы его убийства остаются туманными[3150]. Но причастность фашистов была установлена очень быстро: почти сразу же были арестованы пятеро головорезов, связанных с фашистской тайной полицией. Тема соучастия Муссолини или по крайней мере того, что он знал о преступлении заранее, стала предметом спекуляций: никаких доказательств ни «за», ни «против», так и не было найдено, но это убийство похоронило его тайные интриги по расширению своей коалиции и поставило его правительство на грань краха. В городах прошли антифашистские демонстрации, ходили слухи о всеобщей забастовке, а многие сторонники Муссолини в палате депутатов из числа центристов сняли значки фашистской партии. (Тосканини отказался исполнять в «Ла-Скала» фашистский молодежный гимн Giovinezza, заявив, что оперный театр — «не биргартен»[3151].) Муссолини отвечал на вопросы уклончиво. К декабрю 1924 года многие считали, что его ждет отставка. Однако король отказался смещать его, и тогда парламентские депутаты-антифашисты демонстративно покинули Палату и направились на Авентинский холм, куда в Древнем Риме удалялись плебеи, желая отмстить патрициям[3152]. Этот безрассудный поступок напоминал события в октябре 1917 года, когда меньшевики и эсеры ушли со съезда Советов.

Лидер антифашистов в итальянском сенате «выступал за арест Муссолини путем путча», как указывал один историк, однако большинство антифашистов не желало прибегать к экстралегальным мерам[3153]. В то же время на Муссолини давили твердолобые фашисты, осуждавшие идиотское убийство Маттеотти, призывавшие к полному фашистскому обновлению страны и угрожавшие ему новым походом на Рим и переворотом[3154]. 3 января 1925 года Муссолини выступил в палате депутатов, заявив: «Объявляю перед этим торжественным собранием и перед всем итальянским народом, что я и только я несу политическую, моральную и историческую ответственность за все случившееся». Он предложил депутатам предъявить ему обвинения. Но депутаты этого не сделали. Уже 10 января своим указом он запретил все партии, кроме фашистской, и ограничил свободу печати. Кроме того, он отказался впускать своих оппонентов обратно в парламент и заявил, что их мандаты вследствие их отступничества утратили силу. Лишь сейчас Италия превратилась из конституционной монархии в однопартийную диктатуру. Членство в фашистской партии стало обязательным условием для получения должности в университетах и школах. Вскоре Муссолини начал называть себя «дуче». Фашисты захватили власть, обратив кризис, связанный с убийством Маттеотти, против своих противников, а не в 1922 году, когда состоялся поход на Рим.

В истории бывают такие моменты, которые могли бы стать поворотными точками, но не стали ими или же стали поворотом в другую сторону: именно это произошло в 1924 году одновременно и в фашистской Италии благодаря расколу в парламенте, а также королю, и в Советском Союзе благодаря Зиновьеву и Каменеву. Одним из тех моментов, когда Сталин был уязвим, являлся съезд, а на предсъездовском пленуме Сталин просил об отставке, и потому Зиновьев и Каменев вполне могли включить этот вопрос в повестку дня съезда. Они не могли не осознавать сталинских амбиций[3155]. Может быть, они довольствовались уверенностью в том, что оглашение ленинского «Завещания» подорвало позиции Сталина. И все же одного приспособленчества могло бы хватить для того, чтобы они воспользовались «Завещанием» и свалили генерального секретаря. В случае Италии не исключено, что политическая гибель Муссолини позволила бы шаткой парламентской системе пережить напор со стороны уличных отрядов и беспомощность короля, хотя, с другой стороны, крах Муссолини мог бы расчистить дорогу для прихода к власти таких, как Роберто Фариначчи, который был самым напористым и мерзким из местных фашистских боссов и вполне мог бы устроить еще более радикальную фашистскую социальную революцию. В случае СССР удаление Сталина могло бы оказаться временным, с учетом бесцветности его соперников; впрочем, по той же самой причине оно могло повлечь за собой постепенный развал державшегося на нем однопартийного режима.

Подобно тому, как Муссолини восторжествовал во время кризиса Маттеотти, так и Сталин пережил оглашение ленинского «Завещания», но ему не удалось выйти сухим из воды. Почти 1200 делегатов XIII партийного съезда стали свидетелями его унижения. Многие из них, несомненно, поведали о случившемся трем четвертям миллиона членов партии, которых они представляли. Упоминание о «Завещании» Ленина появилось даже в парижской газете эмигрантов-меньшевиков «Социалистический вестник» (24.07.1924)[3156]. До всего мира стало доходить, что Ленин требовал смещения Сталина.

Советская геополитика

В Москве не было простых ответов на то обстоятельство, что СССР представлял собой альтернативный будущий глобальный строй, но существующий строй никуда не делся[3157]. К середине 1920-х годов советское государство признали уже около двадцати стран, включая почти все крупные державы — Германию, Великобританию, Францию, Италию (но не США) — а также Японию и Польшу, но никто из них не видел в коммунистической диктатуре близкого, надежного партнера. Да и были ли они способны на это, с учетом поведения СССР?[3158] В каком-то смысле Советский Союз, стремясь перехватывать и расшифровывать радиопередачи иностранцев и их почту, не отличался от всех стран того времени. Специальный криптографический отдел оказался в состоянии еще с 1921 года читать зашифрованные телеграммы иностранных посольств из Москвы в Берлин и в Анкару, в то время как польский шифр был взломан в 1924 году (а в 1927 году — японский); доступ к этой переписке лишь укреплял и без того глубоко циничное советское отношение к «дипломатическим связям» как к взаимодействию с врагом[3159]. В то же время англичане взломали советский шифр и могли сравнивать внутренний коммунистический дискурс с внешними увертками советской власти, что подрывало и без того низкое доверие к ней. Впрочем, Сталин в отличие от своих любопытных зарубежных партнеров слабо осознавал необходимость в одновременном выстраивании доверия в международных делах и мало интересовался этим. Если иностранные посольства на советской земле считались троянскими конями империализма — даже заключение жизненно важных торговых договоров не обходилось без подозрений в шпионаже и подрывной работе со стороны «агентов империализма» — то советские посольства за рубежом служили базами для организации коммунистических путчей в других странах, несмотря на наличие у СССР дипломатических и экономических отношений с теми же странами[3160].

Особое место занимала Монголия как единственная зарубежная страна, в которой тоже произошла коммунистическая «революция». После смерти Ленина германский посол граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау возложил на его гроб венок от имени всего московского дипломатического корпуса, однако монгольский посол принес отдельный венок «Мировому вождю трудящихся, другу и защитнику малых народов»[3161]. В 1924 году умер Богдо-гэгэн, квазимонархический глава монгольского государства; ему было 55 лет. Власти не разрешили производить традиционный обряд поиска его нового воплощения. Вместо этого под присмотром СССР была провозглашена «Монгольская Народная Республика»[3162]. Номинальные руководители Монголии и до этого были марионетками в руках советских «советников»[3163]. После создания монгольского аналога ОГПУ начались чистки, вдвое сократившие численность Монгольской Народной партии; за этим последовало немало таинственных смертей, включая смерть нескольких из тех монгольских революционеров, которые обратились за помощью к советской власти. Сотрудник германского министерства иностранных дел, посетив Монголию, обнаружил, что она «практически движется к превращению в российскую губернию»[3164]. Несмотря на то что предпринимавшиеся под советским руководством попытки создать единый централизованный торговый кооператив провалились, а в школы ходило всего 400 монгольских детей, были созданы инструменты идеологической обработки: 10 ноября 1924 года вышел первый номер газеты на монгольском языке, органа Монгольской Народной партии — в сибирском городе Иркутске[3165]. Строительство социалистического строя в стране пастухов и монахов влекло за собой глубокие проблемы для коммунистической идеологии, равно как и практики. Впрочем, в первую очередь монгольский сателлит был призван служить интересам советской безопасности как передовая база национального освобождения в Азии.

Что касается Европы, мечта о новых коммунистических путчах не умерла вместе с фиаско в Германии и Болгарии. Петерис Кюзис, известный как Ян Берзин, бывший латышский стрелок и глава советской военной разведки, весной 1924 года внедрил в Эстонию около шестидесяти оперработников для подготовки захвата власти эстонскими коммунистами[3166]. Впрочем, эстонская контрразведка ускорила проникновение в местное коммунистическое подполье и 10–27 ноября 1924 года состоялся процесс над 149 местными коммунистами, обвинявшимися в участии в нелегальной коммунистической организации (партия была запрещена) и в агентурной работе на СССР. Семеро из них были оправданы, но остальные получили суровые приговоры: один человек был приговорен к казни, 39 — к пожизненному заключению и 28 — к 15 годам тюрьмы.

Тем не менее инспирированный Москвой путч состоялся[3167]. В понедельник 1 декабря еще перед восходом солнца мелкие отряды общей численностью в несколько сотен человек — члены подпольных прибалтийских коммунистических партий, вооруженные моряки советского торгового флота, персонал советского консульства — атаковали стратегические позиции в Таллине, столице Эстонии[3168]. Путчисты в темноте гонялись вокруг казарм за полуодетыми военными, бросали в них гранаты с невыдернутыми чеками и забирались в танки, не понимая, что выезды из танковых гаражей заблокированы[3169]. Тем не менее коммунистическим отрядам удалось почти два часа удерживать главный железнодорожный вокзал, на котором они убили министра железных дорог (который прибыл, чтобы узнать, в чем дело), и захватить резиденцию главы правительства и военный аэродром. Однако сопутствующее восстание рабочих так и не состоялось. К десяти утра с путчем было покончено[3170]. По официальным данным, в сражениях погибло 12 из более чем 250 путчистов; еще больше умерло впоследствии и около 2 тысяч человек было арестовано в ходе многомесячных облав. Некоторые бежали в СССР. Советская пресса печатала фантастические известия о том, что восстание эстонских рабочих было подавлено «белогвардейской буржуазной кликой»[3171].

Как раз в тот момент Сталин разразился в «Правде» (20.12.1924) еще одной антитроцкистской статьей, которая была переиздана как предисловие к его сборнику «На путях к Октябрю» (январь 1925 года) под названием «Социализм в отдельной стране», из которого следовало, что такое возможно[3172]. Сталин уже заявлял это на VI съезде партии в августе 1917 года, а сейчас, по сути, он всего лишь обосновывал семилетнее существование советской власти. Ленин тоже тихо пришел к мнению о том, что при необходимости социализм можно построить в одной стране[3173]. Даже Троцкий в неопубликованной лекции, прочитанной весной 1923 года в Коммунистическом университете им. Свердлова, указывал: «если бы весь мир провалился, кроме России, погибли бы ли мы?.. Нет, не погибли бы при наших средствах, при условии, что мы являемся шестой частью земного шара»[3174]. Правда, в цикле работ Сталина «Об основах ленинизма», печатавшихся в «Правде» еще в апреле-мае 1924 года и изданных отдельной книгой под названием «О Ленине и ленинизме» (май 1924 года), содержался пассаж, отрицавший возможность социализма в одной стране, но он был исключен из второго издания, вышедшего в конце 1924 года[3175]. Более того, Сталин лишь декларировал возможность первоначального построения социализма в одной стране, так как он отмечал, что «окончательная» победа социализма потребует помощи пролетариата нескольких стран и что мировая революция все же состоится — скорее всего, в результате восстаний в странах, угнетаемых империализмом, которым, возможно, понадобится помощь со стороны СССР. По этой причине победа социализма в одной стране, по сути, «носила международный характер», а на Россию была возложена особая миссия, на этот раз в революционном обличье[3176]. Эта статья стала самой недопонятой из работ Сталина, но в момент ее первого издания она не вызвала никаких споров[3177].

Европейская меньшевистская газета «Социалистический вестник» впоследствии скандализовала позицию Сталина, подавая ее как «кукиш Европе — мы справимся сами»[3178]. Подобные настроения глубоко укоренились в России. В международных делах Российская империя колебалась между стремлением к оправданию союзов с западными странами и стремлением к выполнению своего собственного, мессианского предназначения в своем собственном пространстве в качестве наследницы и Византийской империи, и великих евразийских империй монголов. Заявление Сталина о социализме в одной стране на первый взгляд выглядело именно такой декларацией независимости — Советский Союз способен идти вперед, не дожидаясь революции на Западе, — и, соответственно, потаканием старым представлениям о России как об обширном и самодостаточном пространстве. Однако осадная тактика отнюдь не делала Россию свободной от Запада: последний оставался сильнее и, следовательно, по-прежнему был геополитической угрозой, в то же время обладая передовой техникой, без которой не могла обойтись Россия (а теперь СССР). Подход «крепость Россия», несмотря на его заманчивость, никогда бы не сработал, и Сталин понимал это ничуть не хуже Троцкого. Суть идеи Сталина о «социализме в одной стране» заключалась не в каком-то воображаемом желании показать нос Западу, а в отрывке, в котором он объяснял относительную легкость большевистской победы, ссылаясь на три условия, связанные с Первой мировой войной: существование двух «империалистических групп, англо-французской и австро-германской», решительная схватка которых не позволила им обратить серьезное внимание на революцию в России; порожденное в России ненавистной войной всеобщее стремление к миру, благодаря которому в пролетарской революции стали видеть путь к выходу из конфликта; и вызванные войной мощные пролетарские движения в империалистических странах, сочувствовавшие революции в России[3179]. Иными словами, Сталин, демонстрируя примитивное понимание фашизма, проистекавшее из классового анализа, в то же время осуществил идеологический прорыв, связав революцию не только с борьбой классов, но и с войной.

Помимо этого, Сталин осознавал, что мировая революция дает Советскому Союзу орудие для того, чтобы осуществить особую глобальную миссию и вырваться из своего замкнутого геополитического пространства. Еще со времен старинного Московского государства Россия расширялась за счет более слабых соседей (Швеции, Польши, Османской империи, Китая), при этом неизменно прикрываясь заботой о безопасности своих протяженных границ. То, что попахивало чистейшим авантюризмом — рывок в Среднюю Азию, а затем и в Маньчжурию, где Россия построила железную дорогу для сокращения пути во Владивосток, — можно было рассматривать как логическое завершение этого продвижения, которому иначе пришлось бы остановиться в пустоте[3180]. Большевистское подстрекательство мировой революции в каком-то смысле представляло собой финальное проявление «оборонительного» экспансионизма. Но если границы царской России были уязвимы для иностранных держав, поднимавших на борьбу с царизмом его внутренних врагов, то теперь непосредственными соседями Советского Союза стало множество полноценных антисоветских государств: Эстония, Латвия, Литва, Финляндия, Польша, Румыния. Эти страны, известные на советском жаргоне как «лимитрофы», ставили перед великими державами необходимость заручиться сотрудничеством со стороны малых государств в случае нового военного вторжения в СССР, но в советских глазах это делало малые государства не более чем пешками в замыслах мирового империализма. Сталин затевал путч в Эстонии отчасти в стремлении лишить антисоветские силы базы для операций в Прибалтике[3181]. Согласно одной советской разведсводке, Финляндия в 1924 году провела совещание с тремя прибалтийскими странами с целью обмена разведданными по СССР, добытыми станциями прослушивания в Хельсинки, Риге, Таллине, Львове и Вильно, и путем вербовки агентов среди родственников эмигрантов, надеявшихся воссоединиться со своими родными и близкими в эмиграции[3182]. (Подобные разведсводки усиливали склонность считать независимость бывших территорий Российской империи незаконной[3183].) Учетом позиции России в мире объясняется и на первый взгляд непонятный несдерживаемый энтузиазм Сталина по отношению к коммунистическому путчу в Германии, в котором он видел еще и удар по независимой Польше и Прибалтике.

Сталин выступил с показательными замечаниями о неудавшемся путче в Эстонии на состоявшемся 19 января 1925 года пленуме ЦК в ходе дискуссии об оборонном бюджете. Помимо этого, он включил в повестку дня пленума вопрос о дальнейшем пребывании Троцкого в должности военного наркома и главы Реввоенсовета[3184]. Троцкий, не желая дожидаться увольнения, 15 января подал прошение об отставке и снова уехал в субтропическую Абхазию[3185]. Каменев коварно предложил, чтобы в военном ведомстве Троцкого заменил Сталин; но тот не собирался бросать партийный аппарат или переключать свое внимание на другие сферы ответственности[3186]. Военным наркомом стал первый заместитель прежнего наркома Михаил Фрунзе, недавно ставший кандидатом в члены политбюро и уже руководивший повседневной работой военного наркомата[3187]. Однако этот пленум не менее примечателен и тем, что на нем говорилось по поводу Эстонии. Сталин указывал, что «люди начали там действовать, немного нашумели, попытались чего-то достичь, но все говорит о том, что в отсутствие Красной армии, сохраняющей сплоченность и бдительность и создающей факты [на местах], ничего серьезного не получится». К этому он добавлял, что «Наше знамя остается по-старому знаменем мира. Но если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки, — нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить. Отсюда вывод: быть готовыми ко всему, готовить свою армию, обуть и одеть ее, обучить, улучшить технику, улучшить химию, авиацию, и вообще поднять нашу Красную Армию на должную высоту. Этого требует от нас международная обстановка»[3188].

Сталин вновь обратился к своей теме войны и революции после первой годовщины смерти Ленина (21 января 1925 года), когда Политическое управление Красной армии всего через несколько дней после того, как перестало подчиняться Троцкому, опубликовало список рекомендуемой литературы, в котором на первом месте стояла работа Сталина «О Ленине и ленинизме»[3189]. «Это может показаться странным, но это — факт, товарищи, — сказал Сталин 27 января на московской партийной конференции. — Если бы две основных коалиции капиталистических стран во время империалистической войны в 1917 году, если бы они не вели между собой смертельной борьбы, если бы они не вцепились друг другу в горло, не были заняты собой, не имея свободного времени заняться борьбой с Советской властью, — едва ли Советская власть устояла бы тогда. Борьба, конфликты и войны между нашими врагами — это, повторяю, наш величайший союзник»[3190]. Так родилась советская геополитика.

Провал попыток сближения с Европой

То, что Сталину казалась заманчивой идея войны между капиталистическими державами, открывавшей для СССР неожиданные возможности, понятно. Казалось, что перед коммунистами вставала та же дилемма, которая преследовала внешнюю политику царской России: а именно ориентироваться ли на Германию, как советовал Дурново, или на Англию и Францию, как в итоге поступил злосчастный царский режим[3191]. Сталин вслед за Лениным видел в Англии главный оплот глобального империализма, преломляя характерную для Российской империи англофобию сквозь призму марксизма-ленинизма. Более того, перспективы нового франко-российского альянса померкли не только потому, что коммунистический режим был пугалом для Франции, но и из-за снижения стратегической ценности России вследствие возрождения польского государства по другую сторону от Германии; ради сдерживания Берлина Париж сделал ставку на партнерство с Варшавой. В свою очередь, Сталин стремился не столько сдерживать германскую мощь, что служило обоснованием для союза между царским режимом и Францией, сколько пользоваться Германией как источником солидарности в противостоянии с Версальской системой и новых технологий. Однако Сталина ожидал неприятный сюрприз: два противостоявших друг другу блока, поставивших царскую Россию перед судьбоносным выбором, не дали СССР такой возможности.

Сначала Советскому Союзу пришлось поманеврировать. Сталин презирал требования капиталистических держав, особенно Англии, о включении в двусторонние соглашения положений о запрете пропаганды — сами англичане неустанно вели пропаганду против таких проявлений внутренней советской политики, как репрессии, как будто бы их собственная полиция не избивала бастующих рабочих, — но Советы проглотили это требование и символически отказались от коминтерновской пропаганды в Британской империи[3192]. Это обеспечило долгожданное дипломатическое признание, состоявшееся в феврале 1924 года, а также полученное 8 августа 1924 года от первого в истории Великобритании лейбористского правительства согласие на выработку проекта торгового договора, согласно которому Англия получала в торговле с СССР статус наибольшего благоприятствования, в обмен на что СССР должен был получить крупные займы, хотя лишь после успешного завершения переговоров по статусу царских долгов[3193]. Но прежде чем вторая из этих сделок была заключена, в Англии 29 октября состоялись парламентские выборы, проигранные лейбористами (к чему тайно приложила руку британская разведслужба). Новым премьер-министром стал тори Стэнли Болдуин. Новый британский министр иностранных дел Остин Чемберлен направил в Москву официальную ноту, в которой указывалось: «Правительство Его Величества нашло, что оно не может рекомендовать эти договоры на рассмотрение парламента или предложить их Королю для ратификации Его Величеством». Затем всплыло приписывавшееся Зиновьеву поддельное письмо, как будто бы подтверждавшее факт подрывной деятельности Коминтерна на Британских островах, а также политических заигрываний лейбористов с Москвой[3194]. Если в Великобритании против договора выступали заинтересованные антикоммунистические круги, то в СССР отнюдь не все коммунисты ценили те возможности, которые открывались в случае выплаты английским капиталистам-кровососам долгов проклятого царского режима[3195]. И все же от силы главных капиталистических стран нельзя было отмахнуться[3196]. Запад располагал технологиями.

Кроме того, Москва установила торговые связи с Берлином, которые увенчались дипломатическим признанием и перспективой модернизировать советскую промышленность при помощи со стороны немцев, но и на эти отношения свою длинную тень отбрасывал Коминтерн — особенно попытка коммунистического переворота в Германии[3197]. В то время как Берлин негодовал из-за того, что немецкие коммунисты втайне вступили в альянс с германскими правыми националистами против Веймарской республики, советскую власть бесило стремление Германии примириться с Западом. Прозападные германские элементы в секретном документе, попавшем в руки советской военной разведки, утверждали: «Нет сомнения, что Москва готова пожертвовать интересами Германии»[3198]. Но наряду с этим существовала и «восточная школа» германской дипломатии, которую представлял немецкий посол в Москве граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, прежде поддерживавший Колчака и прочие антибольшевистские силы, но еще до их окончательного разгрома стремившийся выжать максимум пользы из большевистского режима[3199]. Еще в те дни, когда Брокдорф-Ранцау был первым министром иностранных дел веймарской Германии, он возглавлял германскую делегацию на версальских переговорах 1919 года, публично утверждал, что объявление Германии единственным виновником войны — ложь, и предупреждал, что условия Версальского мира породят в Германии сочетание национализма с социализмом[3200]. Он усматривал в тесных связях с советским режимом возможность освободиться от французского диктата, навязанного Германии Версальским договором, и вернуться к претворению в жизнь особой германской миссии в мире. Вообще говоря, большевизм был для него противен, но его возмущало все французское, кроме коньяка, и он беспокоился, что его коллеги в Берлине приведут Германию в британский лагерь, тем самым толкнув Советы в объятия Франции, что станет повторением фатального сценария войны на два фронта. У графа имелось много общего с Чичериным — тоже аристократом, — вплоть до того, что оба они работали в одни и те же ночные часы (они нередко встречались после полуночи)[3201]. Но что самое важное, па-де-де Чичерина с Брокдорфом-Ранцау вполне отвечало англофобским и германофильским ленинистским наклонностям Сталина.

Скрытый аспект германо-советских связей составляло подпольное военное сотрудничество, начавшееся еще при Ленине[3202]. Версальский договор накладывал суровые ограничения на размер и подготовку германских вооруженных сил, производство вооружений и даже право посылать за рубеж военных атташе, но Советы предложили Германии способ обойти эти ограничения. Крупные германские предприятия (Blohm & Voss, Krupp, Albatrosswerke) могли производить подводные лодки, аэропланы и артиллерию на советской территории, а рейхсверу были предоставлены секретные учебные полигоны. В свою очередь, Советы пытались заманить к себе немецкие фирмы, предоставляя им в аренду и сдавая в концессию полумертвые оружейные заводы, чтобы те вернули их к жизни. Москва пригласила «неофициальную» германскую военную миссию в форме комиссии по инспекции германских экономических концессий на территории СССР, известную в секретных документах как Московский центр и возглавлявшуюся Оскаром фон Нидермейером — немецким Лоуренсом Аравийским, в годы Первой мировой войны занимавшимся в Афганистане и Османской империи сплочением местных племен на борьбу с англичанами. Немцы использовали Московский центр не только в целях сотрудничества, но и для разведки, однако фирма Junkers все же открыла авиационный завод за окраиной Москвы (в Филях)[3203]. Кроме того, Германия обещала выдать заветные кредиты для советских промышленных закупок отнюдь не только в военной сфере. Чичерин, зная, что фон Брокдорф-Ранцау отчитывался непосредственно перед германским канцлером, осенью 1924 года предложил послу превратить партнерские отношения в рамках Рапалльского договора в «континентальный блок» с участием Франции против Великобритании, упирая на конфликт советских и британских интересов в Азии[3204].

В Берлине, где сохранялось недоверие к Советам, все сходились на том, что Германии нужда дружба с Англией для пересмотра Версальского договора не в пользу Франции, и Германия отклонила советское предложение[3205]. Потерпев неудачу с континентальным блоком, Чичерин при полной поддержке политбюро предложил заключить двусторонний советско-германский союз[3206]. Германская сторона не сразу отвергла эту идею, с учетом общей враждебности и общих претензий к Польше, но в отношении последней советская сторона колебалась — по крайней мере так подавал дело Чичерин, который добивался гарантий защиты от агрессии со стороны Польши или с ее территории, но не ее нового раздела[3207]. В поисках рычагов влияния Советы не игнорировали и Францию, которая тоже признала СССР (в октябре 1924 года), хотя французские консерваторы с крайней неприязнью воспринимали красный флаг, реющий над восстановленным посольством. Карл Радек, функционер Коминтерна, поместил в немецких газетах известие о советских переговорах с Францией, но это не тронуло Берлин. Несмотря на такой прорыв, как Рапалльский договор, германо-советские заигрывания напоминали брак по расчету, в котором оба партнера обманывали друг друга. Сталин распинался о том, что «Борьба между Англией и Америкой из-за нефти, из-за Канады, из-за рынков сбыта и т. д.; борьба между англо-американским блоком и Японией из-за восточных рынков; борьба между Англией и Францией из-за влияния в Европе; наконец, борьба между порабощенной Германией и господствующей Антантой, — все это общеизвестные факты, говорящие о том, что успехи капитала непрочны, что процесс „оздоровления“ капитализма таит в себе предпосылки его внутренней слабости и разложения». А немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан прощупывал почву для нормализации отношений с Антантой[3208].

Англия, для которой приоритетом оставалась ее империя, не спешила жертвовать существенными ресурсами ради континентальной Европы и потому стремилась политически и экономически интегрировать Германию с целью ликвидации предполагаемого очага войны и, возможно, даже столкнуть Германию с Советским Союзом. Британский министр иностранных дел Остин Чемберлен проявлял внимание к проблемам французской безопасности, что было необычно для высокопоставленного лондонского должностного лица, но стремился вбить клин между Германией и СССР. Впрочем, Штреземан, со своей стороны, делал все, чтобы сохранить советско-германское военное сотрудничество. 15 апреля 1925 года было подписано соглашение о создании авиационного училища, фундамент которого был заложен в советском городе Липецке (училище заработало в полную силу через два года)[3209]. В августе 1925 года офицеры рейхсвера впервые присутствовали на маневрах Красной армии (они прибыли в СССР, переодевшись немецкими рабочими-коммунистами). Взамен в Германию наблюдателями на полномасштабные маневры отправилась группа офицеров Красной армии, замаскированных под болгар. «Германское командование следило за тем, чтобы мы не вступали в контакты с солдатами», — докладывал в Москву 3 октября 1925 года глава делегации Михаил Тухачевский, добавляя, что «было установлено секретное наблюдение». (Немецкие водители, приставленные к советским гостям, вполне предсказуемо делали вид, что не знают русского языка, хотя на самом деле они его знали.) Тухачевского особенно поразила «твердая дисциплина, глубоко насаждаемая в солдатской массе. Я не наблюдал случаев грубого обращения офицеров с солдатами, но наблюдал такие случаи со стороны унтер-офицеров <…> Обращает на себя внимание огромная доля аристократов среди офицеров в армейском командовании и в генеральном штабе»[3210]. И все же как раз в тот момент начали приносить плоды реверансы Штреземана в сторону Запада.

В Локарно, курорте на озере Лаго-Маджоре, 5–16 октября 1925 года был заключен пакт, состоявший из семи соглашений между Великобританией, Францией, Италией, Бельгией и Германией, а также Польшей и Чехословакией. Германия признавала свои границы на западе (в Рейнланде), фактически уступив Эльзас-Лотарингию Франции, и положительно ответила на расплывчатое обещание об арбитраже ее границ на востоке, тем самым фактически допуская их пересмотр в будущем. Перед Германией был открыт путь к вступлению в Лигу Наций, что лишало ее статуса изгоя. «Врата войны закрыты», — провозгласил французский министр иностранных дел Аристид Бриан (который стоял во главе страны во время осады Вердена). Однако пакт не предусматривал никаких сопоставимых мирных обязательств или взаимных гарантий в отношениях между Германией и ее малыми восточными соседями. Польский министр иностранных дел Юзеф Бек сетовал на то, что «Германию официально попросили воевать на востоке в обмен на мир на западе». Ушедший в отставку бывший глава польского государства Юзеф Пилсудский отмечал: «каждый честный поляк плюется, услышав это слово [Локарно]»[3211]. Тем не менее три основных участника переговоров (Бриан, Штреземан и Чемберлен) получили Нобелевские премии. Советы, не приглашенные на переговоры, были встревожены тем, что Германию явно втягивают обратно на западную орбиту, делая ее частью гипотетической антисоветской коалиции во главе с Англией. Чичерин добился от Штреземана обещания, что Германия не станет участвовать в каких-либо санкциях против СССР или стремиться к примирению с Польшей по пограничному вопросу[3212]. Однако подозрения в отношении германских мотивов сохранялись. Советская печать писала о «едином антисоветском империалистическом блоке»[3213].

Последствия Локарно — соглашение между двумя капиталистическими блоками — угрожали разрушить теорию Сталина о выгодности войны между капиталистическими странами для СССР. Была ли это «стабилизация» капитализма?[3214] Сталин пытался уяснить для себя значение Локарно в заметках для речи, прочитанной им в конце 1925 года. «Хотят повторить историю „гарантийных пактов“, имевших место до Фр.[анко]-Прусской войны, — писал он. — И тогда, и теперь работа по перегруппировке сил для новой войны прикрывается фразой об обеспечении мира (гарантии мира)». Однако в прежние дни, — продолжал Сталин, — Россия была ресурсом для империалистических клик, в то время как сейчас «Россия не может быть и не будет ни орудием, ни резервом, ни пушечным мясом буржуазных государств». Он также обращал внимание на игры британских консерваторов, которых подозревал в стремлении использовать Польшу против СССР[3215]. В других наблюдениях, сделанных в 1925 году, Сталин называл международную ситуацию аналогом положения накануне Первой мировой войны[3216]. Иными словами, он отказывался принимать идею долговечной капиталистической стабилизации. Несмотря на потрясение, вызванное Локарнским пактом, Сталин по-прежнему предсказывал братоубийственную войну между империалистическими блоками, называя в числе ее потенциальных последствий выгоду для СССР и революционные пожары. Иная точка зрения предполагала необходимость глубоких уступок капиталистическим державам со стороны СССР по ключевым принципам, вплоть до разрешения внутриполитического плюрализма. Либо врожденное соперничество между капиталистическими державами за рынки и колонии вело к братоубийственной войне, либо ленинизм ошибался и Советскому Союзу грозила беда.

Дуумвират

Аппарат Сталина, как и аппарат Зиновьева в Ленинграде, заваливал публичную сферу тенденциозными брошюрами, отрицавшими героическую роль, сыгранную Троцким в ходе Октябрьского переворота и во время гражданской войны, и очернявшими его образ («За ленинизм, против троцкизма»)[3217]. Сталин имел возможность сделать так, чтобы эту линию проводила вся провинциальная пресса[3218]. И все же ему нужно было много потрудиться, чтобы разрушить славу Троцкого, особенно международную: в феврале 1925 года в донесении, перехваченном ОГПУ, британский дипломат называл Троцкого — уже отправленного в отставку — «самой влиятельной фигурой в русском большевизме» и даже «самой значительной личностью в социалистической революционной Европе». Копия донесения попала к Сталину[3219]. Но Троцкий уже не был единственной мишенью Сталина. Тот уже в конце 1924 года начал предпринимать действия против своих союзников Каменева и Зиновьева. Он заменил протеже Каменева как московского партийного босса и секретаря Центрального комитета своим собственным новым сторонником, Николаем Углановым[3220]. Первоначально Угланов работал у Зиновьева в Ленинграде, но они не сработались, и Сталин заметил Угланова и перевел его из Нижнего Новгорода в столицу; в Москве Угланову пришлось отмахиваться от приглашений Зиновьева[3221]. Что самое важное, место в политбюро, пустовавшее после смерти Ленина, было отдано Николаю Бухарину, который стал седьмым полноправным (голосующим) членом политбюро — и Сталин его очень обхаживал. Начиная с августа 1924 года собрания триумвирата, предшествовавшие заседаниям политбюро, превратились в «септет»: Бухарин, Рыков, Томский и Куйбышев в дополнение к Зиновьеву, Каменеву и Сталину — то есть все члены политбюро, кроме Троцкого, плюс глава Центральной контрольной комиссии (Куйбышев)[3222]. Но Сталин уже сколачивал новую группировку — альянс с 36-летним Бухариным, а также с Рыковым и Томским[3223].

Троцкий оказал содействие планам Сталина — непреднамеренное, но решающее. В конце 1924 года, находясь в курортном городе Кисловодске, где он снова лечился от лихорадки, он разразился очередной письменной бомбой, «Уроки Октября»[3224]. В ней напоминалось, что Зиновьев и Каменев в 1917 году выступали против переворота, что Троцкий называл «дезертирством» и поступком «отнюдь не случайным» — эта фраза была заимствована прямо из «Завещания» Ленина. (Сталин при этом не упоминался, как будто в 1917 году его не было.) Троцкий, верный себе, не смог не продемонстрировать, что порой он поправлял Ленина. И все же ему удалось нанести эффектный удар по триумвирату. Сталин мобилизовал все антитроцкистские силы: на протяжении двух месяцев в «Правде» вышло не менее 30 статей с осуждением «троцкизма», в том числе написанных Бухариным, Каменевым, Зиновьевым и даже Сокольниковым[3225]. В одном и том же номере «Правды» были напечатаны и длинная, неторопливая критическая работа Каменева, и лаконичная, убийственная — Сталина[3226]. Крупская в статье с упреками в адрес Троцкого давала высокую оценку его «колоссальной энергии», но объявляла, что «марксистский анализ» — не его сильная сторона и утверждала, что его «чисто „административная“ точка зрения» на роль партии «крайне поверхностна», тем самым тоже вторя «Завещанию» Ленина[3227]. Однако позиции Зиновьева и Каменева пошатнулись очень сильно: большая часть партийной массы не имела понятия о том, что эта парочка в 1917 году противилась перевороту, а Троцкий к тому же увязывал этот эпизод с провалом германского путча 1923 года, предупреждая, что подобная «трусость» в будущем будет опасна.

То, что Сталин менял союзников с целью ослабить соперников — сначала он вместе с Зиновьевым и Каменевым выступал против Троцкого, затем вместе с Бухариным, Рыковым и Томским против Зиновьева и Каменева, — едва ли служило признаком какой-то особой гениальности: это было не более чем азами личной диктатуры. Тем не менее такая элементарная тактика заставала его бывших партнеров врасплох. Зиновьев, Каменев и Крупская, по-прежнему жившая в квартире, которую она делила с Лениным, собрались на встречу. В то же время очевидно и то, что Сталин устраивал против них провокации: Молотов как сотрудник партийного секретариата перестал приглашать сторонников Зиновьева на полузакрытые партийные собрания без Троцкого — возможно, с тем, чтобы подтолкнуть ленинградцев к проведению собственных собраний, что выглядело бы как создание нелегальной фракции. Кроме того, согласно последующим вполне правдоподобным заявлениям Троцкого, подручные Сталина распускали слухи о том, что их начальник хотел примириться с Троцким и в марте 1925 года даже послал эмиссаров к нему в Абхазию. (Но аэроплан с этими эмиссарами разбился.) Как писал Троцкий, «Сталин пытался просто, ничем не связывая себя, посеять среди „троцкистов“ иллюзии, а среди зиновьевцев — панику»[3228]. Когда был нанесен coup de grâce[3229]? Когда Зиновьев и его сторонники из Ленинградской парторганизации агрессивно потребовали исключения Троцкого из политбюро, ЦК и даже из партии, сам Сталин защищал Троцкого от их нападок[3230]. Что касается Бухарина, то он, устроив разнос Троцкому, с удовольствием обратил острие своих лихих нападок против Каменева и Зиновьева. Не выходя из-под крыла Сталина, Бухарин превратился во второго участника складывавшегося дуумвирата.

«Обогащайтесь!»

Проведением новой экономической политики в жизнь занимался не идеолог Бухарин, а нарком финансов Григорий Сокольников. Он не принимал типичных поз большевиков, одетых в кожаное. «…с виду изнеженный барич с красивым утонченным лицом индийского магараджи, — отмечала его жена Галина Серебрякова. — Его изысканные манеры, чистое, что называется, аристократическое лицо с прямым гордым носом, продолговатыми темными глазами, высоким, необыкновенно очерченным лбом и прекрасными ушами — вся его осанка хорошо вытренированного и сильного физически человека вызывали изумление английской знати»[3231]. Но Сокольников был жестким человеком. Он выступал за то, чтобы повысить размер жалованья аппаратчикам и отменить им конверты с наличностью («премии»), особые продуктовые пайки, особые ателье мод, предоставляемые государством дачи, личные автомобили и все прочее. Все эти привилегии сохранились даже после повышения ставок зарплаты, но у Сокольникова, упорно пытавшегося отделить государственный бюджет от личных финансов аппаратчиков, слово не расходилось с делом. «Он терпеть не мог подарков от чужих людей и не принимал решительно ничего от подчиненных, — утверждала его жена, — он экономил каждую копейку Советской власти и не только не тратил того, что ему выдавалось на заграничные поездки, но, как правило, возвращал большую часть полученной суммы». За границу он всегда ездил третьим классом и останавливался в самых дешевых отелях[3232].

Сокольников вывел ряд уроков для СССР из послевоенного опыта капиталистической Европы. Например, в речи, произнесенной в июле 1924 года, он указывал, что во Франции и в Германии «буржуазия» использовала инфляцию за счет рабочих и крестьян с целью поддержать частную промышленность. Он считал государственную промышленность более предпочтительной, но тем не менее предупреждал, что интересы государственной промышленности могут вступить в конфликт с интересами «государства как политической организации». Иными словами, если государственная промышленность возьмет верх, за соответствующую инфляцию заплатят крестьяне, которые не смогут быстро отоварить свои деньги и те обесценятся. Кроме того, из опыта европейской инфляции Сокольников выводил, что в отсутствие стабильной валюты советское государство может погрузиться в политический кризис, как произошло во Франции, не говоря уже о веймарской Германии. Сокольников полагал, что даже если советское государство попытается использовать инфляцию, чтобы поддержать промышленность, ему придется отступить, как отступила европейская «буржуазия»[3233]. Но многие коммунисты все равно не верили, что золото остается гарантом стоимости и при социализме и что Советскому Союзу нужно копить резервы капиталистической валюты, даже если их утешал тот факт, что партия контролировала «командные высоты» (тяжелую промышленность, железные дороги, внешнюю торговлю)[3234]. Советским промышленным трестам не удавалось даже вовремя платить рабочим зарплату, не говоря уже о том, чтобы делать инвестиции в будущее производство. «В Советском Союзе налицо крайняя нехватка капитала, — отмечалось в декабре 1924 года в секретном британском дипломатическом донесении. — Необходимость переоснащения предприятий велика, но где ресурсы для того, чтобы платить за новое оборудование?»[3235].

Объемы промышленного производства в 1925 году в среднем составляли не более половины от уровня 1913 года, и оппоненты Сокольникова из советского промышленного лобби кричали, что его политика ведет к удушению той самой «материальной базы», которая нужна стране для строительства социализма. Самый видный из них, левый экономист Евгений Преображенский выступил с научной статьей «Основной закон социалистического накопления», в которой, исходя из идеи Маркса о первоначальном капиталистическом накоплении, выступал за форсированную «экспроприацию прибавочного продукта», имея под этим в виду выкачивание ресурсов из деревни и использование низкооплачиваемого ремесленного труда[3236]. Однако финансовые реформы Сокольникова и жесткая бюджетная политика окупались: к 1924 году на смену натуральному налогу пришел денежный налог, в экономике шла ремонетизация. Однако в государственной промышленности издержки росли, а производительность труда — нет, в то время как неэффективное управление и убытки были повсеместными. Государственные тресты были в целом защищены от рыночной дисциплины: вопреки здравому смыслу, те предприятия, которые показывали лучшие результаты, получали меньше средств из бюджета, в то время как худшие могли рассчитывать на оплату их долгов вместо банкротства[3237]. Колебания Сокольникова были вполне оправданными. Он отстаивал свои идеи в книгах и статьях, в которых называл советскую систему «государственным капитализмом» и утверждал, что в переходный период в интересах пролетариата следует использовать капиталистические методы и что страна сможет возродить свою экономику, лишь восстановив связи с мировой экономикой[3238].

Впрочем, Сокольникову пришлось столкнуться с тем, что урожай в 1924 году выдался плохим, а в некоторых регионах так и не кончился голод. В то голодное лето был полностью прекращен экспорт зерна — источник иностранной валюты[3239]. Глава правительства Алексей Рыков и заместитель начальника ОГПУ Ягода объехали Поволжье в сопровождении журналистов. («Товарищ Ягода, — заметил советский журналист Михаил Кольцов, — вам никогда не приходило в голову, что без рогов вы не соответствуете своей роли?». Все, включая Ягоду, расхохотались.) Рыков выступил перед огромной толпой на центральной площади Саратова, его родного города, где двенадцать лет назад, при старом режиме, он был избит во время первомайской демонстрации. «Вот эти камни обагрены нашей кровью, — заявил он. — В те дни мы мечтали об избавлении России от проклятия царизма. Эта мечта осуществилась. Но уничтожение абсолютизма было лишь частью нашей задачи. Сегодня наша цель — построить подлинно свободную, социалистическую Россию». Площадь взорвалась аплодисментами. Но когда Рыков объезжал деревни, крестьяне спрашивали его: «Кто такие кулаки? Кулак ли мужик, у которого есть лошадь, корова и кое-какая птица?». Рыков пытался успокоить крестьян, но отвечал: «Если мы дадим кулакам процветать, то скоро вернемся к старым порядкам: в каждом селе несколько человек будут богатыми крестьянами, а остальные — бедняками. Нужны ли вам эти эксплуататоры?»[3240]. Разумеется, Рыков отлично понимал, что главную угрозу представляют собой некомпетентные и коррумпированные власти[3241]. Однако партийная дискуссия об аграрной политике утонула в спорах о классовых различиях, развернувшихся среди донесений о том, что кулаки захватили контроль над кооперативами и сельскими советами[3242].

Государство, как и при царе, не могло «просматривать» всю страну вплоть до самоуправляющихся сел. Крестьянская революция укрепила общины, переименованные в «земельные общества», в которых режим видел пережитки отсталой эпохи. При общинной системе скот обычно находился в индивидуальном владении (у отдельных домохозяйств), хотя нередко пасся в общем стаде, а земля обрабатывалась домохозяйствами, а не коллективно (разве что за исключением сенокосов). Однако община как коллектив обладала правом землепользования, выделяя каждому домохозяйству ряд наделов разного размера, расположенных в разных местах, и периодически перераспределяя их по причине изменения размеров домохозяйств и других обстоятельств. Повышение плодородия своего надела путем внесения в него удобрений (навоза) или другими средствами не имело особого смысла, так как наделы могли быть перераспределены. В черноземных регионах на одно домохозяйство обычно приходилось от 20 до 30 наделов; в прочих регионах — от 50 до 80. Некоторые наделы могли иметь не более 7–15 футов в ширину и всего 70 футов в длину. При этом они могли находиться в 10 милях или даже на большем расстоянии от дома и крестьяне порой отказывались их обрабатывать. Часть пахотной земли была занята межой, а перераспределение наделов могло отнимать много времени, требуя землемерных работ на местах и решения переменчивых собраний. Советское законодательство пыталось ограничить перераспределение земли в силу его неэффективности, но попытки установить в деревне власть сельских советов нередко проваливались. Община сама себя содержала — она занималась сбором налогов, — в то время как сельские советы требовали субсидий от вышестоящих властей (и расходовали средства на выплату жалованья администраторам)[3243]. Крестьяне могли по-столыпински выйти из общины, благодаря чему на северо-западе, Украине и в Белоруссии преобладали не общины, а отдельные хутора, но и здесь партия и советы были представлены лишь кое-где. В 1924 году в теоретическом партийном журнале нэп в насмешку назывался новой «столыпинско-советской» политикой, а также «кулацким уклоном»[3244].

Сокольников стоял на том, что главное орудие борьбы с «кулацкой угрозой» должно быть экономическим — имелось в виду прогрессивное налогообложение, — но большевикам требовался хлеб, причем немедленно. Политбюро было вынуждено дать разрешение на ввоз зерна, на что уходила жизненно важная твердая валюта. Несмотря на это, в некоторых губерниях, включая и Поволжье, где побывал Рыков, крестьяне до 1925 года употребляли в пищу эрзац-продовольствие. Поголовье скота возрастало, росло и потребление, а площадь посевов в конце концов достигла уровня 1913 года, но урожайность была существенно ниже, чем до революции, а общий объем хлебной торговли, по-видимому, снижался[3245]. Цены на сельскохозяйственную продукцию резко выросли — с 102 копеек за пуд (16 кг) ржи до 206 копеек, и в то же время ходили слухи о том, что кулаки скупают и придерживают хлеб в ожидании дальнейшего роста цен. «Правда» обвиняла частный капитал в «дезорганизации» внутреннего хлебного рынка[3246]. Режим был вынужден тратить больше денег из бюджета на выплату увеличенных зарплат рабочим государственных предприятий с тем, чтобы они могли покупать хлеб. В то же время импорт грозил ослабить введенные Сокольниковым твердую валюту и бюджетную дисциплину: ввоз зерна возвращал страну в состояние торгового дефицита. Вину за многочисленные проблемы — такие, как неблагоприятная погода, скверное управление и политические ошибки, — возлагали на «отсталость» сельского хозяйства.

Позиция Сталина сводилась к тому, чтобы по-ленински сочетать гибкую тактику с приверженностью непоколебимым ключевым принципам. Сталин требовал от партийных функционеров завоевывать доверие крестьян, за исключением кулаков, следуя букве высказываний покойного Ленина в отношении нэпа. Кроме того, Сталин утверждал, что капиталистический путь развития разорит советских крестьян, породив низший класс наемных рабов, вынужденных трудиться на латифундиях, и что частные торговцы будут обманывать крестьян, и потому он подчеркивал необходимость массового участия крестьян в сельскохозяйственных и торговых кооперативах, также в соответствии с представлениями Ленина о нэпе[3247]. Тем не менее 7 ноября 1924 года, в седьмую годовщину революции, во время визита на московский завод «Динамо» Сталин отчасти раскрыл свою истинную точку зрения. «Желаю рабочим „Динамо“, как и рабочим всей России, — написал он в книге почетных посетителей, — чтобы промышленность наша пошла в гору, чтобы число пролетариев в России поднялось в ближайший период до 20–30 миллионов, чтобы коллективное хозяйство в деревне расцвело и подчинило своему влиянию частное хозяйство». Это заявление Сталина — настоящий левацкий манифест — было опубликовано лишь несколько лет спустя[3248]. Кое-какие из тех мыслей, которые Сталин держал при себе, он раскрыл и в январе 1925 года, на этот раз на публике. «[Крестьянство] у нас под боком, мы с ним живем, вместе с ним строим новую жизнь, плохо ли, хорошо ли, — заявил он на заседании московской партийной организации. — Союзник этот, вы сами знаете, не очень крепкий, крестьянство не такой надежный союзник, как пролетариат капиталистически развитых стран». Но в то же время Сталин неустанно критиковал Троцкого за недооценку крестьянства, охарактеризовав в своей речи «троцкизм» как «неверие в силы нашей революции, неверие в дело союза рабочих и крестьян, неверие в дело смычки [между ними]», которая требовалась для успеха нэпа и конечного триумфа революции[3249]. Иными словами, нападки на Троцкого влекли за собой решительную поддержку нэпа.

На этом фоне в апреле 1925 года открылась партийная конференция, и в это же время, продолжая следовать совету Сокольникова о необходимости в фискальной дисциплине и валютной стабильности, и вместе с тем потакая Бухарину, настаивавшему на примиренческой позиции по крестьянскому вопросу, Сталин пошел на удвоение уступок в рамках нэпа. Центральный комитет снизил сельскохозяйственный налог и цену сельскохозяйственных машин, расширил право передачи земли в аренду и применения наемного труда, принял дополнительные программы ссуд и снял ряд ограничений на мелкую торговлю[3250]. Как надеялись, эти меры должны были обеспечить невиданный урожай, способный накормить страну, а также, посредством экспорта, дать средства для повышения темпов индустриализации[3251].

Сталин с удовольствием демонстрировал свои выдающиеся навыки руководителя — не в последнюю очередь и потому, что другие представители верхушки считали его посредственностью. Например, однажды в политбюро обсуждался вопрос об объединении наркоматов внешней и внутренней торговли и о назначении главой объединенного наркомата Александра Цюрупы, бывшего заместителя Ленина. Каменев отправился по этому поводу к Цюрупе. «…он замахал руками, побледнел и пришел в явное негодование настолько, что я бросил разговор», — писал Каменев Сталину, признавая свою неудачу. Однако Сталин ответил: «Я тоже говорил (он сам попросился). Он внешне протестовал против своей кандидатуры, а глаза у него приятно улыбались. Я ему сказал ввиду этого, что он согласен, очевидно. Он промолчал. Я думаю, что он пойдет»[3252]. В том, что касается международной политической экономии, Сталин тоже проявил себя способным учеником и сведущим человеком. Советский Союз имел дело с капиталистическим финансовым миром, который, к лучшему или к худшему, вернулся к квазизолотому стандарту и осуществил институционализацию резервов конвертируемой валюты, но едва ли кто-либо в Центральном комитете разбирался в этих вопросах[3253]. Сталин неизменно брал слово для того, чтобы объяснить суть дела, применяя свой канонический стиль («во-первых, во-вторых, в-третьих»). Например, рассуждая о ценах, он объяснял, почему принцип торговых наценок сохраняет свою силу, хотя речь идет о социалистической торговле. Кроме того, он вслед за Сокольниковым упирал на причинно-следственную связь между денежной эмиссией и инфляцией и призывал ограничивать расходы, пусть это и означало сохранение высокого уровня безработицы и низкие темпы экономического развития, на что по тем же причинам приходилось идти и капиталистам[3254]. Но именно Бухарин с благословения Сталина стал главным проповедником этого углубления нэпа.

17 апреля 1925 года в эпохальной речи на заседании московского партийного актива Бухарин отчитал тех, кто пренебрежительно относился к деревне, так как «ничто сейчас так не вредно, как непонимание того, что наша промышленность зависит от крестьянского рынка», то есть от спроса со стороны крестьян и их способности платить за промышленные товары. Однако, сетовал Бухарин, «зажиточная верхушка крестьянства и середняк, который стремится тоже стать зажиточным, боятся сейчас накоплять. Создается положение, при котором крестьянин боится поставить себе железную крышу, потому что опасается, что его объявят кулаком; если он покупает машину, то так, чтобы коммунисты этого не увидели. Высшая техника становится конспиративной». В то же время крестьянская беднота жаловалась на то, что советская власть мешает им наниматься к более зажиточным крестьянам. (Большинство крестьян, нанимавших работников, трудились сами; они не были помещиками, живущими на ренту.) Царившие в партии настроения препятствовали развитию той экономической сферы, от которой зависели благосостояние страны и надежды на индустриализацию. Бухарин отмахивался от фантазии о колхозах, поскольку крестьяне просто не желали в них вступать. «Что мы должны всячески пропагандировать среди крестьянства объединения в коллективные хозяйства, это — верно, но неверно, когда утверждают, что это есть столбовая дорога для продвижения массы крестьянства по пути социализма», — отмечал он. Скорее, ответ заключался в извлечении выгоды из экономических стимулов. «В общем и целом всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство, — заявил Бухарин партийным активистам. — Только идиоты могут говорить, что у нас всегда должна быть беднота; мы должны теперь вести такую политику, в результате которой у нас беднота исчезла бы»[3255].

Невзирая на типичную для Бухарина зажигательную риторику, он всего лишь делал логические выводы из политики, проводившейся режимом: желают ли коммунисты уменьшения урожаев? Следует ли поощрять крестьян к сокращению объемов производства только для того, чтобы они не казались кулаками? Тем не менее агрессивная логика Бухарина вызвала взрыв ярости. Кроме того, лишь сейчас гневные критики с запозданием обрушились на сталинский «социализм в одной стране», демагогически выставляя аргументы Сталина как антимировую революцию и тем самым давая ему отведать его собственного снадобья[3256]. Неосторожное выступление Бухарина в сочетании с преднамеренным неверным истолкованием статьи Сталина открыло серьезные возможности перед критиками нового дуумвирата. Зиновьев в мае 1925 года указывал: «самое худшее, что может случиться с революционной партией, — утрата ею [революционной] перспективы»[3257]. Он остро осознавал рост недовольства неравномерным распределением благ и привилегий, хорошо зная Ленинград, где рабочие нередко участвовали в забастовках или снижали темпы своей работы. В этом контексте углубление нэпа выглядело и действительно становилось ставкой на кулака[3258]. Зиновьев считал, что Бухарин своей позицией невольно расчищает путь для той самой реставрации капитализма, которую предсказывали критики из эмигрантов, говорившие, что большевики будут вынуждены идти на все большие и большие уступки капитализму. Зиновьев указывал, что 14 % крестьян производило 60 % зерна, заработав полмиллиарда рублей[3259]. В июне 1925 года Сталин за закрытыми дверями констатировал: «лозунг „обогащайтесь“ <…> не наш», добавляя: «Наш лозунг — социалистическое накопление»[3260]. Бухарин был вынужден снова и снова публично отрекаться от своего призыва к обогащению, хотя оппозиция продолжала ставить ему этот призыв в вину.

Но все же вопросы по поводу новой экономической политики оставались. Сам Ленин предупреждал об опасности капиталистической реставрации, которую нес в себе «крестьянский Брест», но если с собственно Брестским миром покончило военное поражение Германии на Западном фронте, то оставалось неясно, что именно может покончить с нэпом. Надолго ли было это отступление? Ленин высказывался на этот счет крайне двусмысленно («всерьез и надолго», «долгий, рядом лет измеряемый, период», «это время может исчисляться не меньше как десятком лет», «[25 лет — это] немного пессимистично»)[3261]. Ясно было только то, что нэп вводился не навсегда. Но к чему он вел — к социализму или к полной реставрации капитализма? И насколько нэп содействовал такому императиву, как индустриализация? Левые, включая Преображенского, утверждали, что нэп не способен обеспечить «излишки», необходимые для финансирования индустриализации; так зачем же в таком случае потакать кулакам?[3262] Сам Сталин писал в «Правде» в мае 1925 года: «Нам нужно миллионов 15–20 индустриальных пролетариев», в то время как в стране в тот момент их насчитывалось не более 4 миллионов[3263]. Была ли такая цель достижимой? При всех красивых словах об использовании противоречий между империалистами мог ли социализм выжить в отсутствие современного механизированного производства? Могло ли мелкое крестьянское земледелие при курсе на преследование и сдерживание кулацкого сектора стать фундаментом для укрепления страны в условиях капиталистического окружения? Каким образом Россия нэповская могла стать Россией социалистической? «Главное теперь вовсе не в том, чтобы разжечь классовую борьбу в деревне, — утверждал Сталин вопреки линии Зиновьева, в мае 1925 года подводя итоги XIV партийной конференции, и тут же безосновательно добавлял: Руководство рабочего класса является основной гарантией того, что строительство пойдет по пути к социализму»[3264].

По полицейским, партийным и журналистским каналам по-прежнему приходили донесения о сильнейшей неприязни деревни к кулакам, в то время как ненависть к властям по большей части игнорировалась[3265]. Режим обратил свой гнев на частных торговцев, презрительно называвшихся «нэпманами». Подавляющее большинство частников занималось сбытом того, что они сами выращивали или производили (или своего имущества), однако оперработники ОГПУ периодически устраивали на базарах демонстративные облавы. «Грань между дозволенной наживой и наказуемой спекуляцией была тонкой, — писал очевидец этих арестов, известных как „снятие накипи нэпа“. — Повар знает, когда ему снять накипь с ухи, но вряд ли все нэпманы понимали, кто они — рыбешка или накипь»[3266]. Лишь немногие нэпманы вели дела с размахом, используя свое богатство, чтобы открывать рестораны, бильярдные, бани, развлекательные центры — иными словами, места, где в большом количестве собирались люди, обмениваясь известиями, слухами и идеями, а некоторым удавалось осуществлять перевозки по стратегически важным железным дорогам, подкупая низкооплачиваемых должностных лиц. Существовала даже частная авиалиния, базировавшаяся на Украине, — одна из трех авиалиний в стране, обслуживавшая Харьков (столицу Украины), Ростов, Одессу, Киев и Москву[3267]. Но ни один нэпман не мог возвыситься над другими без содействия со стороны властей, особенно ОГПУ, которое распоряжалось лучшими кабинетами в этих ресторанах[3268]. За рамками густой идеологической похлебки самую большую угрозу для Советского Союза представляли не кулаки или нэпманы, а должностные лица, взявшие на вооружение лозунг «Обогащайтесь!» и занимавшиеся вымогательством и крупномасштабными растратами[3269].

Непризнанное завещание

У Сталина имелся и другой источник беспокойства: проклятое «Завещание» Ленина, получившее такое название с легкой руки сторонников Троцкого. Кто-то передал его копию писателю Максу Истмену, который немного знал русский благодаря браку с Еленой Крыленко, сестрой Николая Крыленко (впоследствии ставшего наркомом юстиции). Весной 1925 года Истмен опубликовал книгу «После смерти Ленина» (Since Lenin Died), в которой пересказывался произведенный Троцким анализ бюрократических извращений при Сталине, содержались фрагменты из мнимого «Завещания» Ленина и приводилась ссылка на дружеское частное письмо, посланное Крупской Троцкому сразу же после смерти Ленина. Поскольку рукопись книги Истмена читал Христиан Раковский, советский посол во Франции (это назначение было для него почетной ссылкой), американец расценил это как одобрение со стороны Троцкого. В мае того же года в Москве Троцкий попытался объясниться и утверждал, что у него уже более полутора лет не было никаких контактов с Истменом и что он никогда не передавал Истмену никаких секретных документов. Но книга Истмена цитировалась в «буржуазной» прессе и порождала вопросы среди коммунистов за границей[3270]. Аппарат Сталина перевел книгу на русский, и 17 июня 1925 года Сталин написал длинное письмо, в котором ссылался на многие конкретные места, объявляя их «клеветой» на Ленина и на партию и требуя, чтобы Троцкий опроверг их в печати. На следующий день Троцкий был вызван в политбюро, которое потребовало от него выступить с осуждением книги Истмена. Первый черновой вариант осуждения был отвергнут Сталиным, но издан во Франции, куда его передал Мануильский, сотрудник Коминтерна и доверенный человек Сталина, с тем, чтобы дополнительно очернить Троцкого.

Составленный Троцким окончательный текст осуждения был лично отредактирован Сталиным[3271]. Это обширное заявление вышло на английском в Sunday Worker (19 июля), а затем и на русском в главном теоретическом журнале советской компартии. «В нескольких местах книжки Истмен говорит о том, что ЦК „скрыл“ от партии ряд исключительно важных документов, написанных Лениным в последний период его жизни, — указывалось в тексте Троцкого. — …это нельзя назвать иначе, как клеветой на ЦК нашей партии». Далее в заявлении указывалось, что Ленин, вопреки словам Истмена, не предназначал эти документы для печати и что они всего лишь имели «характер внутриорганизационных советов», и более того, что «Никакого „завещания“ Владимир Ильич не оставлял и самый характер его отношения к партии, как и характер самой партии, исключали возможность такого „завещания“»[3272]. Также в тексте Троцкого утверждалось, что документ, оставшийся от Ленина, никем не скрывался, а наоборот, «XIII съезд партии внимательнейшим образом отнесся и к этому письму»[3273]. В заключение Троцкий писал, что книга Истмена «может сослужить службу только злейшим врагам коммунизма и революции, являясь, таким образом, по объективному своему смыслу контрреволюционным орудием»[3274]. Сторонники Троцкого, на свой страх и риск нелегально распространявшие «Завещание», были ошарашены. «Он сам себя омерзил», — так один из них отзывался об этой, по его мнению, лжи, под которой Троцкий поставил свое имя[3275]. Однако формулировки заявления были утверждены на политбюро, а Троцкий подчинялся партийной дисциплине[3276].

Осудить книгу Истмена потребовали и от Крупской как от вдовы Ленина, и ее заявление также было опубликовано и в Sunday Worker (2.08.1925), и в теоретическом партийном журнале[3277]. «Все члены съезда ознакомились, как того хотел В. И. [Ленин], с письмами, — утверждалось в ее заявлении. — Их неправильно называть „завещанием“, так как завещание Ленина в подлинном смысле этого слова неизмеримо шире — оно заключается в последних статьях В. И. и касается основных вопросов партийной и советской работы». Она выражала негодование тем, что «Враги РКП(б) стараются использовать „завещание“ в целях дискредитирования теперешних руководителей партии, в целях дискредитирования самой партии». Кроме того, она осудила использование Истменом ее частного письма Троцкому, отправленного в январе 1924 года: «Это письмо <…> никоим образом не может быть истолковано так, как истолковывает его М. Истмен <…> Троцкий не мог <…> вывести из него того заключения, что В. И. считал его своим заместителем»[3278]. Реакция Сталина осталась незафиксированной[3279]. Но если он воображал, что этот подарок, полученный от врагов, стал для «Завещания» осиновым колом, то ошибался. «Завещание» оказалось бессмертным.

Восхождение Ворошилова

Сталинская геополитическая теория предполагала наличие крепкой Красной армии, но это орудие создавало проблемы для режима. Еще до назначения Фрунзе наркомом он возглавлял военную комиссию, которая к сентябрю 1925 года провела реформу, предусматривавшую сочетание существующей (и неадекватной) территориальной милиционной системы с регулярной армией мирного времени, улучшение условий жизни армии и ее снабжения, а также рост численности коммунистов и комсомольцев в ее рядах[3280]. Фрунзе предполагал массовую замену бывших царских офицеров красными командирами (такими, как он сам) и стремительную индустриализацию, призванную преобразовать материальную базу армии, находившуюся в плачевном состоянии по сравнению с уровнем 1916 года (в момент Брусиловского прорыва), притом что западная военная промышленность за это время ушла вперед. Впрочем, в условиях нэпа Фрунзе едва удавалось сохранить специальные военные заводы: красный милитаризм был не только ругательством, но и обходился очень дорого[3281]. Между тем интриги вокруг бывших царских офицеров не утихали, несмотря на то что их число, ранее достигавшее 75 тысяч человек (включая унтер-офицеров), теперь составляло менее 2 тысяч[3282]. Бывшие царские офицеры преобладали в военно-учебных заведениях, включая Академию Генерального штаба, в то время как доля коммунистов в Красной армии составляла не более 6 %[3283]. Даже Троцкий, в наибольшей степени отвечавший за массовый призыв царских офицеров, в работе 1925 года говорил, что существовало меньшинство, сознательно решившее воевать за белых, и «бесхребетная, безыдейная, трусливая часть», вставшая на сторону большевиков, но вполне способная переметнуться к их врагам[3284]. Трудно решить, что сильнее угрожало армии: примитивная материальная база или параноидальная классовая политика.

В донесениях ОГПУ бывшие царские офицеры изображались тесно сплоченной кастой с общими ценностями, способной на коллективные действия и затаившейся в ожидании благоприятной возможности, в то время как советская военная разведка была предназначена почти исключительно для проникновения в эмигрантские круги, особенно те, которые имели военное значение[3285]. Особые отделы ОГПУ в армии раскрывали несуществующие антисоветские заговоры, используя бывших царских офицеров, служивших в ЧК, как провокаторов, выявлявших антисоветские настроения, в то время как за границей ОГПУ провело сложную операцию «Трест» (или «Синдикат»), создав ложный подпольный монархистский «центр», якобы объединявший бывших царских офицеров, высокопоставленных царских чиновников и подвергшихся экспроприации промышленников, обслуживавших большевистский режим и в то же время втайне строивших против него заговоры[3286]. Агенты «Треста» переправили за рубеж ряд подлинных документов, благодаря чему вошли в доверие к эмигрантам и получили возможность скармливать им дезинформацию о состоянии и планах Красной армии[3287]. Даже скептически настроенным эмигрантам, имевшим представление о методах ОГПУ, хотелось верить в то, что их родину каким-то образом удастся вырвать из-под власти безбожных варваров-большевиков; они бесконечно рассуждали о том, кто способен возглавить патриотическое движение, чаще всего видя в роли этой наполеоновской фигуры Михаила Тухачевского: дворянина, человека маниакально амбициозного и, по слухам, «во всем подражавшего Наполеону и постоянно читавшего его биографию и историю»[3288]. В одной эмигрантской публикации, высмеивавшей Тухачевского как «типичного авантюриста, самовлюбленного, самоуверенного, стремящегося лишь к одному: к карьере и власти», допускалось, что он «может решиться» пойти по стопам французского генерала, утопившего в крови Парижскую коммуну. В конце концов, Тухачевский поступил так с матросами в Кронштадте и с крестьянами в Тамбовской губернии, и почему бы ему было не поступить так же и с коммунистами?[3289] Советская разведка способствовала насаждению этих фантазий о тайной нелояльности Тухачевского, подпитывая их посредством многочисленных каналов, таких как издававшийся в Берлине на средства ОГПУ русскоязычный журнал «Война и мир», в котором Тухачевского называли антибольшевиком и спасителем-националистом, связанным с кругами иностранной разведки[3290]. В Советском Союзе за Тухачевским был учрежден пристальный полицейский надзор[3291].

Еще одним источником беспокойства служило слабое здоровье Фрунзе. Несмотря на перенесенную в 1916 году операцию по поводу прободной язвы, он по-прежнему страдал от хронического воспаления, и врачи предупреждали его о крайней изношенности его внутренних органов, советуя хирургическое удаление — единственный метод лечения, известный в то время, — но Фрунзе соглашался только на менее радикальные меры. Так тянулось годами до лета 1925 года, когда у него существенно усилилось внутреннее кровотечение; в начале сентября политбюро отправило его в семинедельный отпуск. Фрунзе отправился в Ялту с женой Софьей, но 29 сентября вернулся и лег в кремлевскую больницу. Не менее двенадцати ведущих терапевтов и хирургов дважды осматривали его, сойдясь на необходимости хирургического вмешательства[3292]. «Я сейчас чувствую себя абсолютно здоровым, и даже как-то смешно не только идти, а даже думать об операции, — 26 октября писал Фрунзе своей жене Софье, все еще находившейся в Крыму. — Тем не менее оба консилиума постановили ее делать. Лично этим решением удовлетворен. Пусть же раз навсегда разглядят хорошенько, что там есть, и попытаются наметить настоящее лечение»[3293]. Два дня спустя его перевели в лучшее в стране медицинское учреждение, Солдатёнковскую больницу, в которой оперировали и Ленина, и на следующий день бригада во главе с доктором В. Н. Розановым, который лечил Ленина, произвела операцию. Полтора дня спустя, в предутренние часы 31 октября 1925 года, Фрунзе умер — как сообщали газеты, от сердечной недостаточности, вызванной анестезией[3294]. Судя по всему, ему дали большую дозу хлороформа, которая могла спровоцировать дистрофию мышц в жизненно важных органах[3295]. 3 ноября Фрунзе похоронили у Кремлевской стены[3296]. В его честь был переименован киргизский город Пишпек, в котором он вырос.

Распускались слухи о том, что пролетарского главнокомандующего убили люди Троцкого в качестве мести за то, что Фрунзе занял его место, но приспешники Троцкого перешли в контрнаступление, возлагая вину на Сталина[3297]. Наряду с этими ложными обвинениями темой для всеобщих разговоров стала подверженность большевиков болезням после того, как один психоневролог выступил с мрачным докладом о массовом «революционном утомлении и истощении»[3298]. Причиной почти половины всех посещений партийными руководителями медицинских учреждений служили нервные расстройства (на втором месте с большим отставанием шел туберкулез, на который приходилась примерно четверть посещений)[3299]. Из Германии были выписаны два специалиста для обследования 50 ключевых деятелей режима, начиная с Дзержинского и Менжинского и кончая Рыковым и Сталиным; результаты этого обследования остались неизвестными, но внутренние дискуссии свидетельствуют о том, что все, включая Троцкого, признали факт смерти Фрунзе от естественных причин, пусть даже более тщательное лечение могло спасти его[3300]. Сталину кончина Фрунзе дала еще одну возможность. Тухачевский в ходе случайного разговора высказался в пользу кандидатуры Серго Орджоникидзе — о чем было тут же доложено, — но все уже было предрешено: Сталин назначил наркомом своего близкого сторонника Ворошилова[3301].

Ворошилов, сыгравший неоднозначную роль в гражданской войне, писал Сталину, умоляя отпустить его из армии («Нужно и меня пожалеть»), но Сталин игнорировал его просьбы[3302]. В мае 1924 года он назначил Ворошилова начальником Московского военного округа вместо близкого к Троцкому Николая Муралова. Ворошилов был следующим после Фрунзе высокопоставленным «пролетарским» военачальником. Первым заместителем военного наркома стал человек Зиновьева, Михаил Лашевич[3303]. Тухачевский был назначен начальником генерального штаба, так называемого мозга армии, и вступил в энергичное соперничество с Ворошиловым, который начал ограничивать полномочия начальника генштаба, выведя из сферы его ответственности военную разведку. Тухачевский выступал с решительными письменными возражениями, но Ворошилов оставался непоколебим[3304]. Возможно, никто, включая даже самого Сталина, не ненавидел Троцкого сильнее, чем Ворошилов, но вражда между Ворошиловым и Тухачевским принимала огромные масштабы. Это обеспечивало Сталину жесткий контроль над армией, но нисколько не повышало ее боеспособности. «Положение с Красной армией очень сложное, — докладывал Тухачевский. — Если враги узнают об этом, они могут попробовать что-нибудь предпринять»[3305].

Метания Дзержинского

Каменев, несмотря на близость к Сталину, присоединился к «ленинградской оппозиции» Зиновьева и начиная с сентября 1925 года его выступления стали исчезать из печати и даже из «стенографических» протоколов партийных заседаний[3306]. У Каменева не было собственной политической машины и издательства, в отличие от Зиновьева, у которого все это имелось в Ленинграде, но он был опытным интриганом и сумел привлечь наркома финансов Сокольникова к протестам против власти дуумвирата Сталин — Бухарин. Вместе с Крупской они составили «платформу четырех», которая не была опубликована, но все же оказалась доведена до сведения членов ЦК и ЦКК, которые и обсудили ее на пленуме 3–10 октября[3307]. Сокольников, в отличие от прочих подписавшихся, выступал за примиренческую крестьянскую политику в рамках нэпа, но возражал против удушения внутрипартийных дискуссий и тактики запугивания. Лукавый Каменев даже обхаживал главу ОГПУ Дзержинского, причем небезуспешно: в ночь с 5 на 6 октября Дзержинский послал покаянное письмо Сталину, адресованное также и Орджоникидзе (но Крупская из числа первоначальных адресатов была исключена, что указывает на ее возможное участие в вербовке Дзержинского). «Прошу огласить на собрании фракции ленинцев следующее мое письмо», — начинает Дзержинский, сообщая о существовании «заговора» Зиновьева и Каменева, об этом «новом Кронштадте внутри нашей партии», что, как он отмечает, особенно тревожно в свете того, что «крестьянство в своем большинстве не с нами, хотя и не против нас — мы его не успели еще сорганизовать в нашу пользу». Объяснив, что раскол в партии откроет двери перед врагами и сделает термидор неизбежным, Дзержинский сознается, что тоже вступил в заговор, прежде чем сообразил, что делает. «Я не политик, я не умею сам найти выхода и предложить его. Может быть, в осуждении меня Вы найдете частицу выхода, но я из [оппозиционной] фракции выхожу, оставаясь ленинцем, ибо не хочу быть участником раскола, который принесет гибель партии». Ожидая снятия с должности, Дзержинский выражал готовность заняться любым делом, какое ему поручат[3308].

Сталину оставалось лишь догадываться, кто еще из ОГПУ мог быть завербован оппозиционерами. Дзержинский как глава политической полиции и человек, чья прочная репутация делала невозможным его снятие, занимал потенциально решающую позицию. Сталин, разумеется, даже не пытался его снять; публичное разглашение возникших между ними трений могло оказаться пагубным.

Дзержинский был несгибаемым левым коммунистом, повесившим в своем лубянском кабинете портрет польско-немецкой мученицы левого дела Розы Люксембург, но полученный им опыт практической работы на одновременно занимаемом им посту главы Высшего совета народного хозяйства, на котором он пользовался услугами армии «буржуазных» экономистов, превратил его в убежденного защитника нэпа[3309]. Он уже в 1923 году осуждал сложившееся положение, для которого были характерны «возникновение все новых и новых аппаратов, чудовищная бюрократизация всякого дела — горы бумаг и сотни тысяч писак; захваты больших зданий и помещений; автомобильная эпидемия», и то, что он называл «легальным кормлением» — то есть ситуацию, когда функционеры паразитировали на тех, кого они должны были обслуживать, как в древней Московии[3310]. Он предсказывал, что самонадеянная бюрократия и хищения доведут систему до банкротства, но не предлагал практических решений[3311]. Сталин, называвший его в конфиденциальных письмах Молотову Феликсом (в то время как всех остальных он называл по фамилиям), знал, что Дзержинский перегружен работой и что у него слабое сердце. Дзержинский перенес первый сердечный приступ еще в конце 1924 года, но проигнорировал требование врачей сократить свой рабочий день[3312]. Летом 1925 года Дзержинский подал заявление об отставке[3313]. Сталин, уже отбывший в Сочи, написал ему (25.07.1925): «Умоляю вас не делать этого», призывая его к терпению[3314]. В тот же день Сталин написал Бухарину: «Дзержинский просто нервничает, — переутомился. Пройдет»[3315]. В августе 1925 года, когда Товстуха по телеграфу спрашивал Сталина, может ли навестить его в Сочи Дзержинский, тоже отправлявшийся в отпуск на юг, Сталин ответил: «С удовольствием готов принять Дзержинского и его друзей по работе. Сталин»[3316]. Вскоре после этого Дзержинскому стал делать авансы Каменев, знавший о неудачах главы ОГПУ в экономической политике.

Хотя Дзержинский быстро открестился от Каменева и Зиновьева, оппозиция не успокоилась, перейдя в наступление на противостоявших друг другу региональных партийных конференциях, включая московскую, которая началась 5 декабря 1925 года (и продолжалась до 13 декабря), и ленинградскую, которая началась и закончилась раньше. В Ленинграде делегаты нападали на Бухарина и его лозунг «Обогащайтесь!»; в Москве Бухарин истерически высмеивал Зиновьева и его сторонников как «истерических барышень» и провел резолюцию, осуждавшую «антипартийное» поведение ленинградской партийной организации[3317]. Помимо политического диспута по поводу якобы прокулацкого уклона нэпа, ленинградская партийная организация боролась за сохранение своей автономии. Однако, как указывала меньшевистская эмигрантская газета, «Новая оппозиция» сочетала в себе противоположные тенденции[3318]. Сокольников в своей речи превозносил рыночные отношения — по его словам, иные, чем при капитализме, — и культурных фермеров — по его словам, не являвшихся кулаками. Такая формулировка в потенциале давала возможность объявить рынки совместимыми с социализмом — по крайней мере в деревне. Однако Сокольников указывал и на фундаментальную проблему нэпа: «Мы до определенного предела поощряем крестьянина-середняка, а затем начинаем душить его». Иными словами, политика препятствовала экономическому росту. Еще один оратор — Яков Яковлев, основатель и редактор «Крестьянской газеты», — вообще без всяких околичностей предложил, чтобы режим позволил крестьянам записывать на себя обрабатываемую ими землю как частную собственность, подлежащую продаже, покупке и передаче по наследству, утверждая, что введение юридического владения землей вместо права пользования ею повысит урожайность, поскольку крестьяне смогут передавать плоды своих тяжелых трудов своим детям[3319].

Что касается Дзержинского, тот 12 декабря отправил Сталину длинное письмо, в котором перечислял трудноразрешимые проблемы в экономике, заявлял о своей неспособности справиться с ними, напоминал о своем слабом здоровье и расстроенных нервах и просил, чтобы его освободили от должности председателя ВСНХ: «Я уверен, что, если бы жив был Владимир Ильич, он мою просьбу удовлетворил бы»[3320]. Сталин снова отказал ему в этой просьбе. Однако Сталину стало известно и то, что где-то в конце 1925 года, в преддверии XIV партийного съезда, ряд ведущих партийных деятелей собрались в квартире украинского коммуниста Петровского и в отсутствие Дзержинского обсудили возможность назначения его генеральным секретарем вместо Сталина[3321]. Но Дзержинский, в отличие от начальников секретной полиции в большинстве диктатур, не стремился к верховной власти. Собственно говоря, он вообще не выступал на XIV съезде.

Нападки в день рождения

Сталин дважды откладывал XIV съезд партии, и к тому моменту, как он был проведен (18–31 декабря 1925 года) со времени предыдущего съезда прошло уже 18 месяцев — больше, чем когда-либо раньше. Ленинградская делегация, прибывшая заранее, еще 14 декабря, объезжала заводы и районные партийные организации, разъясняя свою позицию. На предыдущем съезде, когда Сталин еще оставался союзником Зиновьева, они договорились провести следующий съезд в Ленинграде, но в октябре 1925 года поддерживавшее Сталина большинство в политбюро проголосовало за отмену этой договоренности как «устаревшей». На съезд прибыло 1306 делегатов (из них 665 с правом голоса), представлявших 1 088 000 членов и кандидатов в члены партии. С главным политическим докладом впервые после революции выступил Сталин. Но в день открытия съезда Зиновьев первым бросился в атаку на страницах «Ленинградской правды». «Борются с кулаком, но предлагают лозунг „Обогащайтесь!“ — бросался он обвинениями. — Объявляют нэповскую Россию социалистической страной». Сталин в своей речи коварно не упоминал о разногласиях с Зиновьевым и Каменевым, добиваясь того, чтобы источником раздора считали оппозицию. В самом деле, ленинградские делегаты потребовали, чтобы Зиновьеву позволили выступить с содокладом, и Зиновьев, получивший слово вечером второго дня работы съезда, говорил четыре часа, обрушившись с яростными нападками на Бухарина[3322]. После перерыва слово получил Бухарин, который бубнил еще дольше[3323]. Атмосфера накалялась. Крупская, выступавшая от имени оппозиции, не сказала о Сталине ни слова, но критиковала лозунг Бухарина «Обогащайтесь!» как несоциалистический и упрекала делегатов за их «позорные» нападки на Зиновьева. Она напоминала о Стокгольмском партийном съезде 1906 года, на котором меньшевики были в большинстве, и тем самым намекала, что настоящими большевиками-ленинцами сейчас является группа Зиновьева — Каменева — Крупской, пусть у нее и нет большинства[3324]. Однако настоящей сенсацией съезда стал не кто-нибудь, а Каменев, который был известен своей уклончивостью, но сейчас, 21 декабря, выступивший с очень острой речью[3325]. И произошло это на день рождения Сталина (официально ему исполнилось 46 лет).

Каменев начал с того, что сослался на свои обязанности номинального главы Института Ленина, тем самым объявляя себя подлинным ленинцем, а затем подверг критике изображение ленинской новой экономической политики «в розовом свете»[3326]. «Я тов. Сталина упрекал на ряде совещаний, я повторяю это перед съездом: ты вряд ли согласен с этой [пронэповской] линией, но ты ее прикрываешь, и в этом твоя ошибка, как руководителя партии, — сказал Каменев, — ты твердый человек, но ты не даешь партии твердо отвергнуть эту линию, которую большинство партии считает неправильной». Он заявил, что Сталин «попал в плен этой неправильной политической линии <…> творцом и подлинным представителем которой является т. Бухарин». Но Каменев не остановился на том, что провел грань между Сталиным и Бухариным:

Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя». Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику, и организацию, стоял над политическим органом [т. е. политбюро]… лично я полагаю, что наш генеральный секретарь не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб… Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба.

Пока Каменев произносил эти поразительные слова, его постоянно прерывали, а шум стал почти оглушительным:

«Неверно!», «Чепуха!», «Вот оно в чем дело»… «Сталина! Сталина!». Делегаты встают и приветствуют тов. Сталина. Бурные аплодисменты… Да здравствует тов. Сталин!!! (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «Ура»! Шум).

В опубликованной стенограмме далее следует:

Евдокимов с места. Да здравствует Российская Коммунистическая Партия! Ура! Ура! (Делегаты встают и кричат «ура»! Шум. Бурные, долго не смолкающие аплодисменты). Евдокимов с места. Да здравствует ЦК нашей партии! Ура! (Делегаты кричат «Ура!».) Партия выше всего! Правильно! (Аплодисменты и крики «Ура»)[3327].

У Сталина никогда еще не было такого дня рождения (и больше никогда не будет).

Слово для ответа получил Томский: «Смешно говорить то, что говорили здесь и что пытались изобразить некоторые товарищи, — будто кто-либо сосредоточил в своих руках власть… Как это могло случиться?»[3328]. Ответ на вопрос Томского в какой-то мере давали поступки самого Каменева, который пособничал Сталину почти на всем его пути к власти.

Но день рождения Сталина на этом не закончился: в тот же вечер выступил еще и Сокольников. Сталин всецело полагался на него при проведении нэпа. «Отношения Гари со Сталиным <…> были дружескими, — вспоминала его жена Галина Серебрякова, называя мужа уменьшительным именем, образованным от его настоящего имени (Герш). — Я слышала часто их разговоры по вертушке. Никакого напряжения или неравенства в тоне или обращении <…> [перед XIV съездом], по рассказам Гари, Сталин встретился с ним и упрашивал не поддерживать Крупскую и Клавдию Николаеву, не говорить о завещании Ленина и необходимости избрать другого генсека. Но Гаря не согласился. — Пожалеешь, Григорий, — предупредил Сталин и поздней ночью по вертушке снова позвонил ему, просил поддержать и не касаться в речи завещания». Но Сокольников отказался отступать[3329]. В ходе своего почти часового выступления на съезде он ссылался на Ленина, критикуя Бухарина, утверждал, что СССР — страна «государственного капитализма», и призывал не к борьбе с кулаками, а к повышению уровня сельскохозяйственного производства с тем, чтобы вывозить больше зерна и на выручку от его продажи закупать технику, которая, в свою очередь, обеспечит дальнейшее совершенствование сельского хозяйства: по словам Сокольникова, это был единственный реалистичный путь к индустриализации. Но хотя Сокольников в сфере экономической политики выступал на стороне сталинско-бухаринского большинства в ЦК против оппозиции, он поддерживал последнюю, когда та выступала против ЦК, упрекая его за отсутствие партийной демократии и сосредоточение власти в руках Сталина[3330].

В опубликованной стенограмме речь Сокольникова приводится только в самых общих чертах, однако подробности можно извлечь из неопубликованной версии. По поводу тенденциозного изображения Зиновьева и Каменева в официальных резолюциях и в партийной прессе он сказал: «с каких пор вы бросаетесь такими обвиняющими выражениями?». Сокольникова неоднократно прерывали: «Давайте факты!» — но он стоял на своем, заявляя, что не может себе представить политбюро без Каменева и Зиновьева, и требуя, чтобы страной управляло политбюро, а не секретариат. Далее он указывал, что Сталин, как генеральный секретарь, не должен одновременно находиться в политбюро. «Я не испытываю абсолютно никаких враждебных чувств, как личных, так и политических, к тов. Сталину — абсолютно никаких, — утверждал Сокольников. — Я должен заявить это, потому что утверждают, будто бы наши с ним отношения диктуются личной враждой. Это не так, и я не сомневаюсь, что для всей партии работа тов. Сталина приносит самую огромную пользу». В ответ на обвинения в том, что разговоры о замене генерального секретаря равносильны перевороту, Сокольников спокойно спрашивал: «Неужели мы на съезде не можем обсуждать вопрос, который можно обсуждать в любом губкоме, а именно: кто будет секретарем?». Наконец, Сокольников бросил вызов: если «т. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет это доверие»[3331].

Оставшееся время работы съезда было посвящено в основном вопросу о власти Сталина — ее степени и законности. Как заявил Ворошилов, «Тов. Сталину, очевидно, уже природой или роком суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро <…> Тов. Сталин является — я это утверждаю — главным членом Политбюро»[3332]. Слово снова взял Зиновьев, вновь сославшийся на «Завещание» Ленина. «Без Владимира Ильича стало всем ясно, что Секретариат ЦК должен приобрести абсолютно решающее значение», — подчеркивал он, используя язык писем, которые посылал Сталину после «пещерного совещания». — «Все думали, как бы это сделать так <…> чтобы мы имели известное равновесие сил и не наделали больших политических ошибок <…> В это время назревали уже кое-какие личные столкновения — и довольно острые столкновения — с тов. Сталиным»[3333]. Это дало Сталину повод для остроты: «А я и не знал, что в нашей партии по сей день есть пещерные люди!».

Подхалимы бросились опровергать утверждения о личной диктатуре Сталина[3334]. «Теперь — насчет „необъятной“ власти Секретариата и генерального секретаря, — сказал Сергей Гусев, которого Сталин поставил во главе отдела центрального аппарата, контролировавшего прессу. — Вот посмотрим, что говорит опыт на этот счет. Были ли злоупотребления этой властью, или нет? Покажите хоть один факт злоупотребления этой властью. Кто привел такой факт злоупотребления? Мы, члены ЦКК, присутствуем на заседаниях Политбюро систематически, мы наблюдаем работу Политбюро, работу Секретариата и, в частности, работу генерального секретаря ЦК. Видели ли мы злоупотребления этой самой „необъятной“ властью? Нет, мы таких злоупотреблений не видели»[3335]. Когда делегат из Ленинграда пожаловался на широкое распространение доносов, из-за которого «друг своему другу задушевной мысли сказать не может», Гусев отчитал его: «Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, то есть смотреть и доносить <…> Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства»[3336].

Были также подняты и важные политические вопросы. В своем докладе Сталин говорил о «мирном сожительстве» с капиталистами — это выражение родилось вместе с самим режимом, но если некоторые деятели, включая Литвинова, заместителя наркома иностранных дел, трактовали его как совместные усилия по предотвращению всяких войн — социализм как мир для всех, — то Сталин, исходя из того, что в основе всех международных конфликтов лежит экономика, ожидал и даже надеялся, что капиталистические державы вступят в схватку друг с другом. В резолюции съезда говорилось лишь об определенном периоде «„мирного сожительства“ между Страной Советов и странами капитализма»[3337]. Пока же Советский Союз тратил золото, которое шло на импорт техники и продовольствия и поддержку обменного курса червонца, и такая политика не могла продолжаться вечно; Сталин подыгрывал обеим сторонам, вторя Сокольникову, ставившему на первое место «положительный торговый баланс, замедление темпов индустриализации и необходимость избежать инфляции», но обвиняя наркомат финансов в попытке сохранить экономическую зависимость Советского Союза от Запада[3338]. Внося поправки в предложенный Бухариным текст резолюции, Сталин делал упор на расплывчатые планы технического переоснащения сельского хозяйства и таинственную «всеобщую поддержку» коллективного сельского хозяйства крестьянами. Вариант Сталина был принят съездом[3339]. Кроме того, съезд принял решение о том, чтобы каким-то образом построить военную промышленность мирового уровня[3340].

23 декабря Сталин выступил с дивной заключительной речью, в которой заявил, что Зиновьев и Каменев «требуют крови тов. Бухарина», и тут же ответил на это: «Не дадим вам его крови». И далее: «Мы не согласились с Зиновьевым и Каменевым потому, что знали, что политика отсечения чревата большими опасностями для партии, что метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии? (Аплодисменты)»[3341].

Резолюция осуждала ленинградскую делегацию за попытки «подрыва единства нашей ленинской партии»[3342]. Делегаты съезда поддержали Сталина не только потому, что он назначил их как местный начальник, дав им почувствовать свою власть, но и потому, что дома у них имелся общий враг — «оппозиционеры» (то есть их соперники), — а Сталин активно помогал им укреплять свои позиции на местах[3343]. В ходе выборов нового Центрального комитета против Каменева было подано 217 голосов, против Зиновьева — 224, против Сталина — 87, и против Бухарина — 83[3344]. Троцкий даже не вошел в список кандидатов. Это был последний партийный съезд, на котором он присутствовал. Некоторые из его сторонников заблаговременно начали выступать за блокировку с Зиновьевым и Каменевым против Сталина — в конце концов, Зиновьев и Каменев признали, что «троцкисты» с самого начала были правы, — но прочие сторонники Троцкого призывали дистанцироваться от обеих сторон. Троцкий втайне встречался с Зиновьевым и Каменевым, но из этого ничего не вышло[3345]. Ходили слухи о том, что Сталин накануне съезда пытался заручиться содействием со стороны фракции Троцкого с целью уничтожить Зиновьева[3346]. Если это правда, то Сталин пошел на это не потому, что нуждался в помощи Троцкого, а с целью посеять еще больше разногласий среди оппозиционеров. На съезде верные Сталину люди (Микоян, Ярославский) пели дифирамбы Троцкому, противопоставляя его Зиновьеву и Каменеву. В свою очередь, Троцкий ничего не сказал, когда Зиновьев завел речь о «Завещании» Ленина. Сидя в президиуме съезда, он молчал, даже когда обращались лично к нему. Почти за две недели работы съезда он лишь один раз подал голос. Что самое примечательное, Троцкий никак не отозвался на смелые, решительные выпады Каменева против личной диктатуры Сталина. «Этот взрыв был для меня абсолютно неожиданным, — впоследствии писал Троцкий. — Во время съезда я выжидал в нерешительности, потому что вся ситуация изменилась. Она казалась мне совершенно неясной»[3347].

Теперь единоличная власть

В январе 1926 года Ворошилов, даже не побывав кандидатом в члены политбюро, был введен в его состав в качестве полноправного члена, оказавшись единственным военным, когда-либо числившимся в политбюро при Сталине. Полноправными членами политбюро также стали Молотов и Калинин, благодаря чему в составе политбюро оказалось девять членов с правом голоса. Статус Каменева был понижен, и он оказался среди кандидатов в члены политбюро, вместе с Дзержинским и тремя протеже Сталина (Рудзутаком, Петровским и Углановым). Сталин удалил Сокольникова из кандидатов в члены политбюро и снял его с должности наркома финансов. Серебрякова, жена Сокольникова, отмечала, что «Сталин все еще окончательно не порвал с Сокольниковым. Они виделись реже»[3348]. Проводившаяся Сокольниковым жесткая кредитно-денежная политика, сочетавшаяся с накоплением золотого запаса, была формально продолжена решением политбюро, но в отсутствие Сокольникова, изо всех сил отбивавшегося от промышленного лобби, объемы денежной эмиссии, судя по всему, резко выросли[3349]. Каменев в порядке расплаты за его зажигательную речь был назначен наркомом торговли, несмотря на его решительные возражения («Я не разбираюсь в этом», — писал он в ЦК)[3350]. Зиновьевская партийная машина в Ленинграде представляла собой более серьезную проблему, и Сталин отправил туда большую комиссию во главе с Молотовым и Ворошиловым, а также отряды комсомольских активистов. В ленинградских университетах и на крупных заводах прошли бурные партийные собрания. «Вчера были на Треугольнике[3351], коллектив 2200 чел[овек]», — писал 16 января Сергей Киров, которого Сталин собирался поставить во главе ленинградской парторганизации, своему близкому другу Орджоникидзе, все еще на бланке Азербайджанской компартии. — «Драка была невероятная. Характер собрания такой, какого я с октябрьских дней [1917 г.] не только не видел, но даже не представлял, что может быть такое собрание членов партии. Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя! Говорю, не преувеличивая»[3352]. Добиваясь принятия антизиновьевских резолюций, Молотов изрыгал угрозы: «Сволочь, саботажник, контрреволюционер, сотру в порошок, привлеку тебя к ЦКК»[3353].

Киров умолял Сталина позволить ему вернуться в Баку, но Сталин не мог обойтись без него в Ленинграде[3354]. В течение первого года своей работы в северной столице Киров объехал почти все ленинградские заводы и фабрики — всего более 180, — признавая, что он слаб в теории, и завоевывая доверие людей своей простотой и откровенностью. «Я впервые узнал, что Киров — прекрасный трибун», — писал один очевидец, добавляя, что речь Кирова «не отличалась особой глубиной, но была насыщена аллегориями, метафорами, сравнениями, народными поговорками. Я чувствовал, что он говорил искренне»[3355].

Каменев цеплялся за уступки со стороны Сталина, заявив на заседании политбюро 18 марта 1926 года: «Когда я на съезде сказал фразу о том, что Сталин не может объединить вокруг своего имени большевистского штаба и когда съезд шумно протестовал против этого и устроил Сталину овацию, — я мог бы перерезать эту овацию, если бы сказал, что ведь только повторяю слова Ильича». Сталин прервал его: «Почему же ты не сказал?». Каменев ответил: «Потому, что я не хочу прибегать к таким методам»[3356]. И это говорил большевик, который в 1904 году дал Сталину книгу Макиавелли в русском переводе! Каменев был для Сталина почти таким же подарком судьбы, как и Троцкий, и еще большим подарком, чем Зиновьев.

С целью посеять дополнительные разногласия между противниками Сталин пошел на то, чтобы встретиться с глазу на глаз с Троцким, несмотря на то что партийная печать, подчиненная Сталину, продолжала поливать Троцкого грязью[3357]. Каменев параллельно с этим пригласил Троцкого на частный разговор в своей кремлевской квартире с ним и с Зиновьевым (это была их первая подобная встреча за три года), и там польстил ему: «Стоит вам с Зиновьевым появиться на одной трибуне, и партия найдет свой настоящий центральный комитет»[3358]. Они наперебой подражали акценту Сталина и его характерным жестам и написали друг для друга едва ли не апологетические заявления. Но как высказывался впоследствии один из сторонников Троцкого, «Как нам садиться за один стол с бюрократами, которые преследовали и хулили нас? Которые убили честь и ум в партии?»[3359]. В свою очередь, Троцкий, сбрив свою эспаньолку, на два месяца инкогнито уехал лечиться в Берлин[3360]. Много лет спустя, комментируя интриги начала 1926 года, он приводил слова одного из своих сторонников: «ни со Сталиным, ни с Зиновьевым: Сталин обманет, а Зиновьев убежит»[3361].

Сталин лично отправился в очищенный от противников Ленинград и 12 апреля отчитался перед местной партийной организацией об итогах недавнего пленума ЦК. Журналист Петр Болдовкин, известный под фамилией Чагин, был вызван на квартиру к Кирову, где находился и Сталин. Чагин сдал гранки речи Сталина, которые он редактировал, и собрался уходить, но Киров и его жена Мария Маркус пригласили его остаться на ужин вместе с прочими. Как вспоминал Чагин, Киров сказал: «Конечно, без Ленина будет трудно, но у нас есть партия, Центральный комитет, политбюро, и они поведут страну по ленинскому пути». Сталин, мерявший комнату шагами, добавил: «Да, это верно — партия, ЦК, политбюро. Но если подумать, люди слабо разбираются в этом. Столетиями люди в России жили при царе. Русские люди — царисты. За много столетий русские люди, особенно русские крестьяне, привыкли к тому, что во главе страны стоит кто-то один. Кто-то один должен быть и теперь»[3362].

Опасные повороты

Три года подпольного военного сотрудничества с Германией почти не дали плодов в плане роста советской военной промышленности, в очередной попытке добиться прорыва в Берлин весной 1926 года отправилась делегация во главе с Иосифом Уншлихтом, говорившим по-немецки поляком и заместителем военного наркома по вооружениям, имевшая задачу добиться резкого роста производства совместных германо-советских предприятий на советской территории, включая производство танков, тяжелой артиллерии, пулеметов, точной оптики, полевых телефонов, радиостанций[3363]. Однако 30 марта 1926 года на большом приеме в советском посольстве на Унтер-ден-Линден, где присутствовали германский канцлер, министр иностранных дел и армейский верховный главнокомандующий, представители германского правительства, согласно советскому докладу, проявляли колебания, желая «ограничить свою роль посредничеством между германскими частными фирмами и советскими организациями»[3364]. В свою очередь, германские частные компании предпочитали торговать вооружениями, а не помогать потенциальным конкурентам производить их. Герберт фон Дирксен, служащий германского министерства иностранных дел, предупреждал свое правительство, что Москва рассматривает расширение военного сотрудничества как «наиболее убедительное свидетельство нашего желания продолжать наши взаимоотношения с ними»[3365]. Но даже несмотря на уменьшение надежд немецкого истеблишмента в отношении готовности англичан допустить пересмотр условий Версальского мира, германское правительство все равно не желало заключения с Москвой сделок, которые могли быть расценены как антибританские, в то время как сохранявшаяся антилиберальная природа московского режима, невзирая на нэп, вызывала в Германии антипатию[3366]. Тем не менее немцев преследовала кошмарная мысль о том, что они могут потерять Восток, не получив ничего от Запада, и в итоге был достигнут компромисс — германо-советский Договор о ненападении и нейтралитете от 24 апреля 1926 года, известный также как Берлинский договор, который подтверждал предыдущее Рапалльское соглашение: оба государства обязывались соблюдать нейтралитет в том случае, если какая-либо из них подвергнется неспровоцированной агрессии со стороны третьего государства. Это звучало солидно, но мало что давало, по сути, сводясь к взятому на себя Германией обязательству не предоставлять права на транзитные перевозки какой-либо державе, враждебной СССР[3367]. Пока Германия сохраняла надежды на примирение с Западом, СССР служил средством для достижения этой цели[3368].

Сталин не исключал сделки с Англией, хотя и видел в ней оплот глобального империалистического строя, однако возобновлению торговых переговоров препятствовала глобальная политическая экономия. Коллективное решение Европы вернуться к золотому стандарту на условиях довоенного паритета золота и фунта стерлингов означало и возвращение к прежнему курсу доллара по отношению к фунту (4,86 доллара), из-за чего британский экспорт становился дорогостоящим. Завышенный обменный курс вызывал дефицит платежного баланса и отток золота, что тормозило отечественную экономическую активность. Критики видели в этом принесение промышленности в жертву золоту, но очевидное решение — девальвация фунта — расценивалось в лондонских финансовых кругах как мера, равноценная заявлению о банкротстве или обману кредиторов. Уинстон Черчилль, министр финансов, выражал удивление тем, что директор Банка Англии «выказывает полное спокойствие перед лицом того факта, что в Англии, имеющей лучший кредит в мире, в то же время насчитывается миллион с четвертью безработных», и заявлял, что «желал бы видеть меньше гордости у Финансов и больше удовлетворенности у Промышленности»[3369]. (Эти слова позволяют проникнуть в суть шедших в СССР дебатов между Сокольниковым, которого поддерживал Сталин, и промышленным лобби во главе с Пятаковым.) Золотой стандарт и политика бюджетной экономии особенно болезненно сказывались на состоянии британской горнорудной отрасли. Первая мировая война ударила по экспорту и дала другим странам возможность развивать свою угольную промышленность, в то время как Германия «бесплатно» вывозила уголь в порядке уплаты по своим обязательствам согласно Версальскому договору, что вызвало падение мировых цен в тот момент, когда снижалась производительность истощенных британских месторождений. Крупная структурная перестройка с целью ликвидации избыточных мощностей была неизбежна, но британские шахтеры и их семьи составляли до 10 % населения Великобритании, а их доходы и без того снижались. Некоторые шахтовладельцы были склонны к компромиссу, другие же стремились отказаться от общенациональных договоренностей, выработанных за годы войны, и навязывать свои условия; в итоге консервативное правительство сговорилось с наиболее непримиримыми владельцами и 1 мая 1926 года около 1 миллиона шахтеров осталось без работы. Британские шахтеры, которым достались такие плохие карты, выбрали борьбу вместо примирения[3370]. В знак солидарности с ними более полутора миллиона британских рабочих из других отраслей 3 мая объявили первую (и единственную) в британской истории всеобщую забастовку, которая вызвала расстройство всей экономики, включая производство и распределение продовольствия[3371]. 4 мая политбюро приняло решение о финансовой поддержке британских рабочих, о чем было сообщено в печати[3372]. Зиновьев в «Правде» распинался о «великих событиях» в Англии[3373]. Однако всеобщая забастовка выдохлась, и хотя шахтерская забастовка после этого тянулась еще несколько месяцев, она закончилась сокращением заработной платы. Советский Союз вел опасную игру, рискуя еще и крахом надежд на возобновление переговоров о заключении более выгодного двустороннего торгового соглашения.

Более непосредственную угрозу несли с собой события в Польше. До мая 1926 года в этой стране с парламентской системой сменилось не менее 14 кабинетов, а затем произошел обвал польской валюты — злотого[3374]. Советско-германский Берлинский договор при всей его скромности порождал в Варшаве кошмарные предчувствия нового раздела Польши ее сильными соседями. Пока Дзержинский, в начале мая вышедший из отпуска и собиравшийся на месяц уехать на Украину, был в отлучке — он инструктировал находившегося в Москве Ягоду присматривать за презренным эмигрантом Александром Гучковым, бывшим военным министром в составе Временного правительства, — отставной польский маршал, а ныне частный гражданин Юзеф Пилсудский утром 12 мая покинул свой дом, встретился с верными ему войсками и двинулся маршем на соседнюю Варшаву[3375]. Маршал рассчитывал, что эта демонстрация силы и его громкое имя вынудят президента отправить в отставку существовавшее всего неделю правоцентристское правительство; но вместо этого президент преградил путь Пилсудскому на мосту, ведущем в Варшаву. Задуманный бескровный переворот вылился в ряд стычек. Пилсудскому, уже приходившему в отчаяние, повезло: 13 мая командующий правительственными силами, уже одержавший ряд тактических побед, решил ждать подкреплений вместо того, чтобы нанести финальный удар по противнику, и эта ошибка обернулась поражением, когда бывшие товарищи Пилсудского из Социалистической партии — а не армия, на которую он рассчитывал, — сговорились с железнодорожниками о том, чтобы те задерживали войска, лояльные правому правительству, и пропускали подкрепления, идущие к Пилсудскому. 14 мая президент и премьер-министр подали в отставку. Пилсудский не одобрял идеи о перевороте. «Если бы я пошел против закона, то тем самым открыл бы для всевозможных авантюристов путь к переворотам и путчам», — заявил он несколькими годами ранее в интервью, и эти слова были преданы огласке 27 мая[3376]. Теперь же он снова стал хозяином Польши. Сейм выбрал его президентом, но он отказался от этой должности, предпочитая править страной в качестве главнокомандующего и военного министра. Польская демократия превратилась в полудиктатуру: политические партии, профсоюзы и печать уцелели.

Британское правительство, никак не связанное с переворотом, в целом приветствовало его[3377]. И без того напряженные советско-польские отношения еще больше ухудшились[3378]. Тухачевский был отправлен в Минск, а Александр Егоров — в Харьков, на тот случай, если Пилсудский внезапно захочет повторить свое прошлое наступление в восточном направлении, в то время как советское агентство печати ТАСС опровергало слухи о том, что части Красной армии концентрируются около польской границы, как типичную польскую провокацию[3379]. Маршал старался внушить советскому послу в Варшаве, что русские считают его глупцом, если думают, что он хочет войны, которая совершенно не нужна Польше[3380]. По правде говоря, в самом деле казалось невероятным, что Польша способна сыграть роль крупной европейской державы, будучи зажата между враждебной к ней Германией и враждебным к ней Советским Союзом притом, что сама она враждовала с Литвой, с презрением относилась к Чехословакии, не питала особо дружеских чувств даже к союзной ей Франции и проводила дискриминационную политику в отношении крупного украинского и белорусского меньшинств, в то же время имея территориальные претензии к Советской Украине и Советской Белоруссии. Однако нарком иностранных дел Чичерин считал Пилсудского «непредсказуемым». Беспокойство вызывала и Большая Румыния: налицо была радикализация румынского национального проекта в условиях присоединения многочисленных меньшинств в результате Первой мировой войны. В Румынии развернулось третье по массовости, после итальянского и немецкого, фашистское движение, а антигородская, антисемитская националистическая идеология Румынии выливалась в антибольшевизм[3381]. Румыния не соглашалась даже на дипломатическое признание Советского Союза. Вообще говоря, Румыния была всего лишь крестьянской страной с 17-миллионным населением, а Польша — крестьянской страной с 32-миллионным населением. Но в 1926 году они подписали договор о взаимопомощи, и это объединение двух непримиримо антисоветских государств, состоявших в союзе с Францией — либо податливых к каким-либо менее явным империалистическим махинациям, — вызывало у Москвы большую нервозность.

Источником беспокойства для Сталина служил и беззащитный восточный фланг. Япония в 1925 году признала СССР и согласилась вернуть северный Сахалин, вместе с тем удерживая южную часть острова и получив в северной части обширные концессии на добычу угля и нефти, в то время как Советский Союз признал преимущественные права Японии в Маньчжурии[3382]. Однако затянувшиеся переговоры по поводу соглашения о рыболовстве и лесных концессий выявили принципиальное несовпадение взглядов, и в Москве мало кто сомневался, что Япония воспользуется любым возможным осложнением международного положения СССР. На советском Дальнем Востоке число корейцев, чья родина была аннексирована и включена в состав Японской империи, к 1926 году почти утроилось, достигнув численности почти в 170 тысяч человек, что составляло четверть населения стратегически важного Приморского края[3383]. Советские власти знали, что японцы вербуют шпионов среди этого многочисленного народа, проживавшего на советской территории. Сталин разрешил создание корейского национального округа и десятков корейских национальных поселений со школами на корейском языке, но в то же время в верхах режима начались разговоры об отселении корейцев, сосредоточенных у границы, подальше от нее, что свидетельствовало о чувстве уязвимости[3384]. Число этнических поляков, проживавших на европейской части советской территории, оценивалось в 2,5–4 миллиона человек, и предполагалось, что по крайней мере кое-кто из этих людей, среди которых было много недовольных, сотрудничает с польской разведкой[3385]. Помимо этого, с советской стороны на границе с Финляндией проживало некоторое количество этнических финнов. СССР едва ли был единственной страной, власти которой подозревали в нелояльности людей, чьи соплеменники проживали по другую сторону государственной границы, но советские границы отличались исключительной протяженностью[3386].

* * *

Смерть Ленина оживила его для режима, и особенно для Сталина. Политическое положение Троцкого продемонстрировало свою зависимость от физического присутствия Ленина[3387]. Но даже если бы Троцкий проявил больше политической ловкости, его биография (бывший меньшевик и интеллектуал), черты личности (высокомерие, замкнутость) и позиция (военный нарком) почти не давали ему шансов на то, чтобы стать наследником Ленина, особенно при наличии грозного соперника. Разумеется, в глазах Троцкого Сталин был извращением, который был нужен «бюрократам, нэпманам, кулакам, выскочкам, пройдохам, всем тем, которые прут из почвы, унавоженной революцией»[3388]. Само собой, то же самое Сталин в будущем стал говорить о своем заклятом враге. Если бы Троцкого не было, Сталину пришлось бы его выдумать. Или, выражаясь точнее, Сталин выдумал такого Троцкого, какой был ему нужен, — а эта задача кажется простой лишь задним числом. Сталин разгромил Троцкого на том поле, где грузин считался наиболее уязвимым, однако оказался сильнее — на идеологическом. Пусть и не стесняясь идти на плагиат, он виртуозно пропагандировал убедительный, доступный ленинизм, заодно получив возможность сыграть роль его гаранта. Сталин, несомненно, призвал на помощь все свои бюрократические преимущества и умело маневрировал, но в то же время он прилежно учился. «Должен добавить несколько слов, объясняющих отчасти публицистическое и ораторское воздействие Сталина, дававшее ему преимущество перед более сильными, чем он, ораторами и публицистами, — отмечал один советский литературный критик того времени. — Каменев, Зиновьев, Бухарин, даже Троцкий несравненно хуже знали тексты ленинских сочинений <…> Сталин в отличие от них изучал и текстуально знал печатного Ленина. Он не затруднялся в подборе нужных ему цитат из Ленина»[3389].

Сталин делал вид, что следует «Завещанию» Ленина. Он мог бы избрать иной путь, подобно Троцкому, и объявить себя ровней Ленину. У Сталина хватило бы для этого самомнения. Но он избрал более стратегически выгодный курс, демонстрируя скромность и объявляя себя всего лишь учеником — и преуспел в его реализации[3390]. При этом, как ни странно, Сталин выказал куда большую способность к сочувствию, чем Троцкий. Впоследствии Троцкий яростно высмеивал лояльного Сталину функционера Лазаря Кагановича, будучи не в состоянии оценить его огромных организационных талантов и проницательности. Каганович — прежде восхищавшийся Троцким — проявил себя более дальновидным человеком, признавая несомненные таланты Троцкого как оратора и даже организатора (речь идет о периоде гражданской войны), но считая его совершенно не способным сравняться со Сталиным в сфере стратегии[3391]. Сталин, несомненно, был отличным стратегом, ловко импровизировавшим перед лицом неожиданных возможностей и благодаря этому умело использовавшим преимущества — в том числе и те колоссальные преимущества, которые ему давали выбившиеся из низов выскочки, подобные Кагановичу и прочим бесчисленным «новым» людям. Но из Сталина получился озлобленный победитель, лелеявший обиду и возмущение, чувствовавший себя жертвой. Многие историки приписывали эти чувства комплексу неполноценности и, может быть, не ошибались. Ясно то, что Сталин осуществлял свою личную диктатуру в обстановке глубокой структурной враждебности: он был учеником человека, который якобы призывал к его смещению. И это состояние осады отражало положение революции в целом.

Геополитические идеи Сталина о том, что Советский Союз сможет остаться в стороне от новой войны между империалистами, казавшейся ему неизбежной, были поставлены под сомнение видимым сближением двух капиталистических блоков в Локарно, а также враждебной позицией получивших независимость Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы, расширившей свою территорию Румынии и Японии. Сталин вступил в лето 1926 года в обстановке крайнего беспокойства, вызванного враждебностью со стороны ближайших соседей, не говоря уже о неоднозначной траектории новой экономической политики. К тому же его не оставляло в покое проклятое ленинское «завещание».

Глава 13. Триумфальное поражение

Товарищи! Уже три года прошу ЦК освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК. Пленум каждый раз мне отказывает <…> Я допускаю, что была необходимость, несмотря на известное письмо т. Ленина, держать меня на посту Генсека. Но теперь эти условия отпали, так как оппозиция теперь разбита <…> пора, по-моему, принять к руководству указания т. Ленина. Поэтому прошу Пленум освободить меня от поста Генерального cекретаря ЦК. Уверяю вас, товарищи, что партия только выиграет от этого.

Сталин на пленуме Центрального комитета, 19.12.1927[3392]

Квартира Сталина была расположена на втором этаже кремлевского Потешного дворца — скромной трехэтажной бывшей боярской резиденции сразу же за Троицкими воротами. До этого там жил комендант Кремля. В квартире было шесть комнат, включая овальную столовую, две детские спальни, главную спальню и кабинет, а также маленькую телефонную комнату. Сталину досталась главная спальня, его жене, Надежде Аллилуевой — одна из детских спален, а другую делили пятилетний Василий и Артем, его ровесник, отец которого погиб на гражданской войне. Первый сын Сталина Яков, которому было уже девятнадцать, спал в столовой. Окно комнаты Нади выходило в Александровский сад и на Кутафью башню, единственное уцелевшее из предмостных укреплений Кремля[3393]. В целом квартиру едва ли можно было назвать роскошной. Но все же это был прогресс: предыдущая квартира Сталиных в Кремле располагалась в шумном флигеле Большого Кремлевского дворца[3394]. После того как Сталин пожаловался Ленину, Абрам Беленький, начальник охраны первых лиц режима, предложил Сталину переселиться в сам Большой Кремлевский дворец. Жена Троцкого Наталья Седова, директор музея, воспротивилась этому, утверждая, что дворец является музейным объектом[3395]. Она стояла на своем, предлагая отдать под квартиру для Сталина служебные помещения музея, но вместо этого Сталин поселился в квартире коменданта[3396]. Впоследствии Беленький пытался задобрить Сталина, но только навредил себе. «В связи с переборкой [так в тексте] на новую квартиру, оказывается, кто-то из хозотдела ВЦИК’а, а может быть и т. Беленький из ОГПУ, самочинно распорядились приобрести за счет казны мебель для моей квартиры, — жаловался Сталин. — Проделана эта самочинная операция вопреки моему решительному заявлению о том, что старая мебель вполне меня удовлетворяет». Он требовал, чтобы глава Центральной контрольной комиссии провел расследование и наказал виновных и чтобы новую мебель немедленно забрали на склад или куда следует[3397]. Обслуга режима с большим трудом нащупывала тонкую грань между искренним стремлением Сталина к скромной жизни и разраставшимся вокруг него подхалимством.

Сталин не слишком старался играть роль отца семейства. Кремлевская квартира была явно тесноватой. Двухэтажная готическая дача в Зубалово под Москвой имела 12 комнат общей площадью в 5 тысяч квадратных футов, но Сталин редко приезжал туда на выходные, даже летом. Его овдовевшая мать Кеке Геладзе все так же жила в Грузии и в Москве не бывала; Надя поддерживала с ней связь («Шлем Вам все привет из Москвы. Живем мы благополучно, все здоровы. Дети растут…»)[3398]. Родители Нади, Сергей и Ольга Аллилуевы, переехали в Ленинград. Родственники первой жены Сталина, покойной Като Сванидзе, жили в Москве и время от времени встречались с ним, но насколько часто это происходило, неизвестно; он и жену-то видел редко. Семейную жизнь Сталина едва ли можно назвать удачной. Судя по всему, он любил Надю, и все же был к ней невнимателен, а когда вспоминал о ней, нередко вел себя грубо, ругал ее или, что могло быть еще более невыносимым, вовсе отказывался с ней разговаривать[3399]. Она страдала от мучительных мигреней и одиночества. «Я в Москве решительно ни с кем не имею дела, — писала Надя в начале 1926 года Марии Сванидзе, супруге брата первой жены Сталина, жившей в Берлине и сетовавшей на скуку. — Иногда даже странно: за столько лет не иметь приятелей близких, но это, очевидно, зависит от характера. Причем, странно, ближе себя чувствую с людьми беспартийными (женщинами, конечно). Это объясняется, очевидно, тем, что эта публика проще». Надя не проявляла особого интереса к тому, чтобы наслаждаться ролью жены вождя и ее привилегиями. Наоборот, она выражала опасения, что ее не будут принимать всерьез, если она не будет работать за стенами дома, но в то же время хотела такую работу, для которой у нее имелись бы навыки. Находясь на последних месяцах беременности своим вторым ребенком, она добавляла в письме Марии Сванидзе: «Я очень жалею, что связала себя опять новыми семейными узами»[3400].

Ее дочь Светлана родилась 18 февраля 1926 года; ее колыбель была установлена в комнате Нади. Во всей массе документов, оставшихся после Сталина, нет ни единого упоминания о его реакции на рождение дочери. Он мог быть очень внимательным к детям, когда приходил домой — обычно к позднему обеду, — и когда у него было время, расспрашивал их о том, как у них дела, дарил им книги, отправлял их в театр и в порядке воспитания учил их жизни. За детьми и за домом главным образом присматривала домработница Каролина Тиль, которая также носила из кремлевской столовой еду для семьи. Но как бы сильно Сталин ни любил Надю, женщина, которая вышла за него замуж подростком, была вовсе не жизнерадостной и покорной хозяйкой дома, которая теперь была ему нужна с учетом его патриархальных настроений и положения вождя. По крайней мере однажды Надя, забрав Василия и Светлану, сбежала к родителям в Ленинград[3401]. Кремлевские сплетники обвиняли ее в том, что она «бросила» мужа[3402]. Но она вернулась — на свою погибель. Благодаря своему доброму характеру Яков сблизился со сводными братом и сестрой, а также со сводной матерью (которая была всего на шесть лет старше его), вместе с которой он делил жестокость домашней тирании Сталина[3403]. Когда Яков, окончив электромеханическую школу, не пожелал поступать в университет, а вместо этого объявил о намерении жениться на своей 16-летней однокласснице Зое Гуниной, Сталин взорвался. Уединившись на кухне семьи Сталиных в кремлевском Потешном дворце, Яков выстрелил себе в сердце, и, хотя промахнулся на несколько дюймов, был тяжело ранен. Сталин в письме Наде писал про Якова, что тот — «хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего»[3404]. Поступок Якова в глазах Сталина был не криком отчаяния, вызванным непрерывными попреками со стороны отца, а попыткой надавить на него. Впрочем, Яков в итоге женился на Зое и Надя поселила чету в квартире своих родителей. У Зои родилась дочь — первая внучка Сталина, — но она умерла в младенчестве от пневмонии[3405].

Даже абсолютная власть не приносила Сталину абсолютной радости. Он наслаждался ею, но в то же время она порождала в нем чувство жалости к самому себе. Он получал удовольствие от того, что находится в центре внимания и принимает решения, от своей роли вождя и наследника Ленина, но его грызло то, что в «Завещании» Ленина содержалось требование сместить его, и все об этом знали. Пьянящее торжество и муки, давние амбиции и нынешнее бремя — все парадоксы его власти, — давили на него тяжким грузом. После всех хлопот с организацией грандиозного XIV съезда и многими другими делами он чувствовал себя изнуренным. «Думаю через две недели уйти на короткий отпуск, устал очень», — писал он 1 февраля 1926 года Орджоникидзе в Тифлис. Но безграничная власть Сталина продолжала преследовать его: встречи с председателем Госбанка, сотрудниками Госстата, председателем центрального потребительского кооператива, железнодорожниками, украинскими функционерами, башкирскими функционерами, белорусскими функционерами, дагестанцами, казахами, бурят-монголами, наркомом здравоохранения, директорами государственных трестов, одним местным партийным боссом, другим местным партийным боссом, рабочими делегациями, профсоюзными деятелями, редакторами газет, ректорами университетов, сотрудниками наркомата иностранных дел, послами, иностранными коммунистами, служащими тайной полиции, военным начальством, молодежными активистами, активистами женского движения, последние переговоры по поводу не оправдавшего надежд договора с Германией, парад и приемы по случаю Первого мая, первая в истории всеобщая забастовка в Англии. Наконец он все-таки вырвался. «На днях буду в районе Сочи, — снова писал он Орджоникидзе 16 мая. — Ты как думаешь провести отпуск? Коба»[3406]. Сталин прибыл на юг 23 мая и почти сразу же (в понедельник, 24 мая) послал шифрованную телеграмму Молотову, который остался за старшего в Москве: «Приехал на место в воскресенье вечером. Погода пока неважная <…> Беленький рассказывает, что 1) Троцкий был в Москве [куда он вернулся из Берлина] еще в среду утром; 2) К нему ездил в Берлин Преображенский (на свидание?). Интересно»[3407]. А ведь он был в отпуске.

Через четыре года после назначения Сталина генеральным секретарем его личная власть была в безопасности, даже когда он находился вдали от Москвы. В то же время сохранение этой власти по-прежнему зависело от наличия верного ему большинства в политбюро. До января 1926 года состав этого органа (если считать только его полноправных членов, имеющих право голоса) менялся редко: совсем недолго, в июле-сентябре 1919 года, после смерти Свердлова, в него входила Елена Стасова; в 1921 году Ленин вывел из политбюро Николая Крестинского, заменив его Зиновьевым; в 1924 году место скончавшегося Ленина занял Бухарин. К 1926 году полноправными членами политбюро оставались Зиновьев и Троцкий. Однако в январе 1926 года, переведя Каменева в кандидаты в члены политбюро (не имевшего права голоса), Сталин сделал его полноправными членами Ворошилова, Молотова и Калинина. Эти трое, а также троица Рыков — Бухарин — Томский и составляли большинство в политбюро с его 9 полноправными членами. В число пятерых кандидатов в члены политбюро входил вымотанный Дзержинский, а также сталинские протеже — Николай Угланов, московский партийный босс, Ян Рудзутак, секретарь ЦК со Старой площади, и Петровский, украинский чиновник из Екатеринослава, десятого по величине города в стране, в 1926 году переименованного в Днепропетровск. Иными словами, многие из сторонников Сталина не имели права голоса. Правда, начиная с лета 1926 года ему постепенно удавалось изменять состав политбюро в свою пользу. Но лишь в конце 1927 года, когда наконец состоялся XV съезд партии, он окончательно выгнал оппозицию во главе с Зиновьевым и Троцким из партии и отправил их в ссылку. И все это время от одного партийного форума к другому бесконечно тянулись омерзительные политические склоки с участием всего окружения Сталина, сказывавшиеся на его психике.

Более того, за полным политическим триумфом Сталина над оппозицией, состоявшимся в декабре 1927 года, последовали поражение за поражением в политике. При этом почти все проблемы создавались источником силы режима: коммунистической идеологией. Большевистский социализм (антикапитализм) привлекал множество активных сторонников и придавал осмысленность их действиям, формировал словарь и мировоззрение миллионов партийцев и беспартийных и монополизировал публичную сферу, но та же самая идеология, наделявшая ее носителей политической силой, не позволяла вникнуть ни в международную ситуацию, ни в проблемы квазирыночной отечественной экономики. Наоборот, идеология лишь еще больше запутывала эти сложные задачи. Захват власти резко сузил набор возможностей для выстраивания отношений российского государства с миром, вылившись в конфликт как с зарубежными державами, так и с большей частью своего крестьянского населения. И это ощущение осады лишь усугублялось динамикой взаимоотношений Сталина с окружающими, проявлявшейся, в частности, в том, что его политическая победа только усилила в нем тягу к мести. Благосклонность была ему чужда. По отношению к побежденным врагам он проявлял только ложное великодушие. Убежденные революционеры, давние товарищи по оружию объявлялись им предателями за то, что осмеливались пойти против его личной власти или против политики режима. Само собой, подобная демонизация была присуща большевизму и весьма точно отражала поведение Ленина, но Сталин стал применять ее еще шире, в том числе и по отношению к коммунистам. После того как Сталин разгромил своих партийных соперников, они превратились в террористов, замышлявших убить его и сговорившихся с иностранными державами.

Проблемы революции выявляли у Сталина паранойю, а Сталин делал явной паранойю, присущую революции. 1926–1927 годы стали периодом качественного взаимного усиления того и другого, что было связано как с событиями тех лет, так и с пиком выступлений оппозиции. Впрочем, сведущие люди, окружавшие Сталина, как будто бы не воспринимали его как преступного тирана. Несомненно, они стали понимать, что ему свойственна обидчивость и мстительность, но в то же время они видели перед собой напористого, неистощимого, упрямого и опытного вождя, несущего на своих плечах дело партии и революции, и надеялись контролировать его настроения и капризы, используя политбюро в качестве главного механизма. Впрочем, сумел ли кто-нибудь из его окружения по-настоящему проникнуть в глубины его личности хотя бы к декабрю 1927 года — вопрос открытый.

Вояж по Кавказу

Едва Сталин прибыл в Сочи, хитроумный Анастас Микоян, 30-летний партийный босс соседнего Северного Кавказа, 26 мая устроил ему сюрприз. Именно Микоян, использовавший в своих письмах обращение «Дорогой Сосо» — такое прозвище мать Сталина дала своему маленькому сыну — уговорил Сталина испробовать лечебные серные воды в Мацесте, местечке рядом с Сочи, после чего Сталин и стал ежегодно ездить в отпуск на юг[3408]. Сейчас же Микоян уговорил Сталина объехать его родное Закавказье. В тот же день они покинули Черноморское побережье, отбыв на поезде в направлении Тифлиса. Сталин взял с собой лишь белье и охотничье ружье. «Сначала я поколобродю, а потом буду отдыхать и лечиться», — говорил Сталин[3409]. 28 мая Товстуха телеграфировал ему о том, что на заседании политбюро Троцкий и Молотов сцепились из-за иностранной концессии, которую Молотов считал невыгодной; контракт о ней Троцкий подписал уже несколько месяцев назад, но подробности всплыли только сейчас. Ну что же, пусть Молотов и разбирается с Троцким. В тот же день один из сопровождающих Сталина ответил Товстухе: «Хозяин в очень хорошем настроении»[3410].

Слово «хозяин» — патриархальный термин, прежде применявшийся к помещикам, — во все большей и большей степени становилось прозвищем Сталина, но здесь, на юге, в глазах давно знавших его соотечественников, он по-прежнему был Кобой, «мстителем». Они с Микояном посетили Боржоми — курорт с прославленными минеральными водами, — Кутаиси и даже Гори. (Можно только представить, какая шумиха там поднялась.) Где-то по пути Сталин встретился с Петром Капанадзе, старым другом по тифлисской семинарии, чей снимок висел у Сталина на стене и который в самом деле стал священником[3411]. В Тифлисе Сталин посетил оперу и отправился, как было у него в обычае, за кулисы — поздороваться с актерами и директором. В грузинской столице они с Микояном остановились в квартире у Орджоникидзе — старший брат Серго, Константин, потом вспоминал, как Сталин пел непристойную грузинскую песню[3412]. Именно этой компании отдавал предпочтение Сталин. Не хватало только их общего близкого друга и почетного соотечественника-кавказца Кирова, сейчас находившегося в Ленинграде.

В Москве в отсутствие Сталина 3 июня 1926 года состоялось заседание политбюро, на котором шел разговор о забастовках в Англии. Троцкий публично выступал против дальнейшей поддержки официальных британских профсоюзов с тем, чтобы не укреплять силы, сотрудничающие с буржуазным режимом — по его мнению, такой курс ослабил бы британскую компартию и оставил бы британский рабочий класс неподготовленным к неминуемому кризису, который бы сделал возможным революционный прорыв[3413]. Заседание политбюро с участием 43 человек продолжалось шесть часов. В тот же день в телеграмме с инструкциями Молотову Сталин высказал верную догадку о том, что всеобщая забастовка была провокацией «со стороны английских консерваторов» — иными словами, «нападала в данном случае не революция, а капитал». Он добавлял, что «В результате мы имеем не новую полосу бурного натиска революции, а продолжающуюся стабилизацию, временную, не прочную, но все же стабилизацию, чреватую новыми попытками капитала к новым нападениям на рабочих, все еще вынужденных обороняться». Он осуждал радикальную позицию Троцкого (а также Зиновьева), которая в отсутствие перспектив скорой революции лишь угрожала расколоть британское профсоюзное движение[3414]. Сталин считал, что поддержка британских профсоюзов и бастующих рабочих Советским Союзом препятствует возобновлению агрессии против СССР. При этом он все же хотел довести до конца двусторонние торговые переговоры, прерванные в 1924 года. Во время всеобщей забастовки британский поверенный в делах в Москве частным образом еще раз обратился к Лондону с призывом возобновить переговоры ради заключения «соглашения того или иного рода с Россией»[3415]. Но после того, как в придачу к подпольным советским усилиям разжечь революции в колониях Советский Союз объявил о переводе денег забастовщикам, планы британского правительства по возобновлению торговых переговоров были отложены в долгий ящик[3416].

Ни Генуя (1922) с ее идеей о реинтеграции Советского Союза и Германии в систему международных отношений, ни Рапалло (1922) с его идеей об особых взаимоотношениях между двумя изгоями — Советской Россией и Германией — не привели к выстраиванию разумной советской политики в сфере безопасности. А теперь британские консерваторы поспешили встать во главе шумной публичной кампании за репрессалии в адрес Советского Союза, несмотря на то что всеобщая забастовка кончилась, завершившись провалом. Троцкий на заседании политбюро сетовал на то, что английская всеобщая забастовка никогда не становилась предметом внутренних дискуссий, что было неправдой: политбюро обсуждало ее 4, 6 и 14 мая и создало специальную комиссию во главе с руководителем советских профсоюзов Томским (Троцкий в эту комиссию не попал). На заседании 3 июня политбюро отвергло составленные Зиновьевым тезисы Коминтерна об уроках английских забастовок. И без того крайне желчная атмосфера заседания усугублялась почти непрерывными смешками. Каменев сардонически спросил у враждебных оппонентов, постоянными репликами мешавших ему говорить: «Да что вы все мне помогаете». Ему ответил Троцкий: «„Коллективное руководство“ — это и есть когда все мешают одному или все на одного нападают (Смех)». Возможно, он пытался разрядить обстановку[3417]. Коллективное руководство — как же! Полный отчет был отправлен Сталину.

На Кавказе Сталин очутился в родной среде, чего с ним уже давно не бывало. 8 июня он встретился с делегацией рабочих Главных железнодорожных мастерских Тифлиса, где более двух десятков лет назад он в молодости вел агитацию. «Должен вам сказать, товарищи, по совести, что я не заслужил доброй половины тех похвал, которые здесь раздавались по моему адресу, — скромно отметил он, если верить местной газете. — Оказывается, я и герой Октября, и руководитель компартии Советского Союза, и руководитель Коминтерна, чудо-богатырь и все, что угодно. Все это пустяки, товарищи, и абсолютно ненужное преувеличение. В таком тоне говорят обычно над гробом усопшего революционера. Но я еще не собираюсь умирать <…> Я, действительно, был и остаюсь одним из учеников передовых рабочих железнодорожных мастерских Тифлиса». Сохраняя эту позу ложной скромности, Сталин далее обрисовал свой путь в революционном подполье, от своего первого рабочего «кружка» в 1898 года, где он получил от рабочих свои «первые уроки», до 1917 года, когда он стал учеником «моего великого учителя — Ленина». Не какой-нибудь пижон-интеллектуал, а трудолюбивый работник революции, тесно связанный с рабочими и с Основоположником. «От звания ученика (Тифлис), через звание подмастерья (Баку), к званию одного из мастеров нашей революции (Ленинград) — вот какова, товарищи, школа моего революционного ученичества <…> подлинная картина того, чем я был и чем я стал, если говорить без преувеличения, по совести. (Аплодисменты, переходящие в бурную овацию)»[3418].

Как же это отличалось от шиканий и проклятий, обрушившихся на Сталина в Тифлисе пять лет назад, когда он покидал зал заседаний, поджав хвост! На этот раз Орджоникидзе и его люди явно приняли все необходимые меры, не желая рисковать. Однако автопортрет Сталина, нарисованный им в тот день в железнодорожных мастерских, не был опубликован для общенациональной аудитории, как и его сопутствующие замечания относительно внешней политики. Особенно любопытными были его комментарии к перевороту, произошедшему месяц назад в Польше. Задним числом Сталин демагогически осуждал Польскую коммунистическую партию за поддержку выступления Пилсудского (против консервативного правительства), а затем весьма четко обозначил политические различия между силами Пилсудского и их внутренними правыми соперниками, польскими национал-демократами, предсказывая, что, хотя первые сильнее в военном отношении, в итоге верх одержат последние: Польша станет еще более правым и шовинистическим государством. В то же время Сталин называл Пилсудского «мелкобуржуазным» деятелем, но не фашистом: впоследствии эта точка зрения корректировалась им по мере того, как Пилсудский двигался тем самым курсом, который Сталин приписывал отечественным соперникам военного министра[3419]. Таким образом, если грузинский национализм, казалось, постепенно поддавался обузданию, то с националистическими настроениями в независимой Польше дело обстояло совершенно иначе.

Тем временем в Москве ожесточение все нарастало и нарастало. На еще одном заседании политбюро, состоявшемся 14 июня в отсутствие Сталина, Дзержинский, вернувшийся из поездки по Украине, заявил, что считает «преступлением» фиксацию их внутренних дискуссий (чего вполне законно требовала оппозиция), в ответ на что Троцкий выпалил: «Надо дать директиву ГПУ прекратить вообще разговоры, тогда все упростится»[3420]. Дзержинский, которого по-прежнему выводила из себя мертвая хватка бюрократии, в июне заявил своим подчиненным из ВСНХ, что советская административная машина основывается «на всеобщем недоверии», и сделал вывод: «Эту систему надо отбросить». Как он добавил, аппарат, пускающий метастазы, объедает «рабочих и крестьян, тех, кто своим трудом создает реальные ценности»[3421]. Рыкову он писал: «Я не разделяю политику этого правительства. Я не понимаю ее и не вижу в ней смысла»[3422]. Куйбышеву он писал, что даже хорошие администраторы «утопают в согласованиях, отчетах, бумагах, комиссиях. Капиталисты, каждый из них имел свои средства и был ответственен. У нас сейчас за все отвечает СТО [Совет труда и обороны] и П/бюро [политбюро]… У нас не работа, а сплошная мука». Вместе с тем Дзержинский опасался, что его критика может «укрепить тех, кто наверняка поведут и партию, и страну к гибели, то есть Троцкого, Зиновьева, Пятакова <…> Если не найдем этой линии и темпа, оппозиция наша будет расти и страна тогда найдет своего диктатора — похоронщика революции, какие бы красные перья ни были на его костюме. Все почти диктаторы ныне — бывшие красные — Муссолини, Пилсудский»[3423].

Проблемы со здоровьем

Три кавказских мушкетера завершили свой вояж: Орджоникидзе вместе со Сталиным и Микояном доехал на поезде до Поти, порта на Черном море, а оттуда Сталин и Микоян отправились морем в Сочи, прибыв туда 15 июня 1926 года. Возникает впечатление, что если бы Сталин имел возможность провести целый год в Сочи и оттуда управлять страной, он был бы доволен. Он читал официальные документы не только в порядке работы, но и для удовольствия, играл в городки и возился в саду. «[Сталин] любил ездить на пикники, — вспоминала дочь начальника охраны Сталина, литовца Ивана Юсиса. — Обычно мы направлялись в сторону гор и искали место поинтересней — там и устраивали привал. Всегда брали белую скатерть. Из угощения обязательно присутствовали шашлыки и разные бутерброды — с икрой, с рыбой — севрюгой, семгой. Были также сыры и зелень, особенно кинза. Еще папа умел делать колбасу из медвежьего мяса по-литовски, Сталину очень нравилось»[3424]. По-видимому, Юсис был особенно близок к Сталину. В Москве он переселился из Варсонофьевского переулка (поблизости от Лубянки), где жила чекистская элита, в Большой Кремлевский дворец, заняв одну из квартир, где прежде обитали фрейлины. В конце того же коридора жил Дзержинский; этажом выше, в роскошных апартаментах, обитал прославленный пролетарский поэт Демьян Бедный, как и Ворошилов. В Сочи Юсис был не просто телохранителем, но и товарищем Сталина.

После того как Сталин слег, отравившись испорченной рыбой, врачи предписали ему диету. Кроме того, им удалось подвергнуть его серьезному медицинскому обследованию — возможно, на тот момент это был самый подробный отчет о состоянии его здоровья за всю его жизнь. Иван Валединский, только что назначенный научным руководителем Мацестинского санатория под Сочи, и три других врача осмотрели Сталина в маленькой комнате на даче № 4, где он жил. «Тов. Сталин зашел в комнату с балконного крыльца, сел против нас, врачей, и держался очень просто, — вспоминал Валединский. — Мы, врачи, чувствовали себя непринужденно». У Сталина нашли хронический, хотя и не активный туберкулез. У него наблюдались проблемы с внутренними органами, как будто он был отравлен. (На самом деле в молодости он перенес тиф, от которого остались язвы на стенках желудка.) Он страдал от приступов диареи. У него бывали боли в груди из-за недостаточного кровоснабжения сердца, от чего он лечился лимонами. Он жаловался на боли в пальцах левой руки. Его суставы были воспаленными и покрасневшими. Врачи отмечали начинавшуюся атрофию мышц в его левом предплечье. «Миалгия и артрит левой верхней конечности», — отмечали они. (Если миалгия, или боли в мышцах, вызвана не травмой, ее причиной нередко бывает вирусная инфекция.) Кроме того, врачи наблюдали обострения хронической ангины (перитонзиллярный абсцесс), из-за которого у него болело и опухало горло. У Сталина было затруднено дыхание, хотя причина этого, патологические изменения в правом легком (плевральный выпот или избыток жидкости) были выявлены лишь много лет спустя. Возможно, именно из-за этого у него был тихий голос: даже после внедрения микрофонов порой его едва можно было расслышать.

Валединский писал, что в ходе объективного обследования внутренних органов Сталина не было найдено никаких элементов патологических изменений. Тем не менее по результатам обследования у него, судя по всему, диагностировали синдром Эрба — Шарко — слабость, судороги, прогрессирующее утомление[3425]. Каким бы ни был точный диагноз, состояние левой руки Сталина с нагноившимся локтем продолжало ухудшаться и он едва мог ею пользоваться. Кроме того, у него наблюдался постоянный хруст в коленях, а также в шее, когда он поворачивал голову. В его больных мышцах врачи отмечали следы дистрофии — что, возможно, тоже было признаком синдрома Эрба — Шарко, хотя это могла быть и наследственная болезнь[3426]. Врачи рекомендовали ему дюжину сеансов в серных ваннах Мацесты. «Перед уходом с консультации Сталин спросил меня: „А как насчет коньячку?“». Валединский ответил: «в субботу можно встряхнуться, а в воскресенье отдохнуть, а в понедельник пойти на работу со свежей головой». Он добавляет, используя кодовое коммунистическое словечко для возлияний: «Этот ответ понравился Сталину, и на другой раз он устроил „субботник“, очень памятный для меня»[3427]. Сталин явно симпатизировал Валединскому, сыну священника, тоже закончившему семинарию, а затем с дозволения отца отправившемуся в Томск учиться медицине, после чего, получив диплом врача, он служил на фронтах Первой мировой войны, а затем получил назначение в кремлевский санаторий. Сталин мог быть чрезвычайно обаятельным, когда ему этого хотелось, особенно по отношению к обслуге. А улучшение здоровья после лечения в Мацесте вполне могло поднять ему настроение.

Хотя испорченная рыба еще долго давала о себе знать, из Москвы приходили отличные новости: обложенная со всех сторон оппозиция невольно преподнесла еще один подарок ненавидимому ею диктатору. Григорий Беленький, левый оппозиционер, которому удалось сохранить за собой должность партийного секретаря Краснопресненского района Москвы, организовал собрание на даче в лесу примерно в двадцати милях от Москвы. На нем присутствовало до семидесяти человек. Они намеревались мобилизовать своих сторонников на крупных предприятиях, в высших учебных заведениях и госучреждениях[3428]. «…если есть хоть один шанс из ста в пользу возрождения революции и рабочей демократии, необходимо использовать его любой ценой», — полагал один из участников[3429]. По оценке Беленького, в его районе оппозицию поддерживали 62 партийные ячейки. «…если Красную Пресню возьмем, то все возьмем», — якобы утверждал он[3430]. Все это был самообман. Кто собирался рисковать ради них шеей, если на собраниях партийных ячеек демонстративно сидели громилы из ГПУ, а голосование происходило в открытую? Беленький пригласил на это собрание в лесу Михаила Лашевича, первого заместителя военного наркома, который на вопрос о том, ведется ли оппозиционная работа в армии, якобы ответил: «тут все обстоит прекрасно»[3431]. По крайней мере один из участников встречи написал донос и уже 8–9 июня начались допросы[3432]. Подпольное оппозиционное собрание в лесу с участием первого заместителя военного наркома: просто манна небесная!

После того как Товстуха 24 июня дал в Сочи телеграмму о том, что по причине продолжающегося отсутствия Сталина он отложит пленум ЦК в Москве до 12 июля, Сталин в полной мере воспользовался новым «заговором» оппозиции, написав 25 июня «Молотову, Рыкову, Бухарину и другим друзьям», что в это «дело Лашевича» наверняка вовлечена «группа Зиновьева». Зиновьев в тот день не присутствовал на даче в лесу, но в конце концов, все связано друг с другом. К этому Сталин добавил несколько тенденциозных замечаний о том, что оппозиция наконец-то вышла за рамки «лояльности», и потребовал не только изгнания Лашевича из военного наркомата, но и удаления Зиновьева из политбюро и, соответственно, из Коминтерна. «Уверяю вас, — писал Сталин с явным злорадством, — что в партии и в стране пройдет это дело без малейших осложнений, — Зиновьева не пожалеют, ибо знают его хорошо»[3433].

Было чему радоваться. Функционер, входивший в окружение Сталина, сообщал своему московскому начальству, что «часто бывает» поэт Демьян Бедный, «рассказывает похабные анекдоты». Все же было давно пора звать диктатора обратно в столицу. Молотов 1 июля 1926 года настойчиво писал: «Считаем необходимым твой приезд седьмого июля». Письма Молотова демонстрируют высокую оценку Сталина как вождя и преданность ему. Сталин отбыл в Москву не ранее 6 июля[3434]. Как только он прибыл в столицу, пришло письмо от Дзержинского, утверждавшего, что за переворотом Пилсудского в Польше стоит Англия. «Целый ряд данных говорит с несомненной (для меня) ясностью, что Польша готовится к военному нападению на нас с целью отделить от СССР Белоруссию и Украину, — писал Дзержинский. — В этом именно заключается почти вся работа Пилсудского <…> В скором времени Румыния должна получить из Италии огромные массы вооружения, в том числе и подводные лодки». В то же время он отмечал, что «оживилась деятельность и всех белогвардейцев в лимитрофах» — в Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве и Польше. Почти сразу же после переворота Пилсудского Советский Союз предложил Эстонии и Латвии заключить пакты о ненападении, но не получил от них положительного ответа[3435]. Дзержинский полагал, что Пилсудского удерживают лишь внутриполитические соображения и что для осуществления вторжения ему нужно лишь гальванизировать общественное мнение. Дзержинский хотел, чтобы ЦК проверил боеспособность Красной армии, ее снабжение, а также мобилизационные и эвакуационные возможности[3436]. С возвращением в Москву, товарищ Сталин! (Эти приветственные слова, которые он слышал при каждой встрече, звенели у него в ушах.)

Снова «Завещание»

Отложенный пленум ЦК открылся 14 июля (он продолжался до 23-го числа). На следующий день Дзержинский вне рамок пленума приказал Ягоде вывести местные архивы ОГПУ из приграничных регионов, примыкавших к Польше и Румынии. Помимо этого, он предложил эвакуировать шпионов, белогвардейцев и бандитов, находившихся в тюрьмах поблизости от западной границы[3437]. Выступление Дзержинского на пленуме состоялось 20 июля. Дзержинский, только что велевший Ягоде очистить Москву и прочие города от спекулянтов, жаловался на провинциальные органы ОГПУ, которые «арестовывали, высылали, сажали в тюрьму, давили и шантажировали частных торговцев (между тем как последние были готовы работать по 14–16 часов в сутки)»[3438]. Он назвал Пятакова, заместителя главы Госплана и сторонника Троцкого, «самым крупным дезорганизатором промышленности». Каменеву, который заманил Дзержинского в оппозицию, он сказал: «вы занимаетесь политиканством, а не работой». Дзержинский заявил, что если бы он заранее знал о тайных встречах оппозиционеров в Подмосковье, то «без колебаний взял бы две роты войск ОГПУ с пулеметами и разобрался бы с этим». Бледный, обливавшийся пóтом, он едва сумел довести речь до конца и вернуться на свое место. Вскоре ему помогли выйти из зала и уложили на стоявший снаружи диван. Кто-то дал ему камфары. Дзержинский попытался было вернуться в свою квартиру в соседнем Большом Кремлевском дворце, но рухнул замертво. Жизнь оставила его. Ему было 48 лет. Судя по всему, во время выступления на пленуме у него случился сердечный приступ. Вскрытие выявило у него обширный артериосклероз — особенно сосудов, снабжающих сердце кровью[3439]. «После Фрунзе — Дзержинский, — сказал Сталин в краткой надгробной речи 22 июля. — „Гроза буржуазии“ — так звали тогда тов. Феликса Дзержинского»[3440].

Пленум продолжил работу. Троцкий зачитал заявление от имени себя, Зиновьева и Каменева, в котором провозгласил их общую борьбу против тирании аппарата, защиту интересов рабочих от нэпа и необходимость повышения налогов на кулаков, проведения коллективизации сельского хозяйства и осуществления ускоренной индустриализации. В кармане у Сталина лежало «дело Лашевича», но оппозиция распространяла «Завещание» Ленина, причем без слов о небольшевизме Троцкого. Сталин достал проклятое «Завещание» и зачитал его вслух, без всяких сокращений. Впоследствии Троцкий писал, что Сталин едва сдерживал ярость и что его неоднократно прерывали, напоминая ему о допущенных им извращениях. «В конце концов он совершенно потерял равновесие и, приподнявшись на цыпочках, форсируя свой голос, с поднятой вверх рукой стал хрипло кричать бешеные обвинения и угрозы, вызвавшие оторопь во всем зале, — утверждал Троцкий. — Ни раньше, ни позже я не видел его в таком состоянии исступления»[3441]. Однако из рассекреченной стенограммы дискуссии видно, что нападал Сталин, а оппозиция защищалась.

«Неверно называть письмо Ленина „Завещанием“», — указывал Сталин в длинной речи 22 июля, далее отмечая, что «в письме Ленина упоминаются шесть товарищей. В отношении трех товарищей — Троцкого, Каменева и Зиновьева, — говорится, что они делали принципиальные ошибки, которые не были случайными. Думаю, не будет нескромностью, если я укажу здесь на тот факт, что в „завещании“ не говорится ни слова о принципиальных ошибках Сталина. Ильич отчитывает Сталина и отмечает его грубость, но в письме нет ни намека на то, что Сталин делал принципиальные ошибки»[3442]. Сталин добавил, что он учел критику в свой адрес, в то время как Троцкий, Зиновьев и Каменев проигнорировали ее. Метод Троцкого, по словам Сталина, заключался в том, чтобы нападать при помощи слухов и, главным образом, постоянно переводить все вопросы в личную плоскость. «В письме говорится, что Троцкому не надо ставить „лично“ в вину его небольшевизм <…> из этого следует, что товарища Троцкого нужно вылечить от „небольшевизма“, — сказал Сталин. — Но из этого не следует, что товарищ Троцкий получил право на ревизию ленинизма, что мы должны кивать в знак согласия, когда он ревизует ленинизм». Троцкий, прервав его, назвал свой небольшевизм «прошлым», на что Сталин ответил: «В письме не говорится „прошлый“, там только говорится „небольшевизм“ <…> Это разные вещи. „Небольшевизм“ Троцкого — факт. Невозможность ставить товарищу Троцкому „лично“ в вину его небольшевизм — тоже факт. Но небольшевизм Троцкого существует и борьба с ним необходима — и это тоже факт, не вызывающий сомнений. Не надо искажать Ленина».[3443] Сталин пренебрежительно отозвался о ленинских «Заметках по национальному вопросу», объяснив их появление слабеющей памятью вождя, и заявил, что Мдивани и грузины заслуживали гораздо более серьезного наказания, чем то, которому он (Сталин) подверг их: в конце концов, они создали фракции, которые были запрещены. Единственным грехом, который Сталин признавал за самим собой, была его грубость, что в свете борьбы с мнимым неленинизмом Троцкого в самом деле выглядело пустяком[3444].

Сталин не забыл и об «октябрьском эпизоде» Зиновьева и Каменева, который, вторя «Завещанию», он назвал «не случайным», объявив его выражением оставшихся при них, хронических, характерных для них и ключевых черт их личности, подобно небольшевизму Троцкого. «Этот „эпизод“ может повториться. Вам не кажется, товарищи, что повторение октябрьских ошибок Зиновьева и Каменева, своего рода рецидив этих ошибок был явлен нам на XIV съезде партии?». Сталин сам ответил на этот риторический вопрос: «Это правда. И из этого вывода следует, что товарищи Каменев и Зиновьев не принимают во внимание указаний Ленина»[3445]. Зиновьев, получив возможность ответить, признал: «Я сделал много ошибок <…> Моя первая ошибка 1917 года известна всем <…> Свою вторую ошибку я считаю даже более опасной, потому что первая ошибка 1917 года была сделана при Ленине и Ленин исправил ее, как через несколько дней сделали и мы с его помощью, но моя ошибка 1923 года состояла в…». В этот момент его прервал Орджоникидзе: «Вы что, принимаете за дурака всю партию?». Летом 1923 года Орджоникидзе позволил втянуть себя в интригу, связанную с «пещерным совещанием», и не хотел, чтобы об этом узнали участники пленума.

Так Сталин не только нейтрализовал главное орудие своих врагов — проклятое «Завещание» — но и обратил его против них[3446]. При этом сам он оставался скромным слугой, исполняющим волю партии. «Этот вопрос обсуждался делегациями на XIII съезде и я не считаю, что проявлю нескромность, если скажу, что все без исключения делегации высказались за то, чтобы оставить Сталина на должности генерального секретаря. Все эти резолюции у меня с собой и я могу зачитать их вслух, если желаете». Голос с места: «Не нужно». Сталин: «Несмотря на этот факт, сразу же после XIII съезда партии, на первом пленуме нашего Центрального комитета я предложил подать в отставку. Несмотря на мою просьбу об отставке, пленум решил — и, как я припоминаю, единогласно, — что я должен остаться на посту генерального секретаря. Что я мог поделать, товарищи? Я не свободный человек и я подчинился решению пленума»[3447].

Пленум проголосовал за то, чтобы вывести Зиновьева из состава политбюро. «Против фракций и фракционной борьбы..! — гласила резолюция пленума. — За единство и сплоченность ленинской партии!»[3448]. При этом Сталин сумел создать впечатление, что он занимает умеренную позицию, отметив, что вопреки требованиям Зиновьева и Каменева он отказался изгонять Троцкого из политбюро.

С подачи Сталина полноправным членом политбюро вместо Зиновьева стал Рудзутак, в то время как кавказская парочка — Микоян и Орджоникидзе — получили статус кандидатов в члены политбюро, как и Киров в Ленинграде, Каганович и Андрей Андреев. Несколько дней спустя Сталин уведомил Микояна, партийного босса на Северном Кавказе, что его переводят в Москву и назначают наркомом торговли вместо Каменева. Микоян упирался, но Сталин настоял на своем[3449]. Во главе ВСНХ вместо Дзержинского Сталин решил поставить Валериана Куйбышева, из-за чего становилось вакантным место председателя Центральной контрольной комиссии. Ему на замену Сталин вызвал из Тифлиса Орджоникидзе, предупредив того, чтобы он «не брыкался», но без серьезного выкручивания рук дело не обошлось[3450]. Год еще не кончился, а у Сталина уже было два новых важных союзника в столице (Микоян, Орджоникидзе) в придачу к важному союзнику в Ленинграде (Киров)[3451].

Кабинет Дзержинского был превращен в храм памяти неподкупного аскета. «Простой стол, старая ширма, скрывавшая узкую железную кровать <…> он только на выходные отправлялся домой к семье», — писал один из его давних коллег[3452]. Человек, требовавший сохранить тело Ленина в виде мумии, удостоился чуть меньшего почета: в офицерском клубе ГПУ в стеклянной витрине был выставлен облаченный в служебный мундир муляж Дзержинского, сделанный на основе посмертных слепков, снятых с его лица и рук[3453]. Культ Дзержинского превратился в один из столпов советского полицейского режима. Говорили, что он, собирая цветы, старался не наступать на муравейники — но при этом был беспощаден с врагами революции[3454]. Председателем ОГПУ был формально назначен Менжинский. «Всех поразило, что в нем не было ничего военного, — вспоминала сотрудница органов Раиса Соболь. — …он говорил тихо, и было слышно только потому, что в зале стояла напряженная тишина. И манера говорить была не командная, а раздумчивая. Председатель, как ни странно, походил на учителя»[3455]. Однако болезненный Менжинский, тоже потрясенный смертью Дзержинского, на полтора месяца уехал на юг — принимать серные ванны в Мацесте.

Неприятности, связанные с «Завещанием», продолжались и за рамками пленума. Зиновьев утверждал, что «в частном письме тов. Сталину Ленин разрывал с ним товарищеские отношения»[3456]. Сталин ответил ему в письменном виде. «Ленин никогда не разрывал со мной товарищеских отношений — это клевета со стороны человека, потерявшего голову. О личных отношениях между мной и Лениным можно судить по тому факту, что Ленин, будучи болен, несколько раз обращался ко мне с важными поручениями такого рода, с которыми он никогда не пытался обращаться ни к Зиновьеву, ни к Каменеву, ни к Троцкому. Членам политбюро и товарищам Крупской и Марии Ильиничне [Ульяновой] известно об этих поручениях»[3457]. (Сталин не стал уточнять, что это были просьбы достать яда.) 26 июля 1926 года на сторону Сталина в дискуссии по поводу «Завещания» встала Мария Ульянова со своим авторитетным статусом сестры Ленина, отправив формальное письмо в президиум только что завершившегося совместного пленума; в архиве сохранился черновик ее письма, составленный Бухариным (она работала в «Правде», где он был главным редактором). «В. И. очень ценил Сталина, — утверждала она в своем письме, называя своего брата по инициалам. — В. И. вызывал его и обращался к нему с самыми интимными поручениями, поручениями такого рода, что с ними можно обратиться лишь к человеку, которому особенно доверяешь, которого знаешь как истинного революционера, как близкого товарища <…> Вообще за весь период его болезни, пока он имел возможность общаться с товарищами, он чаще всего вызывал к себе т. Сталина, а в самые тяжелые моменты болезни вообще не вызывал никого из членов ЦК, кроме Сталина». Она допускала, что между ними произошел инцидент, который «носил чисто личный характер и никакого отношения к политике не имел», поскольку Сталин соблюдал запрет врачей на участие больного Ленина в политических делах. — «Т. Сталин извинился, и этим инцидент был исчерпан… Отношения эти были и остались самыми близкими и товарищескими»[3458].

Вскоре после этого, очевидно, ощущая угрызения совести, Ульянова написала второе письмо, на этот раз составив его собственноручно; в нем она говорила, что размышляла о тех днях в более широком плане, не только в контексте пресечения интриг Каменева и Зиновьева, и поняла, что ее первое письмо требует дополнения: Ленин действительно хотел обуздать власть Сталина и удалить его с должности генерального секретаря по причине его характера[3459]. Однако второе, частное письмо Ульяновой, в отличие от первого, не дошло до участников совместного пленума. Крупская, участвовавшая в совместном пленуме и потому, надо полагать, читавшая первое письмо Ульяновой, судя по всему, не пыталась как-либо возражать ей[3460]. Крупская по-прежнему хотела опубликовать «Завещание», но Сталин указывал, что лишь съезд как высший орган партии имеет право отменить запрет на публикацию, принятый XIII съездом партии. «Сожалею, что совместный пленум ЦК и ЦКК не имеет права принимать решение о публикации этих писем в печати, — утверждал он. — Я глубоко сожалею об этом и постараюсь, чтобы это было сделано на XV съезде нашей партии»[3461]. Упоминание о «Завещании» содержалось в стенограмме пленума, распространявшейся среди партийных организаций по всей стране[3462]. Темное облако омрачало каждую с трудом одержанную победу над оппозицией.

Новый правитель России и равнение на Америку

Зиновьев номинально оставался председателем Коминтерна, но давно прошли те дни, когда Сталин занимался делами Коминтерна вместе с ним. Куусинена, генерального секретаря Коминтерна, за спиной у Зиновьева называли сатрапом, докладывающим о всех важных делах Сталину[3463]. Каменева Сталин отправил послом в Италию. Бывший нарком торговли, недолго занимавший эту должность, тайно вез с собой 600 тысяч золотых рублей, предназначавшихся для Итальянской компартии. Известно лишь об одной встрече Каменева с Муссолини, неприязненно принимавшим в качестве посла не только коммуниста, но и человека, потерпевшего бесчестие от собственного правительства. В свою очередь, Каменев заявил Муссолини, что он «с удовольствием распрощался с Россией и со Сталиным»[3464]. За день до того, как отправить Каменева в изгнание, Сталин дал интервью — первое в своей жизни — американскому журналисту. Интервьюер, Джером Дэвис, ранее возглавлявший отделение YMCA в России, был активистом рабочего движения и профессором Богословской школы при Йельском университете, прибывшим в СССР в составе американской делегации примерно из двадцати деятелей, считавших себя прогрессивными. Дэвису удалось добиться аудиенции у Сталина под тем предлогом, что он способен посодействовать дипломатическому признанию советского государства Соединенными Штатами[3465]. Дэвис опубликовал сенсационную статью «Новый правитель России», как он называл Сталина, в газете New York American, принадлежавшей консервативному издателю Уильяму Рэндольфу Херсту. «После сердечного рукопожатия, — писал Дэвис, — я оказался по другую сторону стола от человека, источавшего силу и магнетизм. У него были черные курчавые волосы, солидные усы, карие глаза, лицо, покрытое хорошо заметными оспинами, и доброжелательная, дружеская улыбка»[3466].

Дэвис заполнил вакуум. Однако эксклюзивный материал, доставшийся Херсту, остался почти незамеченным прочей американской прессой: по словам директора нью-йоркского бюро ТАСС, этого бы не случилось, если бы материал бы собственностью Associated Press или New York Times — и Сталин подчеркнул этот абзац[3467]. И все же, несмотря на разочарование, вызванное отсутствием международного резонанса, опубликованное интервью кое-что давало обеим сторонам: оно содержало очень четкий портрет Сталина (очко советской стороне) и вместе с тем в нем приводились интересные подробности о его жизни и тем, что Сталин выдавал за свои политические взгляды (очко Дэвису).

Когда Дэвис в ходе интервью попросил экземпляр биографии Сталина, диктатор дал ему свой снимок с краткой биографией. «Это очень маленькая, — сказал Дэвис. — Как вы стали коммунистом?». Сталин: «Это трудно рассказать. Сначала люди переходят в оппозицию, потом становятся революционерами, выбирают себе какую-нибудь партию. У нас было много партий — эсеры, меньшевики, анархисты, большевики». Дэвис настаивал: «Но почему в России становились коммунистами?». Сталин: «У нас было так много коммунистов, потому что русский капитализм был самым зверским <…> у нас был самый жестокий политический строй, так что даже самые мирные становились в оппозицию; и так как простая оппозиция не помогала и все оппозиционеры от богатых до чернорабочих отправляли[сь] в ссылку в Сибирь, то они устремлялись к той партии, которая резче всего выступала против правительства и решительнее всех действовала. Поэтому все оппозиционно настроенные сочувствовали большевикам и смотрели на них как на героев». Сталин рассказал о том, как его якобы исключили из семинарии за чтение Маркса. Кроме того, он изложил теорию власти, объяснив, что хотя в Коммунистической партии состоит миллион человек — и что это не дискуссионный клуб, а боевая организация, — организация даже численностью в миллион человек не может управлять такой большой страной: после того как решение принято, его нужно выполнять. А для этого режиму требуется, чтобы его задачи были близки всей стране. Дэвис указал на конспиративную природу большевизма, но Сталин в ответ напомнил о «теневых комитетах» в британской политике и заявил, что политбюро переизбирается ежегодно[3468]. Когда Дэвис поднял вопрос о крестьянах, Сталин сказал: «Одной пропагандой вообще ничего не сделаешь. Мы надеемся, что поведем <…> за собой крестьян, потому что мы создаем такие материальные условия, которые толкают крестьян на сторону большевиков». Крестьянам требуются доступные потребительские товары, кредиты и помощь в голодные годы. «Я бы не сказал, что они в восторге от большевиков. Но крестьяне — практики и, сравнивая капиталистов, которые не хотели с ними разговаривать и угнетали, и коммунистов, которые с ними разговаривают, убеждают и не грабят, они приходят к выводу, что с нами лучше. Они не считают нас за идеал, но они считают, что мы лучше других»[3469].

Упорно стараясь выставить советское государство в позитивном свете, Сталин не забывал о своей главной теме — проблеме получения дипломатического признания со стороны Америки, торговли и иностранных инвестиций, необходимых для развития советской экономики. Сталин сетовал на отсутствие ясности в отношении того, какие еще конкретные шаги он может предпринять; СССР без устали выступал с политическими заявлениями о желании установить нормальные взаимоотношения. Дэвис указывал, что если Сталину нужно дипломатическое признание, он должен подумать о том, чтобы признать долги царского и Временного правительства, выплатить компенсации большинству американцев, пострадавших от конфискаций, и воздерживаться от ведения пропаганды при помощи советских представителей за рубежом. Сталин на это возразил, что всякая агитация против США вызвана их нежеланием признавать советское государство, в отличие от других держав. Что касается коммерческой стороны, он указывал на прибыль, полученную Авереллом Гарриманом на Ленских золотых приисках благодаря низкому уровню заработной платы в СССР по сравнению с другими странами. Дэвис спросил Сталина, соблюдает ли советская власть заключенные ею соглашения. «О большевиках распространяют всякие небылицы, что они не кушают, не пьют, что они не люди, что у них нет семьи и они только и занимаются тем, что борются друг с другом и свергают один другого (а потом оказывается, что они все остаются), что они только и делают, что ночью и днем рассылают по всему миру директивы, — ответил Сталин. — У нас это только вызывает смех». Сталин не допускал мысли о том, что правительство США может отказаться от сделки с коммунистами, исходя из моральных соображений; в конце концов, когда это у империалистов имелась мораль? «Германия стоит ниже по техническому уровню, культуры у нее меньше, чем в Америке, но она больше берет концессий, она больше знает рынок, она больше вошла в дело <…> А почему мы даем немцам? — спрашивал Сталин. — Потому что они нам дают кредит». Он ожидал того же от США. «В условиях американской техники и ее изобильных, избыточных капиталов ни одна страна в мире не является столь приспособленной для помощи России, — заявил он. — Непревзойденная техника Америки и потребности и огромное население России предоставят огромную прибыль американцам, если они будут сотрудничать вместе».

Несложно понять, зачем Сталину была нужна Америка: ее доля в глобальном производстве вскоре после этого достигла поразительной величины в одну треть. Можно вспомнить про форд модели Т, выпуск которого не поспевал за спросом. Форд, открыв новый завод в Хайленд-парк, оснастил его механическими конвейерами, передвигавшими раму автомобиля вдоль шеренги рабочих, каждый из которых снова и снова выполнял одну-единственную сборочную операцию: эта система получила известность как массовое производство. Она требовала стандартизации ключевых свойств продукции, привела к реорганизации производственных потоков между цехами и позволила заменить ручной труд машинами. На заводе Форда в Ривер-Руж под Детройтом готовые автомобили скатывались со сборочной линии каждые десять секунд, и последствия этого ощущались по всей экономике и в тысячах общин. На одном лишь заводе в Ривер-Руж трудилось 68 тысяч человек, что делало его крупнейшим заводом в мире; более того, для выпускавшихся там автомобилей требовались миллионы тонн стальных сплавов, а также огромное количество стекла, резины, тканей и бензина. Кроме того, автомобилям были нужны дороги и станции технического обслуживания. В целом с автомобилем прямо или косвенно было связано почти 4 миллиона рабочих мест при общей численности американской рабочей силы в 45 миллионов человек. Американская промышленность и деловая организация завораживали весь мир[3470]. И это было еще не все. Уже в 1925 году автомобиль имелся у каждого шестого американца и у каждого второго жителя Лос-Анджелеса, что стало возможным благодаря тому, что стандартизация позволила снизить цену «форда-Т» с 850 до 290 долларов. Сам Форд еще больше расширил рынок для своих автомобилей, платя своим рабочим по 5 долларов в день, что примерно вдвое превышало среднюю по стране заработную плату в промышленности. «Необходимым предварительным условием массового производства, — писал Форд, — является скрытая или выявленная возможность массового потребления, возможность поглощать большие объемы произведенного. Одно сопутствует другому и во втором можно проследить причины первого»[3471]. В 1920-е годы средний доход домохозяйств в США вырос на 25 %. К середине десятилетия собственным домом владели 11 миллионов семей. Сталин слабо осознавал фантастическую мощь этой потребительской республики. При этом Советский Союз пока что не получал особой пользы от современной американской промышленности.

Могильщик революции

Август 1926 года Сталин провел в Москве, и на Старую площадь стекались люди из всех сфер деятельности, какие только можно себе представить: местные партийные секретари, члены Центральной контрольной комиссии, глава центрального потребительского кооператива, функционеры из наркоматов труда и торговли, советский посол в Персии, редактор «Большевика», исполняющий обязанности руководителя Комсомольской организации, заместитель военного наркома и даже Филипп Ксенофонтов, настоящий автор сталинских «Основ ленинизма»[3472]. И так продолжалось без конца, пока в конце августа Сталин не уехал до конца сентября в свой любимый Сочи. Там он выразил неудовольствие задержками при получении газетных сообщений о шахтерской забастовке в Англии. В Москву скоро должна была прибыть британская делегация и 27 августа Сталин дал телеграмму о том, чтобы бастующим английским шахтерам была выделена крупная сумма — 3 миллиона рублей[3473]. 5 сентября Молотов уведомил Сталина о том, что СССР направил шахтерам 3 миллиона рублей, которые были вычтены из заработков рабочих советских государственных трестов якобы в порядке солидарности, ответом на что стала волна антикоммунистического возмущения в Англии[3474]. Но Сталин не позволил запугать себя «финансовому капиталу».

В этот момент Троцкий разразился кое-какими размышлениями. Он писал, что «Лозунг единства партии все больше становится в руках правящей фракции орудием идейного террора», нацеленным на подавление внутренней критики. Более того, он усматривал неприкрытый курс на «полный разгром того ядра, которое до недавнего времени называлось старой Ленинской гвардией, и замен[у] его единоличным руководством Сталина, опиравшегося на группу товарищей, которые всегда с ним согласны». Троцкий указывал, что «Единоличие в управлении партией, которое Сталин и его более узкая группа называют „единством партии“, требует не только разгрома, устранения и отсечения нынешней объединенной оппозиции, но и постепенного отстранения от руководства более авторитетных и влиятельных представителей ныне правящей фракции. Совершенно ясно, что ни Томский, ни Рыков, ни Бухарин — по своему прошлому, по авторитету своему и пр. — не могут и не способны играть при Сталине ту роль, какую играют при нем Угланов, Каганович, Петровский и пр.». Он предсказывал, что теперь Каганович и прочие ополчатся на Рыкова, Бухарина и Томского. Он даже предполагал, что «оппортунистические элементы партии» могут начать «борьбу против Сталина, как слишком зараженного „левыми“ предрассудками и мешающего более быстрому и откровенному сползанию»[3475]. Примечательно, что Троцкий оказался едва ли не единственным, кто сумел предугадать направление политической динамики, но что еще более примечательно, он так и не разглядел в Сталине независимого вождя личной диктатуры, видя в нем не более чем орудие широких социальных сил, участвующих в укреплении бюрократического аппарата.

Троцкий, Зиновьев и Каменев запоздало создали так называемую Объединенную оппозицию; в начале октября 1926 года они снова собрались в кремлевской квартире Каменева, чтобы обсудить вопрос о стратегии в условиях, когда Зиновьев был изгнан из политбюро. Троцкий продолжал добиваться от Зиновьева разъяснений по поводу его прежних яростных нападок на «троцкизм», ставших причиной их обоюдной неприязни[3476]. Тем не менее троица, оценив соотношение сил, решила предложить Сталину перемирие, пообещав отказаться от оппозиционной деятельности[3477]. Условия примирения продиктовал Сталин: они должны были подтвердить обязательность всех решений ЦК, публично отказаться от всякой фракционной деятельности и отмежеваться от своих сторонников среди зарубежных коммунистов (Рут Фишер, Аркадия Маслова, Бориса Суварина). Их совместное заявление, подписанное также Сокольниковым и Пятаковым, было опубликовано в «Правде» 17 октября[3478]. Однако так вышло, что на следующий день Макс Истмен напечатал полный текст ленинского «Завещания» в New York Times, и эта бомба была перепечатана в газетах всего мира, кроме СССР[3479]. 19 октября Сталин снова изъявил желание подать в отставку, на этот раз в письменном виде. «Полуторогодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти, Ленина, сделала для меня совершенно ясной невозможность честной и искренной совместной политической работы с этими товарищами в рамках одной узкой коллегии, — указывал он в записке, предназначенной для грядущего пленума Центрального комитета. — Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Пол. Бюро». К этому он добавлял, что поскольку тот, кто не является членом политбюро, не может возглавлять секретариат и оргбюро, следует рассмотреть и вопрос об его отставке с этих должностей. Он просил предоставить ему двухмесячный отпуск, а после этого хотел получить назначение в забытый богом сибирский Туруханск, где он отбывал дореволюционную ссылку, в далекую Якутию или, может быть, за границу[3480].

Послание Сталина оставляло явственное впечатление его жалости к самому себе. С этой точки зрения публикация «Завещания» в New York Times укрепляла его предвзятое мнение об оппозиционерах как о коварных врагах. Разумеется, ни большинство в политбюро — включая тех, кого, согласно частному предсказанию Троцкого, скоро должны были задвинуть в тень, — ни большинство в ЦК не приняло его отставки. Наоборот, «Правда» 22 октября опубликовала «тезисы» Сталина с осуждением оппозиции — как раз к XV партийной конференции[3481]. На следующий день совместный пленум ЦК и ЦКК под его руководством окончательно согласовал повестку дня партийной конференции, включив в нее «специальный доклад» об оппозиции, с которым предстояло выступить самому Сталину: перемирие, не продлившись и недели, приказало долго жить[3482].

На XV конференцию, открывшуюся 26 октября (и продолжавшуюся до 3 ноября), прибыло 194 делегата с правом решающего голоса и еще 640 делегатов с совещательным голосом, что было очень немало. Только сейчас Троцкий запоздало осудил лозунг Сталина о «социализме в одной стране» как «предательство» мировой революции и гарантию реставрации капитализма в России[3483]. На эту тему высказался и Зиновьев. «Теория об окончательной победе в одной стране ошибочна, — заявил он. — Мы одержим окончательную победу, потому что революция в других странах неизбежна»[3484]. (Сталин, конечно же, говорил, что окончательная победа социализма в одной стране невозможна.) Крупская молчала, явно не желая поддерживать оппозиционеров. 1 ноября Сталин выступил со своим докладом, пересказав всю историю оппозиции со своей точки зрения и высмеяв мнимую музыкальность работ Троцкого. «Ленинизм, как „мышечное ощущение в физическом труде“, — процитировал его Сталин, источая сарказм. — Не правда ли — и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? (Смех). Все это очень красочно, музыкально и, если хотите, даже великолепно. Не хватает только „мелочи“: простого и человеческого определения ленинизма»[3485].

Троцкий встал, повернулся к грузину, указал на него пальцем и воскликнул: «Первый секретарь выставляет свою кандидатуру на должность могильщика революции!». Сталин вспыхнул от злобы и выбежал из зала, хлопнув дверью. Поднялся страшный шум и заседание было прервано.

На квартире Троцкого в Кавалерийском корпусе его сторонники, прибывшие туда раньше него, выражали неудовольствие его выходкой. Пятаков причитал: «Зачем, ну зачем Лев Давидович сказал это? Сталин никогда не простит ни его, ни его внуков и правнуков!»[3486]. Троцкий задел Сталина за живое, но какое бы удовлетворение это ни принесло ему, оно было недолгим; на следующий день, когда партийная конференция продолжила работу, Сталин имел достаточно голосов, чтобы изгнать Троцкого из политбюро. Каменев был исключен из кандидатов в члены политбюро, а вопрос о снятии Зиновьева с должности председателя Коминтерна был включен Сталиным в повестку дня следующего заседания исполкома этого органа. Зиновьев и Каменев набросились на Троцкого за то, что тот навлек на них гнев Сталина. Они трое пытались опровергнуть клевету диктатора в их адрес, но их постоянно перебивали. Юрий Ларин называл происходящее «одним из самых драматических эпизодов нашей революции <…> революция переросла кое-кого из своих вождей»[3487]. Особенно резким, даже по его собственным стандартам, было выступление Бухарина, который саркастически цитировал слова Троцкого про «могильщика революции», обращая их против него самого[3488]. Сталин был так доволен яростными нападками Бухарина, что даже перебил его: «Отлично, Бухарин! Отлично, отлично. Он не спорит с ними, он рубит!»[3489].

Как же грели душу эти свирепые обвинения! Последнее слово на конференции осталось за Сталиным, который 3 ноября долго высмеивал Зиновьева, Каменева и Троцкого, вызывая у аудитории взрывы смеха[3490]. Между тем антинэповский уклон обострялся: по новому избирательному закону, принятому в ноябре 1926 года, еще больше кулаков и частных торговцев лишалось права голоса, а несколько ораторов на партийной конференции предупреждали о том, что война не за горами.

Оценка стратегической ситуации

У советского государства не имелось абсолютно никаких гарантий безопасности, и, невзирая на задиристую риторику и нередко агрессивные шаги, оно чувствовало себя уязвимым. Советские теоретики называли разные вероятные поводы к войне: от отказа Москвы выплачивать долги царского времени или поставлять сырье в достаточном количестве до одолевавшего западные державы желания окончательно расчленить Россию и отобрать у нее Украину, Кавказ и Среднюю Азию. Поскольку торговая блокада могла удушить Советский Союз, ходили слухи о том, что империалистам даже не нужно начинать войну, им хватит одного шантажа, чтобы добиться от советского режима уступок[3491]. Впрочем, нельзя было исключать и настоящую войну, которая, как доносило ОГПУ, могла принять форму совместной агрессии Польши и Румынии, спровоцированных на нападение при поддержке Франции и Англии и вероятном участии Латвии, Литвы, Эстонии и Финляндии — всех лимитрофов[3492]. Чичерин неоднократно предупреждал прибалтийские государства, что готовность играть роль пешек западных держав в антисоветской коалиции однажды обернется для них потерей независимости. Аналогичные предупреждения он адресовал и Польше[3493]. Кроме того, ОГПУ было убеждено в том, что враждебные иностранные державы планируют сплотить все недовольные элементы на советской территории — в конце концов, Антанте и раньше доводилось воевать чужими руками (речь шла о белых в годы гражданской войны).

Ни для кого не было секретом, что и без понуканий со стороны Англии диктатура в Варшаве зарится на те исторические регионы Украины и Белоруссии, которые еще не были под ее властью[3494]. К Сталину потоком шли секретные донесения о проникновении польских агентов в Советскую Украину и Советскую Белоруссию и о подготовке диверсионных операций на советской территории. Он создал в Белоруссии польский национальный район с тем, чтобы притушить антисоветские настроения среди поляков, проживавших в СССР, но несмотря на шумиху, поднятую вокруг этой инициативы, неизвестно, имела ли она хоть какой-то успех[3495]. С тем, чтобы прощупать Пилсудского, советская сторона в августе 1926 года возобновила начавшиеся в том году переговоры о заключении пакта о ненападении, но они ни к чему не привели. Польша планировала уравновесить договор с Москвой договором с Берлином, но даже не начала переговоров с Германией. Ширились слухи о польском вторжении в Литву, где левое правительство выпустило из тюрем политических заключенных, включая коммунистов, а 28 сентября 1926 года подписало договор о ненападении с Советским Союзом, сделавшись мишенью для новых обвинений в «большевизме». И кому какое дело, что переговоры с Москвой начало прежнее, правое литовское правительство христианских демократов. Советско-литовский пакт имел антипольскую направленность[3496]. Что касается восточных рубежей СССР, советская военная разведка продолжала бить тревогу в отношении вероятной новой военной интервенции со стороны Японии. Та позже других держав вывела с советской территории оккупационные войска, отправленные туда в годы гражданской войны. Она аннексировала Корею и считала Маньчжурию и даже Монголию — советского сателлита — своими сферами влияния. В августе 1926 года Токио ответил отказом на советское предложение заключить пакт о нейтралитете. Начальник сибирского ОГПУ Генрих Штубис (г. р. 1894), латыш, известный как Леонид Заковский, докладывал Менжинскому, что «среди русских белогвардейцев в Китае замечено значительное оживление»: в его глазах это было связано не с процессами, которые шли в эмигрантских кругах, а с японскими планами агрессии в северном направлении. Заковский рекомендовал подготовить с советской стороны границы партизанские войска на случай японской военной оккупации[3497].

Впрочем, у Англии, как всегда, имелись более серьезные заботы. Британский военный атташе, как докладывало ОГПУ Сталину, задавал в московском посольстве банкеты для командования Красной армии, под личиной гостеприимства стремясь использовать «нашу болтовню, несдержанность <…> Наши товарищи часто на этих банкетах напиваются». Нетрезвые советские офицеры рассказывали о секретных заданиях, выполнявшихся ими в Китае, и это действовало на и без того сверхподозрительных англичан подобно пресловутой красной тряпке перед мордой быка[3498]. Лондонский Межведомственный комитет по волнениям на Востоке составлял перечень большевистских интриг в Турции, Афганистане, Персии и в Индии — этой жемчужине в короне империи[3499]. 3 декабря 1926 года британская газета Manchester Guardian, пользуясь утечкой информации, изобличила подпольное германо-советское военное сотрудничество, нарушавшее условия Версальского мира. Два дня спустя этот материал был перепечатан в германской социал-демократической газете[3500]. Социал-демократы подняли шум в рейхстаге, осудив незаконные действия германской армии. В тот момент в Берлине лечился Чичерин и его вместе с послом Крестинским 6 декабря вызвали к немецкому канцлеру Вильгельму Марксу, потребовав объяснений. «Правда» с запозданием известила о скандале только 16 декабря, обвиняя в утечке информации «германских социал-демократических лакеев Антанты»[3501]. Англия подумывала о разрыве дипломатических отношений, против чего выступило министерство внутренних дел, на этот раз исходившее из прагматических соображений: подобный шаг не повлиял бы на советское поведение и стал бы стимулом для тех кругов в Берлине, которые склонялись к «восточной ориентации». Тем не менее советско-британские связи висели на волоске. «Советы во всех смыслах — за исключением прямого вооруженного столкновения — находятся в состоянии войны с Британской империей, — писал один чиновник британского министерства иностранных дел 10 декабря 1926 года. — Будь то вмешательство в отечественные забастовки или подстрекательство антибританских сил в Китае, действия Советской власти по всему миру — от Риги до Явы, — по сути, показывают, что ее главной целью является уничтожение британского господства»[3502].

Через неделю литовские военные свергли демократически избранное левое правительство — коалицию социал-демократов, Крестьянского народного союза и мелких партий, представлявших этнические меньшинства: немцев, поляков и евреев. В результате путча была установлена правая диктатура Антанаса Сметоны, вождя литовского Национального союза, имевшего 2000 членов по всей стране и три места в парламенте. На выборах, которые привели к власти левую коалицию, христианские демократы впервые не сумели получить большинство и сейчас они поддержали путч. Было объявлено военное положение, сотни литовских коммунистов оказались за решеткой. У вражды между Литвой и Польшей появился конкурент: антикоммунистическая солидарность.

Глава советской военной разведки Ян Берзин, в конце 1926 года описывая международное положение СССР, признавал рост напряженности, но считал антисоветские «военные действия в 1927 года маловероятными»[3503]. Но если не считать налаживания дружественных отношений с Турцией, Персией и Китаем, рекомендации Берзина носили почти исключительно реактивный характер: препятствовать польско-германскому урегулированию в Данциге и Верхней Силезии, расстраивать союз между Польшей и странами Прибалтики, не позволять Германии переметнуться в западный лагерь, обострять трения между Англией и Францией с одной стороны и Германией с другой стороны, а также между самими Англией и Францией и между США и Японией[3504]. Коммунистическим стереотипам о «непрочности» капиталистической стабилизации, о нарастающем революционном движении в Европе и в колониальном мире пришлось столкнуться с суровой реальностью. Советские военные расходы в фискальном 1926/1927 году[3505] составляли всего 41 % от уровня 1913 года[3506]. У Красной армии фактически не было танков, кроме древних машин западного производства, захваченных у белых во время гражданской войны[3507]. Солдаты Красной армии во время праздничных парадов на Красной площади и военных маневров передвигались на велосипедах. У трети призывников даже не было армейской формы[3508]. По словам Ворошилова, в стране в 1926 году даже не имелось всеобъемлющего военного плана, который бы учитывал различные случайности[3509]. 26 декабря 1926 года заместитель наркома обороны Михаил Тухачевский в рамках работы по составлению военного плана подчеркивал, что в случае военных действий «наших скудных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны». Тухачевский изо всех сил добивался, чтобы его поставили во главе оборонного сектора Госплана, и был склонен к излишней драматизации. И все же он был прав. «В дальнейшем наше положение будет ухудшаться (особенно в условиях блокады, — продолжал он. — …ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы»[3510].

Неожиданно Сталин снова попросил об отставке. 27 декабря он писал Рыкову: «Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту»[3511]. Что именно стало толчком к этому последнему приступу жалости к самому себе, неясно. Всего четырьмя днями ранее Сталин писал Молотову, проводившему отпуск на юге: «Не надо торопиться с приездом, — можешь свободно остаться еще неделю (или даже больше)… У нас дела идут в общем неплохо»[3512]. Предсказать настроение Сталина становилось почти так же трудно, как разобраться в намерениях внешних врагов Советского Союза.

Состояние осады

Советская большая стратегия в отсутствие реального военного или хоть какого-нибудь альянса сводилась к надежде на лучшее (войне между капиталистическими державами). В условиях явного ухудшения внешнеполитической ситуации Ворошилов в начале 1927 года констатировал на московской губернской партийной конференции в речи, опубликованной в «Правде»: «Мы не должны забывать, что мы стоим на краю войны и что эта война будет отнюдь не шуточным делом»[3513]. Примерно в то же время с аналогичными заявлениями выступили Рыков и Бухарин, указывая, что война начнется со дня на день, или к весне, или к осени[3514]. Причиной таких тревог служили не конкретные данные разведки, а углубление обеспокоенности в сочетании с тенденцией объединять разрозненные события и объявлять их следствием заговоров[3515]. «С каждым днем становится все более и более ясно, — отмечал в начале 1927 года британский дипломат, находившийся в Москве, — что наблюдаемая сейчас паника, которая слышна во всех заявлениях публичных фигур и прочитывается в каждом газетном заголовке, не является „вымыслом“… а в самом деле отражает настроения и эмоции Коммунистической партии и советского правительства»[3516].

Не всё, о чем говорили в Советском Союзе, было связано с капиталистическим окружением. С середины января по конец марта 1927 года в стране на изнурительных гастролях находился вернувшийся из парижского изгнания Сергей Прокофьев, выступавший в Москве, Ленинграде и на своей родной Украине (в Харькове, Киеве и Одессе). Он покинул Россию в 1918 году, женился на испанской певице и получил международное признание, хотя в Европе он никогда не блистал так, как Стравинский. (Тот считал Прокофьева величайшим российским композитором — вторым после самого себя.) Прокофьев, оказавшись на родине — он сохранял свой советский паспорт, — услышал на вечере молодых композиторов, как 20-летний Дмитрий Шостакович исполняет свою 1-ю сонату для фортепиано. Музыкальная сцена в СССР оказалась живой, очень бодрой, а опера Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» приводила в восторг советскую аудиторию. В то же время его телефон прослушивался, он не сумел добиться освобождения арестованного кузена (товарища по детским играм), а кроме того, был измучен репетициями, выступлениями, поклонниками, импресарио и мошенниками («…почему вся Москва не гладит брюки?» — возмущался он московскими ценами за обслуживание). Театральный художник Исаак Рабинович говорил Прокофьеву, что «Москва имеет отвратительный вид», а с учетом того, сколько времени понадобилось бы на ее полную реконструкцию, поделился с ним личным планом ее перекраски: «целая синяя улица, а другая пересекает ее в две краски». По дороге в Польшу Прокофьева узнал даже советский таможенник, спросивший его: «Чем наполнен сундук? Апельсинами?»[3517].

Сталин не принял Прокофьева. Более того, в журнале его посетителей за 1927 год не значится ни одного музыканта, актера, режиссера, танцовщика, писателя или художника. Несомненно, Сталин проявлял большой интерес к искусству, особенно к музыке, но в тот момент он еще не обладал достаточной властью для того, чтобы по своему желанию вызывать к себе творческих людей. Пока что он встречался с ними лишь тогда, когда посещал их выступления. Сталин любил ходить в театр, где одна за другой шли поразительные постановки: «Лес» и «Мандат» авторства соответственно Александра Островского и Николая Эрдмана, поставленные Всеволодом Мейерхольдом, и «Дни Турбиных» Михаила Булгакова, любимой пьесы Сталина. Время от времени Сталин также посещал знаменитый кинотеатр на крыше дома Нирнзее — на тот момент высочайшего здания Москвы, находившегося по адресу Большой Гнездниковский пер., 10, куда из Кремля добирались по Тверской улице[3518]. (Также там бывали Булгаков и прочие светила московского бомонда.) Во время гастролей Прокофьева Сталин выкроил время для встречи с Константином Герулайтисом-Степуро, своим знакомым по дням дореволюционной ссылки в Туруханске, не состоявшим в партии, но явившимся в приемные часы на Старую площадь по «личному делу». Он был безработным и траектория его жизни составляла резкий контраст со стремительным взлетом Сталина из тех же самых мерзлых сибирских болот[3519].

Впрочем, развлечения были роскошью. Сталин знал, что англичане подстрекают Германию к установлению контроля над Данцигом и Польским коридором — территориями, которые предполагалось компенсировать Польше за счет части (или даже всей) Литвы[3520]. Сильнее всего Сталина раздражала Германия. Германский генералитет в тот же день, когда Manchester Guardian разоблачила подпольное советско-германское сотрудничество, окончательно дал согласие на подписание соглашения в Москве об открытии секретного совместного танкового училища в Казани. Однако Москва ожидала много большего. Уншлихт в пессимистическом обзоре обрисовал для Сталина все аспекты сотрудничества — авиационное училище (Липецк), полигон для испытаний химического оружия под кодовым названием «Томко» (Самара), производство пулеметов Dreise, химическое оборудование от компании Bersol, концессия по производству самолетов фирмы Junkers (Фили), танковое училище (Казань) — но при этом делал вывод: «Попытки привлечь в нашу военную промышленность через РВМ[3521] германский капитал не увенчались успехом». Уншлихт рекомендовал: «Продолжать совместную работу в танковой и авиашколе и по авиахимическим испытаниям»[3522]. Прочие представители советского истеблишмента выступали за обмен. «Нам посещение германских маневров, слушание лекций в германской академии, знакомство со всякого рода техническими достижениями в германской армии очень полезно. Это признавали все без исключения военные товарищи, приезжавшие сюда <…> — писал из Берлина Литвинову Крестинский 18 января 1927 года. — То, что мы предоставляем немцам в обмен, нам ничего не стоит, так как все они оплачивают за свой счет, а в глубинах СССР легко найти незаметное место для всякого рода школ и др. небольших немецких учреждений»[3523]. Тем не менее задача укрепления материальной базы Красной армии оставалась невыполненной[3524].

Между тем советская контрразведка перехватила японский документ под названием «Общие стратегические меры против России», который 7 февраля был переведен на русский. В нем призывалось «обострить расовую, идеологическую и классовую борьбу в Советском Союзе и особенно усилить внутренние трения в компартии», а также стремиться к объединению всех азиатских наций на советской территории против европейской России. В документе ставилась задача вербовки нерусских солдат Красной армии, от которых можно было получить сведения о советских военных планах и операциях на Дальнем Востоке. Кроме того, предлагалось подстрекать государства вдоль западной и южной границы Советского Союза к тому, чтобы они препятствовали перевозке советских войск на восток и посредством диверсий разрушали на территории СССР транспортную сеть, инфраструктуру, телеграфные и телефонные линии[3525].

Нервы у Сталина были на пределе. В середине января 1927 года на заседании коллегии наркомата иностранных дел Максим Литвинов выступил с резкой критикой советской международной позиции, о чем в подробностях доносил Сталину тайный осведомитель. Литвинов якобы заявил, что «английская политика по отношению к нам враждебна, потому что мы сами ведем по отношению к ним враждебную политику», и что «Англия — великая держава и мы занимаем сравнительно несущественное место в английской внешней политике». Согласно донесению, самая большая ересь Литвинова заключалась в утверждении, что «наши интересы в Европе не конфликтуют с английскими интересами и видеть повсюду „руку Англии“ — большая ошибка». В качестве примера он приводил путч Пилсудского в Польше. Это противоречило всему мировоззрению Сталина. Как отмечал осведомитель, Литвинов считал взаимные британско-советские интересы совместимыми даже в Азии, расценивал советскую политику по отношению к Англии как шум, оглушающий самого шумящего, и считал, что донесения советской военной и внешней разведки на 99 % состоят из дезинформации и фантазий агентов. «Тов. Литвинов постоянно подчеркивал, что он выражает свое личное мнение, противоречащее нашей официальной политике», — указывал осведомитель, добавляя, что заместитель наркома иностранных дел даже предупреждал, что СССР сам вслепую движется навстречу войне[3526]. 12 февраля 1927 года на пленуме Центрального комитета Ворошилов отчитался о готовности советских вооруженных сил к войне; политбюро раскритиковало его черновые тезисы: «слишком мало сказано об адаптации всей промышленности и экономики в целом к военным потребностям»[3527]. С оценкой международной ситуации выступил Литвинов. Сталин, разумеется, уже знавший точку зрения Литвинова, в ходе пленума послал Молотову карандашную записку о том, что желательно выступить и кое в чем его поправить. Молотов ответил на это, что кое-какие иронические замечания могут быть уместны, но советовал оставить это дело без внимания. Рыков написал: «Возможно, Сталину стоит сделать осторожное заявление».

Однако Литвинов упорствовал; 15 февраля 1927 года заместитель наркома иностранных дел обратился к Сталину и ко всем членам политбюро с письмом, в котором смело утверждал, что коллегия наркомата иностранных дел согласна с его анализом «не менее чем на 95 %, а может быть, и на все 100 %, включая Чичерина». Литвинов признавал, что на Востоке нет угрозы войны, а есть лишь определенная уязвимость советского восточного тыла в случае войны на Западе и что на Западе угроза исходит от Пилсудского, союзной Польше Румынии и всех государств-лимитрофов, кроме Литвы (врага Польши). Однако он подчеркивал, что Польша — независимая сила, а не марионетка западных держав, хотя и допускал, что она может воспользоваться враждебностью между СССР и Западом. Соответственно, советская политика должна была стремиться не к недопущению союза между Польшей и странами Прибалтики, а к предотвращению возникновения общих условий для войны, таких, как надуманный советско-британский конфликт, который мог дорого обойтись СССР и в экономическом плане. Далее, поскольку Франция оказывала большое влияние на Польшу, Литвинов призывал удвоить усилия по достижению соглашения с Францией посредством уступок в вопросе о долгах царской России. На дополнительных страницах, не входивших в состав первоначального письма (по крайней мере в том виде, в каком оно представлено в архивном деле), Литвинов приводил дополнительные замечания в отношении Германии, подчеркивая большую вероятность и неблагоприятные последствия того, что Германия откажется от выгодных ей заигрываний с СССР в пользу большего сближения с Западом. Копию этого письма он отправил некоторым членам коллегии наркомата иностранных дел (Борису Стомонякову, Теодору Ротштейну, Раковскому, Крестинскому). «Призываю политбюро обсудить вышенаписанное и указать наркомату иностранных дел, какие именно выводы неверны», — отважно писал Литвинов — как будто бы он сам только что выступил с общеполитическим обзором.

Явно кипя от ярости, Сталин сочинил для политбюро меморандум, написанный исключительно красным карандашом; он был помечен 19 февраля, а окончательную форму принял четыре дня спустя. Сталин начал с указания на то, что, вопреки словам Литвинова, он (Сталин), выступил против него на пленуме не от своего имени, а от имени всего политбюро и что заявлению Литвинова о 100-процентной поддержке его точки зрения коллегией наркомата иностранных дел противоречат замечания, сделанные на пленуме Львом Караханом (который не входил в число адресатов Литвинова). Что касается сути дела, Сталин повторил, что врагом номер один является «английская финансовая буржуазия и консервативное правительство», которые «проводят политику окружения СССР с востока (Китай, Афганистан, Персия, Турция) и с запада (государства-лимитрофы и т. д.)». Он высмеял слова Литвинова о том, что «если отношения ухудшаются, то виной этому в первую очередь наша партийная печать и наши партийные ораторы и что, если бы не эти грехи (экстремизм печати и выступлений), у нас бы уже был пакт с Англией». Англия энергично противодействует советской революционной политике в Китае, которая, по утверждению Сталина, была необходима для безопасности СССР и для всемирного освобождения. Далее Сталин указывал, что Литвинов не понимает советской политики в отношении Германии и «сваливает в одну кучу все буржуазные государства, не проводя различия между Германией и прочими „великими державами“». Именно такое различие, судя по всему, проводил Сталин, отмечавший наличие у ЦК полной ясности по поводу того, что экономическое развитие СССР приведет к неизбежному конфликту с капиталистическими государствами. «Мы не можем питать иллюзий по поводу возможности установления „хороших“ и „дружественных“ отношений со „всеми“ буржуазными государствами, — писал он. — В какой-то момент начнется серьезный конфликт с теми буржуазными государствами, которые известны тем, что наиболее враждебны по отношению к нам, и это неизбежное событие не смогут предотвратить ни умеренный тон печати, ни прозорливость дипломатов». Социалистическое государство, — заключал Сталин, — «должно проводить социалистическую внешнюю политику», что означало исключительно «эксплуатацию противоречий между империалистами» при отсутствии общих интересов «с империалистической политикой так называемых великих держав».

Неудивительно, что политбюро 24 февраля одобрило заявление своего вождя о предпосылках и целях советской внешней политики и приняло решение обязать наркомат иностранных дел выполнять директивы Центрального комитета, а также отказаться от проведения дебатов о том, является ли Англия «главным врагом». Словно по сигналу, в тот же день британский министр иностранных дел направил в адрес Москвы резкую ноту с многочисленными цитатами из выступлений советских вождей и требованием, чтобы СССР немедленно прекратил антибританскую пропаганду и оказание военной поддержки зарубежным революционным движениям. В выступлениях британских политических фигур можно было найти немало зеркальных «пропагандистских» выпадов в адрес СССР, и все же, как и предупреждал Литвинов, отношения между двумя странами оказались на грани разрыва. Тем не менее наркомат иностранных дел, получивший взбучку от Сталина, ответил Лондону угрозами[3528].

Сталин явно непреднамеренно загонял СССР в состояние осады. Так случилось, что на следующий день после получения британской ноты забастовали недовольные рабочие нескольких ленинградских заводов и в одном из районов города — на Васильевском острове — прошла демонстрация, участники которой требовали свободы слова и печати, а также свободных выборов в фабрично-заводские комитеты и советы. Вместо того чтобы отнестись к этому как к выражению чаяний рабочих, вожди режима сочли, что те желают оказать содействие иностранной интервенции силами международной буржуазии[3529]. В обстановке охвативших общество пораженческих разговоров, о которых доносило ОГПУ, Сталин начал кампанию по борьбе с распространением слухов. «…войны у нас не будет ни весной, ни осенью этого года, — заявил он, выступая перед рабочими московских железнодорожных мастерских с речью, напечатанной в „Правде“ (3.03.1927). — Войны не будет в этом году потому, что наши враги не готовы к войне, потому, что наши враги боятся результатов войны больше, чем кто-либо другой, потому, что рабочие на Западе не хотят воевать с СССР, а воевать без рабочих невозможно, потому, наконец, что мы ведем твердо и непоколебимо политику мира, а это обстоятельство затрудняет войну с нашей страной»[3530]. Однако получаемые им донесения по-прежнему заставляли сомневаться в надежности советского тыла. «…при возможности внешних осложнений, — писал той весной Сталину и политбюро один из главных функционеров центрального потребительского кооператива, — у нас не обеспечен крестьянский тыл». Он упирал на то, что текущий уровень экспорта сельскохозяйственной продукции и сырья — «менее половины довоенного» — не в состоянии дать стране средства для нужной ей индустриализации[3531].

Взрыв

Ленин учил, что капитализм будет ослаблен — и не исключено, что фатально, — если его удастся отрезать от его колониальных и полуколониальных владений, которые служат для него источником дешевой рабочей силы и сырья, а также рынками. Кроме того, он называл колониальные народы «стратегическим резервом» пролетарской революции в развитых странах Европы[3532]. Соответственно, советская стратегия заключалась в том, чтобы не полагаться исключительно или главным образом на азиатских коммунистов, а сдружиться с классовым врагом — буржуазными национальными партиями — и удерживать зарубежных коммунистов от создания советов. Когда индийский коммунист Рой упрекнул Ленина и потребовал создавать советы и в колониальном мире, Ленин напомнил, что рабочие в колониях в целом слишком немногочисленны и слишком слабы для захвата власти, но все же допустил, что в некоторых случаях советы могут быть уместными. Таким образом, и недопущение советов, и их создание ни в коей мере не противоречили ленинизму.

Точка зрения Сталина на Азию развивалась в пределах заданных Лениным рамок. Сталин полагал, что коммунистическим партиям и рабочим в колониальном мире следует поддерживать сплочение независимых «революционно-демократических национальных» государств против «сил империализма», аналогом чему служила не большевистская революция, а российские события 1905 года и февраля 1917 года «Международные условия для Российской революции в октябре 1917 года были чрезвычайно благоприятны, — заявил он в 1926 году индонезийским коммунистам. — Таких условий сейчас нет, империалистической войны нет, раскола между империалистами нет <…> поэтому нужно начать вам революционно-демократическими требованиями»[3533]. Однако Сталин в то же время советовал, чтобы предполагаемый альянс с буржуазией колониальных стран был «революционным блоком», объединением «коммунистической партии и партии революционной буржуазии». Образцом для него служил Китай.

Тот в 1920-е годы по-прежнему был охвачен хаосом, наступившим после свержения императора и провозглашения республики в 1911 году. В столице страны — Пекине — сидело международно признанное квазиправительство. Но на самом деле это был всего лишь местный военачальник, один из многих носителей региональной власти в стране. На юге, в Кантоне (Гуанчжоу) существовало конкурирующее правительство, созданное националистами из партии Гоминьдан — движения, стремившегося заручиться поддержкой низших слоев населения, но не имевшего какой-либо классовой опоры; скорее, Гоминьдан представлял собой зонтичное надклассовое националистическое движение, привлекательное в глазах народа, но очень рыхлое. Вместе с тем в стране находилось множество советских советников, участвовавших в превращении разрозненных воинствующих интеллектуалов в китайскую Коммунистическую партию, связанную с городским пролетарским движением на ткацких фабриках, в доках, на электростанциях, железных дорогах и трамвайных сетях, в типографиях и на предприятиях точного машиностроения, распространявшим классовый политический словарь и классовое мировоззрение параллельно с национализмом[3534]. На учредительном съезде Китайской компартии, состоявшемся в июле 1921 года в школе для девочек на территории французского сеттльмента в Шанхае, присутствовали два функционера Коминтерна, специальный посланник главного китайского коммуниста, который не смог приехать, и 12 делегатов, представлявших 53 членов партии[3535]. (В качестве делегата от провинции Хунань в глубине страны на съезд прибыл и Мао Цзэдун). К середине 1926 года в Китайской компартии состояло уже до 20 тысяч человек. При этом в июле 1926 года в ней насчитывалось всего 120 освобожденных партаппаратчиков, главным образом в Шанхае, Кантоне и Хунани[3536]. Тем не менее всего за один год начиная с июля 1926 года численность партии выросла втрое, достигнув почти 60 тысяч человек[3537]. Но в то же время советские советники помогали превратить Гоминьдан, объединенный рыхлыми личными связями, в такую же милитаризованную партию ленинского типа с иерархической структурой. В Гоминьдане состояло примерно на 5 тысяч человек больше, чем в Коммунистической партии, и к тому же они были образованнее: каждый пятый имел университетское образование. Однако членство в Гоминьдане нередко являлось не более чем показателем статуса: отвечая на вопрос анкеты о том, что они делают для партии, более трети написали «ничего». Еще 50 % утверждали, что заняты пропагандистской работой. Лишь 6 % участвовали в массовых мероприятиях[3538]. Коммунисты же были партией активистов. Но в то же время ни одна из партий не была подлинно массовой партией: в Китае проживало почти 500 миллионов человек.

Политика Коминтерна требовала от китайских коммунистов стать младшими партнерами в коалиции с Гоминьданом с тем, чтобы усилить его роль как оплота против «империализма» (британского влияния). С этой целью, помимо создания двух параллельных партий, враждовавших друг с другом не на жизнь, а на смерть, но насильственно загнанных в союз, советские советники также строили в Китае настоящую, дисциплинированную армию[3539]. Советское правительство отклонило просьбу Сунь Ятсена, основателя Гоминьдана, отправить части Красной армии в Маньчжурию как опасную провокацию, способную повлечь за собой «японскую интервенцию»[3540]. Тем не менее Москва послала ему оружие, деньги и военных советников. Китайская коммунистическая партия ежегодно получала от советского правительства до 100 тысяч долларов — это была серьезная субсидия, — но Гоминьдан ежегодно получал более чем 10 миллионов рублей в виде военной помощи[3541]. Частично ее получателем являлась открывшаяся в 1925 году военная академия в Вампоа (Хуанпу) под Кантоном, во главе которой стоял протеже Сунь Ятсена и его начальник штаба Чан Кайши (г. р. 1887), получивший образование в Японии[3542]. После того как Сунь Ятсен 12 марта 1925 года в 58-летнем возрасте умер от рака печени, Чан Кайши одержал победу в борьбе за право стать его преемником. Советский советник называл его «тщеславным, скрытным и амбициозным» человеком, но тем не менее считал, что тот может принести пользу при условии, что его будут «деликатно хвалить» и обращаться с ним «как с равным. И ни в коем случае не выказывать желания отобрать у него хотя бы каплю его власти»[3543]. По правде говоря, советские советники на местах, преувеличивая ценность своего опыта и советов, зачастую смотрели на китайских офицеров сверху вниз и порой даже узурпировали полномочия китайцев, номинально занимавших ответственные должности. И все же академия в Вампоа сыграла свою роль в создании сильнейшей в Китае армии, во главе которой стоял Чан Кайши[3544].

В идеологическом плане ленинизм не проводил различия между антиимпериализмом и антикапитализмом, однако многие китайские интеллектуалы, включая и тех, которые стали марксистами, полагали, что испытания, выпавшие на долю Китая по вине иностранных держав, делают антиимпериалистическую борьбу основополагающей задачей[3545]. Троцкий в составленной им для самого себя памятной записке писал: «главный критерий для нас [в Китае] — не неизбывный факт национального угнетения, а изменения в ходе классовой борьбы», то есть полная противоположность китайским настроениям[3546]. Как полагал Сталин, интересы мировой революции требовали, чтобы гипотетически «буржуазный» Гоминьдан, одержав победу над местными военачальниками и их хозяевами-империалистами, объединил Китай и чтобы коммунисты вошли в союз с «революционной буржуазией», но были бы готовы к независимым действиям, в которых неизбежно настала бы нужда[3547]. Соответственно, для Сталина союз китайских коммунистов с Гоминданом предполагал измену: коммунисты должны были овладеть прочными позициями в основании совместного движения, чтобы затем по известному из механики принципу рычага подняться наверх[3548]. Таким образом китайские коммунисты овладели бы «революцией» изнутри. Советские политики называли альянс коммунистов с Гоминьданом «блоком внутри Гоминьдана».

На фоне поражений в Германии, Болгарии и Эстонии Китай в течение долгого времени выделялся как блестящий успех Коминтерна[3549]. Впрочем, многочисленные коминтерновские советники подспудно поддерживали своих протеже, расчленяя китайскую политическую сцену, и ставили друг другу палки в колеса. «…на днях, во время продолжительного разговора с т. Сталиным, выяснилось, что в его представлении коммунисты растворились в Гоминьдане, не имеют своей самостоятельной организации и, вообще, держатся Гоминьданом „в черном теле“, — сетовал 25 апреля 1925 года Льву Карахану, советскому послу в Пекине, Григорий Зархин, известный как Войтинский. — Тов. Сталин, выражая свое сожаление по поводу такого зависимого положения коммунистов, считал, по-видимому, что в Китае такое положение пока исторически неизбежно. Он очень удивился, когда ему объяснили, что компартия имеет свою организацию, более сплоченную, чем Гоминьдан, что коммунисты пользуются правом критики внутри Гоминьдана и что работу самого Гоминьдана в большей степени проделывают наши товарищи». Войтинский видел причину такой неосведомленности Сталина в донесениях Михаила Грузенберга, известного как Бородин, белорусского еврея, учившегося в Латвии, а затем работавшего директором школы в Чикаго[3550]. Однако Войтинский, который должен был укреплять «блок внутри», вместо этого проводил линию на самостоятельность коммунистов. К этому подталкивал и ход событий.

Возможно, главной скрытой причиной трений служило недоверие Чан Кайши к коммунистам, несмотря на то что он стремился получать советскую военную помощь. В 1923 году по поручению Сунь Ятсена он направился с миссией в Москву. «Судя по тому, что я видел, РКП(б) доверять нельзя, — писал он в частном письме. — Тому, говорят русские, можно верить лишь процентов на 30»[3551]. 20 марта 1926 года он приказал арестовать всех политических комиссаров, прикрепленных к военным частям (по большей части коммунистов), посадил советских советников под домашний арест и разоружил рабочие стачечные комитеты. Чан Кайши старался бороться с профсоюзами и посылал карательные экспедиции в деревню, чтобы подавлять крестьянские волнения (и отбирать у крестьян рис, чтобы кормить армию). Кроме того, его силы безопасности подвергали китайских коммунистов пыткам, чтобы вырвать из них сведения о замышлявшихся ими заговорах. Китайские коммунисты снова формально запросили у Москвы разрешения выйти из «блока внутри» и нанести ответный удар, но Сталин отказал им в этом. В мае 1926 года ЦИК Гоминьдана по приказу Чан Кайши изгнал коммунистов со всех ответственных должностей, хотя интернированные советские советники были освобождены. В Москве комиссия политбюро 20 мая заслушала доклад о «перевороте», осуществленном Чан Кайши[3552]. Но Сталин сохранял «блок внутри»[3553].

Троцкий уделял Китаю ничтожное внимание[3554]. Правда, он возглавлял комитет, в порядке предотвращения страшного британско-японского альянса рекомендовавший объявить «автономию» Маньчжурии и тем самым фактически подкупить Японию, предложив ей государство-сателлит — точно так же, как Советской России досталась Внешняя Монголия[3555]. Однако потом Троцкий уехал лечиться в Берлин и не делал никаких публичных заявлений по поводу Китая. Впрочем, Зиновьев поднял шум, приведя Сталина в ярость. Зиновьев уже давно был главным представителем Коминтерна, выступавшим за политику «блока внутри», и даже называл Гоминьдан «рабоче-крестьянской (многоклассовой) партией». Еще в феврале 1926 года Зиновьев настаивал на том, чтобы Коминтерн дал положительный ответ на требования Гоминьдана[3556].

В июле 1926 года Чан Кайши предпринял Северный поход против военачальников-сепаратистов с целью установить власть Гоминьдана во всем Китае при предполагавшейся поддержке со стороны Василия Блюхера, главного советского военного советника, приставленного к гоминьдановскому правительству в Нанкине. В июле-декабре 1926 года, в ходе борьбы за объединение Китая, Гоминьдан раскололся: его левая фракция создала свою собственную армию, которая базировалась в центре страны, в Ухане, агломерации Ханькоу и других городов в бассейне Янцзы к западу от Шанхая. Во время Северного похода Чан Кайши вопреки призывам Бородина решил наступать на восток, на Шанхай. Когда его армия подошла к городу, местные профсоюзы, находившиеся под влиянием коммунистов, призвали к всеобщей забастовке и мобилизовали свои дружины в третьей попытке вырвать Шанхай из-под власти местного генерала. К концу марта 1927 года в городе, насчитывавшем почти 3 миллиона жителей, прекратило работу 500 тысяч человек. Восстание в Шанхае выходило за рамки политики «блока внутри»; некоторые местные вожди-коммунисты решили создать в городе совет. Однако Коминтерн приказал шанхайским коммунистам сложить оружие и не противодействовать армии Чан Кайши, которая в итоге 1 апреля вступила в город, не встречая сопротивления. «Чан Кайши подчиняется дисциплине, — заявил Сталин примерно перед 3 тысячами функционеров, собравшихся 5 апреля в Колонном зале Дома союзов в Москве. — Зачем устраивать переворот? Зачем выгонять правых, если у нас большинство и правые слушаются нас?». Сталин допускал, что «Чан Кайши, пожалуй, не сочувствует революции», но добавлял, что тот «стоит во главе армии и не может по-другому бороться с империалистами». Как подчеркивал Сталин, правое крыло Гоминьдана «связано с богатыми купцами и может получать от них деньги. И потому их нужно использовать до конца, выжать как лимон, а затем выбросить»[3557].

Тем не менее предвестья катастрофы были налицо. 6 апреля 1927 года в 11 часов утра советское посольство в Пекине было атаковано толпой, после чего столичная полиция с согласия всего иностранного дипломатического корпуса вошла на территорию посольства и изъяла документы, свидетельствовавшие о советской подрывной деятельности в Китае[3558]. Между тем в Шанхае глава спецслужб Чан Кайши вел переговоры с руководителями мафии о нападении на красных. 12 апреля иррегулярные силы, завербованные гангстерами, а также войска Гоминьдана разгромили шанхайскую штаб-квартиру китайских коммунистов. В течение двух следующих дней под проливным дождем они расстреливали из пулеметов и ружей коммунистов и трудовых активистов в важнейших районах Шанхая. Было убито не менее нескольких сотен человек, у рабочих были отобраны тысячи винтовок, а на коммунистов устроили облаву с повальными обысками[3559]. А Коминтерн приказал городским рабочим избегать конфликтов с военными Чан Кайши, которые убивали коммунистов. Приказ не выполнялся, но и не был отменен, навлекая позор на Коминтерн[3560]. Уцелевшие коммунисты скрывались в сельской местности.

13 апреля в Москве открылся заранее запланированный трехдневный пленум ЦК ВКП (б). Проходившие на нем ожесточенные дебаты в основном касались экономики. Однако один из союзников Зиновьева предложил добавить в повестку дня вопрос о политике в отношении Китая; Сталин постоянно прерывал его, но затем все же дал согласие на дискуссию. Тогда Зиновьев ошарашил пленум более чем 50 страницами «тезисов» с осуждением ошибок Сталина, связанных с Китаем; он утверждал, что Китай созрел для социалистической революции и что Гоминьдан при Чан Кайши обречен стать антисоциалистической диктатурой наподобие режима Ататюрка в Турции, в то время как китайских рабочих и крестьян вынуждают бороться с Гоминьданом практически голыми руками[3561]. Троцкий и Сталин на заседании 15 апреля обменялись выпадами по поводу предательства Чан Кайши:

Троцкий: До сих пор все это творилось с вашей помощью.

Сталин (прерывая его): С вашей помощью!..

Троцкий: Не мы делали авансы Чан Кайши, не мы посылали ему портреты со своими автографами.

Сталин: Ха-ха-ха.

На самом деле Чан Кайши был почетным членом исполкома Коминтерна и всего за несколько дней до шанхайских событий 12 апреля большевистская верхушка получила его фотоснимки с его подписью, распространявшиеся Коминтерном (вскоре после этого получателям были разосланы письма с просьбой вернуть снимки)[3562]. Сталинская фракция разразилась криками, требуя остановить запись стенограммы пленума, который временно прервал работу, оставив без ответа обвинения со стороны оппозиции. Сталин все же позволил, чтобы тезисы Зиновьева были приложены к протоколу заседания, однако отдел печати ЦК предупреждал в секретном циркуляре, что пленум запретил открытое обсуждение событий в Китае; в то же время в нескольких местных партийных газетах появились статьи, пытавшиеся опровергнуть тезисы оппозиции о разгроме в Китае[3563].

С точки зрения смирительной рубашки марксизма-ленинизма Чан Кайши и буржуазия «предали» китайскую революцию и связали свою судьбу с феодалами и их хозяевами-империалистами. На самом же деле Чан Кайши вовсе не шел на поводу у денежных кругов: он просто был антикоммунистом. Чан Кайши все же позволил Бородину и Блюхеру «сбежать» и продолжал добиваться милостей от Москвы даже после устроенной им резни. И по правде говоря, в глазах Сталина сильная гоминьдановская армия по-прежнему казалась оптимальным орудием для объединения Китая и насаждения в нем стабильности. Чан Кайши ценой больших жертв продолжал продвигаться на север, чтобы одолеть генералов-сепаратистов и выгнать из страны империалистов. 1 мая 1927 года портрет Чан Кайши пронесли по Красной площади вместе с портретами Ленина, Сталина и Маркса. Однако Сталина обвиняли в поддержке «реакционной» буржуазии и предательстве китайской революции. Троцкий, впервые выступивший с публичной критикой китайской политики только 31 марта 1927 года, начал говорить — по большей части задним числом, — что Советскому Союзу следовало позволить китайским коммунистам выйти из «блока внутри» и создавать советы[3564]. Но лишь во время устроенного националистами Северного похода против сепаратистов и за объединение Китая Китайская коммунистическая партия с запозданием превратилась в силу более-менее общенационального масштаба. И все же критика со стороны оппозиции, пусть запоздалая и требовавшая журавля в небе, показывала, как политика «блока внутри», которая должна была завершиться захватом власти в Китае коммунистами, вместо этого привела к гоминьдановскому перевороту. Благодаря Советскому Союзу Гоминьдан получил армию, а китайские коммунисты — нет. До самого последнего момента в гоминьдановской армии не существовало коммунистических ячеек, да и те, что появились, были весьма жалкими[3565].

Сталин похвалялся, что существование «блока внутри» закончится предательством — и он был прав, вот только не он оказался предателем. Чан Кайши опередил его, и в то же время Сталин по-прежнему всецело зависел от Чан Кайши как орудия борьбы с британским влиянием («империализмом») в Китае.

Советская внешняя политика попалась в ловушку, устроенную ею самой. Чичерин, проводивший отпуск на французской Ривьере и в Германии, где он лечился от своих болезней — как психосоматических, так и иных (диабет, полиневрит), — писал Сталину и Рыкову, что из-за ущерба, причиненного идиотскими антигерманскими выпадами Бухарина в советской печати, «Я еду в Москву с тем, чтобы просить об освобождении меня от должности Наркоминдела»[3566]. Впрочем, более серьезным источником беспокойства являлась Англия. 12 мая 1927 года лондонская полиция начала масштабный четырехдневный налет на помещения Всероссийского кооперативного общества (на Мургейт, 49), легально работавшего в Англии; в том же здании располагалась и официальная советская торговая миссия. Сейфы были вскрыты пневматическими дрелями и из них были изъяты документы[3567]. Шифровальщики были избиты, шифры и шифровальные книги конфискованы; портрет Ленина подвергся осквернению[3568]. Аналогичный инцидент, случившийся несколькими годами ранее, нанес серьезный ущерб германо-советской торговле; Москва и на этот раз не стала «проявлять слабость». 13 мая политбюро решило организовать массовые демонстрации и развязать в печати кампанию обвинений Англии в разжигании войны[3569].

Примерно в то же время Япония отклонила поступившие от СССР новые осторожные предложения о заключении пакта о ненападении[3570]. Как будто у Сталина было мало поводов для беспокойства, действия Чан Кайши подлили масла в костер нападок со стороны Троцкого. «Сталин и Бухарин изменяют большевизму в самой его сердцевине — в пролетарском революционном интернационализме, — сетовал Троцкий, обращаясь к Крупской (17.05.1927). — Поражение немецкой революции 1923 года, поражение в Болгарии, в Эстонии, поражение генеральной стачки в Англии [в 1926 году], поражение китайской революции в апреле — чрезвычайно ослабили международный коммунизм»[3571]. На следующий день открылся расширенный 8-й пленум Коминтерна, на котором Сталин намеревался навязать свою прежнюю линию в отношении Китая[3572]. В своей речи 24 мая он высмеял Троцкого, заявив, что тот «напоминает больше актера, чем героя, а смешивать актера с героем нельзя ни в коем случае», и добавил, имея в виду британского премьер-министра: «Создается нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого»[3573]. Троцкий парировал: «Ничто не способствует трудам Чемберлена сильнее, чем провальная политика Сталина, особенно в Китае»[3574].

Сталин отчаянно оборонялся. Неудивительно, что пленум Коминтерна принял резолюцию, «объявлявшую предложения оппозиции (Троцкого, Зиновьева) откровенно оппортунистскими и капитулянтскими»[3575]. Однако 27 мая консервативное британское правительство ошеломило советского диктатора, разорвав дипломатические отношения[3576]. Сталин был в ярости: империалисты дают пристанище антисоветским эмигрантским организациям, финансируют антисоветское подполье на советской территории (на Украине и Кавказе), засылают в страну полчища агентов, и после этого они еще смеют жаловаться на мнимую подрывную деятельность Коминтерна?! И все же это был тяжелый удар. Англия успела стать одним из главных торговых партнеров Советского Союза[3577]. И создавалось впечатление, что британские консерваторы настраивают свой рабочий класс на войну с Советами. Советская печать была полна предупреждений о грядущей войне, проводились массовые собрания, на которых обсуждался вопрос подготовки к войне, и все это непреднамеренно давало пищу для пораженческих разговоров[3578]. Сталин, зная, что Англия не ведет подготовку к вторжению, тем не менее был убежден в том, что империалисты собираются воевать чужими руками. Судя по всему, так же считал и Рыков[3579]. Было известно, что Англия энергично сколачивает широкий антисоветский блок с участием Румынии, Финляндии и прибалтийских государств, и в то же время стремится помирить Германию с Польшей[3580].

В условиях сильнейшего давления Сталин начал разворачивать свою китайскую политику на 180 градусов, 1 июня 1927 года отправив длинную телеграмму агентам Коминтерна в Ухане, на базе левого крыла Гоминьдана, в которой приказывал им сформировать 50-тысячную революционную армию, предать «реакционных» офицеров военному трибуналу, запретить всякие контакты с Чан Кайши — главнокомандующим существующей армии, которому присягали на верность все солдаты и офицеры — и обуздать «эксцессы» в деревне[3581]. Выполнить этот приказ было невозможно. Его получатель, Манабендра Натх Рой, показал телеграмму лидеру левого крыла Гоминьдана, который уже склонялся к примирению с правым крылом Гоминьдана в Нанкине, а сейчас получил доказательство предательства со стороны самой Москвы[3582].

Терроризм

Невзирая на эти тревожные события, Сталин 5 июня 1927 года прибыл на летний отпуск в свой любимый Сочи, на этот раз остановившись на большой даче № 7, известной по имени своего бывшего владельца как Пузановка и стоявшей на утесе между Сочи и Мацестой. «При приезде на дачу нас, врачей, встречала Надежда Сергеевна Аллилуева, очень милая и приветливая женщина, — вспоминал Иван Валединский. — В том году мне пришлось осматривать Сталина три раза: перед приемом мацестинских ванн, в середине курса и по окончании. Так же, как и в прошлом году, Сталин жаловался на боли в мышцах конечностей». Кроме того, Сталину сделали рентген и электрокардиограмму. Никаких патологий у него не было найдено. Даже его кровяное давление было в порядке. «Это исследование в общем показало, что организм Сталина вполне здоровый, — писал Валединский, — обращало [на себя] внимание его бодрое настроение, внимательный живой взгляд». За теплыми ваннами следовали продолжительные солнечные ванны, которые Сталин принимал раздетым, лежа под простыней и одеялом; их цель состояла в том, чтобы вызвать прилив крови к коже, мышцам и конечностям. «…от этого приема наступало чувство теплоты в руках и ногах», — отмечал Валединский. После курса лечебных ванн Сталин пригласил Валединского и других врачей прийти к нему на «субботник» с коньяком, и гости пробыли у него почти до утра воскресенья. К концу застолья на террасе появились Вася и Светлана. «Иосиф Виссарионович оживился, стал играть с детьми в солдатики, стреляли в цель, причем Сталин стрелял очень метко»[3583].

На следующий день после того, как у Сталина начался отпуск, в уголовный кодекс РСФСР была включена новая статья о контрреволюционных преступлениях. Их определение и до этого было очень широким и весьма расплывчатым, а теперь его расширили еще больше. Отныне контрреволюцией считались даже попытки «ослабления», а не только свержения советского строя; «террористические акты» против функционеров режима и представителей рабочего движения приравнивались к вооруженному мятежу и карались смертью; наказание для тех, кто знал о замышлявшихся контрреволюционных преступлениях и не донес об этом, было увеличено с года до десяти лет заключения[3584]. Инициатором таких мер был Сталин, которого подтолкнуло к этому шагу разоблачение проводившейся ОГПУ операции «Трест», имевшей целью принуждение эмигрантов к сотрудничеству, и последовавшая за этим неудачная попытка взорвать 3 июня общежитие ОГПУ в Москве (на Малой Лубянке, 3/6), предпринятая двойными агентами по требованию эмигрантов[3585]. Однако 7 июня действовавшая независимо от них группа террористов-эмигрантов, о которой ОГПУ было неизвестно, все же сумела взорвать бомбу в центральном ленинградском партийном клубе на набережной Мойки, 59, ранив не менее 26 человек, один из которых умер от ран. Трем террористам, причастным к этой акции, удалось вернуться в Финляндию[3586]. Но еще более впечатляющий теракт был совершен в тот же день на перроне вокзала в Варшаве, где Борис Коверда, журналист белорусской газеты, выходившей в независимой Литве, выстрелил в советского посла в Польше Петра Войкова. За Войковым охотились эмигранты-монархисты, поскольку он был председателем Уральского совета, по приказу которого были убиты Романовы[3587]. Однако каким образом 19-летний сын эмигранта-антикоммуниста обманул бдительность множества находившихся на вокзале полицейских и агентов в штатском, остается загадкой; более того, неизвестно, как Коверда узнал о том, что Войков в то утро окажется на вокзале[3588]. (Войков прибыл туда, чтобы проводить советских дипломатов, проезжавших через Варшаву по пути в Москву после изгнания из Лондона.) 39-летний Волков умер через час в польском военном госпитале.

Сталин болезненно воспринял это подозрительное убийство на польской земле, произошедшее после полицейского налета в Лондоне, инициированного англичанами разрыва дипломатических отношений и удара в Китае, по отношению к которому советская политика была направлена на то, чтобы не допустить его превращения в империалистический плацдарм. «Чувствуется рука Англии, — написал Сталин на обороте полученной 8 июня шифрованной телеграммы от Молотова по поводу убийства Войкова. — Хотят спровоцировать конфликт с Польшей. Хотят повторить Сараево». Сталин рекомендовал провести один-два процесса над английскими шпионами и приказал: «Всех видных монархистов, сидящих у нас в тюрьме или в концентрационном лагере, надо немедля объявить заложниками» и «расстрелять пять или десять», о чем следовало поместить извещения в печати[3589]. Молотов сформулировал указания Сталина как приказ политбюро. В тот же день ОГПУ получило дополнительные внесудебные полномочия, включая восстановление чрезвычайных трибуналов, известных как «тройки», для рассмотрения неотложных дел (формально этот шаг был одобрен лишь в некоторых губерниях в порядке содействия антиповстанческим мероприятиям)[3590]. 9 июня Молотов писал: «Были сомнения у отдельных тов[ари]щей, стоит ли издавать Прав[ительственное] Сообщ[ение]» об ответных репрессиях, «но теперь, кажется, все согласны, что оно вышло вполне кстати»[3591]. В ночь с 9 на 10 июня около двадцати дворян, незадолго до этого арестованных за причастность к монархической «организации», были обвинены в подготовке «террористических актов» против советских вождей и расстреляны без суда. Некоторые из них были объявлены агентами британской разведки[3592]. Партийные организации провели на сотнях предприятий митинги в поддержку этих расправ, и присутствовавшие на них рабочие одобрительно говорили: «Наконец-то ЧК заработала»[3593].

«Мое личное мнение: …Агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же останутся», — писал Сталин в телеграмме Менжинскому из Сочи. Он хотел, чтобы глава контрразведки Артузов делал объявления об арестах с тем, чтобы расстроить попытки вербовки агентов англичанами и соблазнять советскую молодежь службой в ОГПУ[3594]. В июле «Правда» сообщила о казни группы «террористов-белогвардейцев» из Ленинграда, которыми якобы руководил британский шпион[3595]. В Сибири, где за вторую половину 1926 года не было открыто ни одного дела о шпионаже, много таких дел было заведено в 1927 году[3596]. Менжинский тайно доносил политбюро, что ОГПУ провело 20 тысяч повальных обысков и арестовало по всему Союзу более 9 тысяч человек[3597]. «Над всем обществом огромной черной тучей повис страх, парализовавший всякую жизнь», — докладывал в Стокгольм шведский дипломат[3598]. Сознание Сталина и политическая атмосфера в стране сплавлялись друг с другом.

Голый император

Неутихающие слухи о войне провоцировали массовую скупку товаров в магазинах, накопление припасов и заявления о нежелании идти на войну или готовности заниматься саботажем в случае конфликта, которые отмечались в донесениях ОГПУ о политических настроениях, отражавших глубочайшие страхи режима[3599]. Примерно 15 июня в Москву после продолжительного лечения в Европе вернулся Чичерин. «Все в Москве говорили о войне, — впоследствии рассказывал он Луису Фишеру, корреспонденту из Америки, сочувствовавшему СССР. — Я пытался разубеждать их. „Никто не собирается нападать на нас“, — настаивал я. Но затем один из коллег просветил меня. Он сказал: „Тсс. Мы это знаем. Но это нужно нам против Троцкого“»[3600]. Попытки Чичерина разрядить международную напряженность понятны, однако страх перед войной проистекал непосредственно из присущей революции структурной паранойи (капиталистическое окружение) в сочетании с вызывающей внешней политикой режима[3601]. Отношения со врагом (капиталистическими державами) не могли выйти за рамки целесообразности; внутренняя критика, какие бы задачи она ни пыталась решить, свидетельствовала о разобщенности, ослабляла СССР, существовавший во враждебном окружении, и подавала сигнал внешним врагам. А партийные функционеры, отнюдь не всегда вполне подкованные в марксизме-ленинизме, были податливы к пению сирен.

Когда Сталин 17 июня писал из Сочи Молотову: «чтобы укрепить тыл, нужно обуздать оппозицию теперь же», его слова были продиктованы отнюдь не только своекорыстием и цинизмом[3602]. Отныне борьба с Троцким в еще большей степени стала для него вопросом государственной безопасности, несмотря на ее маниакально личный характер. Ознакомившись со стенограммой заседания Центральной контрольной комиссии, Сталин раздраженно писал Молотову (23 июня): «Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий. Странно, что попрятались некоторые члены ЦКК. А где Серго? Куда и почему он спрятался? Позор!.. Неужели эту „стенограмму“ отдадут на руки Троц[ко]му и Зиновьеву для распространения! Этого еще не хватало»[3603].

На самом деле Орджоникидзе присутствовал: Троцкий адресовал свой долгий монолог в том числе и ему. «Я утверждаю, что вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу», — заявил Троцкий, которого постоянно прерывали. — «В аппарате — огромная внутренняя поддержка друг друга, взаимная страховка»[3604]. Тем не менее Орджоникидзе не решался обрушить на его голову карающий меч. Он отметил, имея в виду Зиновьева и Каменева: «они принесли большую пользу нашей партии»[3605]. Голоса за и против их исключения разделились примерно поровну. Орджоникидзе, Калинин и даже Ворошилов указывали, что вопрос об изгнании членов оппозиции из Центрального комитета должен быть отложен до ближайшего партийного съезда. Сталин потребовал, чтобы его голос был учтен заочно, а Молотов убедил Калинина передумать, благодаря чему сторонники исключения оказались в большинстве[3606]. Тем не менее Орджоникидзе предпочел ограничиться выговором. Но Троцкий все равно заявил ему, что «истребление оппозиции было лишь делом времени»[3607].

В Сочи Сталин нашел время на переписку с молодым школьным учителем Серафимом Покровским (г. р. 1905), который затеял с диктатором эпистолярную дискуссию о том, была ли направлена политика партии в 1917 году на союз со всем крестьянством или только с бедным крестьянством. «Начав переписку с Вами, я думал, что имею дело с человеком, добивающимся истины, — язвительно писал диктатор 23 июня 1927 года, обвиняя учителя в наглости. — …надо обладать нахальством невежды и самодовольством ограниченного эквилибристика, чтобы так бесцеремонно переворачивать вещи вверх ногами, как делаете это Вы, уважаемый Покровский. Я думаю, что пришло время прекратить переписку с Вами. И. Сталин»[3608]. Сталин терпеть не мог, когда ему перечили в вопросах теории.

Поражение в Китае потенциально могло стать главным вопросом на грядущем XV съезде партии, из-за чего Сталин и торопил с исключением оппозиционеров. 27 июня Троцкий писал в ЦК: «Это самый тяжелый кризис с момента революции»[3609]. Сторонники сталинской линии цеплялись за левое крыло Гоминьдана в Ухане, где у коммунистов имелось два портфеля (сельского хозяйства и труда), но в тот же день Сталин писал Молотову: «Боюсь, что Ухан[ь] сдрейфит и подчинится Нанкину» (то есть Чан Кайши). И все же Сталин не терял надежды: «нужно всемерно настаивать на неподчинении Ухана Нанкину, пока есть возможность настаивать. Ибо потерять Ухан, к[а]к отдельный центр, значит, потерять, к[а]к никак, некий центр революционного движения, потерять возможность свободных собраний и митингов рабочих, потерять возможность открытого существования компартии, потерять возможность открытой революционной прессы, словом, потерять возможность открытой организации пролетариата и революции». Он предлагал подкупить Ухань. «Уверяю, что стоит из-за этого отдать Ухану лишних 3–5 миллиона»[3610]. Однако Молотов впал в нехарактерную для него панику. «…решения то и дело принимаются с перевесом 1-го голоса, — писал он Сталину 4 июля. — Я все больше думаю о том, не придется ли тебе приехать в М[оскву] раньше строка». Молотов поведал Сталину, что Ворошилов, его образцовый сторонник, «доходит до огульного охаивания „Нашего рук[оводст]ва за последние 2 года“»[3611].

Две трети членов ЦК с правом голоса составляли провинциальные партийные боссы, обязанные своим назначением Сталину, но этот орган мог пойти против него, если бы он явно не справился с задачей защиты революции[3612]. И все же он не выказывал тревоги. «Болен, лежу и потому пишу коротко, — писал он Молотову из Сочи в первых числах июля 1927 года. — К пленуму могу приехать, если это нужно и если отложите его». Но затем левое гоминьдановское правительство в Ухане разоружило местных рабочих, во второй раз застав Сталина врасплох. Тем не менее он по-прежнему демонстрировал невозмутимость и 8 июля писал: «Мы использовали ухан[ь]скую верхушку как только можно было ее использовать. Теперь ее надо отбросить». Не пребывал ли он в плену иллюзий? «Меня не пугает положение в группе [то есть в его фракции]. Почему — объясню по приезде». Но на следующий день, возможно, когда до него стали доходить известия, он разъярился и обвинил Молотова и Бухарина в том, что те его обманывали (не передав ему всех дурных вестей из Уханя), а Ворошилова — в том, что тот ухватился за предлог не посылать в Ухань средства наркомата обороны. «Кой у кого, говорят, имеется покаянное настроение на счет нашей политики в Китае, — писал он 11 июля. — По приезде постараюсь доказать, что наша политика была и остается единственно правильной политикой». К 15 июля Сталин по-прежнему отказывался признавать свои ошибки, несмотря на то что и уханьский режим развязал кампанию террора против коммунистов. Признавшись в ошибках, он в какой-то мере признался бы и в том, что оклеветанная оппозиция в чем-то была права, что ее политические взгляды не были продиктованы личной ненавистью к нему и не были равносильны измене. Сталин подумывал о том, чтобы убрать Троцкого со сцены, например, отправив его в Японию — надо думать, в качестве посла. Но это бы дало Троцкому возможность нажить капитал на ошибках Сталина в азиатской политике, и диктатор быстро отказался от такой идеи[3613]. И все же Сталину не терпелось избавиться от своего давнего заклятого врага.

Поворот кругом

Ворошилов весной 1927 года мрачно докладывал, что существующая советская промышленность не в состоянии удовлетворить потребности Красной армии даже в винтовках и пулеметах, не говоря уже о современных вооружениях[3614]. Но этот факт едва ли был для кого-то секретом[3615]. «Как мы можем состязаться» с империалистами? — якобы говорил один призывник-красноармеец, согласно донесению тайной полиции. — «У них есть линкоры, аэропланы, пушки, а у нас нет ничего»[3616]. Неудивительно, что в июле 1927 года, пока Сталин все еще находился в Сочи, Уншлихт снова отправился в Берлин в очередной попытке заключить соглашение о совместном промышленном производстве и заявил немцам, что СССР ожидает нападения со стороны Польши и Румынии. Советские предложения достигли ошеломляющих масштабов, и немцы держались осторожно. Разрыв советско-британских отношений стал поводом для внутренних дискуссий в германском министерстве иностранных дел по вопросу о том, как выразился один из их участников, «в достаточной ли мере связи Германии с Россией отвечают нашим нынешним и будущим политическим интересам и окупят ли они политические издержки и риски, связанные с их сохранением». Некоторые немцы видели признаки отчаяния. «Советское правительство допускает возможность катастрофы в ближайшем будущем», — докладывал германский посол в Москве граф Брокдорф-Ранцау, обычно сочувствовавший русским[3617]. Берлин отклонил предложения Уншлихта. Германия входила в число двух крупнейших торговых партнеров СССР (вторым была Англия), как было и при царе, но объемы торговли совершенно не отвечали советским пожеланиям, а в политическом плане Москва оказалась не способна вбить клин между Берлином с одной стороны и Лондоном и Парижем — с другой. Впрочем, Советы не могли себе позволить и полного развала двусторонних отношений с Германией[3618]. А Сталин даже сейчас не желал отказываться от германской помощи советской военной промышленности. И все же партийная печать набросилась на Германию.

Сталин рано вернулся из отпуска, прибыв в Москву в субботу 23 июля[3619]. Пленум должен был начаться через шесть дней. Накануне его открытия, 28 июля, в «Правде» были опубликованы многословные нападки Сталина на оппозицию и ее поведение в этот опасный момент. «Едва ли можно сомневаться, что основным вопросом современности является вопрос об угрозе новой империалистической войны, — отмечал Сталин. — Речь идет не о какой-то неопределенной и бесплотной „опасности“ новой войны. Речь идет о реальной и действительной угрозе новой войны вообще, войны против СССР — в особенности… Идет бешеная борьба за рынки сбыта, за рынки вывоза капитала, за морские и сухопутные дороги к этим рынкам, за новый передел мира». Он утверждал, что империалистов сдерживает лишь страх взаимного ослабления перед лицом революционных возможностей, представленных Советским Союзом и международным пролетариатом. «Советские люди никогда не забудут тех насилий, грабежей и военных вторжений, которым подверглась несколько лет назад наша страна по милости английских капиталистов, — продолжал Сталин. — Но английская буржуазия не любит воевать своими собственными руками. Она всегда предпочитала вести войну чужими руками» и находить полезных дураков, «готовых таскать для нее из огня каштаны». Соответственно, делал он вывод, «Задача состоит в том, чтобы укреплять наш тыл и очищать его от скверны, не останавливаясь перед расправой над „светлейшими“ террористами и поджигателями наших фабрик и заводов, ибо оборона нашей страны невозможна без крепкого революционного тыла». Англичане, как утверждал Сталин, субсидировали антисоветское подполье на Украине и Кавказе, в Ленинграде и Москве, финансируя «шпионско-террористические группы, взрывающие мосты, поджигающие фабрики и терроризирующие полпредов СССР»[3620]. Таким был контекст, в котором следовало определяться по отношению к оппозиции.

На пленуме Молотов обвинил Троцкого и Каменева в дезорганизации тыла страны, в то время как внешний враг ставит под ружье солдат, и заявил, что таких людей «сажают… в тюрьму». Наиболее резким было выступление Ворошилова, который в какой-то момент повернулся к Зиновьеву и сказал: «Вы ведь ни черта не знаете». Троцкий тут же ответил на это: «Это единственно правильное, что вы могли бы сказать про себя». Он обвинил Ворошилова в том, что тот приложил руку к разжалованию военачальников, превосходивших его своими способностями (Примакова, Путны). На это Ворошилов ответил, что в годы гражданской войны Троцкий расстреливал коммунистов. Троцкий: Ворошилов лжет «как бесчестный каналья». Ворошилов: «Сами вы каналья и отъявленный враг нашей партии»[3621]. И так тянулось день за днем. 13 членов ЦК предъявили «оппозиционную платформу», которую они желали обсудить на грядущем XV съезде партии, но Адольф Иоффе и прочие оппозиционеры заявили, что этот документ был обнародован без консультаций в их среде и что такое поведение очень напоминает тот самый «аппарат», который уже давно критикует Троцкий[3622]. Несмотря на яростные требования Сталина, чтобы Зиновьева и Троцкого исключили из партии за фракционную деятельность, пленум одобрил предложение Орджоникидзе, главы Центральной контрольной комиссии, чтобы им двоим было позволено заявить о своей лояльности партии и остаться в их рядах.

Китайская политика оставалась самым большим источником беспокойства для Сталина. В конце июля «Правда» утверждала: «Лозунг [создания] Советов является сейчас правильным»[3623]. Коминтерн дал разрешение на проведение в Китае ряда вооруженных выступлений, которые в дальнейшем были названы «восстаниями осенней жатвы». Троцкий критиковал Сталина за то, что тот полагал, будто китайская буржуазия способна встать во главе революции, в то время как та замышляла контрреволюцию. В своем выступлении на совместном пленуме Сталин отрицал, что он приказывал китайским коммунистам раболепствовать перед Гоминьданом и удерживать крестьян от борьбы в деревне[3624]. 7 августа, во время московского пленума, китайские коммунисты собрались на чрезвычайную сессию в Ханькоу; Сталин отправил в Китай спасать положение грузинского коммуниста и комсомольского функционера Бесо Ломинадзе. Бухарин по телеграфу требовал подвергнуть руководство Китайской компартии критике за «оппортунистические ошибки». Все смешалось самым ужасающим образом: уходящий в отставку китайский ЦК обвиняли в том, что тот не предвидел предательства Гоминьдана по отношению к своим союзникам по «блоку внутри», в который те же самые китайские коммунисты, ненавидевшие его, вступили по приказу из Москвы; с другой стороны, китайских коммунистов, которым Москва не разрешала создавать советы, обвиняли в том, что они разоружили рабочих и крестьян. И что самое причудливое, утверждалось, что уничтожение китайских коммунистов Гоминьданом ускорило буржуазно-демократический этап китайской революции.

И теперь сильно прореженной Китайской компартии предстояло готовиться к самоубийственным массовым восстаниям[3625]. Советское политбюро — в котором уже не было ни Зиновьева, ни Каменева, ни Троцкого, — втихомолку приказало Коминтерну переслать китайским коммунистам 300 тысяч долларов в твердой валюте, а Сталин велел отправить в Китай 15 тысяч ружей и 10 миллионов патронов[3626]. Как отмечал Мао Цзэдун (г. р. 1893) на сессии в Ханькоу, проходившей под председательством Ломинадзе, «винтовка рождает власть». Но у Гоминьдана благодаря Сталину по-прежнему имелось намного больше ружей.

Театр абсурда

Дефицит приобрел хронический характер, а тайная полиция докладывала о разрыве между пониманием социализма массами, для которых он означал свободу, изобилие и социальную справедливость, и партийным режимом, для которого социализм означал ужесточение полицейского надзора и жертвы ради индустриализации. «Нам надо масла, а не социализм», — требовали 6 сентября рабочие Путиловского завода в Ленинграде[3627]. Два дня спустя было проведено совместное заседание политбюро и президиума Центральной контрольной комиссии в связи с планами оппозиции выдвинуть на предстоящем съезде партии свою собственную «платформу». Троцкий и Зиновьев были вызваны в политбюро, из которого их исключили. Зиновьев указывал, что на партийном пленуме Каменев выступил с предложением выдвинуть оппозиционную платформу, и никто ему не возражал, а сейчас это объявляется преступным деянием. После того как Зиновьев и его бывший подручный Угланов затеяли перепалку и снова вмешался Сталин, Зиновьев бросил ему: «Все, что вы могли нам сделать плохого, вы уже сделали». Молотов язвительно спросил Зиновьева, были ли он и Каменев храбрыми в октябре 1917 года. Зиновьев напомнил ему, что в 1918 году против Брестского мира выступал не только Троцкий, но и Бухарин, на что Каганович возразил: «Бухарин не повторяет ошибок». Сторонник Троцкого Николай Муралов назвал резолюцию с осуждением оппозиции и ее платформы фельетоном и потребовал, чтобы все члены партии получили возможность ознакомиться с платформой и составить о ней собственное мнение. «Матери приходят [на партийные собрания] с ребятами, и звук читающего прерывается звуком сосущего грудь ребенка, — заметил он. — …ребята с молоком матери всасывают эту ненависть к оппозиции». Бухарин возложил всю вину на жертв: «… я считаю, что именно партия подвергается систематическим нападениям со стороны оппозиции и систематическому нахрапу». Зиновьев: «Вы не партия». Бухарин: «Жулики всегда кричат — держи вора. Зиновьев постоянно так проделывал <…> (шум, звонок председателя, восклицание т. Зиновьева, которое не уловлено)»[3628].

Троцкий продемонстрировал, что он тоже может кусаться. Когда слово было предоставлено сталинцу Авелю Енукидзе, Троцкий, прервав его, напомнил: 1917 году «вы дискуссировали против большевиков, когда я вас тащил в партию». Енукидзе, не выдержав его напора, взорвался: «Да ведь я в партии состою с ее основания, и 14 годами раньше вас был большевиком». Чуть позже, когда слово получил Рудзутак, Троцкий снова подал реплику, заявив, что Сталин за глаза очень невысоко отзывался о его административных способностях. «Это вы во сне видали», — вмешался Сталин. Рудзутак сказал: «Я вас знаю, тов. Троцкий. Вы специализировались в клевете на лиц <…> Вы забыли знаменитый телефон, который вам Сталин будто бы провел на квартиру. Вы как мальчишка, как школьник соврали [о том, что телефон прослушивается] и отказались от технической проверки». Троцкий: «…подслушивание по телефонам — это факт». Затем Троцкий прервал и Бухарина, заявив, что тот в 1918 году хотел арестовать Ленина во время переговоров с Германией в Брест-Литовске. «Прекрасно, — сказал Бухарин. — Вы говорите, что идеалом было, что во время Брестского мира была такая широкая дискуссия и свобода фракций. А мы считаем это преступлением»[3629]. Получив слово, Троцкий набросился и на Сталина, припоминая ему разные случаи времен гражданской войны. «…мы вместе с Лениным дважды снимали [его] из Красной армии, когда он вел неправильную политику, — утверждал Троцкий. — Мы его снимали с Царицына, затем с Южного фронта, где он вел неправильную политику». Когда Сталин прервал его, Троцкий сослался на документ, полученный им от Ленина: «Ленин пишет, что напрасно Сталин говорит против главкома, придирается, капризничает. Это было!». Сталин снова прервал его. «Тов. Сталин, не мешайте, вы будете иметь предзаключительное слово, как всегда». Сталин: «Почему нет»[3630].

Сталин, получив слово, принялся отрицать, что его дважды отзывали с фронта, и заявил, что отзывали не его, а Троцкого, который тут же прервал его. Сталин: «Вы говорите неправду, потому что вы жалкий трус, боящийся правды». Троцкий: «Вы ставите себя в смешное положение». Он указал, что, поскольку во время гражданской войны во главе Красной армии его поставила и держала партия, Сталин по сути возводит клевету на партию. «Жалкий вы человек, — снова сказал Сталин, — лишенный элементарного чувства правды, трус и банкрот, нахал и наглец, позволяющий себе говорить вещи, совершенно не соответствующие действительности». Троцкий: «Вот он [Сталин] весь: груб и нелоялен. Кто это: „вождь“ или лошадиный барышник?» Время, отведенное Сталину, истекло, и Троцкий предложил, чтобы ему дали еще пять минут. Сталин: «Тов. Троцкий требует равенства между Центральным комитетом, который проводит решения партии, и между оппозицией, которая подрывает эти решения. Странное дело! От имени какой организации берете на себя смелость говорить так нахально с партией?». Когда Зиновьев ответил на это, что до съезда члены партии имели право высказывать свое мнение, Сталин пригрозил «отщепить» их от партии. Зиновьев: «Не отщепите, не грозитесь, пожалуйста». Сталин: «Говорят, что при Ленине режим был другой, что при Ленине оппозиционеров не перебрасывали в другие места, не высылали и т. д. Слабая у вас память, товарищи из оппозиции. А не помните ли вы, что Ленин предлагал выслать т. Троцкого на Украину? Тов. Зиновьев, верно это или нет? Что же вы молчите?». Зиновьев: «Я у вас не на допросе». (Смех, шум, звонок председателя[3631].)

И тут снова воскрес старый призрак. Троцкий: «А „завещание“ Ленина вы скрываете? Ленин в своем „завещании“ все сказал про Сталина <…> Ни убавить, ни прибавить ничего нельзя». Сталин: «Вы лжете, утверждая, что кто-либо скрывает „завещание“ Ленина. Вы хорошо знаете, что оно известно всей партии. Вам известно так же, как и всей партии, что „завещание“ Ленина убивает именно вас, нынешних лидеров оппозиции <…> Жалкий вы человек, лишенный элементарного чувства правды, трус и банкрот, нахал и наглец, позволяющий себе говорить вещи, совершенно не соответствующие действительности»[3632].

Остается только догадываться, зачем Сталин пошел на риск этой перепалки, вызвав Троцкого и Зиновьева в политбюро. В резолюции политбюро оппозиционная платформа снова была объявлена попыткой «создать троцкистскую партию вместо ленинской партии»[3633]. На неоднократные просьбы Зиновьева позволить им опубликовать свою платформу Сталин ответил откровенно беспомощным: «Мы не можем далее создавать вредную иллюзию, что партия превратилась у нас в дискуссионный клуб»[3634].

На следующий день, 9 сентября 1927 года, Сталин принял делегацию представителей американских рабочих. Они желали знать, не занимался ли Ленин ревизией марксизма, контролирует ли Коммунистическая партия советское правительство и профсоюзы и откуда известно, что коммунисты пользуются массовой поддержкой в отсутствие партийной конкуренции. «Делегация, видимо, не имеет возражений против того, что пролетариат СССР отобрал у буржуазии и помещиков фабрики и заводы, землю и железные дороги, банки и шахты. (Смех.) Но делегация, как мне кажется, несколько недоумевает по поводу того, что пролетариат не ограничился этим и пошел дальше, отобрав у буржуазии политические права», — ответил Сталин, в свою очередь спросив: «Разве буржуазия на Западе, находясь у власти, проявляет хотя бы малейшее великодушие в отношении рабочего класса? Разве она не загоняет в подполье подлинно революционные партии рабочего класса? На каком основании требуют от пролетариата СССР великодушия к своему классовому врагу? Я думаю, что логика обязывает». Кроме того, американцев интересовали разногласия между Сталиным и Троцким. Сталин ответил, что эти разногласия не носят личного характера и освещались в печати[3635].

12 сентября Троцкий отправился отдыхать на Кавказ, но Сталин тем же вечером преподнес ему неприятный сюрприз. Оппозиция решила самовольно распространять свою платформу на предстоящем партийном съезде и некоторые оппозиционеры втайне размножили ее в машинописных копиях, но осведомители и провокаторы ОГПУ проникли в их ряды и в ночь с 12 на 13 сентября произвели налет на «подпольную типографию»[3636]. Один из соучастников служил у барона Врангеля офицером, и наличие этого «белогвардейского связного» со статусом боевого офицера дало дополнительную пищу для обвинений в подготовке путча[3637]. Еще один человек, замешанный в скандале с «типографией», очень кстати «сознался» в намерении устроить военный переворот по примеру Пилсудского в Польше. По приказу Сталина центральный аппарат 22 сентября распространил множество копий этих материалов ОГПУ среди участников заседания политбюро и Центральной контрольной комиссии, после чего «признания» были разосланы всем членам ЦК, исполкома Коминтерна и партийным секретарям на местах[3638]. Некоторые члены ЦК так и не поверили в обвинения о подготовке к военному перевороту, несмотря на произведенные аресты[3639]. Более того, как признал Менжинский, а потом и сам Сталин, этот белогвардеец являлся осведомителем ОГПУ[3640].

Троцкий раньше времени вернулся из своего южного укрытия в Москву, чтобы дать отпор провокации, но его ожидало состоявшееся 27 сентября заседание исполкома Коминтерна, на котором назначенные Сталиным громилы из всех иностранных коммунистических партий сперва словесно выпотрошили его, а затем изгнали из этого органа. Бухарин без всякой иронии сказал Троцкому в лицо: «Для вас нет Коминтерна, а есть только Сталин, или в крайнем случае Сталин и Бухарин, а остальные — наймиты». Как резюмировал Сталин, «Ораторы здесь говорили так хорошо, особенно Бухарин, что мне мало что остается сказать», на что Троцкий возразил: «Вы лжете». Сталин: «Приберегите для себя крепкие слова. Вы дискредитируете себя бранью. Вы — меньшевик!». На сторону Троцкого встал только югослав Войя Вуйович, возглавлявший Коммунистический Интернационал молодежи, но и он был исключен[3641]. В конце сентября «Правда» сообщила о деле раскрытых «монархистов-террористов», которыми руководили английская и латвийская разведки: так появился новый мем[3642]. Из Китая вернулись советские военные советники во главе с Василием Блюхером, лично получившие представление о том, что могло бы выйти из якобы революционной борьбы, завершившейся провалом, — ее мог бы оседлать кто-нибудь из военачальников, наподобие Чан Кайши[3643]. После того как вооруженные отряды китайских коммунистов начали партизанские действия против Гоминьдана, Сталин формально покончил с политикой поддержки «буржуазного» этапа революции. Автор передовицы в «Правде» (30.09.1927) приветствовал создание «революционной армии китайских рабочих и крестьян». Это походило на неявное признание линии, проводившейся разгромленной оппозицией[3644]. Могло ли это сказаться на Китае, а если да, то каким образом, оставалось неясно.

Франко-советские трения

Царский министр финансов Сергей Витте финансировал российский индустриальный бум 1890-х годов (импорт западного оборудования) за счет иностранных долгосрочных займов, которые выплачивались путем эксплуатации крестьян (экспорт хлеба) и опирались на политический альянс с Францией (главным источником кредитов), но в 1918 году большевики отказались признавать долги царского времени, выдавая необходимость (невозможность платить) за пропагандистский жест[3645]. Впоследствии почти на каждых переговорах с капиталистическими державами вставал вопрос о том, как быть с этими долгами. С 1926 года Москва вела с Парижем тайные переговоры о выплате ежегодной компенсации в 60 миллионов золотых франков (примерно 12 миллионов долларов) на протяжении 62 лет без перерывов в обмен на 250 миллионов долларов в виде новых кредитов. Французское правительство желало возместить убытки держателям облигаций, торговать французскими капитальными товарами и импортировать советскую нефть, но не желало финансировать коммунистический режим за счет денег налогоплательщиков. Французские консерваторы подняли шум. После того как французское коалиционное правительство подало в отставку (по иным причинам), сменивший его кабинет добавил требование о выплате компенсаций французским владельцам национализированной собственности в России. В апреле 1927 года французская контрразведка произвела широко освещавшиеся в СМИ сенсационные аресты более 100 агентов советской военной разведки, чьи шефы сотрудничали с французскими коммунистами, за которыми, конечно, осуществлялся пристальный полицейский надзор. «Обнаруженные документы, — заявили французские власти, — указывают на существование обширной шпионской организации, намного более крупной, чем все, которые были раскрыты после войны»[3646]. И на этом неприятном фоне разразился скандал, в центре которого стоял советский посол в Париже Христиан Раковский, написавший небольшую книгу о политике князе Клеменсе фон Меттернихе, по сути, отправленный в Париж как в ссылку за поддержку Троцкого[3647].

Прибыв в августе 1927 года в Москву для консультаций, Раковский подписал оппозиционную декларацию, в которой утверждалось, что «каждый честный пролетарий капиталистической страны должен активно работать для поражения „своего“ правительства», и приветствовался «переход на сторону Красной армии каждого иностранного солдата, который не хочет помогать рабовладельцам „своей“ страны»[3648]. Обычно послы не призывают население тех стран, куда они назначены, к массовой измене. Но этот акт выходил далеко за рамки личных слабостей Раковского, полностью соответствуя причудливой логике советской внешней политики — сочетавшей участие в капиталистическом мировом строе с работой по его свержению[3649].

Раковский тут же заявил, что его призывы к измене не относятся к Франции (но ко всем прочим странам они все же относились), и предложил заключить взаимный пакт о «невмешательстве», но французские противники сближения с Россией кипели от ярости. «Это что же, гость обещает не воровать у хозяев столовое серебро?» — вопрошала пресса[3650]. В сентябре 1927 года, пытаясь спасти положение, советское правительство дошло до того, что предложило полноценный пакт о ненападении — без пяти минут союз — и даже уведомило советскую общественность об обещании выплатить крупные суммы частным французским держателям царских облигаций. «Мы покупаем возможность мирных экономических отношений с одной из капиталистических стран Европы, а Франция продает нам эту возможность», — объясняла «Правда»[3651]. Но все было тщетно. Раковский, объявленный персоной нон-грата, в середине октября сел в машину и вернулся в СССР[3652]. Москва решительно поддерживала своего представителя, пока он был в Париже, но на родине его немедленно исключили из партии за троцкизм. «Французы изгнали меня из Парижа за то, что я подписал оппозиционную декларацию, — объяснял Раковский, одетый в элегантный западный спортивный пиджак, французскому писателю Пьеру Навилю. — Сталин изгнал меня из наркомата иностранных дел за подписание той же декларации. Но пиджак мне они оставили»[3653]. (Советские дипломаты, возвращаясь в страну, должны были сдавать все вещи, приобретенные за границей, кроме одежды.) Долгие франко-советские переговоры были прерваны. Франция, в отличие от Англии, не стала разрывать дипломатических отношений и в Париж прибыл новый советский посол, но перспективы заключения кредитного соглашения, не говоря уже о франко-советском пакте, оставались туманными.

Финальная схватка

Омерзительная стычка, произошедшая в сентябре 1927 года на политбюро, повторилась на совместном пленуме ЦК и ЦКК, состоявшемся 21–23 октября. Троцкий в ответ на предложение исключить его и Зиновьева из ЦК сослался на «Завещание» Ленина: «снимите Сталина, который может довести партию до раскола и гибели». Верные сталинцы прерывали его криками: «Лжец!», «Предатель!», «Подонок!», и конечно, «Могильщик революции!». Троцкий, простирая руку, читал свой текст, несмотря на оскорбления. «Прежде <…> два слова о так называемом троцкизме, — сказал он. — Чтоб построить „троцкизм“, фабрика фальсификаций работает полным ходом и в три смены. — И добавил: Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, уже не просто личные качества; они стали качествами правящей фракции, ее политики, ее режима»[3654]. Он был прав. Когда Троцкий сообщил, что бывший врангелевский офицер, связанный с оппозиционной «типографией», был агентом ОГПУ, раздался возглас: «Это не к порядку дня». Каганович выкрикнул: «Меньшевик! Контрреволюционер!». Председательствующий без конца звонил в колокольчик[3655]. Кто-то бросил в Троцкого огромный том экономической статистики; еще один запустил в него стаканом с водой (точно так же, как в царской Думе обошелся с либеральным конституционалистом Милюковым ультраправый деятель Пуришкевич). В стенограмме заседания зафиксировано: «Снова свист. Постоянно усиливающийся шум. Ничего не слышно. Председатель призывает к порядку. Снова свист. Крики: „Прочь с трибуны!“. Председатель закрывает заседание. Тов. Троцкий продолжает зачитывать речь, но ни слова не слышно. Члены пленума покидают свои места и идут к выходу из зала»[3656].

Сталин подготовился основательно. Он начал свое выступление 23 октября с уже традиционных для него жалоб: оппозиция его ругает. «Да что Сталин, Сталин человек маленький. Возьмите Ленина. Кому не известно, что оппозиция во главе с Троцким, во время Августовского блока, вела еще более хулиганскую травлю против Ленина». Затем Сталин зачитал знаменитое частное письмо Троцкого от 1913 года, адресованное Карло Чхеидзе, с нападками на Ленина. «Язычок-то, язычок какой, обратите внимание, товарищи. Это пишет Троцкий. И пишет он о Ленине. Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почем зря одного из многих учеников Ленина — тов. Сталина».

Ранее Менжинский говорил о преступной деятельности оппозиции, ссылаясь на показания арестованного врангелевского офицера, а также представителей беспартийной интеллигенции о нелегальной оппозиционной типографии и об их «блоке» с антисоветскими элементами, и теперь Сталин ссылался на Менжинского: «Для чего понадобилось сообщение тов. Менжинского о белогвардейцах, с которыми связана часть „работников“ нелегальной антипартийной типографии троцкистов? Во-первых, для того, чтобы рассеять ту ложь и клевету, которые распространяет оппозиция в своих антипартийных листках по этому вопросу <…> Что вытекает <…> из сообщения тов. Менжинского? <…> для организации этой типографии оппозиция вошла в блок с буржуазными интеллигентами, часть которых оказалась в прямой связи с контрреволюционными заговорщиками».

Сталин обратился и к «Завещанию», напомнив всем, что оно было зачитано делегатам партийного съезда и что Троцкий в печати опроверг заявление Истмена о том, что «Завещание» скрывали. Он зачитал опровержение самого Троцкого, сделанное в 1925 году: «Кажется, ясно? Это пишет Троцкий». Затем Сталин зачитал фрагменты «Завещания» с критикой в адрес Зиновьева, Каменева и Троцкого. «Кажется, ясно». Он отметил: «В самом деле, это факт, что Ленин в своем „завещании“ обвиняет Троцкого в „небольшевизме“, а насчет ошибки Каменева и Зиновьева во время Октября говорит, что эта ошибка не является „случайностью“. Что это значит? А это значит, что политически нельзя доверять ни Троцкому <…> ни Каменеву и Зиновьеву». Затем Сталин зачитал то место из «Завещания», которое было посвящено ему самому. «Это совершенно верно. Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию. Я этого не скрывал и не скрываю». Грубость Сталина заключалась в его служении делу. Он объяснял свою грубость рвением. Что касается содержавшегося в «Завещании» призыва о его снятии, «Я на первом же заседании пленума ЦК после XIII съезда просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей генерального секретаря. Съезд сам обсуждал этот вопрос. Каждая делегация обсуждала этот вопрос, и все делегации единогласно, в том числе и Троцкий, Каменев, Зиновьев, обязали Сталина остаться на своем посту. Что же я мог сделать? Сбежать с поста? Это не в моем характере, ни с каких постов я никогда не убегал и не имею права убегать <…> когда партия обязывает, я должен подчиниться. Через год после этого я вновь подал заявление в пленум об освобождении, но меня вновь обязали остаться на посту»[3657]. Да, заставили: а он, как всегда — лояльный, скромный слуга. Когда Сталин задал вопрос, не настала ли пора уступить многим товарищам, требующим изгнания Зиновьева и Троцкого из Центрального комитета, зал взорвался овациями. «Правда» опубликовала речь Троцкого в искаженном виде. В тот же день она опубликовала и выступление Сталина, включая зачитанные им фрагменты о нем самом из «Завещания» Ленина[3658].

Первое прямое столкновение Сталина и Троцкого на партийном форуме состоялось ровно четыре года назад; 23 октября 1927 года они видели друг друга в последний раз. На следующий день, в соответствии с партийной политикой получив экземпляр «стенограммы» с правом вносить в нее исправления и добавления, Троцкий сетовал: «В стенограмме не указано <…> что с этой трибуны [Президиума] брошен был в меня стакан <…> В стенограмме не указано, что один из участников <…> пытался за руку стащить меня с трибуны <…> тов. Ярославский во время моей речи бросил в меня томом контрольных цифр <…> [эти методы] иначе никак нельзя назвать, как фашистски-хулиганскими»[3659].

Сотни функционеров режима, от местных партийных боссов до военнослужащих и послов в других странах, получали стенограммы этих собраний для ознакомления. В свою очередь, эти функционеры должны были обсуждать их с подчиненными, так как стенограммам приписывалась дидактическая роль. Но что могли сказать по сути этих заседаний в верхах должностные лица, пытавшиеся одеть и накормить рабочих, склонить крестьян к продаже хлеба или отстаивать советские интересы за рубежом? Кто управлял страной? Разумеется, что бы ни думали эти функционеры, с учетом сетей взаимного надзора и сверхподозрительной атмосферы, все более насаждавшейся Сталиным, им приходилось быть осмотрительными и держать свои мысли при себе. Между тем пленум по требованию Сталина одобрил резолюции с требованием «более решительного наступления на кулака», а также о возможности «перейти к дальнейшему, более систематическому и настойчивому ограничению кулака и частника»[3660]. Урожай 1926/1927 года был на несколько миллионов тонн ниже, чем в 1925/1926 году, из-за плохой погоды, не позволившей убрать хлеб в ряде регионов. Хуже того, в октябре 1927 года произошло резкое сокращение поставок зерна, не достигавших и половины от поставленного на ту же дату годом ранее. Крестьяне пускали зерно на корм мясному и молочному скоту, дававшему более высокие прибыли, а также запасали хлеб впрок в условиях угрозы войны. На руках у них имелось достаточно денег для того, чтобы уплатить налоги и дожидаться роста цен на сельскохозяйственную продукцию. Вследствие провала хлебозаготовок режим столкнулся с перспективой того, что к весне в северных городах и в Красной армии мог начаться голод. Главный торговый журнал в октябре 1927 года указывал, что может понадобиться «контролируемое распределение, карточная система, охватывающая все население»[3661].

Десятая годовщина: предлог для репрессий

Сталин проповедовал теорию о том, что поскольку действия оппозиционеров демонстрируют внутреннюю разобщенность и слабость, они объективно являются предателями, непреднамеренно подающими сигнал к иностранной интервенции, но сейчас к этим соображениям прибавился новый, зловещий аспект. 1 ноября 1927 года Молотов заявил в «Правде», что «борьба» оппозиции со Сталиным — лишь маскировка, за которой скрываются злонамеренные нападки на партию. «…заострение борьбы на личных нападках и на травле отдельных лиц, — утверждал Молотов без малейшей иронии, — может служить прямым подогреванием преступных террористических настроений против лидеров партии». Возможно, в этой статье партийные оппозиционеры впервые выставлялись как будущие убийцы. 5 ноября, также в «Правде», Молотов, снова играя роль рупора Сталина, добавлял, что «из выгребной ямы оппозиции исходит явный левоэсеровский душок»[3662]. Левые эсеры в большевистском нарративе являлись заговорщиками.

В тот же день, в преддверии десятой годовщины революции, Сталин принял делегацию симпатизировавших СССР иностранцев из многих стран — всего 80 человек, — и получил от них вопрос о полномочиях советской тайной полиции. Согласно помещенному в «Правде» отчету, Сталин защищал ОГПУ, заявляя, что «Этот орган более или менее аналогичен Комитету общественной безопасности, созданному во время великой Французской революции», и предположил, что зарубежная буржуазия занимается очернением советской тайной полиции. «С точки зрения внутреннего состояния положение революции до того прочно и непоколебимо, что можно было бы обойтись без ГПУ, — сказал он, но добавил: Мы — страна, окруженная капиталистическими государствами. Внутренние враги нашей революции являются агентурой капиталистов всех стран. Капиталистические государства представляют базу и тыл для внутренних врагов нашей революции. Воюя с внутренними врагами, мы ведем, стало быть, борьбу с контрреволюционными элементами всех стран. Судите теперь сами, можно ли обойтись при этих условиях без карательных органов вроде ГПУ». Иностранцы якобы бурно аплодировали[3663].

Политический режим ощутимо ужесточился. Когда Каменев и Раковский попытались обратиться к московской партийной организации, их постоянно перебивали криками, не давая им говорить. Заранее срежиссированное голосование якобы закончилось с результатом 2500:1 не в их пользу[3664]. Такой была ситуация 7 ноября 1927 года, в день десятой годовщины революции, когда Сталин и прочие вожди в десять утра поднялись на кубообразный мавзолей, где им предстояло принимать ежегодный парад. Кинокамеры запечатлели сперва красноармейские части, а затем рабочих с крупнейших заводов, прошедших по площади стройными колоннами. Центр Москвы превратили в вооруженный лагерь на тот случай, если оппозиция попытается устроить контрдемонстрацию на и около Красной площади. Оппозиционных демонстрантов в тот день набралось немного и Сталин с ОГПУ заранее расставили повсюду агентов в штатском и прочих, готовых наброситься на любого оппозиционера, который бы попытался поднять плакат или выступить с речью. Некоторые оппозиционеры, вышедшие на демонстрацию вместе со своими трудовыми коллективами, пытались поднимать портреты Троцкого вместе с портретами Ленина. Кое-кому из них ненадолго удавалось нарушить официальный ход торжеств на Красной площади, выступая с импровизированными речами и поднимая транспаранты («Против кулака, нэпмана и бюрократа!») в углу этого большого общественного пространства. Но защитники режима во главе с сотрудниками ОГПУ в штатском избивали их и бросали за решетку[3665]. Сколько демонстрантов имели представление о том, что происходит, неизвестно. В стране уже не существовало независимых газет, которые могли бы освещать действия оппозиции[3666]. Троцкий и Каменев объехали улицы Москвы на автомобиле, но на одной из небольших улиц около площади Революции их встретили неодобрительным свистом и стрельбой в воздух. Сторонники режима разбили в машине окна[3667]. Тем же вечером для Сталина устроили предварительный показ фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь» о событиях 1917 года, и Сталин заставил его вырезать кадры с Троцким и внести изменения в образ Ленина («Либерализм Ленина не ко времени»)[3668].

В Китае Гоминьдан отметил этот красный праздник налетом на советское консульство в Шанхае; спустя неделю нанкинское правительство разорвало дипломатические отношения с Россией. В Москве Сталин быстро принял меры к тому, чтобы извлечь пользу из донкихотских контрдемонстраций оппозиции, позволивших ему преодолеть возражения других представителей верхушки режима и ужесточить гонения на партийную оппозицию. 14 ноября 1927 года на совместном пленуме Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии Троцкий и Зиновьев были исключены из партии за подстрекательство к контрреволюции; Каменев, Раковский и прочие были изгнаны из ЦК[3669]. На следующий день Троцкий при помощи друзей выехал из своей кремлевской квартиры и поселился у одного из сподвижников поблизости от Кремля на соседней ул. Грановского[3670]. Начиная с 16 ноября из Кремля были выселены Зиновьев, Каменев, Радек и прочие. Вскоре цитадель была полностью закрыта для всех не связанных с верхушкой режима, включая и экскурсантов[3671].

Той же ночью в предрассветные часы покончил с собой советский дипломат Адольф Иоффе. Его примеру последовала его жена Мария, работавшая в редакции газеты «Сигнал». Иоффе не вставал с постели из-за полиневрита, которым он заболел в Японии, и хотя ранее он ездил лечиться в Австрию, в следующий раз политбюро отказалось оплачивать его лечение в Германии; когда же Иоффе дал обещание оплатить поездку из своих средств, Сталин все равно отказался выпускать его. Иоффе знал Троцкого с 1910 года, вместе с ним летом 1917 года вступил в партию большевиков и от имени Ленина подписал телеграмму о назначении Троцкого военным наркомом. Иоффе оставил предсмертную записку на десяти листах, суть которой сводилась к заявлению «Термидор начался»; Мария Иоффе сумела передать ее через доверенных посредников Троцкому[3672]. «…моя смерть является протестом борца, который доведен до такого состояния, что никак и ничем иначе на такой позор реагировать не может, — писал Иоффе, добавляя по отношению к Троцкому: Вы <…> всегда были правы <…> Но Вы часто отказывались от собственной правоты <…> я всегда считал, что Вам недостает ленинской непреклонности, неуступчивости, его готовности остаться хоть одному на признаваемом им правильным пути в предвидении будущего большинства, будущего признания всеми правильности этого пути»[3673].

Похороны товарищей, павших в борьбе, были священным ритуалом старого революционного подполья, но сейчас у власти находился уже созданный ими самими режим. Погребение Иоффе состоялось 19 ноября в присутствии большого количества людей, несмотря на будний день. Траурный кортеж к Новодевичьему кладбищу — второму по престижности месту захоронения после Кремлевской стены — сопровождали Чичерин, Литвинов и Карахан из наркомата иностранных дел, а также оппозиционеры: Троцкий, Зиновьев и Лашевич. «Состав похоронной демонстрации тоже наводил на размышления, — вспоминал один очевидец. — Пролетарской опоры за „объединенной“ оппозицией не находилось»[3674]. Последним с кратким надгробным словом выступил Троцкий. «Борьба продолжается, — заявил он. — Каждый остается на своем посту. Никто не уйдет». Эти слова оказались его последним публичным выступлением в Советском Союзе. Троцкого окружила толпа, долго не давая ему уйти и пытаясь превратить похороны в политическую демонстрацию. Но людей разогнали[3675]. В тот же вечер Рыков своим письмом освободил Троцкого от его последней официальной административной должности (председателя комитета по иностранным концессиям)[3676].

На следующий день Рыков, выступая на X съезде Коммунистической партии Украины, жаловался на то, что оппозиция употребляет такие термины, как «диктатор Сталин», «сталинские методы». «Все это является злостной и гнусной клеветой на всю партию и на тов. Сталина», — заявил Рыков, добавив, что «ни один вопрос ни одним членом Политбюро не решается единолично»[3677]. Его слова были одновременно и правдой, и ложью. В политбюро, членом которого Рыков стал в тот же день, когда Сталин занял должность генерального секретаря, Рыков был важнейшим членом устойчивого большинства. Но, он знал лучше, чем кто-либо еще, что Сталин заранее принимал многие решения вне политбюро — на Старой площади, в своей кремлевской квартире, на даче в Сочи, в телефонных разговорах с руководством ОГПУ.

XV съезд партии (2–19 декабря 1927 года)

XV съезд партии, на котором присутствовали 1669 делегатов (включая 898 с правом голоса), стал крупнейшим на тот момент партийным форумом. Троцкого и Зиновьева не было в числе делегатов. Оппозиция не имела на съезде ни одного голоса[3678]. После торжественного открытия с главным политическим докладом выступил Сталин — всего во второй раз в качестве генерального секретаря. При одном лишь объявлении его имени зал взорвался. («Бурные, продолжительные аплодисменты; овация всего зала, крики „ура“».). «Наша страна, товарищи, живет и развивается в обстановке капиталистического окружения, — начал Сталин. — Ее внешнее положение зависит не только от ее внутренних сил, но и от состояния этого капиталистического окружения, от положения капиталистических стран, окружающих нашу страну, от их силы и слабости, от силы и слабости угнетенных классов во всем мире». Соответственно, он дал подробную оценку мировой экономики, торговли и внешних рынков, а также того, что он называл подготовкой к новой империалистической войне за передел глобальной добычи. «…мы имеем все признаки глубочайшего кризиса и растущей неустойчивости мирового капитализма», — заявил он, назвав капиталистическую стабилизацию «все более и более гнилой», а антиколониальные и пролетарские движения — переживающими «подъем». Далее Сталин дал анализ экономического развития СССР и в промышленности, и в сельском хозяйстве, осветил рост рабочего класса и повышение общего культурного уровня страны, сделав вывод: «советская власть является самой прочной властью из всех существующих в мире властей. (Бурные аплодисменты.)»[3679] После перерыва Сталин вернулся на трибуну и набросился на оппозицию. Всего он говорил четыре часа.

В день выступления Сталина (3 декабря) Каменев подал прошение от имени 121 оппозиционера, ожидавших исключения, но обещавших соблюдать партийные решения[3680]. Сталин высмеял их и потребовал, как когда-то требовал от Троцкого Зиновьев:

Она [оппозиция] должна отказаться от своих антибольшевистских взглядов открыто и честно, перед всем миром. Она должна заклеймить ошибки, ею совершенные, ошибки, превратившиеся в преступление против партии, открыто и честно, перед всем миром <…> Либо так, либо пусть уходят из партии. А не уйдут — вышибем.

После его слов началась свистопляска[3681]. Во время дискуссии тех немногих членов оппозиции, которым дали слово — включая Григория Евдокимова и Николая Муралова, — без устали высмеивали, а после того, как они сошли с трибуны, в их адрес посыпались словесные оскорбления. «Нельзя давать никакой веры этим обманщикам партии», — ораторствовал Кузьма Рындин, делегат от Челябинска (и будущий партийный босс этого города). — «Довольно издеваться над партией, партия и пролетариат этого не потерпят <…> мешающих работать — вон из партии». Ему вторил Филипп Голощекин: «Мы, товарищи <…> срежемся, если мы будем продолжать миндальничать с оппозицией». Когда Каменев указал, что оппозиционеров сажают в тюрьму за их политические взгляды, Рыков ответил: «по „обстановке“, которую оппозиция пыталась создать, сидят очень мало. Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придется в ближайшее время несколько увеличить (Голоса. Правильно!)»[3682].

Каменеву было позволено присутствовать на съезде как делегату с совещательным голосом и его ремарки снова были очень яркими, хотя и резко отличались от его выступлений двухлетней давности, когда он отрицал способность Сталина обеспечить единство партии. «…перед всеми нами [стоит] вопрос о выборе одного из двух путей, — объяснял сейчас Каменев, которого почти постоянно прерывали, обвиняя в троцкизме, лжи и еще более худших грехах. — Один из этих путей — вторая партия. Этот путь, в условиях пролетарской диктатуры, — гибельный для революции. Это путь вырождения политического и классового. Этот путь для нас заказан, запрещен, исключен всей системой наших взглядов, всем учением Ленина <…> Остается, стало быть, второй путь <…> целиком и полностью подчиниться партии. Мы избираем этот путь, ибо глубоко уверены, что правильная, ленинская политика может восторжествовать только в нашей партии и только через нее, а не вне партии, не вопреки ей»[3683]. Выходило, что Сталин все же объединил партию: и унижение Зиновьева было тому доказательством.

7 декабря, закрывая дискуссию по своему докладу, Сталин с торжеством заявил: «О речах тт. Евдокимова и Муралова я не имею сказать что-либо по существу, так как они не дают для этого материала. О них можно было бы сказать лишь одно: да простит им аллах прегрешения их». Делегаты ответили смехом и аплодисментами. Покаянное выступление Каменева Сталин назвал фарисейским. Он сравнил партию с живым организмом: «…старое, отживающее, — выпадает (аплодисменты), новое, растущее, — живет и развивается (аплодисменты). Отходят одни <…> Растут новые, и вверху и внизу, ведя дело вперед <…> И если теперь выпадут из тележки некоторые лидеры, не желающие твердо сидеть в тележке, то в этом нет ничего удивительного. Это только избавит партию от людей, путающихся в ногах и мешающих ей двигаться вперед». А те, кто «намерены выпасть из тележки, — туда им и дорога! (Бурные продолжительные аплодисменты. Весь съезд встает и устраивает т. Сталину овацию.)»[3684]

На голосование была немедленно поставлена резолюция с осуждением оппозиции, принятая единогласно. А затем снова всплыло проклятое «Завещание».

В июле 1926 года Сталин дал отпор своим критикам, заявив, что «Завещание» Ленина будет опубликовано на следующем съезде партии (то есть сейчас). 9 декабря Орджоникидзе выступил с соответствующим формальным предложением, предполагавшим отмену решения XIII съезда. Рыков предложил опубликовать все документы, надиктованные Лениным во время его болезни, а не только ту их часть, которая была известна как «Завещание», и включить «Завещание» в материалы XV съезда. Предложения Рыкова были приняты единогласно[3685]. Но «Завещание» так и не попало в опубликованные материалы съезда[3686]. Вместо этого Сталин издал «Завещание» во время съезда как отдельный бюллетень «только для членов партии» тиражом в 13 500 экземпляров, что в девять раз превышало число делегатов. Каким образом этот бюллетень распространялся и сколько человек его прочло, неясно[3687].

В выступлениях на съезде многое приукрашивалось. По каналам тайной полиции поступали тревожные донесения о «товарном голоде» и всеобщем народном возмущении. «Очереди за продуктами и мануфактурой стали бытовым явлением (Центр, Белоруссия, Поволжье, Закавказье), а также обычны давки и скандалы, — докладывало ОГПУ. — Отмечен ряд случаев, когда стоявшие в очереди женщины падали в обморок». Тайная полиция, помня об историческом прецеденте, уделяла особое внимание женщинам в очередях за продовольствием; те жаловались, что можно простоять целый день в очереди за мукой и что им нечем кормить своих мужей, когда те приходят домой с работы[3688]. В качестве подачки рабочим режим установил семичасовой рабочий день, что не слишком согласовывалось с нехваткой потребительских товаров для продажи крестьянам. «И так товаров в лавках нет, а при семичасовом рабочем дне совсем товаров никаких не будет», — говорил один крестьянин, согласно сводке настроений в деревне, составленной ОГПУ в декабре 1927 года. Как сообщалось, один «кулак» утверждал: «Если бы крестьяне были организованы в какую-либо организацию и в один голос сказали бы, что мы вам за такую цену сдавать хлеба не будем, рабочие сидели бы со своим товаром и подыхали бы с голоду, забыли бы тогда про семичасовой рабочий день»[3689]. Большевистская революция во все большей и большей степени производила впечатление триумфального поражения.

Сталинская политика в Китае продолжала приносить неприятные сюрпризы. 11 декабря 1927 года, в дни московского партийного съезда китайские коммунисты наконец-то создали совет в Кантоне (Гуанчжоу); он просуществовал 60 часов, прежде чем был уничтожен силами Гоминьдана. Всего Китайская коммунистическая партия в 1927 году потеряла до 85 % своих членов. «…революция не может развиваться ни в Кантоне, ни в Шанхае, ни в Тянь-дзине, ни в Ханькоу, ни вообще в тех районах, где промышленность наиболее развита, так как <…> там сильнее всего позиции империализма и китайской буржуазии», — считал советский эксперт по Китаю Михаил Фортус, выступая под именем Павел Миф. Он призывал к отступлению на отдаленный северо-запад, где коммунисты могли сплотить силы для последующей атаки против «твердынь империализма»[3690]. Мао Цзэдун призывал создавать базы в деревне и крестьянские армии вместо того, чтобы пытаться захватывать города. Однако именно Чан Кайши вытеснил коммунистов, городское движение, в деревню. Между тем, согласно ОГПУ, советские крестьяне, которым зачитывали вслух газетные сообщения о катастрофическом разгроме китайских коммунистов в декабре 1927 года, воспринимали это как предвестье поражения коммунистов в Москве. Если бы!..[3691]

Объединенная оппозиция раскололась. 10 декабря Каменев и зиновьевцы Евдокимов и Бакаев снова подали письменную просьбу об их восстановлении в партии, обещая распустить свою фракцию и призывая освободить арестованных оппозиционеров[3692]. Но в тот же день сторонники Троцкого Муралов и Раковский, официально согласившись с тем, что создать вторую партию невозможно, заявили о своем праве и впредь отстаивать оппозиционные взгляды в рамках одной партии[3693]. Сталин решил не принимать капитуляцию зиновьевцев. Вместо того чтобы просто требовать от них молчания, чего он добивался с самого начала, сейчас он приказал, чтобы они публично каялись и унижались до конца недели. 17 декабря было подтверждено принятое на предыдущем пленуме решение об исключении из партии Троцкого, Зиновьева и прочих[3694]. Два дня спустя Зиновьев, Каменев и прочие — всего 23 человека — подписались под обращенной к съезду — на котором им даже не было позволено лично присутствовать — покаянной петицией с отречением от своих «неверных и антиленинских взглядов». Но Сталин снова отказался восстанавливать их в партии[3695]. Орджоникидзе вел переговоры на предмет того, что делать с самыми известными троцкистами, готовыми и впредь работать на той или иной должности, но Сталин вскоре сослал их в разные концы страны[3696]. Если в середине 1924 года русские составляли 46 % членов политбюро, евреи — треть, а оставшимися тремя были поляк, латыш и грузин, то сейчас политбюро стало русским на две трети (и русское большинство сохранится в нем навсегда)[3697]. Как говорили на съезде, «Моисей вывел евреев из египетского плена, а Сталин — из ЦК»[3698].

За день до перерыва в работе съезда (18 декабря) советская тайная полиция отпраздновала свой 10-летний юбилей парадом с участием конницы и броневиков на Красной площади, который принимал первый заместитель председателя ОГПУ, а фактически его начальник Ягода, и торжественным вечером в Большом театре, превратившимся в витрину достижений «щита и меча» революции. Рабочие московского завода «Динамо» изготовили водруженный на сцене огромный металлический меч, и во время торжеств рабочие просили, чтобы его не убирали в ножны до тех пор, пока «от буржуазии не останутся только воспоминания». Тем же утром «Правда» объявила войну любому, «кто бы ни стоял на пути пролетарской диктатуры — спекулянт, саботажник, бандит, белогвардеец, шпион, наконец, вчерашний товарищ, сегодня злейший предатель и враг»[3699]. В Большом театре с речами выступили Ворошилов и Бухарин. Каганович указал, что «классовая борьба» принимает новые формы, особенно экономическое давление, и что нэп породил классы, враждебные пролетариату[3700]. Глава ОГПУ Вячеслав Менжинский, по-прежнему страдающий тяжелой болезнью, сказал лишь несколько слов. В течение трех дней первые полосы газет были заняты фотографиями и рассказами о подвигах тайной полиции. «Если о чем-то и можно пожалеть, — заявил один старый чекист, — так это не о том, что мы были слишком жестоки, а о том, что мы были слишком снисходительны к нашим врагам»[3701]. Участников торжеств развезли по лучшим ресторанам столицы — в «Национале», «Гранд-отеле» и «Савое» — и повсюду ненадолго появлялся Ягода, за которого пили как за «великого чекиста»[3702]. Не только он, но и почти вся верхняя прослойка чекистской касты была награждена Орденом Красного Знамени — высшим государственным знаком отличия; едва ли не единственным обделенным был ненавистный Ягоде Артузов, у которого отобрали контрразведку.

Сталин едва ли мог рассчитывать на более полную победу, но все же он по-прежнему изображал из себя жертву, достойную сожаления. 19 декабря, на первом пленуме нового Центрального комитета, утвержденного съездом, он снова вспомнил о призыве снять его с должности генерального секретаря, прозвучавшем в «Завещании» Ленина. Сталин допустил, что, возможно, у партии ранее имелись причины игнорировать это требование: ведь существовала оппозиция. Но теперь ее не было. «Никогда, кажется, оппозиция не терпела такого поражения, ибо она не только разбита, но и исключена из партии, — с торжеством заявил Сталин. — Стало быть, теперь нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда Пленум отказывался уважить мою просьбу и освободить меня от обязанностей Генсека. А между тем у вас имеется указание т. Ленина, с которым мы не можем не считаться и которое нужно, по-моему, провести в жизнь». Функционер оргбюро Александр Догадов поспешно предложил проголосовать за просьбу Сталина без ее обсуждения, тем самым, возможно, избавляя остальных от нужды участвовать в славословиях. Ворошилов тут же рекомендовал отказать Сталину. Рыков, в качестве главы правительства председательствовавший на этих заседаниях, осуществил предложение Догадова. Поднялись руки — Кто за то, чтобы оставить Сталина генеральным секретарем? Кто против? За то, чтобы Сталин остался генеральным секретарем, проголосовали все, кроме одного воздержавшегося, имя которого не указывается[3703].

Рыков умелыми маневрами предотвратил взрыв. Но затем Сталин внес новое предложение: «Может быть, ЦК сочтет целесообразным институт Генсека уничтожить. В истории нашей партии были времена, когда у нас такого поста не было». Снова вмешался Ворошилов. Но Сталин в ответ вкратце изложил историю партии до учреждения должности генерального секретаря, стоящего над прочими секретарями, обслуживающими ЦК. «Я не знаю, для чего еще нужно сохранять этот мертвый институт, — заявил он. — В то время как наверху никаких особых прав и никаких особых обязанностей на деле не связано с институтом Генсека, на местах получились некоторые извращения, и во всех областях идет теперь драчка из-за этого института между товарищами, называемыми секретарями, например в национальных ЦК. Генсеков теперь развелось довольно много и с этим теперь связываются на местах особые права. Зачем это нужно?». Он попросил упразднить эту должность. «Это тем легче сделать, что в уставе партии не предусмотрен пост Генсека».

Рыкову снова пришлось спасать положение. Он безоговорочно заявил, что Центральный комитет сохранит должность генерального секретаря, учрежденную Лениным и полученную Сталиным, за которого проголосовали все, включая оппозиционеров, изгнанных из партии. Рыков указал, что Сталин полностью оправдал оказанное ему доверие своей работой — как до, так и после смерти Ленина. На этот раз «за» проголосовали единогласно. Действия Рыкова, как и его выступление на недавнем съезде Украинской компартии, указывают либо на его полную уверенность в своей способности справиться со Сталиным, либо на понимание им того, что даже таким титанам, как он сам, остается лишь ожидать милостей от Сталина и надеяться на лучшее. А может быть, Рыков проявил в отношении Сталина не больше проницательности, чем Каменев, когда тот упустил шанс избавиться от него. Сейчас исходившая от Сталина угроза была более чем очевидна. Но в то же время эта угроза ни в коей мере не выходила за рамки словаря режима и его мировоззрения — капиталистическое окружение, вездесущие враги, бдительность, безжалостность, — разделявшихся и Рыковым, который сам участвовал в борьбе с оппозицией, в то же время занимался умиротворением крестьянства, за исключением кулаков.

* * *

Никто не заставлял Сталина снова и снова просить об отставке. Он столько раз подавал в отставку, что этот ритуал вполне мог стать утомительным для всех его участников. Не считая намеков, содержавшихся в частном письме Бухарину и Зиновьеву от 7 августа 1923 года, написанном в связи со сделанным ими после «пещерного совещания» неуклюжим разглашением факта существования «письма Ильича о секретаре», известно шесть случаев, когда Сталин недвусмысленно просил об отставке: накануне, а затем сразу после XIII съезда партии в мае 1924 года; в письме в ЦК от 19 августа 1926 года; в письме Рыкову как представителю ЦК от 27 декабря 1926 года; и сейчас, 19 декабря 1927 года. С того момента, как стало известно о существовании «Завещания» Ленина, Сталин не подавал в отставку только на одном из трех партийных съездов — на XIV, который, однако, вылился в перепалки насчет его «необъятной власти». Сталин не угомонился даже сейчас, на первом пленуме после XV съезда, даже после того, как Рыков подтвердил существование должности генерального секретаря. «Товарищи, я при первом голосовании насчет освобождения меня от обязанностей Секретаря не голосовал, забыл голосовать, — протестовал Сталин. — Прошу считать мой голос против»[3704].

Что это было — выражение глубокого недовольства? Или так давал о себе знать самый сильный из одолевавших его страхов — страх получить от Центрального комитета отставку? Провокационная проверка соратников на лояльность? Может быть, таким странным образом Сталин праздновал свой триумф и изгнание оппозиции? Или это был жест ложной скромности со стороны человека, любившего изображать из себя скромного, хотя и незаменимого слугу партии? Возможно, в этом поступке отразилось все вышеназванное — осознание господства и ощущение осады, триумф и склонность к нытью: все парадоксы сталинской власти.

Сталин получил такую власть, которая превосходила самые смелые мечты любого, кроме, разве что, его самого — но эта власть влекла за собой ответственность за победу коммунизма в стране и за границей. Война в 1927 году так и не разразилась, но ходили слухи о том, что таким исходом советский режим был обязан только сделанным им тайным уступкам: поставкам зерна, золота, лошадей, передаче портов, угольных шахт, территорий. (Некоторые остряки допускали, что западные державы не спешили уничтожать советский режим только для того, чтобы социалисты по всему миру успели убедиться в нелепости своих заблуждений.) XV съезд принял резолюцию об индустриализации, в классических марксистских фразах призывавшую развивать производство средств производства — а до тех пор, пока это не осуществлено, импортировать оборудование, не выпускавшееся в СССР[3705]. Где было взять на это средства? Тайная полиция доносила об участившихся нападениях на советских должностных лиц и даже об их убийствах, в то время как объемы поставок хлеба государству снижались. 12 декабря 1927 года в ответ на выступление Рыкова на съезде, утверждавшего, что в стране нет общего кризиса, а есть лишь частичный кризис в сфере хлебозаготовок, левый коммунист Валериан Оболенский, известный как Осинский, обратился с письмом к Рыкову и Сталину. Осинский, работавший в Центральном статистическом управлении и хорошо знавший сельское хозяйство, утверждал, что хлебозаготовительная кампания в этом году «проиграна уже совсем» — убийственные слова! — «несмотря даже на повышение заготовительных цен, если бы таковое было предпринято. Такое повышение цен <…> уже есть поражение, да и может побудить к дальнейшему выдерживанию хлеба в расчете на дальнейшее повышение». Осинский снова и снова призывал Микояна и других руководителей страны (в январе 1927 года, летом 1927 года, осенью 1927 года) повысить заготовительные цены и снизить цены на промышленные товары для крестьян. «Я полагаю, что более коренными причинами срыва (пока наполовину) основной нашей заготовительной кампании, срыва, который неминуемо развернется в глубокие общие затруднения, является развертывание нашего производства в темпе и по направлениям, которые не соответствуют реальным возможностям страны»[3706]. Из письма Осинского следовало, что нужно предпринять какие-то радикальные шаги в отношении хлебозаготовок, иначе индустриализация станет несбыточной мечтой.

Сокольников, бывший министр финансов, снова утверждал, что «американские темпы» индустриализации достижимы лишь посредством развития сельского хозяйства, и называл идиотизмом отношение к накоплению зерна крестьянами как к выражению какой-то кулацкой войны против Советской власти. Он призывал использовать экономические рычаги и не возвращаться к реквизициям[3707]. В конце концов XV съезд партии принял предложенную Сталиным резолюцию «О работе в деревне», которая призывала к тому, чтобы, «пользуясь всей мощью хозяйственных органов и по-прежнему опираясь на бедняцко-середняцкие массы крестьянства, развивать дальше наступление на кулачество и принять ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне и ведущих крестьянское хозяйство по направлению к социализму»[3708]. Что подразумевалось под этими «новыми мерами», оставалось неясно. Однако уже под конец съезда, во время голосования по окончательному варианту резолюции, касавшейся деревни, была внесена поправка: «В настоящий период задача преобразования и объединения мелких индивидуальных хозяйств в крупное коллективное хозяйство должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне»[3709]. Коллективизация, сейчас? В стенограмме указано, что оглашение поправки вызвало шум в зале; председательствующий напомнил, что до закрытия съезда осталось только двадцать минут, и попросил делегатов оставаться на местах. Исправленная резолюция якобы была принята единогласно[3710].

Не получив отставки, Сталин 21 декабря отметил свой официальный 48-й день рождения[3711]. Почти пятидесяти лет должно было с лихвой хватить наблюдателям для того, чтобы раскусить его, но он оставался таким же непроницаемым, как глухая, бескрайняя сибирская тайга. Под вопросом оказалось даже то, что удалось нарыть в его жизни директору американского отделения YMCA Джерому Дэвису: Сталин запретил издавать русскоязычный вариант интервью, взятого Дэвисом, а в декабре 1927 года один из функционеров наркомата иностранных дел по приказу Сталина пытался добиться от Associated Press, чтобы статья Дэвиса была объявлена фальшивкой[3712]. Тем не менее в связи с такой вехой, как день рождения, главный помощник Сталина Иван Товстуха переработал биографические материалы, собранные коллективными усилиями в центральном аппарате, и на этот раз вырвал у Сталина согласие на их публикацию — за подписью Товстухи — в вышедшем в 1927 году энциклопедическом словаре «Гранат», содержавшем сведения примерно о 250 революционерах. Кроме того, материалы к биографии Сталина были изданы в виде отдельной брошюры, первоначальный тираж которой составлял 50 тысяч экземпляров. Наконец-то — сталинская биография. В ней благоговейно излагались все этапы его революционного крестного пути: знакомство с Марксом, организационная работа в подполье, первые съезды, тяготы ссылки и прочие наказания за политику. Всего текст занимал четырнадцать страниц, напечатанных крупным жирным шрифтом[3713].

Глава 14. Поездка в Сибирь

Мы не можем жить как цыгане, без хлебных резервов.

Сталин на пленуме Центрального комитета, 9 июля 1928 года[3714]

Сталин был идейным человеком.

Для него главное была идея.

Лазарь Каганович[3715]

В сопровождении многочисленной охраны Сталин отправился на поезде в Сибирь. Это произошло в воскресенье, 15 января 1928 года[3716]. Сталин почти никуда не ездил, даже в пределах страны, если не считать серных ванн на Черном море, где он лечился от ужасных болей в мышцах и суставах. С другой стороны, Сибирь он хорошо узнал еще до революции 1917 года, поскольку его без конца ссылали туда царские власти, в последний раз — во время Первой мировой войны. В Сибири Сталин воевал со скукой и на комарином фронте — иными словами, он годами прозябал в ссылке среди то замерзших, то оттаявших болот на Крайнем Севере. Впрочем, во время поездки 1928 года его маршрут пролегал по южным частям Сибири: через Новосибирск и Алтай — житницу Западной Сибири, — а также Красноярск в Восточной Сибири, где в начале 1917 года царская призывная комиссия забраковала его из-за сросшихся пальцев на левой ноге и воспаленного левого локтя, не способного правильно сгибаться. Сейчас, одиннадцать лет спустя, он возвращался в эти отдаленные края как правитель страны, генеральный секретарь Коммунистической партии. В Новосибирске на встречах с местным начальством Сталин требовал применять к крестьянам самые жесткие меры с тем, чтобы преодолеть кризис государственных хлебозаготовок. Кроме того, он неожиданно объявил о необходимости немедленно приступить к коллективизации сельского хозяйства. Спустя несколько дней он прибыл по боковой ветке в Барнаул, административный центр богатейшего сибирского хлебного региона, чтобы встретиться с тамошними чиновниками. По сравнению с США, где было 20 миллионов автомобилей, в Советском Союзе насчитывалось не более 5500 легковых и грузовых машин, а в Барнауле не было ни одной. С вокзала Сталина доставили на встречу в примитивных легких санях (кошевке) — транспортном средстве, намекавшем на непомерные масштабы грядущей перестройки крестьянской жизни и государственной власти на просторах двух частей света.

Самосбывающийся кризис

Российская власть в ее советском обличье так же, как Российская империя, опиралась на пшеницу и рожь. Несмотря на все мечты о модернизации, к 1928 году промышленность едва достигла уровня царского времени, даже не помогла продолжительная передышка, которую дала стране новая экономическая политика с ее частичной легализацией рынков[3717]. Напротив, в Англии и Германии промышленность выросла на 10 % по сравнению с 1913 годом, во Франции — на 40 %, а в США — на все 75 %[3718]. Россия теряла почву под ногами. В то же время нэп предполагал готовность крестьян продавать излишки — то есть зерно, которое не шло у них в пищу или на изготовление самогона, — не только частным торговцам (нэпманам), но и государственным агентам по хлебозаготовкам по ценам, установленным государством. С июля, когда начинался сельскохозяйственный год (заканчивавшийся в июне) и когда начинались сбор урожая и заготовка хлеба государством, по декабрь 1927 года советское государство запасло всего 5,4 миллиона тонн зерна. Поскольку план хлебозаготовок на этот период составлял 7,7 миллиона тонн, налицо была острая нехватка хлеба, создававшая угрозу голода в Москве и Ленинграде, а также в Красной армии уже в весенний период. Особенно тревожной была ситуация в ноябре и декабре 1927 года, когда поставки хлеба достигли лишь половины от уровня предыдущего года[3719]. Панические донесения приходили даже из советского Узбекистана, где голодающие хлопкоробы желали перейти на разведение тех культур, которые бы обеспечили их питанием, а власти начали отбирать хлеб у всех, кто его выращивал, не оставляя им ни зернышка[3720]. Правительство едва ли могло себе позволить серьезные волнения в Москве — падению царского режима сопутствовали уличные демонстрации, вызванные нехваткой хлеба, и дефицит продовольствия сыграл немалую роль в свержении Временного правительства.

Еще более тревожными были долгосрочные перспективы. Царская Россия кормила и Англию, и Германию, а экспорт хлеба в 1913 году достигал 9 миллионов тонн, в то время как в 1927 году он составлял жалкие 2,2 миллионов тонн, принося намного меньше твердой валюты, требовавшейся для экспорта оборудования и индустриализации. В то же время для Сталина была составлена таблица, демонстрировавшая резкое сокращение доли хлеба, поставлявшегося на рынок, по сравнению с царскими временами — с 26 до 13 % (притом что сократились и сами урожаи)[3721]. В результате крестьянской революции часть земель, на которых прежде выращивался хлеб для продажи на рынке, была захвачена и теперь использовалась в натуральном хозяйстве, вследствие чего за пределами деревни продавалось меньше зерна даже при урожаях сопоставимого размера[3722]. Вообще говоря, урожайность в СССР была выше, чем в Китае или Индии. Но конкурентами СССР являлись Англия, Франция и Германия, и несмотря на определенный прогресс в том, что касалось инвентаря, сельскохозяйственных машин, кредита и сбытовых кооперативов, сельское хозяйство в стране оставалось явно отсталым. Три четверти всего зерна высевалось вручную, почти половина хлеба собиралась с помощью серпов и кос, а две пятых урожая обмолачивалось цепами или аналогичными ручными орудиями[3723]. Российское сельское хозяйство просто не развивалось, в то время как у великих держав полным ходом шла его механизация. Увеличить общее производство хлеба было большой проблемой. После рекордного урожая 1925/1926 года (77 миллионов тонн) урожай 1926/1927 года оказался разочаровывающим, составив около 73 миллионов тонн, а урожай 1927/1928 года тоже не радовал: по официальной оценке, он тоже составлял 73 миллиона тонн, но, скорее всего, не превышал 70 миллионов[3724]. Это были упрямые факты, и они стали бы проблемой для любого российского правительства, но большевики своими действиями неумолимо подрывали квазирынок нэпа[3725].

Вследствие гонений на частную промышленность на ее долю приходилось лишь 10 % общего производства в СССР, и эта доля продолжала снижаться, но у главных производителей — государственных предприятий, объединенных в гигантские тресты, — почти не имелось стимулов к снижению чрезмерно раздутых производственных издержек и даже к выпуску товаров, требовавшихся на рынке. В указе о трестах от 1927 года в качестве главного критерия их работы устанавливалась не прибыль, а объемы выработки, что усугублялось таким антистимулом, как сложившаяся практика выдачи самых больших субсидий тем, кто показывал самые плохие результаты[3726]. Неспособность режима сопротивляться желанию изыскивать средства на жизненно необходимую промышленную экспансию путем денежной эмиссии влекла за собой инфляцию, которая, в свою очередь, порождала новые неуклюжие меры контроля за ценами, пагубно сказывавшиеся на работе рынка. Иными словами, административные методы управления экономикой лишь усугубляли дисбаланс и усиливали склонность к новым административным методам, создавая порочный круг[3727]. «Если стоит выбор между программой индустриализации и рыночным равновесием, рынок должен уступить», — распинался в январе 1928 года перед своей партийной организацией Валериан Куйбышев, возглавлявший Высший совет народного хозяйства. Он допустил, что рынок «может быть одним течением, но коммунист и большевик всегда умел и умеет плыть против течения», и в итоге заявил, что «воля партии творит чудеса <…> [она] уже начинает творить чудеса и сотворит чудеса, несмотря на все конъюнктурные явления»[3728]. Всего несколько недель спустя Куйбышев на выступлении в президиуме ВСНХ утверждал, что «государственная воля сломила конъюнктуру»[3729]. Подобные идиотские заявления непреднамеренно обнажали те аспекты резкого снижения объемов государственных хлебозаготовок, за которыми стояли действия самого государства.

Некоторые крестьяне придерживали хлеб из-за страха перед новым голодом, но специалисты по большей части объясняли сокращение продаж зерна снижением его производства на душу населения, ростом подушного потребления в деревне, но в первую очередь — разрывом между низкими ценами на зерно и высокими ценами на нужные крестьянам промышленные товары: этими пресловутыми ножницами, согласно метафоре Троцкого, чьи лезвия расходились в разные стороны[3730]. Их можно было сомкнуть, существенно повысив закупочные цены на зерно и безжалостно ограничив денежную эмиссию, но первая из этих мер повлекла бы за собой необходимость продавать рабочим хлеб по более высоким ценам и в то же время повредила бы индустриализации (внутренние закупки зерна по более высоким ценам снизили бы поступления от экспорта), в то время как вторая из них породила бы потребность умерить амбициозные планы индустриальной экспансии[3731]. Сталину претила мысль о том, чтобы снова делать крестьянам политические уступки такого рода, тем более что режим, пойдя на них, оказался там, где и был. Вместо этого политбюро в 1927 году потребовало значительно снизить цены на промышленные товары, а для этого, по словам Сталина, нужно было «сбить надбавку, снизить надбавку, любой ценой преодолеть сопротивление кооперативов и прочих торговых организаций»[3732]. Несколькими годами ранее, когда существовали незадействованные промышленные мощности, ожидавшие оживления, этот маневр сработал, но сейчас даже при завышенных ценах спрос на промышленные товары все равно оставался неудовлетворенным вследствие недостаточных объемов производства, а снижение цен — которое к тому же состоялось летом, когда рабочие уходили в отпуска и производство обычно сокращалось, — лишь сделало такое явление, как пустые полки магазинов, еще более повсеместным[3733]. «В ряде районов, — указывалось в обзоре политических настроений в деревне за декабрь 1927 года, составленном тайной полицией, — крестьяне ежедневно приходят в кооперацию справляться, не получилось ли товара»[3734]. Правда, на протяжении января 1928 года ткацкие фабрики в Подмосковье работали и по субботам, выпуская продукцию для зернопроизводящих регионов, но товарный голод не был преодолен[3735].

Свой вклад в нежелание крестьян расставаться с зерном вносили и слухи о грядущей войне; сибирская партийная организация потребовала остановить «голую агитацию» в печати о неминуемой иностранной интервенции[3736]. Помимо всего прочего, партийные функционеры отвлекались на другие дела. 10-летний юбилей революции, отмечавшийся 7 ноября 1927 года, принес с собой продолжительные застолья, а затем настала пора выборов делегатов на XV съезд партии и сам этот съезд, занявший большую часть декабря. «Власти забыли о хлебозаготовках, — сообщал немецкий шпион, выдававший себя за журналиста, о сельском начальстве в Сибири. — Все партийные руководители, вожди, отбыли в Москву на партийный съезд, юбилейные торжества, заседания Советов и пр., а мелкое партийное начальство, комсомольцы и селькоры думают только о годовщине революции»[3737]. Тем не менее сразу после съезда политбюро провело специальное заседание, посвященное исключительно хлебозаготовкам[3738]. А «Правда» забила тревогу. Неожиданно, как стало известно московскому корреспонденту лондонской Times (3.01.1928), разгорелась публичная дискуссия по поводу «самых жестких способов выкачать хлеб из крестьян».

Сталин усиливал нажим посредством двух каналов. Одним из них была тайная полиция, получившая полномочия на вынесение приговоров помимо судебной системы. 4 января заместитель начальника ОГПУ Ягода приказал всем региональным отделениям тайной полиции немедленно «произвести аресты наиболее крупных частных хлебозаготовителей <…> Следствие провести быстро, доказательно. Дела направьте [в] Особое совещание. Результаты влияния [арестов на] рынок сообщите немедленно»[3739]. Сталин желал свести к минимуму явное вмешательство тайной полиции («Прекратите печатание сообщений о наших операциях в связи с хлебозаготовками», — требовал в январе 1928 года от Всеволода Балицкого, главы ОГПУ на Украине, начальник ОГПУ Вячеслав Менжинский[3740].) Другим каналом являлся партийный аппарат: всего за месяц, начиная с 14 декабря (еще во время съезда партии), по всем крупным партийным организациям были разосланы четыре секретных циркуляра, составленных в очень резких выражениях[3741]. Эти циркуляры сдвигали крайний срок уплаты налогов на крестьян на 15 февраля 1928 года (с 1 апреля), а страховых платежей — на 15 января (с 31 января), причем власти вынуждали крестьян давать согласие на эти изменения на массовых собраниях[3742]. Однако крестьяне выполняли свои финансовые обязательства, продавая мясо, молочные продукты и шкуры, цены на которые преимущественно устанавливались рынком и были высокими благодаря спросу. Зерно, которое было легко хранить, они по-прежнему придерживали[3743]. Тайная полиция предупреждала в своих внутренних донесениях об усилении «агитации кулачества» — то есть об идущих среди крестьян дискуссиях о том, стоит ли придерживать хлеб до весны в ожидании более высоких цен[3744].

Члены политбюро, озабоченные перспективой весеннего голода и городских волнений в случае перебоев с продовольствием, а также тем ущербом, который понесет индустриализация в отсутствие экспорта зерна, осторожно соглашались со Сталиным, требовавшим «чрезвычайных мер». В его третьем секретном циркуляре, разосланном 6 января 1928 года, признавалось, что «несмотря на две строгие директивы Центрального комитета об активизации хлебозаготовок, перелома не произошло», и объявлялось о создании комиссии ЦК по хлебу во главе с самим Сталиным, что давало ему не только фактические, но и юридические полномочия на осуществление чрезвычайных мер, сочтенных им необходимыми. Получив эти дополнительные полномочия, Сталин добился расширения закона о спекулянтах, применявшегося ОГПУ к частным торговцам — статьи 107 Уголовного кодекса — на производителей хлеба за повышение цен на товары «путем невыпуска таковых на рынок»[3745]. Одно лишь нежелание продавать зерно, выращенное в частном хозяйстве, могло быть наказано тремя годами лишения свободы и конфискацией имущества. На Украине и на Северном Кавказе были произведены сотни арестов, освещавшихся в СМИ, причем одновременно публиковались сообщения об обнаруженных крупных запасах «укрываемого» зерна[3746]. Сталин полагался в этих регионах на таких верных помощников, как Каганович, партийный босс на Украине, и Андрей Андреев, еще один протеже Сталина, только что назначенный им партийным боссом на обширных землях Северного Кавказа. Но даже на них приходилось давить (Андреев, только что прибывший к новому месту службы, писал в январе 1928 года жене: «Теперь серьезно уже приходится давать директивы, сдерживающие ретивых», что не вполне совпадало с намерениями Сталина)[3747]. Сталин отправил на Северный Кавказ и Микояна, но вместе с Украиной эти регионы сильно недодавали обычную для них норму — две трети всего зерна в стране, производившегося на продажу, — и потому Сталин обратился к Уралу и Сибири, называя их «последними резервами». 9 января политбюро решило командировать двух его ближайших помощников — Вячеслава Молотова и Серго Орджоникидзе — на Урал и в Сибирь соответственно. Однако 12 января Орджоникидзе был объявлен больным и его поездку отменили[3748]. На следующий день Сталин вызвал к себе функционеров, занимавшихся сельским хозяйством, снабжением и торговлей[3749]. Он решил ехать в Сибирь сам[3750].

Не один только Сталин пустился в путь в том январе 1928 года. Неприятный сюрприз преподнес его бывший главный помощник в святая святых на Старой площади Борис Бажанов, который бежал из страны; он пересек границу 1 января, когда пограничники еще не пришли в себя от последствий новогодних возлияний, и стал первым известным советским перебежчиком. Бажанов лишился места на Старой площади после того, как позаимствовал и не вернул импортный спортивный инвентарь; затем он обзавелся внебрачными детьми от двух любовниц, одну из которых возил за границу, назвав своей женой, за счет государства. Он планировал сбежать в Румынию, Финляндию или Польшу, но затем ухитрился получить назначение в Туркмению, в Ашхабад, лежавший всего в нескольких милях от слабо охранявшейся границы с Ираном. 27-летний Бажанов забрал с собой ряд секретных документов политбюро, чтобы подтвердить свои bona fides. Неизвестно, пользовался ли он помощью какой-либо иностранной разведки, когда пересекал границу, но ему явно помогли перейти через горы из Персии в Индию, откуда он отбыл в Марсель, не дожидаясь любовницы, которая пыталась перейти советско-иранскую границу отдельно от него и была схвачена[3751]. Бажанов еще подростком вступил в партию на своей родной Украине и в 22-летнем возрасте сумел попасть в работники оргбюро. Его досадное предательство, сохраненное в тайне от советской общественности, показало, что мечта о светлом будущем не только служила источником силы системы, но и была ее главным уязвимым местом: люди могли прийти в ярость, осознав свои былые иллюзии. Георгий Арутюнов, известный как Агабеков, армянин и начальник восточного отдела советской разведки, уже со 2 января возглавил охоту на Бажанова в чужой стране (и в итоге сам стал перебежчиком)[3752]. Бажанова долго допрашивала французская разведка, собрав сотни страниц материала о нелегальных советских махинациях, направленных на подрыв западных держав, и о непрозрачном сталинском режиме; так, Бажанов заявлял французам, что Сталин — человек «чрезвычайно хитрый, невероятно лицемерный, а самое главное, крайне злобный»[3753]. Вскоре Бажанов выступил с разоблачениями на французском, в которых написал, что Сталин «в высшей степени обладал даром молчания и в этом отношении был единственным в своем роде в стране, где все слишком болтливы»[3754].

По большей части Бажанов ошибался насчет Сталина, например когда утверждал, что советский вождь «никогда ничего не читает, ничем не интересуется» и что у него имеется лишь «Одна, но всепоглощающая, абсолютная» страсть: «жажда власти»[3755]. Сталин жил ради революции и российского государства, что и побудило его вернуться в Сибирь. Его собственная власть выходила далеко за пределы Старой площади благодаря телеграфу, телефону, газетам, радио и коммунистической идеологии, но эти рычаги почти не достигали деревни. Не простиралась эта власть и за границу. Из-за нежелания советского руководства отказаться от интернационализации революции путем поддержки рабочих и национально-освободительных движений за границей ключевой принцип ленинской внешней политики — сношения со врагом — превратился в самосбывающееся пророчество, однако оставался без ответа вопрос о том, каким образом получить от капиталистических держав передовые индустриальные технологии. Положение СССР еще сильнее осложняло то, что мировые рыночные цены на пшеницу в 1927–1928 годах рухнули, причем одновременно снизились цены и на другие советские экспортные товары (лес, нефть, сахар). В то же время дополнительным ударом стало повышение зарубежных пошлин[3756]. В этом заключался тот жребий, на который лишенная сантиментов глобальная политическая экономия обрекала всех производителей сырья: чтобы добыть твердую валюту, которая была нужна для покупки машин, Советский Союз должен был торговать своими товарами себе в убыток[3757]. Более того, несмотря на определенные успехи при получении краткосрочных и даже среднесрочных кредитов от австрийского и германского правительств на покупку оборудования и покрытие торгового дефицита, Советский Союз так и не сумел добиться долгосрочного финансирования от Парижа, Лондона или хотя бы от Берлина. Сталин не мог смириться с тем фактом, что советский режим был вынужден пресмыкаться перед иностранной буржуазией вместо того, чтобы обращаться за поддержкой к международному пролетариату. Так же, как крестьяне отказывались продавать хлеб, так и иностранные капиталисты как минимум могли обречь красный режим на гибель, отказываясь продавать ему передовые технологии.

Сталин жил среди мрачных сводок ОГПУ о политических настроениях в стране, на пару с его мировоззрением создававших порочный круг и полных антисоветских цитат из подслушанных разговоров и прочих напоминаний о том, что СССР окружен враждебными силами и кишит внутренними врагами[3758]. Подозрения внушали советские приграничные территории: как доносила тайная полиция, и на Украине, и на Северном Кавказе и в Закавказье, и в Белоруссии, и на Дальнем Востоке «мы имеем в деревне некоторые элементы, на которые зарубежная контрреволюция сможет опереться в момент внешних осложнений»[3759]. Под подозрением были специалисты царских времен в промышленности и вооруженных силах: «…крах Советской власти неизбежен, как постройки, воздвигнутой на песке», — в связи с разрывом дипломатических отношений Великобританией утверждал, если верить осведомителю, бывший генерал-майор Николай Пневский, дворянин и начальник штаба царского воздушного флота, служивший в управлении снабжения Красной армии, добавляя: «Этот разрыв есть прелюдия к войне, которая должна, в силу низкой военной техники СССР и внутренних политических и экономических осложнений, вызванных войной, раз и навсегда покончить с большевиками»[3760]. Под подозрением была деревня: «Я говорил со многими крестьянами и могу прямо сказать, что в случае конфликта с иностранными государствами значительная прослойка крестьянства не горит никаким желанием защищать советскую власть, и об этом же сообщают и в армии», — заявил на политбюро Михаил Калинин, которому создавали репутацию «всесоюзного старосты»[3761]. В российской эмигрантской прессе появлялись просочившиеся из СССР сведения о скрытых трениях в верхушке советского режима[3762]. В глазах Сталина подозрительным стало и его ближайшее окружение. Не консультируясь с ним и имея лишь самое смутное представление о том, чем все это кончится, в 1928 году он пустился в самую крупную игру во всей своей политической жизни.

Судьбоносная речь

Сталин едет! Сибирский партийный босс Сергей Сырцов поспешил объехать с молниеносной инспекцией западносибирскую житницу — Барнаул, Бийск, Рубцовск, — чтобы удостовериться, что функционеры на местах готовы к встрече генерального секретаря[3763]. Сырцову, ветерану внутреннего сталинского аппарата в Москве, где он овладел искусством интриги, два года назад, когда Сталин дал ему в управление Сибирь (вместо зиновьевца Михаила Лашевича), шел всего 33-й год. 17 января 1928 года, всего за несколько часов до прибытия Сталина, Сырцов потребовал от сибирской партийной организации принять конкретный план по выполнению требования ЦК о применении статьи 107 к «укрывателям» хлеба: сибирская тайная полиция должна была арестовать в каждом зернопроизводящем округе от четырех до десяти кулаков за «сокрытие крупных запасов зерна и использование нехватки хлеба для спекуляции и повышения цен». «Начать операцию немедленно!» — приказал начальник сибирского ОГПУ Заковский[3764]. 18 января около 60 главных сибирских функционеров, представлявших местное партбюро, а также местные органы, занимавшиеся хлебозаготовками, оказались в обществе Сталина и армии его помощников, а также должностных лиц, отправленных им вперед[3765]. Сталин заявил, что в Сибири собран небывалый урожай, и дал задание заготовить для доставки в центр чуть более 1 миллиона тонн зерна, оставив на нужды самой Сибири всего 400 тысяч тонн[3766]. Кроме того, он потребовал, чтобы в каждый район был назначен конкретный уполномоченный, отвечающий за выполнение этого приказа, и за обеспечение бесперебойных перевозок зерна по железной дороге, в случае неудачи никакие оправдания не принимались[3767]. Как и ожидалось, Сталин также требовал применения статьи 107 ко всем, кто откажется продавать зерно. Сырцов осветил ход уже развернувшейся в Сибири кампании по борьбе с сокрытием хлеба (она началась днем ранее)[3768]. Сталин принял этот подарок, слегка смягчив его: осуществление этих мер перекладывалось с тайной полиции на прокуратуру, которая должна была разъяснять эту политику в местной печати, действовать в законном порядке и подготовиться к проведению публичных процессов над кулаками по упрощенной процедуре, призванных побудить остальных крестьян продавать хлеб[3769].

Во время долгой поездки по железной дороге Сталин знакомился с собранной для него помощниками подборкой брошюр и прочих материалов о местной сельской жизни, изданных за последние годы Сибирской партийной организацией[3770]. В городах, через которые проходил его путь, он требовал свежие газеты и отмечал, например, что в «Уральском рабочем», выходившем в Свердловске, нет «ни слова» о хлебозаготовках; в Тюмени он обнаружил, что местное «Красное знамя» много пишет о хлебозаготовках — на Украине. В сводке политических настроений в Сибири за январь 1928 года, составленной ОГПУ, приводилось множество примеров так называемой кулацкой агитации («Вы хотите 1920 год устроить, чуть не силой отобрать хлеб у мужиков, этого вам не удастся, продам корову, продам еще две, а хлеба ни фунта не дам»). К объемистому докладу были приложены антисоветские листовки[3771]. В Новосибирске Сталин просмотрел все номера «Советской Сибири» за январь и выяснил, что главная газета региона стала уделять внимание вопросу хлебозаготовок лишь в самое последнее время. Он пришел к выводу, что в сибирской партийной организации «не ведут классовой линии»[3772]. И все же, благодаря стремительным действиям Сырцова на опережение, встреча, состоявшаяся 18 января в Новосибирске, по-видимому, произвела на Сталина благоприятное впечатление[3773]. В шифрованной телеграмме (19.01, 8.00 утра) Станиславу Косиору, секретарю ЦК, который остался присматривать за лавкой на Старой площади (и который когда-то был партийным боссом в Сибири), Сталин сообщал: «Общее впечатление от собрания: страшно запоздали с заготовками, очень трудно наверстать потерянное, можно наверстать потерянное при зверском нажиме и умении руководить, работники готовы разбиться в лепешку для того, чтобы выправить положение»[3774].

Самообман? Сталин разослал несколько грозных секретных циркуляров, внедрил новую полицейскую меру (расширенное применение суровой статьи 107), лично прибыл на место («зверский нажим») — и всего этого хватило, чтобы в закрома армии и городов потек хлеб? Все признаки проблемы были налицо: присутствовавшему на новосибирской встрече Сергею Загуменному, только что поставленному во главе сибирского отделения Сельскохозяйственного банка СССР, хватило отваги, чтобы оспорить распоряжения Сталина. Загуменный с его возражениями был не единственным несогласным, в тот день подавшим голос: председатель Сибирского союза потребительских кооперативов призывал к умелой агитации вместо принуждения[3775]. Но на следующий день (19 января) Загуменный счел уместным уточнить свои возражения в письме Сталину и Сырцову; он указывал, что если начать арестовывать кулаков только за то, что они не желают продавать хлеб, припасенный у них в амбарах, то середняки и бедные крестьяне воспримут это как конец нэпа, и в итоге страна получит не больше, а меньше зерна — вопреки намерениям тех, кто предлагает такую политику. «Я не хотел бы быть пророком», — писал Загуменный и тут же пророчил катастрофу. Он даже утверждал, что знает больше, чем вышестоящие, включая Сталина: «хорошо знаю деревню как потому, что вырос в ней, так и по письмам, какие в последнее время получаю от отца — крестьянина (бедняка)»[3776]. Сталин карандашом подчеркнул некоторые абзацы в письме и добавил несколько насмешливых замечаний («ха-ха»). Неизвестно, дошло ли до него, что точку зрения Загуменного разделяли и другие встречавшиеся с ним функционеры, а также прочие люди, но он решил еще раз выступить перед сибирским партийным бюро — 20 января, на этот раз в более узком кругу.

Извинившись за разглашение содержания частного письма от Загуменного, который не был приглашен на собрание, и факта существования самого этого письма, Сталин подчеркнул, что «Те предполагаемые меры, о которых я говорил позавчера, ударят по кулаку, скупщику, чтобы не было взвинчивания цен. И тогда крестьянин поймет, что, значит, цены повышаться не будут, значит, нужно вывозить хлеб, а то еще попадешь в тюрьму… Тов. Загуменный говорит, что это поведет к сокращению хлебозаготовок. Откуда это ясно?». В сталинском понимании законы «рынка» сводились не к спросу и предложению, а к способности государства присвоить плоды крестьянского труда. Как он заявил, на Украине «По голове скупщиков ударили, а рынок уже оздоровился»[3777]. Он отрицал, что отменяет нэп, но напомнил присутствующим, что «Наша страна — это не капиталистическая страна, а страна социалистическая, которая, допуская НЭП, в то же время сохраняет последнее слово за государством, так что мы правильно поступили». К этому он добавил, что «Аргументация силовая имеет такое же значение, как аргументация экономическая, а иногда она имеет даже больше[е] значение, когда портят рынок, всю нашу экономическую политику стараются повернуть на рельсы капитализма, на что мы не пойдем». Вскоре после этого, в подтверждение своего несогласия с утверждениями Загуменного о том, что середняки и даже бедные крестьяне встанут на сторону кулаков, оказавшихся под ударом, Сталин и сибирское партбюро постановили, чтобы 25 % кулацкого зерна, конфискованного по приговору открытых судов, распределялось среди бедных крестьян и «экономически слабых» середняков; тем самым последние оказывались привязаны к кампании хлебозаготовок, развернутой партией[3778]. Выступление Загуменного лишь подхлестнуло ужесточение политических мер, но, возможно, его последствия были намного более значительными. Сталин, обычно никому не позволявший заглядывать себе в карты, на этот раз дал знать о том, что таилось в глубинах его разума[3779].

Сталин ошарашил сибирских функционеров, неожиданно заявив им, что развитие советского сельского хозяйства зашло в тупик. Он напомнил, что во время революции дворянский класс подвергся экспроприации и его обширные имения были разделены — но по большей части между мелкими крестьянскими хозяйствами, не имевшими специализации и разводившими всего понемногу: хлеб, подсолнечник, молочный скот. «Такой тип смешанного хозяйства, — тип мелкого хозяйства, — это несчастье для большой страны», — заявил Сталин, указав, что это громадная проблема, потому что если до революции в стране насчитывалось около 15 миллионов крестьян-единоличников, то теперь эта цифра приближалась к 25 миллионам. У большинства из них не имелось ни сельскохозяйственных машин, ни научных знаний, ни удобрений[3780]. «В чем сила кулака? — спрашивал Сталин. — Сила кулака не в том, что он рожден таким, — ничего подобного, — а в том, что у него крупное хозяйство». Именно благодаря размерам своих хозяйств кулаки могли модернизировать их, используя на полях машины. «Можем ли мы развивать сельское хозяйство по линии кулацких хозяйств, как единоличных хозяйств, по линии нарождения крупных сельскохоз[яйственных] фермерских единиц и по линии нарождения больших латифундий, как в Венгрии, в Восточной Пруссии, Америке и пр.? — задавал вопрос Сталин. — Нет, не можем, — мы страна Советская, мы хотим нарождать обобществленное хозяйство, не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве. Мы по этой линии должны идти». Более того, — объяснял Сталин, — даже если бы советский режим желал развиваться по пути частнособственнических крупных кулацких хозяйств, этот подход потерпел бы крах, потому что «весь режим советского строя, все наше законодательство, все финансовые мероприятия, все мероприятия по снабжению деревни сельскохозяйственными машинами, — все они идут по линии ограничения единоличного крупного сельского хозяйства». Советская система кулака «всячески обрезае[т], и в результате создается некоторый тупик, в который вступило сейчас сельское хозяйство». С тем чтобы выйти из этого тупика, — заключил он, — «остается… единственный путь — это путь развития крупных хозяйств коллективного типа». Речь шла именно о колхозах, а не о кооперативах, в которые объединялись мелкие крестьяне: «Других путей, кроме объединения мелких и мельчайших крестьянских хозяйств в крупные коллективные хозяйства, нет»[3781].

Других путей нет — Сталин был не из тех, кто тратит слова впустую. На протяжении всех 1920-х годов у коммунистов шли дискуссии — нэп подвергался яростным нападкам со стороны сперва левой оппозиции, а затем объединенной оппозиции. Сталин защищал нэп от этих левацких нападок[3782]. Но эти вопросы без конца обсуждались не только на формальных партийных собраниях. Сталинская фракция — Сталин, Молотов, Орджоникидзе и прочие, добиравшиеся домой со Старой площади по Ильинке, Ворошилов, чей путь лежал по Знаменке, — вернувшись после работы в Кремль, то и дело собиралась по вечерам на чьей-нибудь кремлевской квартире — чаще всего у Ворошилова (обладателя самых роскошных апартаментов), порой у Сталина — и снова заходила речь о том, что урожаи не растут, что сельское хозяйство отчаянно нуждается в модернизации, что кругом враги, союзников нет, а у армии не имеется современного вооружения. Суровые соратники Сталина ждали от него практического выхода из положения. Дилемма нэпа состояла не только в том, что темпы промышленного роста были слишком малы, заставляя усомниться в том, что СССР при нэпе сумеет стать подлинно индустриальной страной. Дилемма была не только в низком техническом уровне немодернизированного советского сельского хозяйства и в мелких, раздробленных крестьянских наделах, не способных обеспечить такие объемы экспорта зерна, которые требовались для закупки машин, включая сельскохозяйственные. И дилемма была даже не в том, что режим не контролировал ни поставки продовольствия, ни деревню, что делало его заложником поступков и решений крестьян. Все это были серьезные проблемы, но ключевая дилемма нэпа относилась к сфере идеологии: нэп продолжался уже семь лет, а социализм (не-капитализм) так и не появился на горизонте. Нэп означал капитализм, неохотно допускавшийся в стране, совершившей у себя подчеркнуто антикапиталистическую или социалистическую революцию.

Когда именно Сталин решил, что настало время силой переводить деревню на социалистический путь, неизвестно. Калинин задним числом называл «революцией в сознании» учреждение в 1927 году комиссии политбюро по колхозам во главе с Молотовым[3783]. Однако Сталин незадолго до поездки в Сибирь заявил на конференции московской парторганизации (23 ноября 1927 года): «Вести политику разлада с большинством крестьянства — значит открыть гражданскую войну в деревне, затруднить снабжение нашей промышленности крестьянским сырьем (хлопок, свекла, лен, кожа, шерсть и т. д.), дезорганизовать снабжение рабочего класса сельскохозяйственными продуктами, подорвать самые основы нашей легкой индустрии»[3784]. В Новосибирске, по сути, Сталин спорил с самим собой. И его голос был не одинок. Карлис Бауманис, латыш, известный как Карл Бауман (г. р. 1892) и высокопоставленный функционер в Московской партийной организации, на том же самом московском партийном форуме (27 ноября) подчеркивал: «Не может быть двух социализмов, один — для деревни, другой — для города»[3785]. И все же такой подход еще не был признан в качестве официальной политики. Правда, в самом конце XV съезда партии в декабре 1927 года, когда еще не высохли чернила на резолюции об исключении из партии левых уклонистов Троцкого, Зиновьева и Каменева, в резолюцию о «работе в деревне» была внесена та показательная поправка о создании больших колхозов как о принципиальной задаче партии в деревне. Не исключено, что значение этой резолюции, принятой по инициативе Сталина — составленной в самых общих выражениях, не имевшей четких сроков выполнения, — ускользнуло от партии в целом, не говоря уже обо всей стране. Большие колхозы даже не упоминались в четырех панических циркулярах Центрального комитета о хлебозаготовках, разосланных Сталиным всем местным партийным организациям с 14 декабря по 14 января — день накануне его отъезда в Сибирь[3786]. Кабинеты Молотова и Сталина примыкали к общему конференц-залу и никто не встречался и не разговаривал с генеральным секретарем чаще, чем Молотов, но в его длинном докладе Центральному комитету (от 25 января 1928 года) на тему о его собственной хлебозаготовительной поездке на Урал и предыдущей поездке на Украину ничего не говорилось о насильственной массовой коллективизации[3787]. Более того, сибирское выступление Сталина 20 января было адресовано крайне немногочисленной аудитории. Даже сам факт его поездки в Сибирь держали в тайне: об этом не обмолвилась ни одна советская газета[3788]. Тем не менее неопубликованная сибирская речь оказалась судьбоносной.

Почти восемнадцатью годами ранее, в августе 1910 года, Петр Столыпин, величайший из всех официальных лиц царской эпохи, пересек западносибирские степи, порой преодолевая более 500 миль в седле, вдали от железных дорог и рек, чтобы встретиться с крестьянами, сходившимися, чтобы приветствовать его[3789]. Столыпин писал жене: «По крайней мере я увидел и узнал то, чего не узнаешь из бумаг»[3790]. Смелые реформы царского премьер-министра — призванные искоренить то, в чем он видел источники крестьянских волнений, путем поощрения крестьян к выходу из общины, объединения их наделов в консолидированные фермы и преобразования этих крупных земельных участков в частную собственность, — имели своей целью ни много ни мало как перестройку всей российской жизни. Правда, в Сибири, в отличие от Европейской России, не было общин, но поскольку закон о создании частновладельческих ферм в Сибири (предложенный 14 июня 1910 года) так и не был принят, Столыпина беспокоило, что его параллельная программа по ускорению переселения крестьян на неиспользуемые сибирские земли приведет к насаждению общины и в этих краях[3791]. К тому же его тревожило, что развитый у крестьян дух эгалитаризма, с которым он встретился в Сибири, станет помехой для индивидуалистических, но в то же время авторитарно-монархических ценностей, которые он стремился насаждать[3792]. В опубликованном отчете о своей поездке Столыпин рекомендовал не только де-факто, но и де-юре закрепить в Сибири принцип частной собственности на землю и подчеркивал, что в Сибири нужно не только мелкомасштабное сельское хозяйство (которое процветало), но и «крупные частные землевладения»[3793]. Впрочем, к тому моменту, когда этот отчет был напечатан, Столыпин уже был мертв — его застрелили в Киевском оперном театре.

Сталин не добрался до Славгорода — города на северо-западе Алтая, где Столыпина приветствовали вышедшие его встречать тысячи крестьян и где в 1912 году они возвели в память о нем каменный обелиск[3794]. Впрочем, Сталин в любом случае не увидел бы этого монумента, который был уничтожен в 1918 году в ходе революционных захватов земель крестьянами, ликвидировавших многие плоды усилий Столыпина по насаждению консолидированных ферм и укрепивших общину с ее чересполосицей[3795]. Но в годы нэпа вновь стали появляться столыпинские фермеры. Советский режим в целях повышения эффективности хозяйства поддерживал создание консолидированных ферм с многопольным севооборотом, но противодействовал их превращению в формальную частную собственность. Но реорганизация землепользования в СССР тормозилась наличием всего 11 500 землемеров и других специалистов: вновь давала о себе знать нехватка кадров, которая в известной степени сдерживала проведение столыпинских реформ[3796]. И все же на консолидированные, многопольные фермы приходилось менее 2 % обрабатываемых земель в 1922 году, 15 % в 1925 году и около 25 % в 1927 году[3797]. Но даже в тех случаях, когда такая консолидация происходила, она обычно не сопровождалась механизацией хозяйства и вызывала поток жалоб на то, что богатые крестьяне, имеющие возможность подкупать местных чиновников, пользуются незаслуженными привилегиями. Неизвестно, общался ли Сталин в ходе своей поездки по Сибири хоть с какими-нибудь крестьянами, не говоря уже про огромные толпы крестьян, с которыми встречался Столыпин[3798]. Ясно лишь то, что, хотя Сталин презирал Столыпина, он сам столкнулся с тем же, с чем пришлось иметь дело и Столыпину: с деревней как ключом к судьбе России, с крестьянами как с предполагаемой политической проблемой, создающей помехи для правящего режима. Но Сталин предлагал проводить диаметрально противоположную политику: ликвидацию фермеров-индивидуумов и их замену колхозами — хозяйствами, находящимися в коллективном владении и опирающимися на коллективный труд.

Аргументы историков о том, что не существовало никаких «планов» коллективизации советской Евразии, бьют абсолютно мимо цели[3799]. Никакого плана и не могло существовать, потому что реальное осуществление почти полной коллективизации в тот момент было немыслимо с практической точки зрения. Осуществить коллективизацию шестой части мира? Каким образом? Какими методами? Даже ультралевый Троцкий в своей речи, произнесенной несколько лет назад, называл «переход к коллективным формам» сельского хозяйства делом, которое «растянется на одно-два поколения. В ближайшую эпоху мы вынуждены считаться с огромным значением мелкого крестьянского индивидуального хозяйства»[3800]. Тогда, в 1928 году, крестьяне по-прежнему не желали добровольно вступать в колхозы. Если около 55 % крестьянских хозяйств состояло в коммерческих и торговых кооперативах, то производственные кооперативы были редкостью. На долю колхозов приходилось не более 1 %: средний колхоз объединял всего 15–16 крестьянских хозяйств и имел всего восемь лошадей и от восьми до десяти коров — это были экономические карлики[3801]. Вместе с тем в административном плане присутствие режима в деревне было минимальным: за пределами губернских столиц всякие следы красных флагов, лозунгов и символики нового строя исчезали, а соответствующий персонал на местах был потрясающе малочисленным. По данным 1922 года членами партии были всего 0,13 % сельских жителей; к 1928 году их доля удвоилась, но они все равно составляли только 0,25 % жителей деревни: на 120 миллионов крестьян приходилось всего 300 тысяч сельских коммунистов[3802]. Во всей Сибири с ее 4009 сельскими советами (притом что функционирующий совет имелся далеко не в каждом селе) насчитывалась всего 1331 партийная ячейка[3803]. Более того, неясно, что понималось под «партийными ячейками»: один православный совет в Западной Сибири осуждал местную партийную ячейку за игру в карты и карьеризм; другая партийная ячейка, как выяснилось, проводила спиритические сеансы, участники которых вызывали дух Карла Маркса[3804]. Могли ли эти кадры, и без того получившие непосильную задачу, обеспечить минимальный уровень хлебозаготовок, принудить 120 миллионов сельских жителей к вступлению в колхозы?

Мог Сталин хотя бы добиться одобрения программы всеобщей коллективизации в верхушке руководства? Ему бы пришлось преодолевать сопротивление не только оппонентов из политбюро, настроенных пронэповски — таких, как Бухарин, Томский и Рыков, — но и своей собственной фракции, не убежденной в пригодности подобного плана. Сталин сам еще не знал, каким образом и с чьей помощью можно осуществить всеобщую коллективизацию. «План» решения неразрешимой задачи? Тем не менее в то же самое время Сталин был убежден — как показала его речь в Новосибирске, — что решить эту неразрешимую задачу необходимо. Как он полагал, режим угодил в намного более скверную ловушку, чем ценовые ножницы, — а именно в порочный круг, имевший классовую природу. Большевики отчаянно нуждались в крестьянах, чтобы те выращивали много хлеба, но чем лучше у крестьян это получалось, тем в большей степени они превращались в классовых врагов, то есть в кулаков. Выражаясь по-иному, неколлективизированная деревня не представляла политической опасности, только если крестьяне оставались бедными, но бедные крестьяне производили слишком мало хлеба для того, чтобы накормить северные города и Красную армию, да еще и частично отправлять на экспорт. Именно поэтому те историки, которые отмахиваются от руководивших Сталиным марксистских мотивов к коллективизации, в конечном счете так же ошибаются, как и те, которые либо упирают на отсутствие «плана», либо объявляют коллективизацию «необходимой»[3805]. Сталин проводил линии между идеологическими точками, доводя классовое мировоззрение до логического завершения. Разумеется, все дальнейшее было сплошной импровизацией. Но Сталин не импровизировал учреждение правового государства и конституционного строя; он не импровизировал ни освобождения крестьян, ни ограничения полицейских полномочий. Он импровизировал программу построения социализма: насильственное создание крупных колхозов при отсутствии частной собственности. И нужно разобраться не только с тем, почему Сталин пошел на этот шаг, но и с тем, каким образом он его сделал.

Левый уклон без левых уклонистов

Отъезд Сталина, состоявшийся 15 января 1928 года, почти совпал по времени с высылкой Троцкого из Москвы[3806]. Оба они приучились воспринимать себя друг через друга: оба были очень разными, но способными учениками Ленина, оба были родом с имперской окраины, но если один являлся откровенным интеллектуалом, учившимся на физико-математическом факультете Новороссийского университета на Украине, то второй был по большей части самоучкой, всего несколько лет проучившимся в грузинской православной семинарии. Троцкий жил в квартире своего сторонника, Александра Белобородова — большевика, подписавшего приказ о казни Николая II, но недавно исключенного из партии за оппозиционную деятельность (кроме того, он страдал от приступов стенокардии). Первоначально Сталин предполагал сослать Троцкого в город Астрахань на юге страны, но Троцкий воспротивился этому, опасаясь того, что влажный климат этого города вредно скажется на его хронической малярии, и Сталин изменил ему место ссылки на Алма-Ату — провинциальный городок в засушливой местности на юго-востоке Казахстана. По некоторым сведениям, о том, куда его высылают, Троцкому сообщил Бухарин[3807]. Согласно другим источникам, Троцкого вызвали в ОГПУ, где мелкий служащий зачитал ему указ: ссылка, отъезд назначен на 16 января, из дома его заберут в десять вечера. Как бы то ни было, он начал паковать все, что набралось у него за годы политической деятельности — и получилось около двадцати ящиков. «Во всех коридорах и проходах, — писал корреспондент немецкой газеты, 15 января ухитрившийся взять у Троцкого интервью, — громоздились стопки книг, и снова книги и книги — пища революционеров»[3808]. 16 января Троцкий — коренастый, почти совершенно седой, с болезненным цветом лица — дожидался прибытия тайной полиции вместе с женой, Натальей Седовой, и двумя сыновьями, старший из которых, Лев, планировал оставить свою жену и ребенка в Москве и отправиться вместе с отцом в ссылку в качестве его «наркома» путей сообщения и иностранных дел[3809].

Однако назначенный час настал, а ОГПУ так и не явилось. Христиан Раковский, недавно опозорившийся советский посол во Франции и горячий сторонник Троцкого, ворвался в квартиру Белобородова с известием о том, что на Казанском вокзале столпилось множество людей, повесивших на вагон портрет Троцкого и выкрикивавших вызывающие лозунги («Да здравствует Троцкий!»). Наконец, из ОГПУ позвонили и сообщили, что отъезд откладывается на два дня. Тайная полиция самым позорным образом просчиталась (известив Троцкого о точной дате и времени отъезда). Станиславу Косиору, оставшемуся на хозяйстве, пришлось посылать в поезд Сталина (направлявшийся в Сибирь) телеграмму с сообщением о том, что 16 января на вокзале в Москве собралась трехтысячная толпа и что высылку Троцкого пришлось отложить на два дня из-за болезни его жены (у Седовой действительно была температура)[3810]. Кроме того, Косиор известил Сталина, что «Толпа пыталась задержать поезд, кричала „долой жандармов“, „бей жидов“, „долой фашистов“». Было задержано 19 человек. Косиор писал, что собравшиеся избили «некоторых сотрудников ОГПУ», как будто вооруженным агентам тайной полиции что-то угрожало. Один из демонстрантов, по словам Косиора, узнал о двухдневной отсрочке и призывал толпу вновь собраться 18 января. Похоже, что это заставило ОГПУ поумнеть, так как его сотрудники явились на квартиру Белобородова на следующее же утро (17 января). Троцкий, которого обвели вокруг пальца, отказывался подчиняться, но агенты доставили его на Ярославский вокзал прямо в пижаме и тапочках, поверх которых на него надели шубу и шапку[3811]. Косиор в своей шифрованной телеграмме Сталину добавлял: «Пришлось взять силой и нести на руках, так как сам [Троцкий] идти отказался, заперся в комнате, пришлось выломать дверь»[3812].

Вся эта история с Троцким скверно отразилась на характере Сталина. Кто оценил то, через что ему пришлось пройти во время этой продолжительной свары? Китайское политическое фиаско едва не завершилось для него крахом. Но невзирая на все неприятности, источником которых был Троцкий, некоторые члены политбюро кисло отнеслись к идее сослать Троцкого или даже выступали против этого[3813]. Косиору Сталин прислал лаконичный ответ: «Шифровку о художествах Троцкого и троцкистов получил»[3814].

На этот раз Косиор и ОГПУ приняли меры к тому, чтобы на вокзале никого не было; все подходы к нему преградили пулеметные команды и броневики. Несмотря на это, не обошлось без инцидентов. «Мне не забыть тех дней, когда я служил под его командой на фронте, — якобы рассказывал иностранному корреспонденту, симпатизировавшему СССР, высокопоставленный чекист Георгий Прокофьев, отвечавший за депортацию и напившийся уже к середине дня. — Что за человек! И как мы его любили! Он творил чудеса — вот именно, чудеса <…> И ему всегда было что сказать <…> каждое его слово было снарядом, гранатой». Но сейчас великий вождь представлял собой жалкое зрелище. По словам журналиста, Троцкий, которого тащил на руках сотрудник ОГПУ, «выглядел как пациент, поднятый с больничной койки. Под шубой на нем ничего не было, кроме пижамы и носков… Троцкого погрузили на поезд как багаж»[3815]. Весь состав, увозивший его из Москвы, состоял из единственного вагона с ним самим, членами его семьи и конвоем ОГПУ — и никаких двадцати ящиков с книгами и бумагами, многие из которых были принадлежавшими Троцкому копиями секретных меморандумов политбюро. Почти тридцать лет назад подросток по фамилии Бронштейн впервые увидел Москву: из окна тюремного вагона, по пути из одесской тюрьмы в сибирскую ссылку. Сейчас же он видел Москву в последний раз и снова из окна тюремного вагона[3816]. Вскоре Троцкий прибыл на конечную станцию Среднеазиатской железной дороги — Фрунзе (Бишкек) в Киргизии; невероятно, но там его нашли ящики с книгами и даже его архив. Автобус, на который погрузили багаж, преодолел последние 150 миль через покрытые снегом горы и 25 января в три часа ночи прибыл в Алма-Ату. Троцкого с семьей поселили в гостинице «Семиречье» на — какой же еще! — улице Гоголя[3817].

Дело не ограничилось одним Троцким: 20 января — в тот же день, когда Сталин вывалил перед сибирским начальством свои мысли о коллективизации — советские газеты известили о высылке из Москвы нескольких десятков оппозиционеров, «левых болтунов и неврастеников», как часто называл их Сталин, разославший их по восточным (Уральск, Семипалатинск, Нарым, Тобольск, Барнаул), северным (Архангельск) и южным (Астрахань, Армения) краям[3818]. Первое письмо, полученное Троцким в Алма-Ате, послал ему Радек, уже находившийся в сибирском Тобольске[3819]. Первоначально Сталин не препятствовал переписке между троцкистами, так как благодаря перлюстрации, которой занималась тайная полиция, мог читать ее. В ответном письме Троцкий призывал Радека: «Убедительно советую наладить правильный образ жизни, чтобы сохранить себя. Во что бы то ни стало. Мы еще очень и очень пригодимся»[3820]. В 1928 году Троцкий не имел понятия, что именно ему будет суждено заполнить огромный информационный вакуум, окружавший фигуру Сталина, своими работами, которые окажут сильнейшее влияние на все представления о диктаторе, или что Сталин найдет особенно зловещие способы «использовать» его. Троцкий занимал огромное место в душе у Сталина и в итоге он по воле Сталина станет играть не меньшую роль в советском политическом воображении в качестве причины и воплощения всяческого зла. Пока же, только что изгнав из партии давнего вождя «левых болтунов и неврастеников», Сталин, находясь в Сибири, немедленно начал заставлять партию и страну к повороту влево.

Коммунистическая партия на страже

Сталин и его свита продолжали поездку по Сибири. На следующий день после ошеломляющего выступления в Новосибирске, 21 января — это была 4-я годовщина смерти Ленина, официальный выходной день, — он направился в Барнаул, город на месте серебряных рудников у подножья Алтайских гор, выстроенный крепостными с целью обслуживания военных потребностей Российской империи. Суровый континентальный климат этих мест отличался жаркими, сухими ветрами из азиатских пустынь в летнюю пору и холодными, сырыми ветрами с Арктики во время долгих зим, когда город тонул в сугробах, порой превышавших человеческий рост. Да, но еще и земля: черноземы и каштановые почвы превращали эти края в русский крестьянский рай[3821]. Барнаульские функционеры отрядили серьезную делегацию, 22 января встретившую Сталина и Сырцова на перроне. (В Барнаул прибыл и сотрудник ОГПУ Заковский, отвечавший за безопасность Сталина во время местных поездок.) Площадь перед вокзалом была заставлена санями. В те, которые предназначались для Сталина — как вспоминал один очевидец, «укрытые медвежьей шкурой и шинелью, чтобы вождь не замерз», — был впряжен конь по кличке Марат (по имени французского революционера), а роль кучера выполнял местный комендант ОГПУ, впоследствии ставший палачом и заслуживший награды[3822]. Сталин уступил просьбе о групповом фотоснимке, но никакого банкета не было. В своем выступлении Сталин допустил, что «Одна из причин» кризиса хлебозаготовок состояла в том, что «дискуссия [с оппозицией] отвлекла наше внимание, потом легкая победа на съезде, праздничные настроения разъехавшихся со съезда товарищей». Но он прибыл не для того, чтобы заниматься оправданиями, и сразу же отверг популярные местные объяснения недобора хлеба — суровые бураны, нехватка предлагавшихся на продажу промышленных товаров, якобы плохой урожай, — утверждая, что «дело в нас самих, в наших организациях». «Опоздали, товарищи, — упрекал он чиновников. — Некоторые работники даже удивляются: „как, мол, так — у нас хлеба много увезли, а там в Москве воют“ <…> Никаких отговорок и отступлений от плана допускать нельзя! <…> Нужно нажать на это дело по-большевистски (аплодисменты)»[3823].

Вслед за Сталиным тему его выступления стал развивать Сырцов, указавший, что доля крестьян-«середняков» на рынке зерна с января 1927 года по январь 1928 года сократилась с 60 до 30 %. Иными словами, не одни только кулаки придерживали хлеб. Именно поэтому Сталин путем арестов кулаков желал подать сигнал середнякам: государство не потерпит сокрытие хлеба[3824]. На следующий день в Рубцовске, очередном районном центре, куда также были вызваны должностные лица из Семипалатинска, появление Сталина вызвало громкие аплодисменты, на которые он отозвался словами: «Вы, сибиряки, отличный народ, вы умеете все вместе хлопать в ладоши, но не умеете работать!»[3825]. После собрания Сталин все же отведал местного самогона под предлогом свирепого мороза, как вспоминал один из присутствовавших, добавлявший, что несмотря на «небольшой буранчик», Сталин «изъявил желание пойти пешочком» в свой специальный и хорошо охраняемый поезд, где он и провел ночь[3826].

Советский диктатор пустился в путь не для того, чтобы выяснить обстановку, а чтобы дать обоснование замышлявшимся им мерам принуждения и обеспечить их осуществление, и все же эта поездка стала для него откровением. Он узнал, например, что позиции кулаков, по-видимому, оказались намного более крепкими, чем даже он предполагал. И неважно, что крестьянское благосостояние имело циклический характер и что на протяжении поколений зажиточными оставалось слишком мало домохозяйств для того, чтобы сформировался отдельный класс капиталистов; в любой конкретный момент в деревне были кулаки. «Наступление капитала в сибирской деревне», одном из самых благополучных аграрных регионов, не давало покоя троцкистам. Сырцов отмахивался от таких разговоров как от «истерических воплей», но написанная по его заказу статья, призванная опровергнуть эту точку зрения, демонстрировала, что сельскохозяйственные машины и кредит находились в руках зажиточных крестьян[3827]. И сейчас Сталин ознакомился со свидетельствами очевидцев, подтверждающими это. Более того, он узнал, что сибирская партийная организация, вместо того, чтобы бороться с этими явлениями, как будто бы шла у них в поводу, что беспокоило и левую оппозицию. Лев Сосновский, левый оппозиционер и журналист, сосланный в Барнаул, написал Троцкому в Казахстан о секретном визите Сталина в Сибирь (это письмо, тайно вывезенное за границу и опубликованное в зарубежной эмигрантской печати, стало единственным публичным свидетельством о поездках Сталина). В своем письме Сосновский делал вывод о том, что сибирский партийный аппарат оказался «мало пригоден» к «проведению нового курса» (применению мер насилия по отношению к крестьянам)[3828]. Половина сибирских коммунистов вступила в партию после 1924 года, в годы нэпа, и треть из их числа (невероятно большая доля) по-прежнему занималась сельским хозяйством; сибирское партийное руководство даже относилось к индустриализации как к способу обеспечить потребности сельского хозяйства и в его глазах на первом месте стояли сельхозинвентарь, зернохранилища и пищевая промышленность[3829]. Как ни странно, расправившись с троцкистами, Сталин обнаружил, что проблемой для него были не малочисленные оппозиционеры, а партия в целом[3830].

Сибирский партийный аппарат уже прославился своим пристрастием к бутылке. «Пьянство вошло в обычное явление, пьянствуют с проститутками, разъезжают на автомобилях даже члены бюро ячейки», — утверждал Заковский на партийном собрании в сибирском ОГПУ, отмечая, что на это ему указывало его московское начальство. Заковский — который сам был любителем красивой жизни, заводившим многочисленных любовниц и никогда не отказывавшимся от выпивки, — добавлял: «Пить можно, но только в своем узком кругу чекистов и не в общественном месте» (при этом, очевидно, осуждалась и пьяная езда в немногочисленных, всем известных автомобилях на глазах у прохожих)[3831]. Впрочем, Сталин упрекал партийцев вовсе не в пьянстве. «Неужели вы боитесь нарушить спокойствие господ кулаков?!» — зловеще спрашивал он у сибирских должностных лиц[3832]. Как ему стало известно, многие сибирские функционеры «живут у кулаков, состоят у кулаков в нахлебниках», потому что, как ему объясняли, «у кулаков на квартире чище и кормят лучше»[3833]. Сельские партийные функционеры с удовольствием женились на кулацких дочерях. Подобные анекдоты задевали сталинские классовые чувства: советское чиновничество впадало в материальную, а соответственно, согласно марксистским представлениям Сталина, и в политическую, зависимость от сельских богатеев.

Сталин ожидал, что его меры гальванизируют якобы всеобщую и усиливающуюся классовую поляризацию в деревне. «Если мы дадим сигнал нажать и наброситься на кулака, [крестьянская масса] встретит это более чем с восторгом», — в частном порядке говорил он Сырцову во время сибирской поездки[3834]. И на первый взгляд его меры принуждения были успешными. Уже 24 декабря в Барнаульском районе прошел первый в Сибири открытый суд по статье 107 (над тремя кулаками), на следующий день широко освещавшийся в газетах[3835]. Пожалуй, самым сенсационным было дело кулака Теплова из Рубцовского района, 70-летнего патриарха, возглавлявшего большую семью, который якобы владел 3 домами, 5 амбарами, 50 лошадьми, 23 коровами, 108 овцами и 12 свиньями и «скрыл» 242 тонны хлеба. «…зачем продавать хлеб, когда ему, Теплову, не продают нужных машин, — говорил он. — Вот, если бы продали (за наличные, конечно) трактор — тогда другое дело». Теплов был приговорен к 11 месяцам заключения и лишился 213 тонн конфискованного хлеба; почти все остальное сгнило[3836]. Всего в Сибири перед судом в январе-феврале 1928 года предстало почти 1400 кулаков. В газетных отчетах неизменно утверждалось, что залы судов были забиты зрителями-крестьянами[3837]. У осужденных властям удалось конфисковать всего 12 тысяч тонн зерна (менее 1 % от объема хлебозаготовок по региону в том году), но эта информация не предавалась огласке[3838]. Вместе с тем сибирская прокуратура тянула время, отказываясь утвердить большинство выписанных Заковским ордеров на арест лиц из списков подозрительных элементов — бывших царских офицеров, тех, кто в годы гражданской войны сражался на стороне белых, — по статье 58 (контрреволюция), предусматривавшей значительно более суровые наказания, чем за спекуляцию[3839]. Пока Сталин находился в Западной Сибири, журнал местной партийной организации «На ленинском пути» признал не только «отсутствие энтузиазма», но и «поток протестов» от представителей местных органов правосудия, возражавших даже против партийной директивы о применении статьи 107 к производителям зерна как нарушения советских законов. На это Сталин якобы ответил, что «законы, написанные большевиками, нельзя использовать против Советской власти»[3840].

Разумеется, амбиции Сталина отнюдь не ограничивались применением статьи 107. Он продолжал ходить кругами вокруг вопроса о судьбе нэпа. Когда его спрашивали об этом в открытую, он ко всеобщему облегчению утверждал, что нэп будет продолжаться. Но его собеседники не осознавали, что он вернулся к первоначальному пониманию нэпа как временному отступлению в сочетании с социалистическим наступлением. В том же самом номере (от 31.01.1928) журнала «На ленинском пути», в котором говорилось о спорах из-за применения статьи 107, было написано, что «мелкие, распыленные, единоличные хозяйства реакционны по самой своей природе. Дальнейшее развитие производительных сил страны, без которого нам не обойтись, на этой основе невозможно». Завершалась передовица призывом: «Деревня — вперед к большим колхозам!»[3841]. Возможно, это была первая в СССР передовица, в которой шла речь о грядущем грандиозном повороте.

Но если сибирская партийная организация не могла даже вытрясти зерно из кулаков, разве под силу ей было всестороннее социалистическое преобразование деревни? Правда, сибирские партийные вожди устроили масштабную показную мобилизацию: согласно их данным, вызывающим очень большие сомнения, с января по март 1928 года состоялось 12 тысяч собраний «крестьян-бедняков», на которых якобы присутствовало 382 600 человек[3842]. Кульминацией всего этого стала первая в истории Сибири конференция крестьянской «бедноты», открывшаяся 1 марта 1928 года в Новосибирске; в ее работе, получившей всесоюзное освещение, участвовало 102 делегата. «Надо разъяснить в деревне всем, — заявил, согласно „Правде“, один из делегатов, — что кулак — злостный держатель хлеба и враг государству»[3843]. Впрочем, на уровне районов — там, где и разворачивались бои, — сибирские партийные аппаратчики требовали, чтобы новые «тройки», занимающиеся хлебозаготовками, работали строго в рамках парторганизаций, не раскрывая своего существования, «с тем, чтобы не вызвать непонимания среди населения и части партийных низов»[3844]. Сталин стремился к максимальной огласке жестких мер принуждения; партийные организации из сельских округов, наоборот, хотели действовать втихомолку.

Никто не воплощал в себе задачу осуществления новой революции в большей степени, чем Сырцов. Проводив Сталина после партийного собрания в Омске, он вернулся в Новосибирск, в партийный штаб Западной Сибири, где 31 января повторил перед сибирской партийной организацией заверения Сталина в том, что новая экономическая политика будет продолжена[3845]. Сырцов не отличался либеральными склонностями — именно он руководил кровавой депортацией казаков со своей родной Украины в годы гражданской войны, — но он считал, что коллективизация нужна только беспомощным бедным крестьянам, которые в одиночку просто не способны встать на ноги. На совещании по проблемам деревни, состоявшемся за год до поездки Сталина, Сырцов заявил: «Крестьянину-середняку, сильному хозяйству и зажиточным мы говорим: „Копите и удачи вам!“»[3846]. Даже после визита Сталина Сырцов выражал уверенность в пользе успешно хозяйствующих крестьян-единоличников для государства. Как он указывал сибирским коммунистам на следующем крупном региональном партийном собрании в марте 1928 года, «Когда паук сосет кровь из мухи, это тоже тяжелый труд»[3847]. Апологетика кулака, да еще из уст протеже Сталина! И Сырцов едва ли был одинок в своих убеждениях. Другой высокопоставленный сибирский функционер, Роберт Эйхе (г. р. 1890), латыш из бедной крестьянской семьи, начинавший карьеру в годы гражданской войны в наркомате продовольствия, высказывал аналогичные взгляды еще на региональной партийной конференции в 1927 году («Те товарищи, которые в перепуге от кулака, которые думают, что разорением мощных хозяйств мы ускорим проведение социалистического строительства, глубоко ошибаются»)[3848]. Впрочем, сейчас Эйхе начал вслед за Сталиным твердить о повсеместном «кулацком саботаже». Перед такими функционерами, как Эйхе — не только достаточно толстокожими для того, чтобы проливать кровь своего собственного народа, но и способными приноровиться к новым политическим веяниям, — открывались широкие возможности для служебного роста. Собственно говоря, Эйхе вскоре стал сибирским партийным боссом вместо Сырцова. Заковского тоже ожидала дальнейшая блестящая карьера[3849]. Безмерные амбиции в сочетании с животным страхом станут в руках Сталина мощным орудием. И все же для полномасштабного преобразования советской Евразии одной лишь кучки высокопоставленных функционеров-приспособленцев было далеко не достаточно.

На всем пути Сталина из Барнаула и Рубцовска в Омск, и далее на восток, к Красноярску (куда Сталин направился по предложению Сырцова, но в компании Эйхе), его телеграммы в Москву по-прежнему свидетельствовали о прогрессе в достижении ближайшей цели («Заготовки стали немного оживляться. Серьезный перелом должен начаться в конце января или в начале февраля»). Но вместо того, чтобы, как прежде, ссылаться на серьезное отношение местных должностных лиц к делу, Сталин подчеркивал, что он «накрутил всех как следует»[3850]. В Красноярске поздним вечером 31 января он встретился с партийным начальством, созванным со всей Восточной Сибири — в здании окружного отделения тайной полиции. Сталин требовал от собравшихся наладить хлебозаготовки, но в то же время недвусмысленно связал требование «обуздать кулака» с существованием «капиталистического окружения» и отметил, что «будущая война может разразиться внезапно, будет долгой и потребует чрезвычайных усилий». Встреча завершилась около шести утра 1 февраля. Сталин в телеграмме Микояну (все еще находившемуся на Северном Кавказе) потребовал повысить февральский план хлебозаготовок для Сибири с 235 тысяч до 325 тысяч тонн. «Это подстегнет заготовки, — писал он. — А это теперь необходимо»[3851]. 2 февраля Сталин отбыл в сторону Москвы[3852]. На следующий день красноярские газеты призвали население нанести «удар по кулаку»[3853]. Прежде чем Сталин вернулся в столицу, сибирская «хлебная тройка» увеличила свой февральский план до 400 тысяч тонн. Впрочем, чего можно было ожидать на местах в отсутствие Сталина, оставалось неясно. Февральские хлебозаготовки в регионе превысили январские в полтора раза, но не составили 400 тысяч тонн. На март была установлена квота в 375 тысяч тонн, но сибирские должностные лица были уверены лишь в возможности заготовить 217 тысяч тонн хлеба в месяц[3854].

Сталин прибыл в Москву 6 февраля 1928 года, пробыв в пути три недели. Снова оказавшись на Старой площади, он мог отслеживать последствия своего турне не только по партийным каналам, но и посредством донесений тайной полиции. Например, в составленной ОГПУ сводке политических настроений от 10 февраля содержалось тревожное упоминание о том, что в Сибири «Отношение членов партии к проводимым мероприятиям по усилению хлебозаготовок по многим округам почти ничем не отличается от остальной массы крестьянства». Далее по округам перечислялись имена тех, кто отказывался участвовать в акциях принуждения, причем некоторые из них якобы высказывались в том духе, что оппозиция права: Центральный комитет загоняет страну в кризис[3855]. 13 февраля Сталин со Старой площади разослал партийным организациям по всему Союзу очередной секретный циркуляр, в котором утверждал, что «Мы <…> выходим из кризиса хлебозаготовок», но подчеркивал, что партия пренебрегает борьбой «с кулачеством и кулацкой опасностью» и оказалась засорена людьми, которые желают «жить в мире с кулаком». Таких людей он зловеще называл «коммунистами» в кавычках. Сталин требовал, чтобы они работали «не ради службы, а ради революции» и чтобы высшее партийное руководство продолжало «проверку и решительное очищение партийных, советских и кооперативных организаций, изгонять из них чуждые и примазавшиеся элементы, заменяя их выдержанными партийными и проверенными беспартийными работниками»[3856]. Но если партия находилась под таким сильным влиянием нэповского капитализма и кулаков, то где можно было найти надежные кадры?

Еще больше ситуацию в глазах режима запутывало то, что сельский конфликт оказался по большей части не классовым, а межпоколенческим и гендерным; режим косвенно признавал это, сетуя на то, что крестьяне-середняки и даже бедняки «шли за» кулаками[3857]. Похоже было на то, что разжечь серьезную «классовую войну» в деревне силами одних только селян не удастся. Уже в связи с сибирской поездкой Сталина власти направили в Сибирь около 100 воинствующих пролетариев-коммунистов из Москвы и Ленинграда с тем, чтобы те гальванизировали нажим на кулаков. Вскоре после этого Сталиным по всему Союзу были мобилизованы на хлебозаготовки около 4 тысяч городских функционеров из партийных организаций губернского и районного уровня, «самые стойкие и наиболее опытные большевики», а также 26 тысяч «активистов» из низов[3858]. Впрочем, командированные в деревню находили соратников и на местах. Олег Барабашев (г. р. 1904), комсомольский активист и журналист родом из Одессы, переведенный из Ленинграда в Сибирь, писал в газете «Советская Сибирь» (которую он редактировал): «Сталин прав, утверждая, что партия готова к лозунгу раскулачивания». Барабашев имел в виду пролетарские элементы в партии. Побывав на собрании партийной ячейки на узловой железнодорожной станции под Омском, он писал о том, что рабочие боятся нехватки продовольствия и ценовой инфляции и с нетерпением ждут арестов «кулаков-спекулянтов»[3859]. Барабашев также мог указать на кровожадные настроения по отношению к инженерам и специалистам царских времен, по-прежнему имевшим заметные привилегии и влияние. Потакание этим настроениям оказалось для Сталина крайне заманчивым делом, а его политические оппоненты не сумели ему воспрепятствовать.

Дилемма Рыкова

Алексей Рыков, осуществлявший повседневное руководство правительством, не выезжал в регионы с целью насильственного изъятия зерна. (Как не выезжали и Томский с Бухариным.) Он считал нэп при всех его недостатках предпочтительным по сравнению с альтернативой — дестабилизацией. Рыков (г. р. 1881), русский крестьянин из Саратова, где служил губернатором Столыпин, всегда был большевиком и занимал ту же должность, что и Ленин, — председателя Совета народных комиссаров. (Поразительное сходство их судеб на этом не заканчивалось: Рыкову, как и Ленину, не удалось получить диплом юриста в том же самом Казанском университете[3860].) Рыков был почти ровесником Сталина и жил в том же здании в Кремле, но общения между ними почти не было. Рыков не испытывал никаких колебаний во время борьбы с оппозицией, но хотя он не возражал против сталинских принудительных мер, призванных наполнить государственные закрома хлебом, его возмущала проявленная Сталиным после его сибирской поездки склонность к сохранению «чрезвычайщины»[3861]. В конце концов, они только что разделались с Троцким и объединенной оппозицией, а теперь что, Сталин собирается выполнять их программу?[3862] Выступая за отмену принудительных мер, Рыков мог ссылаться на энергичные действия самого Сталина, предотвратившие непосредственный кризис: объем хлебозаготовок в феврале (1,9 миллиона тонн) побил месячный рекорд, позволив хлебозаготовкам за 1927/1928 год резко превысить итоги предыдущего года. Точно так же Рыков выступал и против все более нереалистичных планов индустриализации, на которых настаивал Куйбышев. 7 марта 1928 года, после заседания политбюро, на котором Молотов, замещавший Сталина, раскритиковал составленный Рыковым проект индустриально-финансового плана на 1927/1928 год как недостаточно амбициозный, Рыков последовал примеру Сталина: он послал ему, Молотову и Бухарину письмо о своей отставке. Рыков просил, чтобы ему дали назначение на Урал, так же, как Сталин просил отправить его в забытый богом сибирский Туруханск, где он когда-то находился в ссылке. В тот же день Рыков послал и второе письмо, показывая, что он не шутит[3863].

Сталин не пытался воспользоваться отставкой Рыкова, чтобы избавиться от очевидного потенциального соперника. Сталин сильно зависел от Рыкова, особенно в том, что касалось управления экономикой — а это была серьезная задача. Вместо этого Сталин так же, как поступал в отношении него и Рыков, постарался умиротворить главу правительства. «Дело надо сделать так: надо собраться нам, выпить маленько и поговорить по душам, — писал он в ответ на письмо Рыкова об отставке. — Там и решим все недоразумения». Не только Бухарин, но даже и Молотов не допускал и мысли об отставке Рыкова. Судя по всему, Рыков добился своего[3864]. Впредь никто не должен был оспаривать его авторитет в том, что касалось важных экономических решений, особенно в сфере промышленности и бюджета — или пусть ищут кого-нибудь другого, готового взвалить на себя обширные обязанности главного управляющего. Впрочем, у Рыкова имелось множество политических слабостей, начиная с того факта, что главный его союзник, голосовавший так же, как и он, Бухарин, не обладал ни сильной волей, ни проницательностью, и кончая тем фактом, что у Сталина имелось много возможностей, чтобы присматривать за Рыковым и контролировать его, в то время как сам Рыков не имел реальных рычагов влияния на Сталина, кроме угрозы отставки.

Несмотря на политические полномочия политбюро, ни у одного из его членов не имелось средств для того, чтобы обеспечить выполнение Сталиным формальных решений политбюро (или наказывать его за их невыполнение). В промежутках между заседаниями Сталин формально отвечал за большинство важных вопросов — таких, как надзор за всеми партийными организациями и государственными органами; на практике же его прерогативы были намного шире, с учетом географического распределения властных полномочий в стране, системы коммуникаций и сверхсекретности[3865]. Микоян вспоминал случай из конца 1920-х годов, когда он выступил против Сталина по некоему конкретному вопросу: политбюро тогда поддержало Сталина, однако решение так и не было исполнено — судя по всему, из-за того, что Сталин передумал; впрочем, политбюро так и не отменило своего формального решения[3866]. В другой раз Сталин предпочел не информировать Рыкова о волнениях на Кавказе, продолжавшихся несколько недель, пока он не подавил их[3867]. Сталин забрал в свои руки все официальные каналы и создавал неформальные источники информации, в то время как подчинявшиеся ему функционеры нередко выполняли задачи, к которым они формально не имели отношения[3868]. Никто, кроме Сталина, не мог узнать, какие материалы были получены или собраны аппаратом ЦК, но не дошли до членов политбюро или какие приказы получают различные учреждения от имени ЦК. Но в первую очередь, лишь один Сталин имел возможность тайно следить за прочими членами руководства ради их собственной «безопасности» и вербовать осведомителей из числа их подчиненных, поскольку лишь он один от имени ЦК имел контакты с ОГПУ.

В городе Шахты

Связи с тайной полицией обернулись взрывом всего через три дня после отвергнутой отставки Рыкова, 10 марта 1928 года, когда «Правда» в анонимной передовице восторженно поведала, что ОГПУ раскрыло контрреволюционный заговор «буржуазных специалистов», получивших образование при царе, а сейчас якобы работавших на бывших шахтовладельцев — живших за границей «капиталистов», строивших планы по подрыву советской власти и восстановлению капитализма[3869]. Ареной для актов саботажа якобы служил шахтерский городок Шахты с населением 33 тысяч человек[3870]. Однако угольные копи Шахт примыкали к стратегически важному украинскому Донбассу и в «расследование» оказывались втянутыми руководители экономических ведомств на Украине и даже в Москве; кроме того, оно затрагивало и отношения с Германией. Рыков, выступая по поводу Шахтинского дела в «Правде» (11 марта), поддержал все обвинения, но в то же время призвал не допустить чрезмерного «распятия социалистов». Далее он отмечал, что «вопрос о хлебном кризисе с повестки дня снят». Но для Сталина «Шахтинское дело» и «чрезвычайщина» в деревне были двумя частями целого. Он развязывал новый раунд классовой войны ради расширения социальной базы режима и своего собственного политического влияния, что требовалось ему для ускорения индустриализации и коллективизации сельского хозяйства. Шахтинское дело затевалось Сталиным в Сочи, на утесах над Черным морем — в единственном месте, где ему удавалось расслабиться в обществе толстых пакетов, набитых сверхсекретными документами, и мужской обслуги. Среди тех, с кем там встречался Сталин, был давний начальник ОГПУ на Северном Кавказе Ефим Евдокимов, отвечавший за охрану диктатора в периоды его ежегодного отдыха на юге — это была чрезвычайно лакомая должность.

Евдокимов был феноменальной личностью. Он родился в 1891 году в маленьком городке среди казахских степей, где были две церкви и мечеть. Его отец-крестьянин служил в царской армии, но детство Евдокимова прошло в сибирском городе Чите, где он закончил пять классов начальной школы. Впоследствии он стал анархо-синдикалистом, затем перебрался в Москву, где осенью 1917 года участвовал в затянувшемся революционном перевороте. На следующий год, после того как в Москву была перенесена столица режима, Евдокимов вступил в партию большевиков и в Красную армию. Летом 1919 года Дзержинский назначил его главой всех Особых отделов в Красной армии, исполнявших полицейские функции. Вскоре Евдокимов получил назначение в охваченную гражданской войной Украину, где отличился во время расправ над белогвардейцами. На вечеринке по поводу его отъезда Всеволод Балицкий, назначенный на его место, поднял за него тост как за «первого оперативника секретного отдела Республики» и вручил ему второй Орден Красного Знамени за «энергичную борьбу с бандитизмом»[3871]. Евдокимов похвалил присутствующих как «хорошо организованную машину», назвав себя всего лишь «рычагом этой машины, контролирующим ее работу». В 1923 году, получив назначение в обширный Северо-Кавказский регион, Евдокимов забрал с собой в Ростов шайку своих головорезов, почитавших его как доброго крестного отца или казачьего атамана[3872]. Гражданская война на Северном Кавказе так и не кончилась, и в отличие от кабинетных работников с Лубянки, Евдокимову приходилось участвовать в непрерывных кровавых кампаниях против «бандитов» в диких горах. После «массовых операций» по конфискации около 20 тысяч винтовок в Чечне, такого же количества в Ингушетии и Осетии и более 12 тысяч в Карачаево-Черкессии и Кабардино-Балкарии Евдокимов писал Ягоде, что «до сих пор народ вооружен до зубов, глубоко темен»[3873]. На Северном Кавказе с его кровожадными антиповстанческими методами, применявшимися против гражданских лиц, выросло целое поколение оперработников ГПУ, как и рядовых пограничников.

Евдокимов еще летом 1927 года прибыл с подарком к Сталину в Сочи. Сталин, «как обычно, спрашивает, как дела, — впоследствии вспоминал Евдокимов на большом собрании в Москве. — Я ему рассказал и, в частности, рассказал об этом деле» — историю о «контрреволюционном заговоре» во Владикавказе. «Он внимательно выслушал, расспрашивал о подробностях дела. Я в конце беседы сказал о следующем: „Для меня ясно, что мы имеем дело с людьми, сознательно срывающими производство, но для меня не ясно, кто ими руководит. Или это идет по линии [иностранных] штабов, в частности Польского штаба, или в срыве производства заинтересованы фирмы, которым в прошлом принадлежали эти предприятия, то есть по линии Бельгийского акционерного общества“». По словам Евдокимова, «Сталин мне сказал: „Когда окончишь дело, пришли его в ЦК“» — то есть в обход обычных каналов ГПУ. «Вернулся я, собрал братву, извиняюсь за выражение, товарищей (Смех), говорю — так и так, беритесь»[3874]. Осмелев после личных встреч со Сталиным, Евдокимов составил альбом с фотоснимками 79 «белогвардейцев», живших на Северном Кавказе, и отправил его местному партийному боссу, испрашивая у него разрешения на их ликвидацию — не из-за того, что они сделали, а из-за того, что они могли сделать. Было «совершенно целесообразно от них избавиться», — писал Евдокимов партийному боссу, потому что они могут стать «реальной силой против нас на случай внешнего столкновения»[3875]. Такое составление фотоальбомов людей, подлежащих скорой расправе просто на всякий случай, представляло собой важную инновацию. Евдокимов получил за нее почти беспрецедентную награду — третий Орден Красного Знамени. Между тем тот город, в котором сам Сталин в 1918 году инсценировал раскрытие контрреволюционного заговора «классовых врагов» и казнил почти две дюжины «шпионов» и «диверсантов», Царицын, был переименован в Сталинград.

Затеянное Евдокимовым Владикавказское дело развалилось, но он преподнес Сталину еще одно дело, на этот раз из шахтерского города Шахты, зародившееся в 1927 году, в атмосфере военной угрозы, когда ОГПУ стало заново расследовать случаи аварий на производстве в поисках следов саботажа. На этот раз удалось добыть ряд «признаний»[3876]. Материалы Шахтинского дела попали в руки Сталину вскоре после того, как он вернулся из поездки в Сибирь, и подтвердили его подозрения, что кулаки распоясались и что сельские коммунисты якшаются с классовым врагом[3877]. 2 марта 1928 года, в тот же день, когда диктатор получил объемистый отчет о Шахтинском деле с сопроводительным письмом Ягоды, он принял Евдокимова в присутствии Ягоды[3878]. 8 марта политбюро приняло решение о проведении публичного процесса[3879]. На следующий день группа членов политбюро изучила черновой обвинительный акт и полностью переписала его (значительная часть текста была вычеркнута), изменив в нем даты и другие мнимые факты. После публичного оглашения обвинений Николай Крыленко, генеральный прокурор СССР, был командирован в Ростов, третий по величине город РСФСР, и в Харьков, столицу Украинской ССР, получив не более месяца за подготовку к процессу[3880]. Перед судом должны были предстать 53 подсудимых, большинство из которых (35) были горными инженерами, получившими образование до революции; другие были механиками и электриками. С целью максимального эффекта процесс было приказано перенести из Донецкого угольного бассейна в Москву.

Шахтинское дело представляло собой мешанину из фактов, сфабрикованных обвинений и нарушений закона. В ходе расследования деятельности Шахтинской партийной организации выяснилось, что она уделяла мало внимания промышленности (которой должна была заниматься в первую очередь) и погрязла в склоках между фракциями выходцев с Дона (этнических русских) и выходцев с Кубани (этнических украинцев) при преобладании последних[3881]. И все же Донецкий угольный трест, управление которого располагалось в украинской столице, добился впечатляющих успехов в деле возрождения отрасли после разрухи времен гражданской войны: в 1927/1928 году он сумел выдать на-гора 2,5 миллиона тонн угля, превысив уровень добычи 1913 года. Если по всему Союзу добыча угля была механизирована на 15,8 %, то в Шахтинско-Донецком бассейне этот показатель достигал 45 %. Это были серьезные достижения, ставшие возможными лишь благодаря опыту инженеров и управляющих, как и рабочих. В то же время дорогостоящее импортное оборудование нередко использовалось неправильно — либо потому, что оно плохо сочеталось с существовавшей техникой добычи, либо из-за отсутствия квалифицированных наладчиков и операторов. Однобокий курс на увеличение добычи угля наряду с некомпетентной организацией имел своим следствием пренебрежение техникой безопасности, неправильную закладку шахт и их затопление, случаи взрывов. Некоторые подсудимые из Шахт признавались, что снижали рабочим заработную плату и повышали нормы выработки — в полном соответствии с политикой режима, — а также поддерживали связи с бывшими шахтовладельцами: советский режим вербовал их, находившихся в эмиграции, в намерении сдавать их собственность в аренду и возвращать ее к жизни. Один из обвиняемых, горный инженер, признался в получении «средств из-за границы», чтобы взорвать шахту, но шахта, о которой шла речь (Ново-Азовская), была подорвана в 1921 году по приказу Угольного треста, не имевшего возможности восстановить все шахты и решившего завалить некоторые из них по соображениям безопасности. Дополнительным подтверждением обвинениям служили слухи и сплетни. Польский посол был убежден в том, что немецкие специалисты занимались шпионажем (сбором информации) в пользу Германии, хотя и не были причастны к саботажу, однако литовский посол сообщил своему немецкому коллеге, что саботажем в районе Шахт занималась крупная организация, финансируемая поляками[3882].

Согласно советским законам саботаж не обязательно должен был быть преднамеренным деянием; если чьи-то указания или действия приводили к авариям, то его тоже можно было подозревать в контрреволюционных намерениях[3883]. Но в Шахтинском деле режим собирался доказать, что имели место преступные намерения, а значит, ОГПУ должно было выбить из подсудимых признание, что было ответственной задачей, для решения которой тайная полиция помещала подозреваемых в одиночные камеры с невыносимо холодным полом, не давала им спать много ночей подряд («допросы» посредством так называемого конвейера) и обещала смягчение приговоров. Это приводило к комическим коллизиям: когда один подсудимый, сознавшийся по всем предъявленным ему обвинениям, заявил своему адвокату, что получит всего несколько месяцев тюрьмы, адвокат сообщил ему, что он может быть приговорен к смерти, после чего тот отказался от своих показаний. Но «следователь» не пожелал фиксировать этот отказ в протоколе, в то время как другой подсудимый испугался того, что это отречение погубит их обоих. (Что касается адвоката, тот отказался от дела[3884].) Сталин стоял на том, что преступные деяния замышлялись по приказу из-за границы и что подсудимые получали оттуда же и деньги на их выполнение, и это делало задачу, поставленную перед следствием, еще более ответственной, так как процесс собирались сделать публичным и открытым для иностранцев. Начальник ОГПУ Менжинский, страдавший от сильных болей, а также от приступов гриппа, вскоре отправился в Мацесту, чтобы пройти курс лечения в серных ваннах, и потому это была не его забота[3885]. Ответственным за подготовку процесса в Москве стал Ягода. Ни он, ни Евдокимов не были дураками: они понимали, что никакого преднамеренного саботажа в Шахтах не велось[3886]. Тем не менее на них сильно давил Сталин, который получил от Евдокимова с Ягодой все, что ему требовалось: от историй о том, что «открыта мощная [контрреволюционная] организация, многие годы оперирующая» в Донецком угольном тресте, до преступного сговора с участием германских и польских граждан[3887].

Иностранная «экономическая» интервенция

В связи с Шахтинским делом были арестованы пять немецких инженеров, включая четырех служащих AEG, устанавливавших турбины и горнорудное оборудование. (Политбюро также решило допросить английских специалистов, но затем их отпустили.) Советские источники объясняли, что европейский рабочий класс под впечатлением от советских достижений удержал буржуазных поджигателей войны от военного вторжения, но империалисты развязали невидимую войну — экономическую контрреволюцию или «вредительство» как новый метод антисоветской борьбы[3888]. 10 марта председатель правления AEG телеграфировал в Москву послу Брокдорфу-Ранцау из министерства иностранных дел в Берлине, обращаясь к нему с просьбой донести до советского правительства, что AEG прекратит всякую деятельность в России и отзовет всех своих сотрудников, если арестованные инженеры не будут освобождены; на следующий день посол зачитал эту телеграмму Чичерину. 12 марта заместитель наркома иностранных дел Литвинов дал из Берлина телеграмму Сталину и Чичерину об ужасающем влиянии ареста немцев на советско-германские отношения[3889]. Чичерин пытался ограничить размер ущерба, заранее предупредив германского посла в Москве об этом грядущем неприятном событии, с которым, как он надеялся, можно было разобраться совместными усилиями[3890]. Но с точки зрения Германии момент для этих арестов был выбран крайне причудливый. Всего за месяц до заявления о раскрытом «заговоре» советские представители начали в Берлине новые переговоры о заключении двустороннего торгового соглашения, обещая, среди прочих стимулов, гарантированные заказы на 600 миллионов марок в обмен на кредит на такую же сумму и долгосрочные займы. Кроме того, советские представители просили открыть немецкие финансовые рынки для советских государственных облигаций[3891]. Германские промышленники и финансисты предъявили свой список требований, но сейчас казалось, что все эти усилия пошли прахом. Раньше Сталин лишился французских кредитов из-за скандала, связанного с советским послом Христианом Раковским, а сейчас он преднамеренно шел на конфронтацию с немцами. 2 марта 1928 года в письме для остальных членов политбюро Сталин вместе с Молотовым отмечал: «Дело может принять интереснейший оборот, если организовать соответствующее судебное разбирательство к моменту выборов в Германии»[3892].

Германия 15 марта 1928 года на неопределенный срок приостановила двусторонние переговоры о торговле и кредите, возлагая вину за это на провокационный арест пятерых своих граждан[3893]. ТАСС обвиняло в срыве переговоров Берлин, а советская печать, понукаемая сталинским аппаратом, на все лады честила немцев за их вероломство. Николай Крестинский, советский посол в Германии, 17 марта послал из Берлина письмо Сталину (копия — Чичерину) с просьбой освободить одного из арестованных немецких граждан, Франца Гольдштейна. Разъяренный Сталин ответил четыре дня спустя, направив копию Чичерину; он обвинял Крестинского в позорном содействии попыткам немцев использовать эти аресты, чтобы «взвалить на нас вину за перерыв [переговоров]». Диктатор добавлял: «Представитель свободного государства не может вести переговоры в таком тоне, в каком Вы сочли нужным вести. Разве трудно понять, что немцы наглейшим образом вмешиваются в наши внутренние дела, а Вы вместо того, чтобы оборвать немцев, продолжаете любезничать с ними. Дело дошло даже до того, что „Франкфуртер Цейтунг“ публикует о Ваших разногласиях с Москвой по вопросу об аресте немцев. Дальше идти некуда. С комм[унистическим] приветом. И. Сталин»[3894].

Впрочем, неожиданно Гольдштейн, а также Генрих Вагнер, другой служащий AEG, были освобождены. Гольдштейн, согласно записке, составленной для Менжинского специалистом по контрразведке Артуром Артузовым, услужливо сообщил своим следователям из ОГПУ, что знает трех эмигрантов-белогвардейцев, работающих в русском отделе AEG в Германии, которые настроены крайне антисоветски, и что он видел у них большую сумму денег. Также, заискивая перед следствием, он выказал готовность и впредь работать в СССР[3895]. Впрочем, в Берлине на беседе в министерстве иностранных дел Гольдштейн отверг все советские обвинения в саботаже, объяснив поломки оборудования безразличием со стороны рабочих, боязнью арестов, распространенной среди беспартийных специалистов, некомпетентностью партийного надзора и общей дезорганизацией. Публично он выражал возмущение тем, что был арестован по сфабрикованным обвинениям, когда пытался оказать помощь советской промышленности, призывал других немцев не ставить «свои знания и способности» на службу советскому режиму и подробно описывал ужасающие условия содержания в провинциальной советской тюрьме (в городе Сталино), подняв большой шум[3896]. В то же время трех немцев, оставшихся под арестом — Макса Майера, Эрнста Отто и Вильгельма Бадштибера (работавших на горнорудную фирму Knapp) — держали в тюрьме без всякой связи с внешним миром, в нарушение двусторонних договоров, согласно которым германские консульские работники имели право встречаться с ними. И это еще не все: Чичерин передал Брокдорфу-Ранцау ноту Ягоды с подробным перечислением преступлений некоего немецкого гражданина, отсутствовавшего в списке тех, кто находился в СССР; с другой стороны, этого обвиняемого звали почти так же, как человека, который в последний раз был в СССР в 1927 году, что лишь усилило сомнения немцев в отношении этого «дела» ОГПУ[3897].

Арест немецких граждан ударил и по франко-советским отношениям, подтвердив распространенную точку зрения о том, что с Москвой не стоит вести дела. Как и Франция, Германия не стала разрывать дипломатические отношения, однако некоторые немецкие фирмы начали отзывать домой остальных своих инженеров[3898]. Сталин по-прежнему желал заполучить немецких специалистов, немецкие технологии, немецкий капитал — но на своих условиях. AEG 22 марта решила не останавливать строительство многочисленных объектов, которым она занималась в СССР. Через неделю, спустя 22 дня после арестов, советские власти уведомили германское посольство, что немецких граждан (содержавшихся в Ростове) может посетить харьковский консул; немецкий посол потребовал, чтобы к ним пустили кого-нибудь из московского посольства, и получил на это разрешение. Свидания, состоявшиеся 2 апреля, продолжались по десять минут на каждого заключенного, в присутствии трех сотрудников ОГПУ[3899]. Пять дней спустя троих немцев в преддверии суда перевели в Бутырскую тюрьму в Москве.

Подстрекательство к классовой войне

Сталин играл с огнем. На всю советскую угольную отрасль приходилось не более 1100 образованных инженеров, и предавать 50 из них суду по одному-единственному делу было очень рискованно в экономическом смысле, тем более что многие другие инженеры, испугавшись, прекращали работу, а другие подвергались словесным и физическим нападениям со стороны рабочих[3900]. «…я знаю, что при желании можно обвинить и невинного — сейчас момент такой, — писал в предсмертной записке инженер, не имевший отношения к Шахтинскому делу, но покончивший с собой после того, как его стали называть „шахтинцем“ и угрожать ему арестом. — Я не хочу позора, не хочу безвинно страдать и оправдываться, предпочитаю смерть позору и страданиям»[3901]. Во всей ленинградской промышленности на 1000 рабочих приходилось всего 11 инженеров; в Москве — 9, на Урале — 4[3902]. За исключением Молотова, преданные сторонники Сталина, поддерживавшие меры принуждения против крестьян, пытались обуздать ту истерику, которую Сталин раздувал вокруг Шахтинского дела[3903]. Орджоникидзе, глава Центральной контрольной комиссии и Рабоче-крестьянской инспекции, 26 марта заявил группе недавних выпускников, что Шахтинское дело нетипично, что инженеры крайне нужны советской промышленности, что нужно позволить иностранным инженерам работать в советской промышленности, а советским специалистам — ездить за границу[3904]. Куйбышев, который в годы гражданской войны примыкал к левым коммунистам и выступал против использования царских «военных специалистов», сейчас, как председатель Высшего совета народного хозяйства, на собрании директоров промышленных предприятий выступил с речью, опубликованной в издававшейся ВСНХ «Торгово-промышленной газете», сказав, в частности: «…всякое неправильное утверждение, неправильное обвинение или обвинение чрезмерно преувеличенное создает очень трудную атмосферу для работы и такая критика уже перестает воспитывающе действовать»[3905]. 28 марта он уверял группу московских инженеров и ученых, что Шахтинское дело ни в коем случае не возвещает о новой политике в отношении технических специалистов и что «правительство примет все меры к тому, чтобы в связи с шахтинским делом не пострадал ни один невинный инженер»[3906].

В то время как сталинская фракция встала в оппозицию к Шахтинскому делу, оппоненты Сталина в политбюро, выступавшие против его жесткой крестьянской политики, поддерживали обвинения во вредительстве. 29 марта Ворошилов в письме Михаилу Томскому, главе профсоюзов, только что вернувшемуся из этого угледобывающего региона, выражал тревогу: «Миша! Скажи откровенно, не вляпаемся ли мы при открытом суде в Шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ?». Томский, бывший литограф, человек низкорослый и коренастый, с ужасными зубами, глухой на одно ухо, много пивший и страдавший от приступов депрессии, но в то же время обладавший грубоватым шармом и едким остроумием, был единственным настоящим рабочим в политбюро (правда, крестьянин Калинин тоже работал на заводах) и пользовался у рабочих искренней популярностью — в намного большей степени, чем Сталин[3907]. Томский уже давно добивался «пролетаризации» аппарата в целях борьбы с бюрократизмом, и режим, призывая рабочих к активному участию в общественной жизни, лил воду на его мельницу[3908]. Томский сообщал Ворошилову, что буржуазные специалисты «ходят вокруг нас кругами!». Советские планы строительства в горнорудной отрасли были «одобрены французами» вследствие зарубежных связей инженеров. «…картина ясная, — уверял он Ворошилова. — Главные персонажи в сознании. Мое мнение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить»[3909]. Бухарин в выступлении перед Ленинградской партийной организацией (13 апреля 1928 года) не только одобрил сталинскую линию на борьбу с массовым вредительством в угольной промышленности, но и говорил о большой вероятности существования аналогичных «организаций», занятых саботажем в других отраслях, и указывал на необходимость в «пролетарской демократии» в виде производственных собраний. Как подчеркивал Бухарин, правомерность советских репрессий была подтверждена тем фактом, что после ареста немцев в Западной Европе разгорелась энергичная антисоветская кампания и отношения с Германией резко ухудшились[3910]. Бухарин еще с тех времен, когда он вместе со своим соавтором Преображенским писал «Азбуку коммунизма», был склонен относиться к «буржуазным инженерам» как к предателям. Кроме того, Бухарин изо всех сил старался не давать Сталину предлога обвинять его в раскольничестве и фракционности. Но Сталин, затевая Шахтинское дело, не столько предпринимал политическую атаку на защитников нэпа в рядах партии, сколько обходил с фланга свою собственную фракцию.

Кроме того, Сталин обращался непосредственно к рабочим, стремясь завоевать их доверие и мобилизовать их на проведение индустриализации и коллективизации. Число наемных работников в промышленности, включавшей почти 2 тысяч национализированных предприятий, в 1928 году достигло 2,7 миллиона, наконец-то превысив уровень 1913 года (2,6 миллиона)[3911]. (Еще полмиллиона рабочих было занято в строительстве.) Но пролетарии по-прежнему ютились в переполненных общежитиях и бараках, а у многих вовсе не имелось жилья. На удовлетворение повседневных потребностей (питание, одежда, квартирная плата) уходило три четверти заработка рабочих, если этот заработок имелся: в годы нэпа число безработных никогда не снижалось менее 1 миллиона и приближалось к 20 % трудоспособного населения. Даже в столице безработным был каждый четвертый промышленный рабочий, что было позорным обстоятельством, требовавшим объяснения или поиска козлов отпущения[3912]. В то же время прямо на глазах у рабочих шла разгульная ночная жизнь, доступная только богатым — и это творилось в стране победившего пролетариата?[3913] Что же случилось с революцией? Неужели люди лили кровь на гражданской войне и одолели врагов для того, чтобы власть досталась нэпманам и спекулянтам? «Универсальный класс» истории голодал, а кулаки тем временем бесстыдно накапливали огромные запасы хлеба? Рабочих отправляли в шахты, где они погибали под завалами — и это было случайностью? «Буржуазные специалисты» и начальники предприятий между тем жили с роскошью в пяти комнатах и более, где у них имелись водопровод и электричество, прислуга и водители[3914]. А что делало для пролетариев государство, объявившее себя пролетарским? Сомнения в надежности пролетариата вынуждали партийных функционеров к тому, чтобы видеть именно в себе, в аппаратчиках, социальную опору режима, что было бы неудобным обстоятельством даже в отсутствие критики «бюрократии» со стороны Троцкого. Более того, была развернута яростная публичная кампания по изображению рабочих как прогульщиков и карьеристов, пьяниц и дезертиров, в то время как «производственные собрания» рабочих, проводившиеся профсоюзами, реально имели своей целью навязать более высокие нормы выработки. Впрочем, в 1928 году партийные комитеты взяли эти собрания под свой контроль, и теперь те давали рядовым рабочим возможность разоблачать бесхозяйственность, расточительство и злоупотребления[3915].

Из материалов Шахтинского дела фактически следовало, что их начальники могут быть предателями[3916]. В откровениях «Правды» также утверждалось, что вредительство шло годами «под самым носом у „коммунистических вождей“». Молодые члены партии после таких понуканий ухватились за возможность обратить себе на пользу с трудом сдерживаемое классовое возмущение и классовые амбиции молодых пролетариев, не говоря уже о своих собственных. Согласно сводкам настроений, составлявшимся тайной полицией, после Шахтинского дела рабочие нередко указывали на аналогичные явления на их собственных предприятиях. «У нас на заводе большая бесхозяйственность, годные станки брошены в сарай, — говорил рабочий с ленинградского завода „Большевик“, согласно донесению от 24 марта 1928 года. — Это второй Донбасс»[3917]. Подобные настроения проникали и в деревню. «Где же были партия, профсоюзы и ОГПУ, если они десять лет позволяли водить нас за нос?» — спрашивал один сельский корреспондент в письме в «Крестьянскую газету», дополняя свои слова жалобами на местные следственные органы, не способные наказать «бюрократов» и «чуждые элементы», притеснявшие крестьян[3918].

Попытки рабочих создавать независимые организации по-прежнему безжалостно подавлялись, но отныне возмущение в рядах рабочих разжигали целенаправленно, причем не от случая к случаю, а в ходе шумных кампаний против врагов как за границей, так и внутри страны[3919]. Одно за другим проводились собрания, на которых «обсуждалось» вредительство в угольной промышленности и других отраслях, причем некоторые рабочие требовали, чтобы «вредителей» предали смерти; выступления инженеров и управленцев, называвших Шахтинское дело циничным поиском козлов отпущения, укрепляли подозрения в том, что специалисты, которым еще не предъявили обвинений, тоже могут быть виновны[3920]. В тех местах, где научно-технической интеллигенции не существовало — например, в отсталой Марийской автономной республике в Поволжье, — ОГПУ преследовало гуманитарную интеллигенцию (главным образом крестьянского происхождения) за такое преступление, как изучение и преподавание истории своего региона и народа[3921]. Классовая война возвращалась. Забыв о ставке Ленина на бедных крестьян, не говоря уже о ставке Столыпина на процветающих крестьян, Сталин собирался сделать ставку на молодых энергичных мужчин из городских низов, чтобы именно они встали во главе социалистического переустройства деревни, которую многие из них покинули совсем недавно. Налицо была многогранная технология правления: «борьба» велась не только против сельских кулаков, скрывающих хлеб, но и против классово чуждых «буржуазных» специалистов в городах и партийных функционеров, с готовностью шедших на сговор с врагами, либо пребывавших в бездействии, что приравнивалось к сговору. Эта массовая мобилизация проводилась под весьма соблазнительным лозунгом: режим не желал допустить, чтобы мечты рабочих были преданы забвению, погублены из-за недостатка бдительности, проданы за Иудины серебреники. Но эта кампания влекла за собой риск грандиозных сбоев в работе народного хозяйства, а ее исход был неопределенным[3922].

Тактическое отступление (апрель 1928 года)

Плачевные последствия арестов и самоубийств среди инженеров в промышленности волновали Сталина не больше, чем плачевные последствия принуждения по отношению к крестьянам. За день до отъезда из Москвы в Сибирь он писал на Украину Кагановичу, предупреждая, что не надо бояться использования кнута. «Многие из коммунистов думают, что нельзя трогать скупщика и кулака, так как это может отпугнуть от нас середняка, — указывал Сталин. — Это самая гнилая мысль из всех гнилых мыслей, имеющихся в головах некоторых коммунистов. Дело обстоит как раз наоборот». Он указывал, что принуждение должно было вбить клин между кулаками и крестьянами-середняками: «Только при такой политике середняк поймет, что перспектива повышения цен на хлеб есть выдумка спекулянтов <…> что связывать свою судьбу с судьбой спекулянтов и кулаков опасно, что он, середняк, должен выполнить перед рабочим классом свой долг союзника»[3923]. Но даже по данным самого ОГПУ, кулаки составляли лишь меньшинство арестованных, а аресты тех, кто не принадлежал к кулакам, порождали серьезное противодействие политике принуждения[3924]. Нарком юстиции Николай Янсон издал циркуляр, в котором чрезвычайные меры назывались «временными» и указывалось, что их применение прекратится к концу текущего сельскохозяйственного года (к июню 1928 года)[3925]. Но многие функционеры, включая и Рыкова, желали, чтобы с «чрезвычайщиной» было покончено немедленно. На этом фоне 6–11 апреля прошел совместный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии. В первый день его работы было сделано объявление о «Сочинском деле»: на протяжении трех лет партийные и советские руководители этого черноморского курорта якобы расхищали государственную собственность, использовали служебное положение для личного обогащения и предавались пьянству и распутству. Итогом расследования стало огромное число исключений из партии — 700 человек, почти 12 % Черноморской партийной организации. Некоторые из исключенных были героями гражданской войны[3926]. Таким образом, преследованиям при Сталине подвергались не одни только крестьяне.

В повестке дня пленума значились доклады о хлебозаготовках (Микоян) и о Шахтинском деле (Рыков): сочетание двух этих тем свидетельствовало о продуманной стратегии Сталина. Рыков 9 апреля попытался развеять сомнения в отношении Шахтинского дела, указывая, например, что работу ОГПУ контролировал Николай Крыленко из прокуратуры (два этих ведомства соперничали друг с другом) и что Томский, Молотов и Ярославский отправились в Донбасс, чтобы лично проверить все на месте. «Главный вывод заключается в том, что дело не только не было раздуто, но что оно больше и серьезнее, чем можно было ждать при раскрытии его», — отмечал Рыков, добавляя, что некоторые обвиняемые уже сделали признания: раньше они воевали за Деникина, а теперь работали на советскую власть, но обманывали ее, и в то же время пользовались громадными привилегиями. Неизвестно, верил ли сам Рыков в виновность обвиняемых по Шахтинскому делу или же просто считал, что оно принесет пользу, но так или иначе, он пытался не допустить, чтобы ситуация вышла из-под контроля. «Осуществить индустриализацию страны без специалистов мы не можем, — указывал он. — Тут мы необычайно отстали, и наше внимание к этому вопросу необычайно слабо»[3927]. Шестьдесят человек записалось на прения, в ходе которых Куйбышев выступал против травли специалистов, а Молотов в ответ проводил твердую сталинскую линию[3928].

Сам Сталин, взяв слово утром 10 апреля, отметил, что буржуазные специалисты, замешанные в Шахтинском деле, получали деньги от русской эмиграции и западных капиталистических организаций, и заявил, что налицо попытка «экономической интервенции», а вовсе не несчастные случаи на производстве. После разгрома оппозиции, — указал он, — партия была готова предаваться благодушию, но она не должна терять бдительности. «Глупо было бы предположить, что международный капитал оставит нас в покое, — напоминал Сталин. — Нет, товарищи, это неверно. Классы существуют, международный капитал существует, и он не может смотреть спокойно на развитие страны строящегося социализма». По его словам, перед Советским Союзом открывались два пути: либо и впредь осуществлять революционную политику и заниматься сплочением мирового рабочего класса и колониальных народов вокруг СССР, на каждом шагу сталкиваясь при этом с противодействием со стороны международного капитала, либо отступить — и в этом случае международный капитал «не прочь будет „помочь“ нам в деле перерождения нашей социалистической страны в „добрую“ буржуазную республику». Англия предлагала разделить Персию, Афганистан и Турцию на две сферы влияния, но мог ли СССР пойти на такую уступку? Общий возглас: «Нет!». Соединенные Штаты потребовали, чтобы СССР отказался от политики мировой революции — мог ли СССР пойти на такую уступку? Общий возглас: «Нет!». СССР мог бы установить «дружественные» отношения с Японией, если бы согласился разделить с ней Маньчжурию — мог ли СССР согласиться на такую уступку? «Нет!» И так далее. Отказаться от государственной монополии на внешнюю торговлю, выплатить империалистические военные долги царского и Временного правительств? «Нет!». Отказ СССР пойти на подобные уступки, по словам Сталина, стал толчком к «экономической интервенции» международного капитала, обратившегося к помощи внутренних врагов — отсюда и Шахтинское дело. Все это звучало достаточно осмысленно.

Сталин упомянул, что видел пьесу молодого «пролетарского» драматурга Владимира Киршона (г. р. 1902) «Рельсы гудят». Ее главным героем был директор завода — коммунист и выходец из рабочих. Пытаясь реорганизовать работу гигантского завода, он понял, что ему нужно реорганизовать людей, в том числе и самого себя. «Посмотрите эту пьесу, и вы увидите, что директор-рабочий является страдальцем, которого надо поддерживать всячески», — советовал Сталин, добавляя, что «Его подкарауливают нэпманы, под него подкапывается тот или иной спец[иалист], его атакует жена, и, несмотря на это, он выдерживает борьбу»[3929].

Пленум принял резолюцию, дословно повторявшую сделанные Сталиным в связи с Шахтинским делом заявления об иностранной подготовке «к интервенции и к войне с СССР»[3930]. Политическая машина партии сработала четко: начальник украинского ОГПУ Балицкий втайне извещал Ягоду, что допросы по Шахтинскому делу полностью подтвердили «выводы тов. Сталина в его докладе на Пленуме» относительно «подготовки интервенции»[3931]. Каганович, партийный босс на Украине, докладывал об этих же результатах Сталину, призывая к тому, чтобы партия усиливала «роль ГПУ», а для этого требовалось, чтобы в промышленных трестах имелись «уполномоченные ГПУ — что-то вроде транспортных органов ГПУ»[3932]. Каганович отлично знал, что нужно Сталину.

Сталин, ленинец до мозга костей, неуклонно гнул свою линию по Шахтинскому делу, но в том, что касается хлебозаготовок, он объявил тактическое отступление[3933]. Его позиция по-прежнему опиралась на наличие большинства голосов в политбюро, и он пошел на уступки Рыкову — который в конце концов все же смирился с Шахтинским делом — с тем, чтобы не утратить голосов Ворошилова, Орджоникидзе и Калинина. В резолюции пленума о деревне упоминалось кулацкое «влияние» на хлебозаготовки, но подчеркивалось, что «В основе <…> затруднений лежало резкое нарушение рыночного равновесия» — здесь просматривалась рыковская линия. Отовсюду шли жалобы на эксцессы, связанные с чрезвычайными мерами: к середине апреля по всему Союзу было арестовано 16 тысяч человек, включая 1864 арестованных по статье 58 (контрреволюция), и пленум своей резолюцией покончил с применением статьи 107 к крестьянам, не сдающим зерно[3934]. Более того: должностные лица, преследовавшие некулаков («нарушения классовой линии»), сами подверглись преследованиям: некоторые из них предстали перед судом и даже были расстреляны[3935]. Это был поразительный поворот.

Низшие партийные функционеры, просматривавшие газеты на предмет мелких различий в опубликованных речах главных вождей, начали шептаться о конфликте между Сталиным и Рыковым. «Я думаю, что о фракциях Рыкова и Сталина пишут оппозиционеры (скрытые), которые всегда проникают на собрания активов», — написал Сталин в записке Ворошилову на заседании политбюро в апреле 1928 года[3936]. Не исключено, что это было то же самое заседание (23 апреля), на котором Сталин решительно поставил вопрос о создании гигантских совхозов — новых хозяйств, которых раньше не было, — на целинных землях в северном Казахстане, на Урале, в Южной Сибири, на Северном Кавказе и даже на Украине. Он взял за образец крупную механизированную ферму (95 тысяч акров) Томаса Кэмпбелла в Монтане — возможно, крупнейшую и наиболее продуктивную ферму в мире[3937]. Когда Калинин, сторонник совхозов, отметил, что они могут дополнять существующие хозяйства (которые в конечном счете подлежали коллективизации), Сталин дважды прерывал его одобрительными репликами[3938]. Иными словами, отступление Сталина было лишь частичным. Он добился того, что пленум признал право партии на возвращение к чрезвычайным мерам, если этого потребует ситуация. После пленума Сталин заявил Московской партийной организации (13 апреля), что хотя кризис «ликвидирован», если «капиталистические элементы начнут опять „финтить“», статья 107 снова будет пущена в ход[3939].

Сталину не пришлось долго ждать: объемы хлебозаготовок в апреле составили всего одну пятую от мартовских и одну десятую от февральских; крестьяне избегали чиновников и продавали хлеб на базаре по ценам, в пять раз превышавшим государственные. Право на ошибку в советской экономике уменьшилось в результате неверных действий властей и общего несоответствия между рыночной экономикой и социалистическим режимом. Некоторые регионы — особенно Украина и Северный Кавказ — пострадали от засухи и неурожая. В северном Казахстане непогода и неурожай вынудили многие домохозяйства закупать на рынках продовольствие для собственного потребления, что привело к скачку цен; но когда начался сбор урожая, с рынков исчезло зерно, предназначенное для продажи. На дорогах были установлены заставы, чтобы не пропускать зерно в те регионы, где выдался неурожай, в то время как преуспевающие крестьяне — у которых зерно было, — отказывались продавать его по установленным низким ценам и в то же время боялись продавать его по высоким рыночным ценам. Некоторые бедные крестьяне спрашивали, почему на кулаков не надавили сильнее[3940]. Начиная с 24 апреля был поспешно проведен ряд совещаний с участием местных партийных боссов под председательством и руководством Молотова и Микояна: некоторые местные боссы призывали вернуться к применению статьи 107 и причислять к кулакам, под которыми раньше понимались те крестьяне, у которых имелось не менее 36 тонн зерна, тех, у кого было 12 или даже 7 тонн зерна, а также критиковали предложения о крестьянской амнистии и преследовании тех должностных лиц, которым удалось добыть хлеб. Один местный партийный секретарь потребовал положить конец шедшим в печати дискуссиям об «эксцессах», которые, по его словам, порождали «демобилизационные настроения»[3941]. Молотов, как всегда, вторя Сталину, заявил им, что «нередко кулаки пишут в Москву, выдавая себя за бедняков. Понимаете, кулаки лучше всех прочих знают, как обвести Москву вокруг пальца»[3942]. Не все шагали в ногу: некоторые местные партийные боссы выражали хорошо обоснованный скептицизм в отношении того, что у крестьян имеется необходимое стране зерно, в то время как за кулисами шла борьба за то, чтобы свернуть с курса на принуждение[3943]. Но в условиях падения объемов хлебозаготовок, обозначившегося уже к 26 апреля, политбюро постановило возобновить применение статьи 107 к производителям хлеба[3944].

1928 год был годом тщетных надежд на то, что Сталин отступится, но свидетельства его решимости были повсеместными. В составлявшихся тайной полицией сводках настроений в деревне, в полном соответствии с веяниями, все реже упоминались ножницы цен, дефицит промышленных товаров и прочие факты и все чаще шла речь о «саботаже» и «классовых врагах»[3945]. Порой сигналы о том, что Сталин разминает мышцы, непреднамеренно приобретали комический характер. Например, местные отделения ОГПУ время от времени отправляли сводки политических настроений региональным партийным комитетам и советам, но 16 мая 1928 года Ягода разослал циркуляр с пометкой «совершенно секретно», в котором сетовал на то, что «в сводках, рассылаемых <…> по местным учреждениям, злоупотребляют упоминаниями имен ответственных партийных работников», из-за чего возникали «ложные впечатления», будто эти функционеры находятся под пристальным надзором на предмет того, что и кому они говорят. «Необходимо поэтому устранить не только упоминание имен ответственных работников во внешних сводках, а избегать этого даже в сводках внутреннего характера»[3946]. Слежка тайной полиции за функционерами режима — несомненно, это было ложное впечатление!

Показательный процесс

В Советском Союзе еще не было такого сенсационного зрелища, как Шахтинский процесс, начавшийся 18 мая 1928 года среди мраморных стен в Колонном зале Дома союзов и продолжавшийся 41 день[3947]. Это был первый крупный общесоюзный публичный процесс с 1922 года, но своими масштабами он далеко превосходил предыдущий. Другим процессам 1928 года, призванным преподать стране политические уроки, таким как военный трибунал, разбиравший дело о мнимой англо-финской «шпионской сети» в ленинградской пограничной зоне, было очень далеко до Шахтинского процесса по накалу страстей и значению[3948]. Ради максимальной гласности он проходил в Москве; его ход освещали почти 100 специально отобранных зарубежных и советских журналистов[3949]. В зале суда, стены которого были затянуты красной тканью, побывало почти 30 тысяч жителей страны (по утверждениям партии, 100 тысяч) — рабочих, комсомольских активистов, иногородних делегаций. «В зал с шумом втекали людские толпы, спеша занять самые удобные места, — писал корреспондент из Америки. — Ложи постепенно заполнялись дипломатами, влиятельными чиновниками и другими привилегированными зрителями — там непрерывно кланялись друг другу и обменивались рукопожатиями»[3950]. На процессе председательствовал Андрей Вышинский, обращавший на себя внимание своим костюмом и пенсне; главный прокурор Николай Крыленко носил охотничью куртку, брюки-галифе и гамаши. Процесс снимали для киножурналов и специального документального фильма, и бритая голова Крыленко блестела в свете юпитеров[3951]. Из зала суда велись радиорепортажи. Шахтинский процесс держал в напряжении всю страну.

Само собой, капиталистов в стране больше не было, потому их роль досталась дореволюционным инженерам и управленцам[3952]. Из 53 подсудимых 20 признали свою вину, 11 признали обвинения частично, а остальные заявляли о своей невиновности. Те, кто отвергал обвинения, не скрывали неприязни к советскому режиму или неверия в построение социалистической мечты, но заявляли, что все равно трудились добросовестно, будучи профессионалами; тем не менее то, что они сознавались во враждебных взглядах, воспринималось как доказательство их участия в саботаже. Крыленко зачитывал заявления, сделанные якобы рабочими, о дурном обращении со стороны этих «кровопийц рабочего класса»[3953]. Он «с начала до конца играл на публику, — впоследствии вспоминал один просоветски настроенный иностранный корреспондент. — Он никогда не упускал случая покрасоваться перед аудиторией, отобранной полицией, и сорвать аплодисменты. Порой вместе с ликующей толпой аплодировали даже некоторые из подсудимых»[3954]. Но признания обвиняемых не сходились друг с другом в том, что касалось даты создания контрреволюционной «организации». Хореография процесса нарушилась еще сильнее, когда немецкий специалист Макс Майер (г. р. 1876) заявил Вышинскому, что подписал свое признание только из-за того, что был утомлен ночными допросами и не знал русского (и потому не понимал, что именно подписывает). Когда же Вышинский потребовал от Майера подтвердить виновность советского гражданина Абрама Башкина, Майер назвал Башкина самым добросовестным из всех известных ему советских инженеров, полностью сконцентрированном на использовании импортных турбин; Башкин, сидевший в клетке для подсудимых, неожиданно крикнул, что его собственное признание в вине (сделанное несколькими минутами ранее) было ложью. Вышинский объявил перерыв. Примерно сорок минут спустя Башкин вновь выразил согласие с возведенными на него обвинениями[3955].

Согласно всеобщей точке зрения, невиновный человек не стал бы делать подобных признаний. Более того, за этими манипуляциями скрывались соображения, частично поддающиеся проверке. Еще в марте 1927 года был арестован начальник отдела ВВС по иностранным концессиям, обвинявшийся в том, что он преднамеренно закупал у фирмы Junkers авиационные запасные части низкого качества и по завышенной цене, тем самым обеспечив немецкой фирме крупную дополнительную прибыль, положив в свой карман хорошую мзду и нанеся ущерб безопасности СССР. Кроме того, этого чиновника обвиняли в том, что у себя на частной квартире он делился с немцами сведениями о состоянии советской авиационной промышленности, что уже выходило за рамки обычных профессиональных разговоров с коллегами и было расценено как шпионаж. Через два месяца после ареста этот функционер был расстрелян вместе с его предполагаемыми сообщниками. Специалисты царской эпохи, побуждаемые банальными денежными мотивами, могли сговориться с иностранцами и воспользоваться технической неграмотностью и коррумпированностью плохо образованных советских служащих из надзорных органов. Разумеется, сверхъестественно недоверчивый Сталин предполагал, что еще одним мотивом были враждебные классовые интересы. Так или иначе, буржуазные инженеры в потенциале обладали большим влиянием, и Сталин не видел иных мер воздействия, чем жесткое запугивание[3956].

Ключевыми фигурами так называемого Московского центра стали Лазарь Рабинович (г. р. 1860), Соломон Именитов (г. р. 1865), московский представитель Донецкого угольного треста, обвинявшийся в недонесении об известных ему фактах контрреволюционной деятельности, и Николай Скорутто (г. р. 1877), функционер Высшего совета народного хозяйства, возвращавшийся из США через Берлин, где он узнал об аресте своих коллег, но все равно прибывший в Москву. Скорутто уведомил суд о том, что он сделал признание, но, по словам очевидца-журналиста, «зал суда был взбудоражен таинственным восклицанием из ложи, где сидели родственники заключенных <…> „Коля! — кричала женщина. — Коля, милый, не лги! Не надо! Ты же знаешь, что ты невиновен!“». Скорутто упал в обморок. Вышинский сделал перерыв. Через десять минут Скорутто снова заговорил, заявив, что решил отозвать свое признание. «Я надеялся, что суд проявит ко мне больше снисходительности, если я признаю свою вину и буду обвинять других», — сказал он[3957]. Рабинович, как и Именитов, отвергал все обвинения. «Я абсолютно не виновен, мне раскаиваться не в чем, просить не о чем», — заявил он. Не кто иной, как Ленин, поручил Рабиновичу как главе всей советской угольной промышленности заняться восстановлением угольных шахт, разрушенных во время гражданской войны. «У меня за плечами 50 лет полного доверия, уважения и почета, как результат моей общественной и частной жизни. Я открыто смотрел всем в глаза. По мере своих сил я служил делу пролетариата; он отнесся ко мне с полным доверием, дал мне хорошую обстановку работы. Моя работа была добросовестна до конца. Я ничего не знал о вредительстве»[3958]. Но Рабинович был выпускником петербургского Горного института и его работа началась в 1884 году; кроме того, он заседал в царской Думе в качестве депутата от кадетов — что было prima facie доказательством наличия у него враждебных классовых интересов. Для Рабиновича требовали смертной казни. Его осудили на шесть лет: «Я сплю в тюрьме таким же спокойным сном, как в собственной постели. Совесть у меня чиста и бояться мне нечего»[3959]. (Он так и умер в тюрьме.)

Немецкий посол фон Брокдорф-Ранцау, который благодаря своему росту якобы был «самым заметным» сановником в отделении для иностранцев, страдал от рака горла, но отказался уехать из Москвы для срочного медицинского лечения (впрочем, он бросил пить коньяк)[3960]. Графа злило то, что на скамье подсудимых не было ни французов, ни поляков — одни только немцы, — и он сетовал на то, что такое скверное обращение советских властей с его согражданами стало возможным из-за его собственного стремления любой ценой сохранить отношения между двумя странами. Все же по крайней мере «Известия» (29.05) пытались слегка сгладить агрессивность Сталина словами о том, что «на скамье подсудимых сидит не германское государство, не германская промышленность и не германские фирмы, как таковые, а отдельные германские граждане». Во время процесса в Германии прошли выборы, которые имел в виду Сталин, когда давал добро на арест немцев. Главными победителями стали социал-демократы, получившие 9,2 миллиона голосов (30 % от числа поданных), в то время как немецкие коммунисты тоже улучшили свое положение, набрав 3,2 миллиона голосов и тем самым преодолев 10-процентный барьер и выйдя на четвертое место. Введенный после «пивного путча» запрет на Нацистскую партию был снят, но она получила всего 2,6 % голосов. 31 мая Ворошилов писал Сталину, что немецкое верховное командование снова рекомендовало взять в том году на учебу восьмерых советских офицеров; кроме того, немцы хотели прислать на советские маневры шестерых наблюдателей, включая генерала фон Бломберга. Ворошилов расценивал это как стремление немцев и впредь держать под надзором растущую мощь Красной армии и утверждал, что «немцы <…> считают Красную Армию достаточно сильной, чтобы в случае столкновения справиться с Польшей и Румынией». Он рекомендовал принять немецкое предложение и прилагал к письму список кандидатов из числа офицеров Красной армии для их отправки в Германию в порядке обмена. Сталин дал согласие[3961]. Впрочем, ни одна из этих мер так и не приблизила его к получению средств для индустриализации страны и приобретения новейших технологий.

С высокой трибуны (май — июнь 1928 года)

Новая весенняя волна принудительной скупки хлеба вызвала резкий прирост цен, длинные очереди и отдельные очаги голода. В крупных городах маячил призрак карточной системы[3962]. Пытаясь донести до верхов безысходность и гнев, вызванные тем, что вооруженные отряды уже во второй раз за короткий промежуток времени приступили к поискам «скрываемого» хлеба, функционер с Урала сообщал о старике, повесившемся от отчаяния: «Его сын показал комиссии все запасы. На 14 человек им оставили 2 пуда [32 кг] хлеба. 80-летний человек решил, что он будет лишним ртом <…> Меня больше всего волнуют дети. Какое у них будет представление о Советской власти, когда от одного появления ее представителей в доме страх и слезы»[3963].

ОГПУ приказало своим сельским осведомителям — которых по всему Союзу насчитывалось 8596 человек — обращать пристальное внимание на «антисоветскую агитацию» в частных деревенских кабаках и женских очередях[3964]. В некоторых местностях вводились импровизированные карточки на то продовольствие, которое имелось в наличии. Сырцов писал из Сибири (24 мая 1928 года), что у крестьян больше нет зерна и что голод угрожает городам в самой Сибири[3965]. Сталин отправил в Новосибирск Станислава Косиора, который взял с собой своего помощника Александра Поскребышева — который вскоре станет главным помощником Сталина. 3 июня на организованном Сибирским партийным комитетом «совещании по хлебозаготовкам», на которое были созваны функционеры из всех сибирских регионов, а также из Казахстана и с Урала, Косиор подчеркнул необходимость дальнейшего нажима на кулаков посредством статьи 107[3966]. По стране в целом итоги хлебозаготовок за сельскохозяйственный год, кончавшийся в июне 1928 года, в конечном счете оказались лишь немногим хуже, чем годом ранее (10,382 вместо 10,59 миллиона тонн)[3967]. Но возобновившиеся в конце апреля «чрезвычайные меры», наложившиеся на засуху, еще сильнее дезорганизовали внутренний хлебный рынок[3968]. К июню режиму вновь пришлось начать импорт хлеба. Что самое тревожное, многие крестьяне не имели возможности купить семенное зерно[3969]. Прочие просто не желали производить сев, невзирая на секретные циркуляры и увещевания в печати[3970].

Но Сталин не отступался. 28 мая 1928 года он посетил Институт красной профессуры, расположенный в бывшем Лицее цесаревича Николая на Остоженке, 53; также были приглашены избранные студенты из Коммунистического университета им. Свердлова, Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук и Коммунистической академии, причем в приглашениях не называлось имя лектора, что подогревало интерес к этому мероприятию. В ходе подготовки к нему «уборщицы мыли и натирали „во внеочередном порядке“ полы. Рабочие чистили двор. Библиотекарши выставляли лучшие книги. Трубочисты лазили по крышам, профессора заняли очередь у парикмахера», как вспоминал молодой чеченский коммунист из числа студентов института, добавлявший, что начальство повесило в вестибюле написанный маслом портрет Сталина в полный рост, однако его голова, «неуклюже вырезанная, видимо, каким-то тупым предметом <…> валялась тут же, на полу». Вандалы повесили на грудь нарисованному Сталину лозунг, составленный из букв, вырезанных из газеты: «Пролетариату нечего терять, кроме головы Сталина. Пролетарии всех стран, радуйтесь!»[3971].

Вместо изуродованного портрета быстро повесили новую картину, изображавшую Сталина рядом с Лениным в Горках в 1922 году. Кто совершил акт вандализма, неясно. Троцкий и левые были чрезвычайно популярны в институте, хотя большинство студентов, придерживавшихся левых взглядов, было из него исключено. Впрочем, чего студенты, возможно, не понимали, так это того, что Сталин собирался выступить с самой агрессивной левацкой речью в своей жизни. Лекция Сталина, называвшаяся «На хлебном фронте», воспроизводила доселе неизвестный дивный новый мир, который Сталин открыл перед своими слушателями 20 января 1928 года в Новосибирске.

Сталин снова обрисовал заманчивый план немедленной и полномасштабной модернизации сельского хозяйства и перехода к крупным хозяйствам — но не к отдельным кулацким хозяйствам, а к колхозам. «Сталин говорил тихо, монотонно и с большими паузами, — вспоминал коммунист из Чечни. — Конечно, у Сталина был грузинский акцент, что было особенно заметно в тех случаях, когда он волновался». Он «говорил уже около двух часов подряд, часто пил воду. И когда он очередной раз потянулся к графину, воды уже не оказалось. В зале раздался смех. Кто-то из президиума подал Сталину новый графин — Сталин жадно выпил почти полный стакан и, обращаясь к аудитории, лукаво посмеялся и сам: — Вот видите, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Впрочем, могу обрадовать вас, я кончил. Раздались аплодисменты». После десятиминутного перерыва Сталин ответил на записки, в некоторых случаях довольно наглые: насколько известно, один студент задавал вопрос о предсмертной записке покончившего с собой Адольфа Иоффе, сторонника Троцкого, другой спрашивал, зачем ОГПУ содержит в рядах партии осведомителей (оба эти вопроса остались без ответа). Собравшиеся студенты также интересовались последствиями речи Сталина для нэпа; на это Сталин ответил отсылкой к ленинскому учению о диалектике и тактике. «Оказывается, мы присутствовали при историческом событии, — задним числом отмечал коммунист из Чечни. — Сталин изложил нам впервые свой план будущей „колхозной революции“»[3972]. Речь была опубликована в «Правде» (2 июня 1928 года)[3973].

Молодежь наряду с рабочим классом представляла собой главную аудиторию Сталина с его планами скорейшего скачка в социализм. Численность комсомола выросла с 22 тысяч человек (в конце 1918 года) до 2 миллионов с лишним (из почти 30 миллионов молодых людей страны), что сделало его массовой организацией. К концу 1920-х годов около трети членов партии были выходцами из Комсомола[3974]. Аппарат Сталина отправлял воинствующих комсомольцев наряду с другими в деревни, где те на глаз определяли величину «излишков», били крестьян по голове револьверами и держали их запертыми в отхожих местах, пока те не соглашались выдать скрываемое зерно. Наряду с этим в мае и июне вновь произошел всплеск арестов по статьям 107 и 58, это провоцировало начало спонтанного «раскулачивания». Многие крестьяне бежали в соседние города или другие регионы; некоторые даже вступали в колхозы, опасаясь, что в противном случае они умрут с голоду. Но некоторые крестьяне оказывали организованное сопротивление. «Не выдавать властям запасы хлеба в деревне», — постановила группа крестьян из Бийского района в Западной Сибири, в который Сталин нанес скрытный визит в начале года. Партийные функционеры пытались воспрепятствовать крестьянским сходкам, но в Бийске один из крестьян-бедняков явился в сельский совет и заявил председателю: «Раздайте хлеб нам, крестьянам-беднякам. Если вы этого не сделаете, мы отберем его силой. Первым делом мы пойдем к партийному секретарю, и если он не отдаст нам хлеб добровольно, мы убьем его. Мы должны забрать себе весь хлеб и основать чистую советскую власть, без коммунистов». В других местах крестьяне якобы говорили: «Возьмем вилы и уйдем в партизаны»[3975]. Ходили слухи об иностранном вторжении, о возвращении белых. «Крестьянство находится под гнетом бандита Сталина, — гласило письмо, полученное правительством Рыкова в июне 1928 года. — Самый беднейший крестьянин или рабочий является вашим врагом»[3976].

Осадное положение, которое навязывал стране Сталин, само порождало доказательства его необходимости: ОГПУ доносило о распространении «кулацких» настроений, украинских «националистических» настроений и «крестьянских» настроений в армии[3977]. Общий кризис, которого опасался Рыков, становился реальностью.

Сталин перестал разговаривать с Бухариным, как нередко отказывался разговаривать со своей женой Надей, — эта пытка молчанием в случае Бухарина озадачивала его и выводила из себя, поскольку он считал себя человеком, близким к Сталину[3978]. В мае и еще раз в начале июня 1928 года Бухарин писал адресованные Кобе письма, пытаясь достучаться до него. «Я считаю внутреннее и внешнее положение страны очень тяжелым», — писал он, добавляя, что способен увидеть отсутствие продуманного плана действий, идет ли речь о налогах, промышленных товарах, ценах, импорте или чем-либо еще. Впереди уже маячила новая жатва. Бухарин с недоумением подчеркивал, что считает скандальным утверждения такого уважаемого теоретика марксизма, как Ян Стэн, о том, что «XV съезд партии ошибался, что троцкисты оказались правыми и оправданными историей». Собственно говоря, писал Бухарин, «Наши экстраординарные меры (необходимые) идейно уже превратились, переросли в новую политическую линию». В заключение Бухарин заявлял, что после грядущего конгресса Коминтерна и съезда Китайской коммунистической партии, который должен был состояться в Москве, он будет «готов уйти куда угодно без всяких драк, без всякого шума и без всякой борьбы». Из письма Бухарина становится ясно, что он просто не верил в способность Сталина произвести необратимый поворот стратегического курса в сторону резкого полевения. «Нас не вывезут колхозы, которые будут еще только „строиться“ несколько лет, — писал Бухарин. — Оборотного капитала и машин мы им не сможем дать сразу»[3979].

Сталин ему не ответил[3980]. Однако 27 июня на заседании политбюро разразилась свара, когда Бухарин, Томский и Рыков объявили партийную политику провалившейся, а Молотов осудил их заявление как «антипартийное», что было весьма зловещей формулировкой[3981]. На этом же или, может быть, на следующем заседании политбюро, на котором Сталин создал комиссию по выработке компромисса, в состав которой вошли он сам и Рыков, возможно, произошло самое ожесточенное на тот момент столкновение между Сталиным и Бухариным. В итоге Сталин соизволил принять Бухарина у себя в кабинете. «…мы с тобой Гималаи — остальные ничтожество», — польстил Сталин Бухарину, как утверждается в мемуарах жены Бухарина. На последующем заседании политбюро, когда Сталин набросился на Бухарина, тот прилюдно припомнил Сталину эту лесть, включая и слова о том, что прочие — «ничтожество». Сталин, выйдя из себя, закричал: «Врешь! Ты это выдумал, чтобы натравить на меня членов политбюро»[3982].

Второе тактическое отступление (июльский пленум 1928 года)

В стране по-прежнему тлел крестьянский гнев. «Высший уровень власти опирается на обман — так считают все в низах», — писал один крестьянин 4 июля 1928 года в «Крестьянскую газету», добавляя: «Какая жалость, что товарищ Ленин умер. Он умер слишком рано, не успев довести это дело до конца. И потому, товарищи из правительства, в случае войны не слишком доверяйте крестьянам <…> Нашим хлебом кормят Англию, Францию и Германию, а крестьяне уже неделю сидят и ходят голодные»[3983]. В тот же день начал работу очередной совместный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии, причем его первые несколько дней были посвящены делам Коминтерна. Затем, 6 июля, с мрачным докладом выступил Микоян. Он отмечал, что в том, что касается внешней торговли, налицо «чрезвычайно напряженное положение, более напряженное, чем за два последних года». Добыча нефти существенно превышала внутреннее потребление, однако экспорт нефти не приносил тех же доходов, что и экспорт зерна (это же относилось к экспорту леса, мехов, сахара и хлопка). На экспорте хлеба основывался индустриальный рывок царского времени. Микоян уныло отмечал, что реально экспорт в состоянии достигнуть не более трети от экспорта царской эпохи, если только в Советском Союзе не случится чудесный многократный рост урожайности[3984]. В верхних слоях партии зрело недовольство[3985].

Уже после полуночи, в 1.30 ночи 7 июля, Андрей Вышинский зачитал в Колонном зале приговоры, вынесенные по Шахтинскому делу. Четверо из 53 подсудимых, включая двух немцев — Эрнста Отто и Макса Майера, — были оправданы. Еще четверо были признаны виновными, но получили условный приговор — в их число вошел и Вильгельм Бадштибер (оправданный по статье 58, но осужденный за взяточничество по статье 53). Отто и Майер, выпущенные через два часа, отправились в резиденцию посла; Бадштибер, тоже вышедший на свободу, был уволен руководством фирмы Knapp и не пожелал возвращаться в Германию. Граф Брокдорф-Ранцау наконец отбыл из Москвы; чтобы проводить его, на вокзал не явился ни один человек из наркомата иностранных дел[3986]. Генеральный прокурор Крыленко требовал смертной казни для 22 человек, восклицая «Расстрел!» после упоминания имени каждого из них во время своей заключительной речи; в итоге к расстрелу было приговорено 11 человек, но для шести из них казнь заменили тюремным заключением. Всего в тюрьму отправилось почти сорок человек, большинство из них — на срок от четырех до десяти лет, хотя многие получили от одного до трех лет. Организация подобного показательного процесса даже в условиях цензуры и выдачи приглашений только иностранцам оказалась очень непростым делом: режим так и не выпустил стенограмму этого ущербного спектакля отдельным изданием[3987]. Тем не менее в брошюре с изложением итогов процесса, изданной для агитаторов, подчеркивалось, что вредительство было в итоге предотвращено благодаря силе пролетариата, и содержался обращенный к партии призыв налаживать тесную связь между рабочими и производством, усиливать самокритику в целях борьбы с бюрократизмом, становиться более бдительными «комиссарами», контролирующими буржуазных специалистов, и готовить новые советские инженерные кадры[3988]. Сталин впоследствии утверждал, что Шахтинский процесс помог «повысить готовность рабочего класса к действию»[3989].

На пленуме вечером 9 июля Сталин разделался со всеми критиками. Политбюро, заявил он, прибегло к чрезвычайным мерам лишь потому, что сложилась действительно чрезвычайная ситуация — «резерва не было», — и меры принуждения, по его словам, спасли страну. «Не правы те, которые думают, что чрезвычайные меры плохи при всяких условиях»[3990]. Затем он резко перешел к теме большой стратегии. В то время как Англия провела индустриализацию благодаря своим колониям, Германия финансировала ее за счет контрибуции, полученной в результате Франко-прусской войны 1870–1871 годов, а США использовали займы, полученные в Европе, у СССР не было ни колоний, никто не платил ему контрибуций и не давал долгосрочных займов, и потому оставалось полагаться только на «внутреннее накопление». На это Сталину не мог ничего возразить ни один большевик. Но Сталин постарался довести следствия, вытекающие из большевистской позиции, до логического конца. Крестьянство «платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары от промышленности, это во-первых, и недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты, это во-вторых, — откровенно объяснял он. — Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе крестьянство. Это есть нечто вроде „дани“, нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии, обеспечить индустрию для всей страны». Сталин не стремился приукрасить ситуацию: «Дело это, что и говорить, неприятное. Но мы не были бы большевиками, если бы замазывали факт и закрывали глаза на то, что без этого добавочного налога на крестьянство, к сожалению, наша промышленность и наша страна пока что обойтись не могут»[3991]. Впрочем, невзирая на эту на первый взгляд железную логику, прозвучавшее в его речи слово «дань» — не попавшее в то время в печать — вызвало у слушателей смешанные чувства[3992].

Сталин отверг другие варианты, такие как предложение присутствовавшего на пленуме Сокольникова поднять цену, по которой у крестьян покупали хлеб (на 25 %). «Нужно ли уничтожить „ножницы“ между городом и деревней, все эти недоплаты и переплаты? — спрашивал Сталин в своем, уже ставшем узнаваемым, стиле. — Да, безусловно, нужно уничтожить. Можем ли мы их уничтожить теперь же, не ослабляя нашу промышленность, а значит, и наше народное хозяйство? Нет, не можем»[3993]. По видимости, к этому и сводилась суровая «логика» ускоренной индустриализации: отказ от уступок рынку в пользу взиманию «дани», по крайней мере в данный момент. Могла ли «дань» стать постоянной? Сталин ничего не сказал на этот счет. Правда, он изобразил лежащий впереди путь как еще более трудный. «…по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов <…> политику подавления сопротивления эксплуататоров, — утверждал он. — Не бывало и не будет того, чтобы отживающие классы сдавали добровольно свои позиции, не пытаясь сорганизовать сопротивление <…> продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы»[3994].

Ленин еще в годы гражданской войны выдвинул идею о том, что сопротивление со стороны непримиримых врагов будет нарастать по мере приближения их поражения[3995]. А еще раньше, еще до того, как кто-либо услышал имя Сталина, Георгий Плеханов, отец русского марксизма, отмечал, что капиталисты, осознав, что они являются исторически обреченным классом, усилят сопротивление[3996]. Несмотря на это, заявление Сталина об «обострении классовой борьбы», как и использованное им слово «дань», поразило многих присутствующих как неортодоксальное. Но Сталин отозвался о решении крестьян не продавать свою продукцию государству по низким фиксированным ценам как о «хлебной стачке», указав, что это ни много ни мало как «первое, в условиях нэпа, серьезное выступление капиталистических элементов деревни против Советской власти»[3997]. Сталин в большей степени, чем какая-либо другая фигура, годами делал упор на ситуацию капиталистического окружения, враждебность капиталистических классовых элементов внутри СССР и угрозу со стороны новой нэповской буржуазии (кулаков), связь между внешними и внутренними врагами, опасность новой «интервенции» — одним словом, все то, из чего складывалось Шахтинское дело. Оно представляло собой колоссальный fait accompli[3998], не меньший, чем поездка в Сибирь. При этом по одному из тех сверхъестественных совпадений, которые всегда сопровождают удачно осуществляемую стратегию — то есть импровизацию в определенном стратегическом направлении — пять смертных приговоров по Шахтинскому делу были приведены в исполнение в тот же самый день, когда Сталин выступал на пленуме.

И все же Шахтинский процесс уже был в прошлом и путь к выходу из режима «чрезвычайщины» оставался открытым. Сразу же после Сталина, утром 10 июля, выступил Бухарин. Он все еще так боялся того, что попадется в ловушку, если даст Сталину повод обвинить его в «оппозиции» к линии Центрального комитета, что отказался высказывать свои возражения, по сути упустив шанс донести свою точку зрения до большой, высокопоставленной аудитории численностью более чем в 160 человек, включая гостей[3999]. Бухарин признавал, что кулаки представляют собой угрозу и на них надо давить и даже экспроприировать — иными словами, что меры принуждения в деревне были в какой-то степени уместными. Он признавал, что было необходимо строить социализм, проводить индустриализацию страны, бдительно противостоять вредительству. А Сталин, мастер тактики, притупил критические стрелы со стороны Бухарина своим отступлением на апрельском пленуме 1928 года, которое он мог ставить себе в заслугу, даже не имея нужды следовать этим курсом благодаря сочетанию спровоцированных событий (сокращение поставок хлеба, вызванное мерами принуждения) и манипуляций (Шахтинское дело). Бухарин, осаждаемый верными Сталину людьми, не дававшими ему говорить, требовал, чтобы пленум обсуждал факты, и упомянул примерно о 150 крупных акциях протеста по всей стране, включая «бунт в Семипалатинске», «погромчики на Ленинградской и Московской бирже [труда]», «восстание в Кабарде», действительно имевшие место, как и многое другое[4000]. Собственно говоря, с 20 мая по 15 июня 1928 года на биржах труда в разных городах было зафиксировано 13 кровавых конфликтов[4001]. Бухарин ссылался на письма из деревни и от рабочих корреспондентов, судя по всему, присылавшиеся в «Правду», где он по-прежнему номинально числился главным редактором, но в то же время он утверждал, что только недавно узнал о многих из этих тревожных указаний на брожение в обществе, и то лишь потому, что лично явился в ОГПУ и просидел там два дня, читая сводки политических настроений (которые вообще-то должны были пересылаться в политбюро). Косиор крикнул: «За что вы его [Бухарина] посадили в ГПУ?» (Смех.) Менжинский ответил: «За паникерство». (Смех.)

Бухарин, исходя из свидетельств о массовом недовольстве и социальной нестабильности, требовал отмены чрезвычайных мер. «Навсегда…?» — крикнул кто-то. Бухарин допустил, что порой чрезвычайные меры могут быть необходимы, но они не должны становиться постоянными, иначе «вы получите восстание мужика, которого берет на цугундер кулак, кулак его организует, им руководит. Мелкобуржуазная стихия встает против пролетариата, бьет его по голове, и в результате ожесточенной классовой борьбы пролетарская диктатура исчезает». В ответ на нарисованную Бухариным картину социального кризиса и крестьянского восстания Сталин выкрикнул: «Страшен сон, да милостив бог». (Смех.)[4002]

11 июля Калинин, несмотря на шиканья, выступил с докладом о совхозах и осудил насильственную высылку кулаков, из-за которой страна рисковала остаться без поставщиков хлеба прежде, чем могли появиться новые источники. «Кто-нибудь, хоть один человек скажет, что хлеба хватает? — спрашивал он. — Все эти разговоры, что кулак скрыл хлеб, что хлеб есть, но его не дают, — это есть разговоры, только разговоры <…> если бы у кулака было много хлеба, мы бы этот хлеб имели». Таким образом, Рыков — Томский — Бухарин могли рассчитывать на его голос, ставя в политбюро вопрос об отмене чрезвычайных мер. Но вместе с тем Калинин в определенной степени соглашался со Сталиным, называя причиной нехватки зерна «недостаток производительности», который «толкает нас к организации совхозов»[4003].

Во второй половине того дня снова выступил Сталин, полемизировавший с другими ораторами, особенно с Томским. (Сокольников, ставший очевидцем словесных нападок Сталина на Томского, снова частным образом встретился с Каменевым, которому говорил, что Сталин был «черный, зеленый, злой, раздраженный. Впечатление гнетущее <…> Поражала [его] грубость»[4004].) Томский, как и Бухарин (и Рыков), предлагал отступить от края пропасти. «Уступил сегодня, уступай завтра, уступай послезавтра, уступай без конца, — в этом, дескать, залог того, что <…> будет укрепляться» смычка между рабочими и крестьянами, — ответил Сталин. — «Нет, товарищи, это неверно <…> Политика перманентных уступок не есть наша политика»[4005]. А затем Сталин неожиданно капитулировал: пленум единогласно отменил «чрезвычайные меры»[4006]. Цены на хлеб вскоре были подняты[4007]. Самовольные обыски и аресты в ходе хлебозаготовок и закрытие базаров были объявлены преступлениями, за которые полагались наказания; статью 107 больше не применяли к крестьянам-середнякам и беднякам, а те крестьяне, которые попали за решетку, были освобождены по амнистии[4008]. Многочисленные реплики Сталина на пленуме не оставляли сомнений в его глубокой приверженности линии, провозглашенной сперва в Новосибирске, а затем в Институте красной профессуры[4009]. Но он уже во второй раз предпринял тактическое отступление. Возможно, он не желал иметь репутацию того, кто стал причиной разделения во мнениях и «раскола». Кроме того, Сталин наверняка знал, что Бухарин вел разговоры с другими членами политбюро, включая Орджоникидзе, Ворошилова и Калинина, о том, чтобы на пленуме снять его с должности генерального секретаря, а это требовало от Сталина осторожности[4010]. К тому же отступать ему было тем легче, поскольку он мог просто вернуться на Старую площадь и позвонить в ОГПУ.

Интрига или интриги?

Недолго просуществовавшая объединенная оппозиция, во главе которой стояли Зиновьев с Каменевым и Троцкий, не добилась чего-либо большего, помимо усугубления той крайней язвительности, которой они отличались и до этого[4011]. В начале 1928 года Сталин сослал Зиновьева и Каменева в Калугу — город примерно в 110 милях от Москвы. Зиновьев, продолжавший просить о восстановлении в партии, в мае 1928 года написал покаянную статью для «Правды», в ответ на которую безжалостный Троцкий заметил: «Зин[овьев] выглядит сейчас как мокрая курица, и голос его звучит со страниц „Пр[авды]“ как писк кулика из болота»[4012]. Наконец, в июне 1928 года Сталин дал согласие на восстановление в партии Зиновьева, Каменева и еще около сорока оппозиционеров[4013]. Но подручные Сталина, судя по всему, подло распускали ложный слух о том, что Бухарин и его союзники голосовали против восстановления членства Зиновьева и Каменева в партии, и понятно, что эти слухи приводили Бухарина в волнение. Григорий Сокольников находился в достаточно близких отношениях и с Каменевым, и с Бухариным; по-видимому, именно Каменев, приехав из Калуги в Москву, известил Сокольникова об этих слухах, а Сокольников по своему почину упомянул об этом в разговоре с Бухариным, который, в свою очередь, попросил Сокольникова сыграть роль миротворца. Сокольников отправил письмо Каменеву в Калугу, сообщив ему свой московский телефонный номер; когда Каменев позвонил ему 9 июля, Сокольников позвал его в столицу на встречу с Бухариным.

Был ли этот эпизод от начала до конца спланирован Сталиным с его исключительным хитроумием или же он был случайностью, которую Сталин сумел обратить себе на пользу, остается неясно. Ясно лишь то, что Сталин ничего не сделал для прекращения этих вредных слухов. Ясно и то, что все контакты со ссыльным Каменевым перлюстрировались и прослушивались ОГПУ. С другой стороны, Сокольников едва ли был таким человеком, который бы с готовностью принял участие в одной из ловких интриг Сталина. А Каменев? Ему удалось беспрепятственно приехать в Москву. Сталин даже не отобрал у него его кремлевскую квартиру, на которой утром 11 июля, пока еще продолжался пленум, Каменев ответил на новый звонок Сокольникова. «Дело зашло гораздо дальше, у Бухарина окончательный разрыв со Сталиным, — заявил Сокольников. — Вопрос о снятии [Сталина] поставлен был конкретно: Калинин и Ворошилов изменили». Это была бомба, совершенно бесстрашно и безрассудно переданная по прослушиваемой линии членом ЦК тому, кто не был его членом. Сокольникова и Каменева объединяло то, что лишь они двое когда-либо призывали на партийном съезде к снятию Сталина с должности генерального секретаря, и не исключено, что Сокольников не отказался от этой затеи. Вероятно, мечта об этом не покидала и Каменева, но, с другой стороны, он, как и Зиновьев, явно стремился вернуть расположение вождя и снова оказаться на высоком посту, соизмеримом с его мнением о своей персоне и его заслугами. Вскоре после второго звонка Сокольников явился на квартиру к Каменеву в сопровождении Бухарина. (Потом он ушел, а Бухарин остался.) Каменев, изложивший свой секретный разговор с Сокольниковым на бумаге, так же поступил и на этот раз, изобразив Бухарина охваченным эмоциональным приступом нелояльности к Сталину.

«Мы считаем, что линия Сталина губительная для всей революции, — заявил Бухарин Каменеву, согласно его заметкам. — Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезней всех бывших у нас разногласий с вами. Я, Рыков и Томский единогласно формулируем положение так: „было бы гораздо лучше, если бы имели сейчас в политбюро вместо Сталина — Зиновьева и Каменева“». Бухарин добавил, что он открыто говорил об этом с Рыковым и с Томским и что он не разговаривал со Сталиным уже много недель. Сталин — «беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Меняет теории ради того, кого в данный момент следует убрать». После всех этих лет, проведенных рядом со Сталиным, Бухарин по-прежнему не понимал, что Сталин — убежденный левак и ленинец, отличающийся гибкостью тактики. Но по крайней мере Бухарин понял, что Сталин «уступил» на июльском пленуме, «чтобы нас зарезать», и что он «так маневрирует, чтобы выставить нас раскольниками». Кроме того, Бухарин поведал, что Сталин не «предлагал ни одного расстрела по Шахтинскому делу», вместо этого отойдя в тень, пока другие предлагали то же самое вместо него, и приняв личину умеренного человека, и в то же время идя на явные уступки на всех торгах. Тем не менее Бухарин высмеивал как «идиотскую безграмотность» две главные формулировки, предложенные Сталиным на пленуме: взимание «дани» с крестьянства и обострение классовой борьбы по мере построения социализма. Каменев попросил Бухарина уточнить размер его сил, и Бухарин назвал себя, Томского, Рыкова, Николая Угланова, некоторых ленинградцев — но не назвал ни одного украинца (которых Сталин «купил», отозвав Кагановича), и добавил, что «Ягода и Трилиссер» — то есть ОГПУ — «с нами», но «Ворошилов и Калинин изменили в последний момент». Также он сказал, что Орджоникидзе «не рыцарь, ходил ко мне, ругательски ругал Сталина, а в решающий момент предал», и что «питерцы <…> испугались, когда зашла речь о возможной смене Сталина <…> середняк цекист <…> страшно боится раскола»[4014].

С какой стати Бухарин так разоткровенничался с Каменевым, нечленом политбюро и ссыльным, о таких сверхсекретных, важных делах? Бухарин едва ли был наивным человеком. Он сразу же предупредил Каменева не звонить ему по телефону, который, как он знал, прослушивался (насколько известно, Сталин однажды показал ему расшифровку личного разговора Зиновьева с женой)[4015]. Также он сказал Каменеву, что за ними ведется слежка. Но судя по всему, Бухариным двигала безысходность. Как отмечал Каменев, «Порой губы [Бухарина] прыгали от волнения. Порой производит [впечатление] человека, знающего, что он обречен»[4016]. И потому Бухарин пошел на риск. Но этот его шаг также показывает, что его еще не оставила надежда. По-видимому, его главной целью было опровергнуть слухи о том, что он голосовал против восстановления Каменева в партии, и тем самым не допустить, чтобы Сталин настраивал Каменева и Зиновьева против Бухарина, Томского и Рыкова. Идея о том, что Сталин желал восстановить в партии двух калужских ссыльных, потому что нуждался в них, выглядит совершенно безумной, но Бухарин, по-видимому, полагал, что Сталин не способен править страной в одиночку[4017]. Кроме того, Бухарин не думал, что в сталинской фракции имеются крупные фигуры (в разговоре с Каменевым он упоминал о «тупице Молотове, который учит меня марксизму и которого мы называем „каменной задницей“»). Таким образом, если Сталин, совершая демонстративный поворот налево, собирался избавиться от Бухарина, Томского и Рыкова, Бухарину представлялось, что у грузина не будет иного выбора, кроме как вновь призвать к себе Зиновьева, Каменева, а может быть, даже и Троцкого. Причиной этой встречи стало досадное заблуждение.

В свою очередь, Каменев, возможно, питал аналогичные иллюзии в отношении того, что Сталину понадобятся его услуги при повороте влево, но в случае Каменева Бухарин вполне мог быть в его глазах орудием для достижения поставленной цели[4018]. Бухарин сказал Каменеву, что «Сталин знает одно средство — месть и в то же время всаживает нож в спину. Вспомним теорию „сладкой мести“». Он имел в виду историю о Сталине, пересказанную Каменевым: якобы на одном пикнике в начале 1920-х годов во время пьяного разговора кто-то спросил, какая вещь лучшая на свете. Каменев якобы ответил: «книги», Радек — «баба, твоя баба», Рыков — «коньяк», а Сталин назвал лучшей вещью на свете «месть врагам»[4019]. Характерно то, что каждый персонаж этой истории, которую рассказывают по-разному — выглядит стереотипной фигурой: книжник Каменев, остроумный бабник Радек, якобы склонный к алкоголизму Рыков, мстительный Сталин. Но что, если Каменев был не прочь отмстить самому Бухарину, который в конце концов обрушился на него с ядовитыми нападками на XIV и XV съездах? Что, если Каменев пытался подольститься к Сталину? Каменев сам был первостатейным интриганом. Он много раз вступал в союз со Сталиным, включая виртуозную интригу против Мирсаида Султан-Галиева и коммунистов-мусульман. Вполне возможно, что Каменев просто подставил Бухарина. Каменев не только написал заметки об этой конспиративной встрече, но и отослал их почтой Зиновьеву в Калугу[4020].

Впоследствии Каменев говорил, что планировал какое-то время пробыть в Москве и не желал дожидаться момента, когда сумеет поговорить с Зиновьевым лично. Может быть, это правда. И все-таки, как такой человек, как Каменев, который провел пятнадцать лет в большевистском подполье и был прекрасно осведомлен о методах советской тайной полиции, мог сомневаться в том, что такое письмо — да еще и адресованное Зиновьеву — дойдет до получателя неперехваченным и о нем не доложат куда следует? Наконец, Каменев нарисовал Бухарина чрезвычайно неприглядными красками. Бухарин позже сетовал, что заметки Каменева написаны, «мягко выражаясь, односторонне, тенденциозно, с пропуском и извращением ряда важнейших мыслей»[4021]. Говоря более конкретно, Сокольников отмечал, что заметки Каменева представляют «специфический интерес в смысле оценки остроты и обострения внутренних отношений»[4022].

Вероятно, мы никогда не узнаем, действительно ли Каменев намеревался отмстить Бухарину и реабилитировать себя в глазах Сталина с помощью такого странного, тенденциозного документа. Как бы то ни было, вовсе не Каменев был инициатором нелепого тет-а-тет на территории Кремля, находившейся под жестким наблюдением. Конспиративный разговор Бухарина с Каменевым — состоявшийся явно без ведома Рыкова и Томского, союзников Бухарина — стал для Сталина роскошным подарком. Бухарин разгласил секреты политбюро тому, кто не являлся его членом, и признался в попытке снять Сталина, назвав имена соучастников. Рыков, вызванный на частную встречу со Сталиным, узнал, что Бухарин ведет разговоры о секретных делах политбюро с опальным Каменевым, бывшим соратником Троцкого по заговору, в попытке лишить генерального секретаря его поста. Рыков отправился в Кремль, на квартиру к Бухарину, и там обругал его, назвав «не политиком, а глупой бабой»[4023]. Сталин мог полагаться на Молотова, и в меньшей степени на Кагановича, умелых, жестких организаторов и исполнителей его воли; а кто был у Рыкова? Томский, упорный, но не самый сильный боец, и Бухарин, для человека, занимавшего такую важную властную позицию, отличавшийся прискорбной неспособностью к политическому расчету. Благодаря заметкам Каменева Бухарин ухитрился впутать в это дело и Орджоникидзе — возможно, единственного сталинского сторонника, не относившегося к нему с презрением. Орджоникидзе был вынужден оправдываться перед Кобой. Также и Ягоде пришлось подать Сталину письменное объяснение относительно слов Бухарина о готовности ОГПУ участвовать в снятии генерального секретаря. И все это — из-за одного ложного слуха о противодействии Бухарина восстановлению Каменева и Зиновьева в партии.

Будущие кирпичи, сегодняшнее озлобление

Признаки того, что мир готов перевернуться вверх тормашками, были налицо. 12 июля Молотов закрыл партийный пленум докладом о подготовке новых специалистов, в котором указывал на отсталость советских научных лабораторий и технического образования, приводя в пример одно московское учебное заведение, в котором пользовались учебниками 1895 года и учебными пособиями, сделанными в 1847 году, Молотов сообщил, что во всей огромной Российской Советской Федеративной Социалистической Республике есть только 117 аспирантов по техническим наукам. Понятно, что тайная полиция и печать при оголтелом содействии со стороны Молотова вела травлю немногочисленных действительно квалифицированных буржуазных специалистов[4024]. Но Сталин не желал быть признательным этим классовым врагам. В дни работы пленума в Москве завершился VI съезд Китайской коммунистической партии — первый съезд китайских коммунистов, проведенный за пределами Китая. На него прибыло 84 делегата (Мао остался на родине). Москва формально согласилась на создание отдельных армейских формирований китайских коммунистов, которое уже шло полным ходом, но Сталин все равно требовал, чтобы они оставались под флагом Гоминьдана, несмотря на резню, устроенную Чан Кайши. В свою очередь, тот продолжал военную кампанию по объединению страны, 6 июля отбив Пекин у бывшего бандита и генерала-сепаратиста (этот генерал, Чжан Цзолин, рассчитывавший на японское покровительство, начал отступление в Маньчжурию, но по дороге туда был убит бомбой). Сталин по-прежнему искоренял троцкистские взгляды в Китайской коммунистической партии, хотя своей стране он уже навязывал собственную разновидность троцкистских взглядов[4025].

Только самые проницательные из кремленологов могли проникнуть сквозь дымовую завесу, окутывавшую режим. Ознакомившись с опубликованным вариантом речи Сталина в Коммунистической академии, в которой повторялось то, что диктатор сказал на закрытом заседании в Сибири, Борис Бахметьев, бывший посол Временного правительства в США, писал в августе 1928 года еще одному эмигранту из кадетов, Василию Маклакову: «диктаторская власть не может чувствовать себя прочно и спокойно, поскольку главная отрасль хозяйственной жизни страны — земледелие — зависит в конечном счете от доброй воли многих миллионов индивидуальных крестьян-хозяев». Бахметьев считал Сталина одним «из немногих оставшихся неисправимых фанатиков <…> несмотря на то, что большинство иностранных писателей склонны видеть в нем оппортуниста, ведущего Россию обратно к капитализму», и отмечал, что Сталин сумел «признать, что советская власть должна иметь источник земледельческого производства в своих руках», так же, как и промышленность. Далее Бахметьев указывал, что те крестьяне, которых называли кулаками — хотя «мужик, имеющий две лошади и две-три коровы, никаким эксплуататором не является» — постепенно начали выполнять функцию прежнего дворянского сельского хозяйства, производя излишки, в которых отчаянно нуждались власти страны. Бахметьев высмеивал проходившую еще в середине 1920-х годов полемику Сталина с Троцким и прочими по поводу нэпа, поскольку сейчас уже сам Сталин начал душить этих производителей-кулаков, и отмечал, что такие действия верны с точки зрения сторонников марксистской логики и коммунистической доктрины, которым вместо частных собственников нужны «фабрики хлеба, то есть колхозы и совхозы», способные производить «достаточное количество зерна, чтобы сделать власть независимой от капризов и настроений крестьянских масс». Бахметьев даже понимал, что «в самой партии обнаружилось течение против нового курса Сталина, гораздо более резкое и гораздо более быстрое, чем я думал»[4026].

Но даже Бахметьев — более того, даже представители самого режима — не могли предвидеть, что судьбоносный сталинский поворот к насильственной коллективизации и стремительной индустриализации начнется с длительного, садистски-кропотливого унижения Бухарина. 17 июля в Москве открылся VI конгресс Коминтерна (он продолжится до 1 сентября), на который прибыло более 500 делегатов от пятидесяти с лишним коммунистических партий со всего мира. С момента проведения предыдущего конгресса в 1924 году прошло четыре года — неприлично большой промежуток. Но кому какое дело: Сталину просто понадобилась еще одна дубинка для удара по своему партнеру по дуумвирату. Уже вскоре после возвращения Сталина из Сибири пленум исполкома Коминтерна выявил наличие так называемого правого уклона. Эту грязную кампанию так описывал Томский, который был одной из ее мишеней: «…каждый день по маленькому мазку — сегодня мазок, завтра мазок. Ага… И в результате подобной искусной работы нас превратили в „правых“»[4027]. Бухарин больше не появлялся в штаб-квартире Коминтерна, хотя номинально он все еще оставался его главой. Теперь же люди Сталина распускали в кулуарах конгресса слухи о том, что дни Бухарина в руководстве страны сочтены, что он — очередной кандидат на ссылку в Алма-Ату. Троцкий оттуда постарался отплатить Бухарину за долгие годы злобной клеветы, заметив, что продолжительность выступлений Бухарина на конгрессе находилась в обратной пропорции к его реальному влиянию[4028]. В августе 1928 года, пока тянулся конгресс, Сталин ввел в исполком Коминтерна Молотова в целях скорейшего разгрома «правоуклонистских тенденций»[4029].

Сталин не слишком любезно отнесся к начавшимся еще с «пещерного заседания» 1923 года попыткам Бухарина обуздать его власть или даже снять его с поста генерального секретаря, но это был не Троцкий, свирепая вражда с которым началась еще летом 1917 года, когда тот вступил в партию большевиков, и со временем перешла в ненависть. Сталин относился к Бухарину как к младшему брату, которого у него никогда не было, или даже как к сыну, несмотря на то что был всего на десять лет его старше[4030]. Когда Бухарин жил в трех комнатах в Доме Советов № 2, то есть в гостинице «Метрополь», со своим овдовевшим отцом (учителем математики на пенсии) и у него в жилище часто собирались юные последователи и политические союзники, туда заглядывал и Сталин. В 1927 году Сталин переселил Бухарина в Кремль. Эсфирь Гурвич, вторая жена Бухарина, латвийская еврейка, получившая высшее образование в Санкт-Петербурге, осталась жить отдельно от него в «Метрополе», но она сдружилась с Надей Аллилуевой, женой Сталина. Дочери обеих — две Светланы — вскоре стали подругами и встречались на даче в Зубалово-4. Бухарин приезжал в Зубалово и уезжал оттуда вместе со Сталиным в его «паккарде», что было неслыханной привилегией. Правда, Бухарин и Гурвич собственными глазами наблюдали грубость Сталина в отношении Нади, и впоследствии ходили слухи, что Сталин постарался вбить клин между Бухариным и Гурвич, потому что та была слишком хорошо осведомлена о частной жизни Сталина. (Эта пара вскоре распалась[4031].) Причины расхождений Сталина и Бухарина были значительно более глубокими, включая и стратегию построения социализма. И все же озлобление Сталина было необычайно сильным. Он заставил «теоретика» Бухарина составить программные документы конгресса, а затем издевательски все зачеркнул и переписал их от начала до конца. Заявление о рывке Коминтерна влево было сделано от имени Бухарина[4032]. Недоброжелательство Сталина принимало осязаемую форму.

Во всей неприглядности обнаружился непримиримый раскол, переросший в настоящую гражданскую войну с левыми всего мира. На VI конгрессе Коминтерна была окончательно институционализована клевета на социалистические (некоммунистические) партии как на повивальные бабки фашизма. Пальмиро Тольятти, вождь Итальянской коммунистической партии, не испытывая никакой любви к социал-демократии, тем не менее полагал, что она имеет иную классовую основу (трудящиеся массы), чем фашизм (мелкая и крупная буржуазия), и возражал против лозунга «социал-фашизма» («Мы считаем, что такая формулировка абсолютно неприемлема. Наша делегация решительно против этого смещения реальности»)[4033]. Бухарин тоже утверждал, что «неразумно валить социал-демократию в одну кучу с фашизмом»[4034]. Но в тревожной атмосфере, где тон задавали Молотов и другие сталинские марионетки, формулировка «социал-фашизм» была навязана остальным левым, дополнив «правый уклон» в Коммунистической партии[4035].

Сталин отложил традиционный отпуск в Сочи, который должен был начаться 10 июня, до 2 августа, когда уже шел конгресс Коминтерна. Его отпуск 1928 года слабо освещен в документах[4036]. Впрочем, мы знаем, что доктор Валединский привез в Сочи прославленного невропатолога Василия Верзилова и терапевта Владимира Щуровского, но какие диагнозы они поставили — неизвестно. Судя по всему, Сталин, как обычно, жаловался на боли в мышцах и суставах, которые проходили при принятии теплых серных ванн. Кроме того, он разговаривал с врачами о сельском хозяйстве и необходимости укреплять совхозы — очевидно, именно эти темы занимали его в первую очередь[4037].

Каменев по крайней мере еще три раза встречался с Бухариным, хотя делал ли он это в своих собственных целях или как двойной агент Сталина, неизвестно[4038]. Калинин, сторонник совхозов, в итоге встал на пленуме на сторону Сталина, отчего пошли слухи, что у Сталина на него есть какие-то компрометирующие материалы (Калинин был печально известен своими связями с балеринами). Сталин узнал, что Томский энергично пытается привлечь к себе в союзники в том числе и Андреева, нестойкого протеже генерального секретаря. Судя по всему, в августе 1928 года Сталин писал Молотову: «Ни в коем случае нельзя дать Томскому (или кому-либо другому) „подкачать“ Куйбышева или Микояна»[4039].

Вследствие возобновления импорта хлеба Советский Союз в июле-сентябре 1928 года был вынужден тратить золото (на 145 миллионов рублей) и другие драгоценные металлы (еще на 10 миллионов рублей). Резервы иностранной валюты сократились примерно на 30 %, до каких-то 330 миллионов рублей. Никто не желал ссужать СССР деньги на долгосрочной основе, и потому растущий торговый дисбаланс мог покрываться только за счет краткосрочных кредитов, пролонгация которых никем не гарантировалась и сопровождалась ростом издержек. Советский внешний долг вырос до 370 миллионов рублей[4040]. Немецкие банки начали ставить под сомнение желательность продолжения краткосрочного финансирования; Германия сама страдала от оттока американского капитала. «Трудности идут с двух опасных фронтов: валютно-внешнеторгового и хлебозаготовок», — писал Микоян Сталину («дорогому Сосо») в Сочи 23 августа 1928 года. Он утверждал, что налицо начало «кредитного нажима» на СССР со стороны Германии, США и Франции — стран, чьи политические и промышленные круги агитировали против деловых отношений с СССР по причине сильной неопределенности. «Это диктует необходимость сократить импортный план, приходится резать по живому месту, — писал Микоян. — В предстоящем году будут большие ограничения темпа нашего развития со стороны импорта». Он призывал уделять большее внимание другим статьям экспорта, помимо хлеба. Что касается «хлебного фронта», он называл ситуацию с хлебозаготовками очень напряженной[4041].

В воздухе витало ощущение всеобщего кризиса. Геохимик-минералог Владимир Вернадский (г. р. 1863) записывал в дневнике в августе 1928 года: «когда возвращаешься из-за границы — поражает ожидание войны и соответствующая пропаганда прессы»; «в деревнях говорят: вот будет война — расправимся: ком(м)унисты, интеллигенты, попросту город»[4042].

Что касается Сталина, то он жил в своем мире. «Я думаю, что кредитная блокада есть факт! — писал он в ответ Микояну 28 августа. — Этого надо было ожидать в условиях хлебных затруднений <…> Немцы особенно вредят нам потому, что они хотели бы видеть нас совершенно изолированными, чтобы тем легче принудить нас пойти на монополию немцев в наших сношениях с Западом (в том числе и с Америкой)»[4043]. Несколько недель спустя (17 сентября), вероятно, пребывая в более хорошем настроении, Сталин снова писал Микояну: «Был в Абхазии. Пили за твое здоровье»[4044]. Неизвестно, в полной ли мере Сталин оценил серьезность тревожной информации, которую доносил до него Микоян. Последний 19 сентября писал и Рыкову — который тоже был в отпуске и уехал из Москвы — о зарождающейся международной финансовой блокаде и вызванной ею необходимости сокращать импорт. Микоян отмечал, что в Ленинграде возникают длинные очереди, поскольку в город в поисках продовольствия съезжаются крестьяне, и что не слишком хороший урожай на Украине стал причиной проблем на всех соседних территориях, где люди рыщут в поисках провизии. Микоян завершал свое длинное письмо сообщением о том, что здоровье Орджоникидзе сильно ухудшилось, а врачи даже не способны прийти к единому мнению в отношении его диагноза[4045]. Орджоникидзе отправили на лечение в Германию[4046]. Рыков еще до конца месяца поехал на Украину изучить ситуацию с продовольственной помощью населения, оказываемой в связи с неурожаем в тех краях. «Мы уже четыре года ведем борьбу с засухой на Украине, — заявил он в речи, опубликованной в местной печати. — Эффективность наших расходов явно не может быть названа достаточной»[4047].

Но в том же месяце, 19 сентября, Валериан Куйбышев, ревностный ультраиндустриализатор, заявил на собрании Ленинградской партийной организации, что в стране будет выполняться весьма амбициозный пятилетний план индустриализации. «Нам говорят, что мы „переиндустриализованы“ и „откусили больше, чем способны проглотить“, — пренебрежительно отозвался он о критиках вроде Рыкова. — Однако история не позволит нам двигаться вперед медленнее, иначе уже в следующем году нас может ожидать ряд еще более серьезных аномалий»[4048]. Разъяренный Бухарин ответил в «Правде» (30.09.1928) разгромной статьей под названием «Заметки экономиста», по видимости, метившей в безымянных «троцкистов» — а на деле в Куйбышева и стоявшего за ним генерального секретаря. Требуя сбалансированной индустриализации, свободной от «кризисов», Бухарин предсказывал, что полное уничтожение рынка наряду с насильственной коллективизацией крестьян породит необъятный бюрократический аппарат, который подомнет под себя партию. В отношении «плана» индустриализации Бухарин язвительно писал: «из „будущих кирпичей“ нельзя строить „настоящие“ фабрики»[4049].

Тем не менее именно это и предлагал Сталин — строить сейчас из будущих кирпичей. Он начал, но так и не закончил письменный ответ на «Заметки экономиста» Бухарина[4050]. Возможно, он передумал затевать с Бухариным публичную дискуссию. После возвращения из Сочи Сталин заставил политбюро, вопреки возражениям Рыкова, Томского и Бухарина, сделать выговор редакции «Правды» за публикацию статьи Бухарина без санкции ЦК[4051]. Никакие доводы Бухарина не могли смягчить позицию Сталина. «Как бы хорошо ни пошли хлебозаготовки, они не снимут с очереди основы наших трудностей, — они могут залечить (они залечат, я думаю, в этом году) раны, но они не вылечат болезни, пока не будут сдвинуты с мертвой точки техника земледелия, урожайность наших полей, организация сельского хозяйства на новой основе, — писал Сталин Микояну 26 сентября из Сочи. — Многие думали, что снятие чрезвычайных мер и поднятие цен на хлеб — есть основа устранения затруднений. Пустые надежды пустых либералов из большевиков!»[4052].

Осенью 1928 года на деревню обрушилась третья волна принудительных хлебозаготовок, еще более сильная, чем первая (январь-февраль) и вторая (конец апреля — начало июля)[4053]. На этот нажим крестьяне ответили протестами, масштабов которых режим не ожидал. Еще до конца года власти формально объявили о введении хлебных карточек в крупных городах[4054]. Вопреки ожиданиям, что более качественный посевной материал, применение удобрений, тракторов и других машин обеспечат рост урожайности, а также предположению, что колхозы превзойдут своей эффективностью частный, индивидуальный труд, ничего подобного в действительности не наблюдалось. Сталин продолжал отказывать Бухарину в отставке, о которой он опять начинал заикаться, и в то же время публично поносил правых уклонистов, объявляя их серьезной угрозой для партии. «Вместо того чтобы мне просто сказать: „Мы тебе, Бухарин, не доверяем, нам кажется, что ты ведешь неправильную линию, давай разойдемся“ — что я и предлагал сделать, — сделали другое, — вскоре указывал Бухарин. — Ибо нужно было сначала обязательно замарать, запачкать, дискредитировать, растоптать, и тогда речь пойдет уже не о том, чтобы удовлетворить просьбу об отставке, а о том, чтобы „снять“ „за саботаж“. Игра здесь абсолютно ясная»[4055].

* * *

Миротворец Орджоникидзе, вернувшись с лечения в Германии, в ноябре 1928 года написал длинное письмо Рыкову, находившемуся в подавленном настроении и опять подумывавшему об отставке. «Разговор с тобой и другими (Стал[ин]) меня убеждает, что коренных разногласий нет, а это главное», — писал Орджоникидзе абсурдные слова. К этому он добавлял еще более абсурдное: «Я тебя прямо-таки умоляю взять на себя примирение Бух[арина] со Стал[иным]», как будто это было во власти Рыкова. Что должен был думать Рыков? Орджоникидзе был твердым большевиком, грузином, воспитанным в кавказских традициях, человеком, выросшим без отца и матери, известным своей обидчивостью и вспыльчивостью, но при этом вовсе не склонным к чрезвычайной мстительности, которой отличался Сталин. Более того, хотя Орджоникидзе был не менее близок к Сталину, чем другие, в тот момент он, судя по всему, не понимал или не желал понять Сталина. Он объяснял сохранявшиеся раздоры в политбюро всего лишь недавней кампанией хлебозаготовок, не признавая того, что такое суровое принуждение стало новой постоянной реальностью и что Сталин видит в критиках этой политики своих врагов[4056].

Сталин набросился на Николая Угланова. Этот его бывший протеже, которого Сталин поставил во главе московского партийного аппарата, и незаменимый преследователь троцкистов открыто встал на сторону Бухарина и в конце ноября был заменен таким мастером на все руки, как Молотов. В том месяце Бухарин наконец получил аудиенцию у Сталина, которой он давно добивался, и они разговаривали шесть часов. По словам Микояна, Бухарин заявил Сталину, что «не хочет драться, ибо драка вредна для партии <…> Если драка начнется, то вы нас объявите отщепенцами от ленинизма». К этому он добавлял: «а мы вас [назовем] организаторами голода»[4057]. Тем не менее Сталин был непоколебим: в ходе своей сибирской поездки он объявил о своем намерении двигать страну в направлении антикапитализма и после возвращения в Москву проникся леденящей враждебностью к близким политическим союзникам и друзьям.

Кода. Если бы Сталин умер

Он добился своего. В 1928–1933 годах Сталин осуществил насильственную коллективизацию советских деревень и населенных кочевниками степей, в целом затронувшую более 100 миллионов человек, о чем будет рассказано в томе 2. Не менее 5 миллионов человек — большинство самых успешных земледельцев и скотоводов в стране — было «раскулачено»: их запихивали в вагоны для скота и отправляли в отдаленные безлюдные места, нередко в разгар зимы; некоторые из них сами себя раскулачили, поспешив распродать или просто бросить все свое имущество, чтобы избежать депортации. Те же, кого силой загоняли в колхозы, сжигали посевы, резали скот и убивали чиновников[4058]. Набранные в городах верные бойцы режима покончили с крестьянским сопротивлением, но поголовье лошадей в стране сократилось с 35 миллионов до 17 миллионов, крупного рогатого скота — с 70 миллионов до 38 миллионов, свиней — с 26 миллионов до 12 миллионов, овец и коз — с 147 миллионов до 50 миллионов. В Казахстане потери были еще более страшными: поголовье крупного рогатого скота сократилось с 7,5 миллионов до 1,6 миллионов, овец — с 21,9 миллиона до 1,7 миллиона. В целом по стране почти 40 миллионов человек страдало от сильного недоедания, а от 5 миллионов до 7 миллионов умерло вследствие ужасающего голода, существование которого отрицалось властями[4059]. «В селе съели всех собак, — вспоминал один очевидец событий в украинской деревне. — Мы ели все, что только могли добыть — кошек, собак, полевых мышей, птиц, — а когда наутро светало, становилось видно, что с деревьев содрана вся кора, которая тоже пошла в пищу. Был съеден весь конский навоз. Да, конский навоз. И мы дрались из-за него. Иногда в нем попадались целые зерна»[4060].

Те историки, которые утверждают, что сталинская коллективизация была необходима, чтобы сделать отсталую крестьянскую страну современной, решительно заблуждаются[4061]. Перед Советским Союзом, как и перед Российской империей, стояла необходимость модернизироваться с тем, чтобы выжить в жестоком и несентиментальном мире, но доказано, что рыночная система совершенно не препятствует ускоренной индустриализации, в том числе и в крестьянских странах. Насильственная сплошная коллективизация казалась необходимой лишь в рамках жесткой коммунистической идеологии с ее отрицанием капитализма. При этом в экономическом плане коллективизация себя не оправдала. Сталин полагал, что она приведет и к увеличению доли государства в закупках хлеба по низкой цене, и к общему росту урожайности, но несмотря на то, что поставки хлеба сразу же удвоились, урожаи сократились. В течение долгосрочного периода колхозы не обнаружили преимуществ по сравнению с крупными капиталистическими фермами и даже с небольшими капиталистическими фермами, имевшими сельскохозяйственные машины, удобрения, обладавшими агрономическими навыками и эффективной системой сбыта[4062]. В течение короткого промежутка времени чистый вклад коллективизации в рост советской промышленности оказался нулевым[4063].

Коллективизация не была необходима и для сохранения диктатуры. Частный капитал и диктатура отнюдь не исключают друг друга. В фашистской Италии промышленники сохраняли независимость и обширные полномочия. Муссолини, как и Сталин, поддерживал усилия по борьбе с инфляцией и дефицитом платежного баланса, несмотря на негативное влияние этих мер на занятость, так как он тоже считал «сильную» валюту одним из источников престижа режима. Но хотя Муссолини тоже поставил экономику на службу своей политической власти, он не был левым идеологом, приверженным теориям классовой борьбы и прочего в том же роде. Все, что ему требовалось, — чтобы промышленники признавали его политическое верховенство. И он добился этого, несмотря на произведенную 21 декабря 1927 года ревальвацию лиры, против чего решительно выступали промышленники, и вызванное этой ревальвацией сокращение экспорта (одновременно как минимум до 10 % подскочила безработица), поскольку Муссолини отвергал требования синдикалистского крыла фашистов наращивать производство и потребление под эгидой государства. Вместо этого фашистский режим снизил налоги и транспортные издержки для отечественной промышленности, повысил компенсацию за износ и амортизацию, при выдаче государственных подрядов отдавал приоритет отечественным производителям, поощрял концентрацию производства с целью снизить конкуренцию ради сохранения высоких прибылей, повышал пошлины и взял на себя часть валютных рисков, связанных с внешним долгом итальянской промышленности[4064]. Итальянская диктатура не уничтожала экономически успешных граждан страны, которые могли мигом оказаться за решеткой, если им хватало безрассудства намекнуть на принадлежность к политической оппозиции. Все это говорится не потому, что итальянский фашизм в каком-то смысле был образцом, а лишь с целью подчеркнуть, что ничто не мешало коммунистической диктатуре признавать частный капитал — то есть ничто, кроме зацикленности на марксистских идеях.

Нельзя также утверждать, что к коллективизации принуждали неблагоприятные тенденции в мировой экономике[4065]. Глобальная дефляция товарных цен больно ударила по СССР, приведя к сокращению поступлений от продажи на зарубежных рынках советского хлеба, нефти, леса и сахара, но Сталин в своей эпохальной сибирской речи, с которой он выступил 20 января 1928 года, ни словом не обмолвился об этой ситуации как одном из факторов, повлиявших на его решение. Если бы глобальные условия торговли были благоприятными для производителей сырья, можно ли было бы услышать от Сталина в тот день в Новосибирске: «Давайте развивать крупное частное кулацкое хозяйство с использованием наемного труда! При таких высоких мировых ценах на хлеб нам никогда не придется проводить коллективизацию крестьян»? Если бы Советский Союз в 1927–1928 годах получил много долгосрочных иностранных кредитов, мог ли Сталин сказать: «Давайте сделаем ставку на развитие внутреннего рынка! Что с того, что мы рискуем монопольной властью партии»? Опасная идея о том, что именно глобальный капитализм вынудил Сталина пойти на крайнее насилие и создание жестокой командно-административной системы для того, чтобы сохранить контроль над экспортными товарами, необходимыми для финансирования индустриализации, игнорирует многочисленные указания на важнейшую роль идеологии, в первую очередь ее роль в ухудшении международного положения СССР. В 1920-е годы в Советском Союзе шли дискуссии о том, каким образом модернизировать страну, но это были поразительно догматические дискуссии, принципиально отсекавшие ряд важных возможностей[4066].

По этой причине не следует упрощать коллективизацию и видеть в ней всего лишь еще один пример характерного для русского государства стремления поставить преимущественно крестьянскую страну под жесткий контроль, вызванного тем, что сельскохозяйственный сезон в России — с ее северным климатом, сопоставимым с климатом в Канаде, — продолжается всего 125 дней, почти вдвое меньше, чем в Европе с ее более высокой урожайностью. Образ русского государства, в течение столетий игравшего в собственной стране роль жестокого оккупанта, весьма однобок: Александр II освободил крепостных, а Столыпин не принуждал крестьян к участию в своих реформах. Сталин же мотивировался не только противостоянием с более удачливыми европейскими соперниками. Как и Столыпин, Сталин отдавал предпочтение крупным консолидированным фермам перед общинами с их чересполосицей мелких наделов, но он не пошел по столыпинскому пути и не пожелал делать ставку на независимых фермеров (кулаков). Заграничные критики большевизма призывали профессионалов старого режима работать на советскую власть именно для того, чтобы содействовать ее внутренней трансформации в русское националистическое государство и полной реставрации капитализма[4067]. Подобные надежды служили источником страхов для Сталина. Коллективизация была призвана обеспечить коммунистам контроль над огромной крестьянской страной. Достичь этой заветной цели до сих пор не удавалось ни одному режиму в России. Но еще более принципиальным было то, что коллективизация, как и принадлежащая государству и контролируемая государством промышленность, представляли собой формы явной модернизации, отрицавшие капитализм. Именно таким образом Сталин «решил» стоявшую перед большевиками проблему, сформулированную Лениным в его последней публичной речи — как из «России нэповской» сделать «Россию социалистическую»[4068].

* * *

В истории всегда существуют альтернативы. Представляется уместным вопрос: какие имелись альтернативы в рамках ленинской революции? Суть магического мышления, положенного в основу нэпа, была раскрыта Николаем Бухариным, когда тот вступил в политический альянс со Сталиным: «Мы думали, что мы можем одним взмахом и сразу уничтожить рыночные отношения, — писал Бухарин в работе „Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз“. — Оказалось, что мы придем к социализму именно через рыночные отношения». То есть? «…рыночные отношения будут уничтожены в результате своего собственного развития». Каким же образом это произойдет? Ну, объяснял Бухарин, при капитализме крупные игроки уничтожают мелких в ходе рыночной конкуренции, и следовательно, в советском случае крупные компании, контролируемые государством, как и сплоченные крестьянские кооперативы, просто выдавят мелких собственников-крестьян[4069]. Эта нелепица — то, что Советский Союз каким-то образом сможет «дорасти до социализма» через нэп, — укоренилась в умах многих партийцев. Но в то же время именно Бухарин непреднамеренно провозгласил невозможность дорасти до антикапитализма через рынки, бросив крестьянам призыв «Обогащайтесь!»[4070]. Само собой, как мог бы сказать ему любой крестьянин — и как многие и указывали в своих письмах, приходивших в том числе и в «Правду», редактором которой был Бухарин, — едва ли способно добиться успехов крестьянское хозяйство, из которого выжимают все соки посредством карательного налогообложения. А в 1928 году, когда произошло сокращение хлебозаготовок, трудолюбивые крестьяне подвергались уголовному преследованию. Когда вооруженный отряд отобрал у Б. Бондаренко из Актюбинской губернии восемь быков, семь коров, четырех телят, три лошади, 36 тонн пшеницы, телегу, молотилку и мельницу, а сам он был приговорен к году тюрьмы, он попросил председателя суда объяснить, за что его осудили, если он не совершал никаких преступлений. «Наша цель — раскулачить вас», — отрезал судья[4071]. И этим все сказано.

Нэп благодаря своим относительным успехам порождал кулаков, и только они одни в реальности давали стране хлеб. 11 июля 1928 года Каменев во время разговора с Бухариным специально спросил его, каким образом тот планирует доставать хлеб, и получил следующий ответ: «Кулака можно травить сколько угодно, но с середняком надо мириться». Но в деревне, где подобные решения принимали функционеры, исходившие из того же классового анализа, крестьян, у которых в 1925 году было три коровы, а в 1928 году — уже шесть, неожиданно стали записывать в «классовые враги». В Вологодской губернии, центре молочного животноводства, где при царе Сталин провел несколько лет в ссылке, только с 1927 по 1928 год число кулаков выросло с 6315 до 8462: более 2 тысяч новых «кровопийц», в то время как во всех селах губернии насчитывалось всего 2500 коммунистов[4072]. В плане хлебозаготовок режим впал в зависимость от 2 миллионов крестьянских хозяйств, каждое из которых засевало более 8 гектаров[4073]. Это была заметная прослойка — а не те 3 % или 4 % кулаков, о которых говорил Бухарин, — которую предлагалось объявить классовыми врагами вследствие ее трудолюбия. Классовый анализ, которому следовала вся большевистская верхушка, включая и Бухарина, по сути, гарантировал нэпу провал в случае его успеха.

Бухарин не был реальной альтернативой Сталину, даже если не учитывать тот факт, что у него не имелось ни политического веса, ни сильной организационной опоры. Фигурой с более серьезной репутацией и подготовкой был Алексей Рыков, главный защитник нэпа. Именно авторитетный Рыков председательствовал на заседаниях политбюро и он же открывал и закрывал XV съезд партии. Будучи талантливым администратором, он обладал такими навыками, которые у Каменева имелись лишь в меньшем количестве и которых почти совершенно не имелось у Зиновьева и Троцкого. Рыков был «общительным и душевным человеком, нередко заглядывавшим домой к своим подчиненным, даже если те не были коммунистами, — отмечал Симон Либерман, знавший его с 1906 года и работавший под его началом после революции. — Он любил выпить с ними и вел с ними долгие беседы. Легкое заикание делало его намного более человечным по сравнению с большинством его неприступных коллег»[4074]. Этот добродушный и дружелюбный провинциальный врач, которого описывает Либерман, был не тем Рыковым, который яростно нападал на Троцкого и не проявлял ни малейших колебаний в ходе борьбы с оппозицией. Ходили слухи, что Рыков был склонен злоупотреблять алкоголем — как говорилось в злом анекдоте, «Троцкий написал в своем завещании, чтобы после его смерти его мозги были сохранены в спирте — с условием, чтобы мозги отдали Сталину, а спирт — Рыкову» — но неизвестно, было ли это правдой. Рыков был несгибаемым большевиком, но при этом осмотрительным человеком, выступавшим за фискальную дисциплину и старавшимся жить по средствам. Он не спорил с тем, что со временем на смену мелким крестьянским хозяйствам должны прийти крупные механизированные фермы и что модернизированные хозяйства будут «социалистическими» (коллективизированными), но на первое место он ставил стабильность, которую дает нэп с его классовым умиротворением. Его позиция заключалась не столько в том, что нэп каким-то таинственным образом превратит капитализм в социализм (Бухарин), сколько в том, что из насильственной коллективизации просто ничего не выйдет и что любые попытки осуществить ее всего лишь уничтожат все достигнутое после гражданской войны и голода и вызовут новую катастрофу.

При всех мрачных пророчествах Рыкова в отношении пагубных, дестабилизирующих последствий коллективизации он не мог предложить вместо нее ничего конкретного, если не считать продолжения нэпа с его неудачами. Впрочем, кое-какие идеи имелись у другого персонажа — Григория Сокольникова, много лет проработавшего под началом Рыкова. Сокольников, учившийся с Бухариным в одном классе гимназии, был также известен своей мягкостью и интеллектуализмом. Он принадлежал к числу тех большевиков — Красин, Чичерин, Раковский, — которые происходили из состоятельных семей, что могло создавать для них политические проблемы. Однако он почти идеально подходил на роль наркома финансов. Когда же Бухарин заключил союз со Сталиным и они набросились на объединенную оппозицию, Сокольников выступил против диктатора, требуя открытых дискуссий в рамках монопольно властвовавшей Коммунистической партии, включая и право открытых дискуссий для Зиновьева и Каменева, с которыми Сокольников принципиально расходился в отношении экономической политики. Даже после шума, поднятого вокруг лозунга Бухарина «Обогащайтесь!», Сокольников не отказался от пропаганды рыночных отношений. Вообще говоря, в отличие от Якова Яковлева, основателя и главного редактора «Крестьянской газеты», Сокольников не доходил до требований о том, чтобы власти позволили крестьянам записывать на себя ту землю, которой они де-факто владели, как частную собственность, которую можно было бы продавать, покупать и передавать по наследству. Тем не менее Сокольников стоял на том, что рынок — по крайней мере в деревне — вполне совместим с социализмом, причем не только в текущей сложной ситуации, но и в любые времена. Кроме того, он утверждал, что так называемые кулаки — усердные земледельцы, а вовсе не враги.

Сокольников был согласен с Рыковым и Бухариным, выступавшими за такую индустриализацию, которая бы не нарушала рыночного равновесия, но он шел намного дальше и однозначно отвергал заманчивую почти для всех коммунистов идею об осуществлении на практике всестороннего экономического планирования. (При этом он допускал возможность более скромной экономической координации[4075].) Разумеется, это говорили почти все специалисты-небольшевики из наркомата финансов и прочих учреждений, но Сокольников был членом Центрального комитета. Он не пропагандировал капитализм — едва ли кто-либо из большевиков мог делать это и сохранять свои позиции в руководстве страны, — и построение его рыночного социализма было бы нелегким делом. У советского партийного государства почти не имелось институциональных мощностей, необходимых для умелого управления рыночной экономикой (за исключением Сокольникова). Это было особенно верно в отношении нэпа с его смешанным государственно-рыночным укладом, требовавшим тонкого понимания того, как ценовой контроль и применение государственной власти против частных торговцев воздействуют на макроэкономику страны[4076]. Тем не менее признание рынка и отказ от планирования как от химеры являлись sine qua non[4077] для любых путей, альтернативных тому, который был провозглашен Сталиным в январе 1928 года в Новосибирске.

Сталин, в начале 1926 года изгнав Сокольникова из политбюро и из наркомата финансов, назначил его заместителем председателя Госплана — зная о том, что Сокольников не верит в планирование, — но на этом карьера Сокольникова не кончилась. Он входил в состав советской делегации на всемирной экономической конференции в Женеве, проведенной Лигой Наций в мае 1927 года, где он выступил с содержательной и весьма деловой речью о советской экономике и социализме, которая явно произвела впечатление по крайней мере на некоторых зарубежных участников конференции. (Сокольников, получивший докторскую степень в Сорбонне, говорил по-французски даже лучше Бухарина.) Сокольников утверждал, что своеобразие советского метода индустриализации заключается в скоординированности и участии масс, но при этом он призывал к торговле и сотрудничеству между капиталистическим миром и Советским Союзом, особенно в виде иностранных инвестиций[4078]. Аплодисментами якобы разразилась «каждая скамья парламента капиталистической экономики», как отмечал, по словам «Правды», швейцарский журналист, симпатизировавший левым. «В знак одобрения речи Сокольникова аплодировали даже англичане»[4079]. За этим благоприятным отзывом в главном партийном органе летом 1927 года последовал разрыв Сокольникова с оппозицией[4080]. В декабре 1927 года, на XV съезде, Сталин позволил вновь избрать Сокольникова в члены ЦК, что было едва ли не уникальным результатом для бывшего оппозиционера. Весной 1928 года Сталин назначил Сокольникова председателем нефтяного треста; экспорт нефти стал давать значительные поступления в бюджет.

В то же время Сокольников был сам по себе; у него не имелось никакой фракции. У него не было доверенных людей в военном командовании, на него не работал никто из высокопоставленных сотрудников ГПУ, он не имел «вертушки», то есть доступа к кремлевской телефонной сети, кроме тех случаев, когда его вызывали к аппарату, он не обладал полномочиями на то, чтобы рассылать директивы от имени ЦК, в состав которого он входил. Наибольшим влиянием Сокольников обладал тогда, когда ему покровительствовал Сталин, и сейчас ему с его прорыночными, антиплановыми взглядами тоже требовался политически сильный покровитель — такой, как Рыков. Политически-интеллектуальный тандем Рыков — Сокольников мог бы стать подлинной альтернативой Сталину, но лишь в том случае, если бы Рыков и другие члены правящей коалиции отказались от своего курса на антикапитализм в деревне. Но в случае такого события перед режимом встали бы серьезные вопросы: был ли он в состоянии справиться одновременно с двумя системами — социализмом в городе и мелкобуржуазным капитализмом в деревне? Был ли вообще возможен при таком устройстве социализм в городе? Смогла бы Коммунистическая партия сохранить монополию на власть, а если бы ей пришлось от нее отказаться, то мог бы на это пойти дуумвират Рыков — Сокольников и мог бы он это пережить? И вообще, захотел бы Рыков, который был гораздо ближе к Сталину, чем к Сокольникову, и в принципе ничего не понимал в рынках, пойти на такое партнерство?[4081]

Само собой, существование личной диктатуры Сталина означало, что любая реальная альтернатива избранному им курсу — в противоположность чисто интеллектуальным упражнениям — требовала взять над ним верх: либо победить его путем голосования (а для этого было нужно, чтобы ему изменили члены его фракции), либо снять его с должности генерального секретаря. Бухарин попытался осуществить такой маневр и потерпел неудачу, но когда Сталин, предложив подать в отставку, дал шанс Рыкову, тот не пожелал им воспользоваться. Возможно, Рыков руководствовался чувством политического самосохранения, не забывая о влиянии и мстительности Сталина. Но Рыков и прочие члены политбюро видели в Сталине не только обидчивого, эгоистичного, нередко угрюмого и мстительного человека, но и неукротимого коммуниста и сильного вождя, всецело преданного ленинским идеям и способного тащить на себе весь аппарат, страну и дело мировой революции[4082]. Сталин обнаруживал стратегический ум, в чем-то жестокий — он пользовался слабостями Бухарина не только в политических целях, но и для того, чтобы издеваться над ним, — но способный справиться с национальными амбициями и региональными партийными аппаратами. Кроме того, все, кто сплотился вокруг Сталина, были ему абсолютно не ровня. Орджоникидзе не был стратегом и к тому же постоянно болел; Ворошилов не был человеком военным и знал это; Киров имел задатки публичного политика, но в душе был лентяй и бабник; талантливый организатор Каганович почти не имел образования; Микоян преклонялся перед Сталиным не только по карьерным соображениям, но и вследствие своей молодости; Калинина недооценивали, но ему было далеко до Сталина; Молотов обладал определенным политическим весом, но он выступал в тени Сталина. Совладать с темной стороной Сталина было непросто, но могли ли они справиться, не имея его в своих вождях?

Возможно, в конечном счете Рыков питал надежду на то, что Сталин разглядит безрассудство своего поворота к принуждению. Но Сталин нападал на Бухарина и Рыкова, не желая признавать логику их ленинизма. Если Советскому Союзу требовалось механизировать сельское хозяйство на базе крупных хозяйств (а это требовалось), если считать, что это можно было осуществить лишь в рамках социализма (антикапитализма) — а так считали почти все вожди, — и если крестьяне не шли в колхозы добровольно (а они не шли в них), то что оставалось делать ленинцу? Либо экспроприировать средства производства в деревне, либо быть готовым в долгосрочном плане отказаться от партийной монополии на власть, поскольку, согласно марксизму, политика диктовалась классами и процветание новой буржуазии должно было иметь неизбежные политические последствия. Сталин был «неподкупным и непримиримым в классовых вопросах, — вспоминал Никита Хрущев, который на момент поездки Сталина в Сибирь поднимался по карьерной лестнице в украинском партийном аппарате. — Это была одна из самых сильных его сторон, и его очень уважали за это»[4083].

* * *

В конечном счете главной альтернативой Сталину был добровольный или недобровольный демонтаж большевистского режима — который едва не состоялся из-за самого Сталина, и не только по причине коллективизации.

Авторитарные правители всех стран мира почти никогда не решались на противостояние с великими державами, ставившее под удар их личную власть. Они преследовали личные цели, раздавали должности родственникам и дружкам, заводили гаремы, выступали на публике с популистскими речами о защите интересов отечества, а потом распродавали свои страны европейцам или гринго ради обогащения самих себя и своего окружения. Такое поведение было типично, например, для латиноамериканских каудильо. Вообще говоря, Советский Союз считал себя мировой державой, центром всемирной революции, но он также был крестьянской страной, еще не оправившейся от гражданской войны и голода, и все же противостоящей всему миру. Большевики, осуществив свой переворот, оказались в ситуации капиталистического окружения, после чего своим поведением сами создавали себе новые проблемы, пытаясь устраивать перевороты в тех странах, от которых они с трудом добились дипломатического признания и с которыми стремились развивать торговые отношения. Но если противостояние русскому влиянию в мире, всегда весьма сильное, лишь усилилось при коммунистах, у которых не было ни союзников, ни настоящих друзей, то еще больше оно усилилось в результате вызывающих действий Сталина.

К таким прежним потрясениям, как бисмарковское объединение Германии и реставрация Мэйдзи в Японии, создавшим для России новые проблемы в придачу к давнему соперничеству с глобальной Британской империей, прибавились новые потрясения: возникновение антисоветских государств на бывших территориях Российской империи, так называемых лимитрофов: Польши, Финляндии и прибалтийских республик, как и Большой Румынии. Более того, Германия, США, Великобритания, Франция и даже Италия располагали передовыми промышленными технологиями, и Советы пытались играть на капиталистической алчности, предлагая хорошие деньги в виде контрактов о техническом содействии за передовую технику и помощь в ее установке и освоении. Этот метод не очень работал. Но несмотря на то, что Сталин пытался заключить сделку с Францией, признав царские долги, его ужасала перспектива впасть в зависимость от иностранных банкиров или пойти на уступки в виде изменений советской внутриполитической системы. Почти сразу же после возобновления переговоров с Германией о получении крупных займов и инвестиций он пошел на провокационный арест немецких инженеров по сфабрикованному Шахтинскому делу, шокировав Берлин и другие столицы. Как мрачно писала «Правда» в конце лета 1928 года, Советскому Союзу придется опираться «на свои силы, без помощи заграницы»[4084]. Но о том, чтобы справиться в одиночку, нечего было и думать: Красная армия не выдержала бы столкновения с передовой техникой.

Если бы Сталин не только допустил массовую ликвидацию самых способных земледельцев страны и половины ее скота, вызванную коллективизацией, но и не сумел бы добыть технику, необходимую для индустриализации СССР, включая тракторы для сельского хозяйства, его правление грозило бы утратой завоеваний ленинской революции. Но ему на выручку в его безрассудной игре пришло благоприятное стечение обстоятельств. 4 сентября 1929 года в Нью-Йорке началось падение биржевых цен, а в октябре 1929 года рынок обрушился. Целый ряд структурных факторов и политических ошибок превратил эти финансовые неурядицы в Великую депрессию. К 1933 году промышленное производство сократилось в США на 46 %, в Германии — на 41 %, и в Англии — на 23 %. Уровень безработицы в США достиг 25 %, а в других странах был еще выше. Международная торговля сократилась вдвое. Практически остановилось строительство. Это всемирное несчастье обернулось для Сталина большой и непредвиденной удачей.

Разумеется, с точки зрения марксизма все это не было случайностью: считалось, что капитализм по своей природе подвержен взлетам и спадам, а рыночная экономика порождает кризисы, ошибочные капиталовложения и массовую безработицу, ответом на что должно было стать планирование. Однако в капиталистическом мире еще не было кризиса, сопоставимого по своим масштабам с Великой депрессией (и не будет впоследствии). Более того, депрессия не могла бы начаться в более благоприятное время для Сталина: сразу же после того, как он приступил к коллективизации и раскулачиванию. Это стало для СССР неожиданной удачей. Было построено заново или полностью переоснащено более тысячи заводов и фабрик, причем почти все чертежи и передовая техника были получены из-за границы[4085]. Благодаря депрессии в распоряжении Сталина оказались беспрецедентные рычаги влияния: капиталистам неожиданно стали нужны советские рынки, так же, как Советам были нужны их передовые технологии. Если бы не Великая депрессия, возник бы у капиталистов такой мощный стимул к тому, чтобы любой ценой выйти на советские рынки? Более того, капиталистические державы не только продавали коммунистическому режиму свои самые передовые технологии; они продолжали делать это даже после того, как выяснилось, что Советы нарушают контракты, приобретая чертежи для одного завода и используя их для строительства других: этот трюк неоднократно отмечался во внутренней документации возмущенных иностранных компаний, но у капиталистов не было других покупателей на дорогостоящие средства производства. Историки, утверждающие, что Москве пришлось иметь дело с «мировой экономикой, не склонной к сотрудничеству», абсолютно не правы[4086]. Препятствиями служили идеология и монополия партии на власть; глобальная экономика, напротив, лишь способствовала индустриализации. Собственно говоря, глобальный экономический кризис стал для СССР двойным подарком. Сталину не удалось бы найти более убедительных оправданий своей системы. Но Сталин не имел понятия о том, что на подходе Великая депрессия и что она поставит иностранных капиталистов на колени.

Из-за Великой депрессии мы забываем, насколько отчаянной была игра Сталина — не менее или даже более отчаянной, чем Октябрьский переворот Ленина, Брестский мир и нэп. Коммунистическая партия, не говоря уже о стране, не была готова к насильственной повальной коллективизации. Разумеется, Сталин мог прибегнуть к помощи тайной полиции, чтобы переиграть партию, но ему пришлось устроить широко освещавшийся публичный процесс, чтобы раздуть пламя «классовой войны». Кампания массовой политической мобилизации, начатая одновременно с Шахтинским процессом, повлекла за собой аресты многих квалифицированных инженеров в обстановке острого дефицита, хотя те были крайне нужны режиму с его амбициозными планами индустриализации[4087]. Проблемы, вызванные устранением инженеров, якобы своевольничавших или занимавшихся саботажем, были серьезнее, чем любой ущерб, который могли причинить эти мнимые вредители. Кроме того, и коллективизация, и кампания классовой войны были бы невозможны, если бы Сталину не удалось перехитрить свое собственное ближайшее окружение, что выглядит легким делом лишь в ретроспективе.

Шахтинский процесс и сопутствующие ему меры как будто бы наделяли личную диктатуру Сталина достаточной силой для того, чтобы преодолеть сопротивление аппаратчиков коллективизации и найти опору для режима не только в нем самом. И решить эту задачу нужно было срочно не только для того, чтобы опровергнуть критику со стороны Троцкого — утверждавшего, что сталинский режим является режимом функционеров, — но и по причине искренней веры Сталина в то, что социальной базой его власти служит рабочий класс. Помимо этого, многие молодые люди, особенно те, которых сейчас пытался призвать под свои знамена Сталин, втайне по-прежнему симпатизировали Троцкому[4088]. Вообще в советском обществе широко распространялось разочарование в революции, оказавшейся неспособной принести изобилие и социальную справедливость. Подавляющее большинство «антисоветских» высказываний, зафиксированных в полицейских сводках, по сути являлись требованиями или пожеланиями, чтобы режим жил в соответствии со своими социалистическими целями. Ностальгия по «дедушке Ленину», не вязавшаяся с жестокостями, отличавшими его правление, становилась понятной с точки зрения стремления вдохнуть новую жизнь в обещания революции. Шахтинское дело давало шанс на возрождение былого революционного пыла. Впрочем, едва ли кто мог гарантировать, что эти потрясения, затронувшие всю страну — от деревни до шахт и заводов, — обернутся выгодой для Сталина. Он поставил на карту все, включая и свою личную власть.

* * *

Общим местом многих биографий является идея о том, что личность их персонажей — включая их представления об авторитете и подчинении, то есть о власти, — сформировалась в детстве и, в первую очередь, под влиянием семьи. Но в самом ли деле следует объяснять политику Сталина или даже изломы его души побоями, которым он якобы еще ребенком подвергался в Гори? Этих побоев, скорее всего, вовсе не было, и уж наверняка они были не такими сильными, какими их обычно изображают, но даже если они и были, что с того? Точно так же можно ли говорить о том, что принципиальными переживаниями, определившими всю жизнь Сталина, были тягостный надзор, доносительство и произвол начальства в Тифлисской семинарии? Да, это заведение, в котором учили на священников, представляло собой гнездо тирании и осведомителей, но такой же при самодержавии была вся Россия, а из стен той же самой семинарии наряду со Сталиным вышли многие из самых смиренных грузинских меньшевиков. Вообще говоря, тесные взаимоотношения с отважным Ладо Кецховели и его безвременная смерть от рук царских тюремщиков произвели на Сталина глубокое впечатление, способствуя укреплению его марксистских убеждений, которым он сохранял верность до конца жизни. На личности Сталина также сказалась его длительная борьба как большевика и верного ленинца с меньшевиками, имевшими подавляющее большинство среди грузинских социал-демократов — борьба, породившая или разбудившая в нем немало внутренних демонов. Иными словами, характерные черты личности Сталина, придававшие окраску его судьбоносным политическим решениям, сложились в результате политической деятельности. Эта попытка объяснить личность Сталина исходя из политики не сводится к одной необходимости (продиктованной отсутствием обильных и надежных источников информации по его ранней жизни и складу ума). Несмотря на то что Сталин унаследовал возможность создания личной диктатуры от Ленина, он прошел через серьезные психологические испытания в борьбе за право называться его преемником.

Сталину понадобились долгие годы интриг и стрессов, чтобы отделаться от Троцкого, ожесточенное соперничество с которым началось уже в 1917 году, усилилось в годы гражданской войны, превратившись едва ли не в наваждение, и подчинило себе всю внутреннюю жизнь партии после начала смертельной болезни Ленина. Борьба с Троцким оставила заметный отпечаток на личности Сталина. Не менее глубокое влияние на нее оказала и борьба Сталина с «Завещанием» Ленина. Начиная с мая-июня 1923 года Сталин на несколько лет оказался впутан в схватки, в ходе которых мнимое «Завещание» Ленина, внезапно объявившись, всплывало снова и снова, и этому не было видно конца. Используя всевозможные орудия своей личной власти, Сталин безжалостно преследовал всех тех, кто не сходился с ним во мнениях, но при этом неизменно выставлял себя жертвой. Был ли причиной тому какой-то давний комплекс преследования или более свежие комплексы, невозможно выяснить, исходя из имеющихся источников. Но мы можем сказать наверняка, что междоусобная политическая война с оппозицией — не только с Троцким, Зиновьевым и Каменевым, но и с «Завещанием» — в полной мере раскрыла его характер.

При всем при том эта «борьба за наследие» являлась борьбой с листком бумаги — несколько машинописных строк без подписи и без инициалов автора. Сталин одержал верх над «Завещанием» с его рекомендациями, но оно по-прежнему порождало впечатляющие отголоски: Сталин — человек опасный, нужно найти способ удалить Сталина. Он снова и снова подавал в отставку. Он потратил столько сил, чтобы заключить с ними перемирие, а они опубликовали «Завещание» в New York Times. Он не мог никому доверять — и при этом отвечал за все. Он тащил на себе всю страну. Но оценили ли они это? Пусть попробуют справиться без него! Они снова объявили его своим вождем. Но всего этого было мало.

Сталин, замкнутый и общительный, мстительный и чуткий, разбивает любые попытки заключить его в рамки однобоких суждений. По своим наклонностям он был деспот, но при желании мог обаять кого угодно. Он был идеологом и в то же время гибким прагматиком. Ему была свойственна навязчивая зацикленность на мелочах, но вместе с тем он рано сформировался как геостратегический мыслитель — которых среди большевиков почти не было, — хотя порой допускал вопиющие стратегические ошибки. Сталин как правитель был и дальновидным, и ограниченным, и прилежным, и небрежным, и циничным, и искренним. И холодный расчет, и абсурдные заблуждения были порождениями одного и того же разума. Он был достаточно проницателен, чтобы видеть людей насквозь, но все равно не мог отказаться от множества нелепых убеждений. Но прежде всего, в 1920-е годы он все сильнее верил в заговоры. Однако усиливавшаяся сверхподозрительность Сталина, граничившая с паранойей, в принципе имела политическую природу — при этом являясь почти точным отражением структурной паранойи, свойственной большевистской революции, тяжелого положения, в котором находился коммунистический режим, существовавший среди почти исключительно капиталистического мира, окруженный врагами, ведущими против него подрывную работу.

* * *

Русская революция — революция против тирании, коррупции и, не в последнюю очередь, против некомпетентности царизма — породила самые смелые надежды на новый мир изобилия, социальной справедливости и мирной жизни. Но всему этому помешали большевики, непреднамеренно, но неустанно воссоздававшие патологические черты и безобразия старого режима в новых формах (причем в еще большей степени, чем их предшественники — французские революционеры, чью деятельность во Франции проанализировал Алексис де Токвиль). Причиной этому была не случайность, а сознательное установление политической монополии, как и коммунистические убеждения, усугублявшие пагубные обстоятельства, на которые ссылались, оправдывая дальнейшее усиление государства и насилие. Вообще говоря, наличие социально-экономических классов было (и остается) фактом бесспорным. Однако создание политического строя на классовой основе вместо общечеловеческих ценностей и личных свобод не могло (и никогда не сможет) не привести к несчастьям. Все социалисты-неленинцы в конце концов поняли, что если им нужна подлинная демократия, они должны отказаться от призывов Маркса к отрицанию и преодолению капитализма и рынков. Если брать СССР, всем людям, кроме безнадежно утонувших в идеологическом вареве, события предоставили обильные возможности для пересмотра прежних представлений. Для признания крайней необходимости выхода из ленинского тупика нужно было отказаться от саморазрушительного подхода, завязанного на классовую войну, признать, что рынок не есть зло по самой своей природе, создавать для процветающих крестьян стимулы к новым успехам и оказывать помощь всем остальным. Но пойти на все это было едва ли под силу кому-либо из большевиков, имевших хоть какой-то вес.

И все же даже в пределах жестких ленинских ограничений советский вождь мог приложить все усилия к тому, чтобы ослабить паранойю, присущую отношениям режима с внешним миром и его внутренней ситуации. Советский вождь мог пойти на частичное примирение с капитализмом, осознав, что тот, вообще-то говоря, вовсе не собирался сходить с глобальной сцены и что капиталистические державы, вообще-то говоря, вовсе не намеревались любой ценой уничтожить революционный режим. Но Сталин не был таким вождем. Разумеется, все авторитарные режимы в порядке борьбы с несогласными и ради мобилизации масс цинично заявляют о существовании многочисленных «врагов». Впрочем, в придачу к этому Сталин усугубил безумие, заложенное в ленинизм вследствие убеждений и личных черт его создателей, позаботившись о том, чтобы перманентное состояние войны со всем миром повлекло за собой состояние войны с большинством населения страны, и о выполнении ленинской программы вплоть до ее конечной цели — уничтожения капитализма.

Сталин любил нэп не больше, чем Троцкий, хотя и ценил, вслед за Лениным и из-за Ленина, прагматизм, поставленный на службу главному делу. Однако в 1928 году, сразу же после высылки Троцкого в Казахстан, Сталин стал действовать исходя из своих давних левых убеждений, поскольку, как и Ленин в 1921 году, когда был учрежден нэп, Сталин считал, что на кон поставлено выживание революции и что у него имеется политическое пространство для соответствующих шагов. Сталин так никогда и не признал того, что Троцкий и левая оппозиция были, с его точки зрения, правы в своей критике нэпа: Сталин просто не умел быть подлинно великодушным, а кроме того, такое признание уничтожило бы основания для пребывания Троцкого в ссылке и спровоцировало бы требования вернуть его во власть. Но те, кто полагает, что Троцкий мог бы делать и делал бы то же самое, что и Сталин, ошибаются. Троцкий просто не был тем вождем, каким его считали люди и каким проявил себя Сталин.

В отсутствие Ленина Троцкий ни разу не проявил тех лидерских качеств, которые он выказывал в 1917 году и во время гражданской войны под началом Ленина. На очень неровном игровом поле личной диктатуры, которую унаследовал Сталин благодаря его назначению генеральным секретарем и болезни Ленина, Троцкий все еще был способен на блистательную полемику, но он не сумел создать постоянно растущей фракции, не смог сеять раздоры между своими врагами и подчинять свои убеждения необходимым тактическим соображениям. Более того, Троцкий никогда не был неутомимым, кропотливым администратором или стратегом, способным на безжалостные импровизации, использующие открывающиеся возможности. При всем сходстве политических убеждений Троцкого и Сталина последний на порядок превосходил его своими способностями и решительностью.

Но что, если бы Сталин умер?[4089] В 1921 году он свалился с серьезным приступом аппендицита, потребовавшим операции. «Было трудно гарантировать благополучный исход, — вспоминал доктор В. Н. Розанов. — Ленин звонил мне в больницу утром и вечером. Он не только осведомлялся о здоровье Сталина, но и требовал самого подробного отчета»[4090]. Несмотря на местный наркоз, Сталин жаловался на боль, и Розанов назначил ему большую дозу хлороформа, такую же, какую он назначил в 1925 году Фрунзе, который умер вскоре после операции[4091]. Сталин, возможно, также страдавший язвой желудка (причиной которой мог стать перенесенный им тиф), после операции по приказу политбюро с мая по август 1921 года лечился на Северном Кавказе, в Нальчике[4092]. В декабре 1921 года он снова потерял трудоспособность из-за болезни[4093].

Впоследствии кремлевские врачи отмечали, что в юности Сталин в какой-то момент перенес малярию. В 1909 году, находясь в ссылке, он попал в больницу в Вятке с тифом, которым уже болел в детстве. От тифа еще до рождения Сталина умер и его брат Георгий, второй сын в семье. В 1915 году, в сибирской ссылке, Сталин заболел ревматизмом, который периодически обострялся при ангине и гриппе[4094]. Кроме того, до революции Сталин был болен туберкулезом. Его первая жена Като умерла от туберкулеза или от тифа. Туберкулез был и у Якова Свердлова, с которым Сталин делил комнату в сибирской ссылке, и ему пришлось съехать. По-видимому, туберкулез стал причиной смерти Свердлова в 1919 году. Эта болезнь вполне могла погубить и Сталина.

Сталина могли убить. В архивах содержатся невнятные упоминания о нескольких случаях, когда потенциальные убийцы имели возможность приблизиться к нему или ожидать его в тех местах, где он мог появиться. Например, однажды вечером в театре Дзержинский заметил в фойе какого-то человека, изучавшего доску с объявлениями; когда Сталин выходил из театра, на том же месте стоял другой человек, занимавшийся тем же самым. Тем же вечером Дзержинский оставил письменную инструкцию: «Если это не наши, то, безусловно, надо понаблюдать. Выясните и сообщите»[4095].

К тому времени уже были совершены четыре покушения на Муссолини; в последнем из этих случаев в него стрелял, но промахнулся подросток в Болонье[4096]. 6 июля 1928 года, во время пленума советской компартии, в Москве в бюро пропусков ОГПУ была брошена бомба. Преступников связывали с эмигрантами-террористами[4097]. Николай Власик (г. р. 1896), сын бедных крестьян из Белоруссии, работавший в отделе, отвечавшем за безопасность руководства страны, и находившийся в то время в отпуске, был вызван в Москву и включен в состав специальной группы, получившей задание реорганизовать охрану ЧК, Кремля, правительственных дач и вождей во время их поездок. По словам Власика, который будет возглавлять охрану Сталина до самой его смерти, в 1928 году у диктатора был лишь один телохранитель — литовец Юсис, который сопровождал его, когда тот отправлялся на дачу в Зубалово и в Сочи и ходил пешком на Старую площадь и обратно[4098]. До Сталина вполне мог добраться решительный убийца, не говоря уже о ком-либо из его окружения.

Сокольников на одной из встреч с Каменевым летом 1928 года, ссылаясь на Бухарина, сообщал ему, что Томский в пьяном виде подошел к Сталину и прошептал ему на ухо: «наши рабочие в тебя стрелять станут»[4099]. Эта история существует в двух вариантах: нередко утверждается, что этот инцидент произошел на даче Сталина в Сочи, где на чей-то день рождения собралась компания, развлекавшаяся выпивкой, шашлыками и пением русских народных и революционных песен[4100]. Как бы там ни было, нельзя сказать, чтобы мысль об убийстве Сталина никогда не приходила в голову членам политбюро.

Если бы Сталин умер, вероятность насильственной всеобщей коллективизации — единственно возможной — стала бы почти нулевой, а вероятность того, что советский режим переродился бы во что-то иное или развалился бы, стала бы весьма высокой. «В большей степени, чем едва ли не все прочие великие исторические деятели, — писал историк Э. Х. Карр, — Сталин служит иллюстрацией тезиса о том, что обстоятельства делают человека, а не человек — обстоятельства»[4101]. Абсолютно, бесконечно неверно. Сталин творил историю, полностью переделав социально-экономический пейзаж на шестой части мира. Он прошел, не содрогнувшись, через массовые восстания, массовый голод, каннибализм, уничтожение поголовья скота и беспрецедентную политическую дестабилизацию. Несмотря на уловки в виде тактических отступлений, он двигался вперед — полным ходом к социализму, — даже когда функционеры из его ближайшего окружения говорили ему прямо в лицо, что происходит катастрофа. Это требовало с его стороны исключительного маневрирования, запугивания и насилия. Кроме того, это требовало глубокой убежденности в том, что по-иному нельзя. Сталин с необычайным мастерством выстроил внушительную личную диктатуру, но в то же время он постоянно попадал впросак, не распознав природы фашизма, делая ошибки во внешней политике. Но у него была воля. В январе 1928 года он поехал в Сибирь и не оглядывался. К лучшему или к худшему, но историю вершат те, кто никогда не сдается.

Библиография

На протяжении многих лет исследовательской и преподавательской работы я провел немало времени в большинстве перечисленных ниже архивов (за таким важным исключением, как бывший архив КГБ, закрытый почти для всех исследователей). Я очень много работал в бывшем архиве Коммунистической партии и в архиве Института Гувера (в котором имеется обширное собрание копий советских архивных документов, а также множество оригинальных материалов). В нынешнюю эпоху сканирования и оцифровки со многими архивными документами можно ознакомиться, не приходя в архив (особенно в тех случаях, когда этими документами делятся русские коллеги, имеющие хороший доступ к своим архивам). Но с учетом масштабов данного начинания наиболее эффективной стратегией оказалась как можно более активная работа в архивах в сочетании с тщательным просмотром сборников опубликованных документов и трудов тех исследователей, которые широко пользуются неопубликованными источниками и достойны доверия. Сборники документов, а также труды тех немногих историков, которые имеют привилегию доступа к закрытым архивам, особенно полезны, когда речь идет о тайной полиции и военных делах. Также я постарался ознакомиться с обширной периодикой той эпохи и не пренебрегать историческими работами, написанными много лет назад. Хочу напомнить читателям, что мои исследования проводились в разное время и в разных местах, причем в некоторых хранилищах может иметься какое-то одно издание материалов партийного съезда или мемуаров, в других — другое, и это обстоятельство соответствующим образом отмечается в примечаниях.

АВП РФ — Архив внешней политики Российской Федерации

АПРФ — Архив Президента Российской Федерации (бывший архив политбюро)

ДВП СССР — Документы внешней политики СССР (см. в библиографии)

ГАНО — Государственный архив Новосибирской области

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГИАГ — Государственный исторический архив Грузии

ГФ ИМЛ — Грузинский филиал Института марксизма-ленинизма

РГАКФД — Российский государственный архив кинофотодокументов

РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории (бывший центральный партийный архив)

РГАЭ — Российский государственный архив экономики

РГВА — Российский государственный военный архив

РГИА — Российский государственный исторический архив

ЦА ФСБ — Центральный архив Федеральной службы безопасности (бывшего КГБ)

ЦГАКФФД СПб — Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга

DBFP — Documents on British Foreign Policy, 1919–1939

I Ленинградская областная конференция ВКП(б), 15–19 ноября 1927 года: стенографический отчет. Л.: ВКП(б), 1929.

III Всероссийский съезд советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Пг.: ЦИК, 1918.

III Сибирская партийная краевая конференция ВКП(б): стенографический отчет. Новосибирск: Сибкрайком ВКП(б), 1927.

IV Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала, 5 ноября — 3 декабря 1922 г.: избранные доклады, речи и резолюции. Пг.: Госиздат, 1923.

IV Всероссийский съезд советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов: стенографический отчет. М.: Госиздат, 1919.

V Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала 17 июня — 8 июля 1924 г.: стенографический отчет: в 2 т. М.: Госиздат, 1925.

V Всероссийский съезд РКСМ, 11–19 октября 1922 г.: стенографический отчет. М.—Л., 1922.

V Всероссийский съезд советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, Москва, 4–10 июля 1918 г.: стенографический отчет. М.: ВЦИК, 1918.

VI (Парижская) Всероссийская конференция РСДРА, 18–30 (5–17) апреля 1912 г.: сборник статей и документов. М.: Политиздат, 1952.

VI съезд РСДРП (большевиков), август 1917 года: протоколы. М.: Политиздат, 1958.

VII Всебелорусский съезд советов: стенографический отчет. Минск: ВЦИК БССР, 1925.

VII (апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). М.: Политиздат, 1958.

VII экстренный съезд РКП(б), март 1918 года: стенографический отчет. М.: Политиздат, 1962.

VIII съезд РКП(б), 18–28 марта 1919 года: стенографический отчет. М.: Коммунист, 1919; Партиздат, 1933; Политиздат, 1959.

VIII съезд РКП(б), март 1919 года: протоколы. М.: Политиздат, 1933; Политиздат, 1959.

IX конференция РКП(б), сентябрь 1920 года: протоколы. М.: Политиздат, 1972.

IX съезд РКП(б), март-апрель 1920: протоколы. М.: Политиздат, 1960.

X съезд РКП(б), март 1921 года: стенографический отчет. М. Госиздат, 1921. М.: Партиздат, 1933. М.: Политиздат, 1963.

X съезд РКП(б): протоколы. М.: Партиздат, 1936; М.: Политиздат, 1963.

XI Всероссийский съезд Советов: стенографический отчет. М.: ВЦИК СССР, 1924.

XII съезд РКП(б): стенографический отчет. М.: Политиздат, 1968.

XIII конференция РКП(б): бюллетень. М.: Красная новь, 1924.

XIII съезд ВКП(б), май 1924 г.: стенографический отчет. М.: Политиздат, 1963.

XIV конференция РКП(б): стенографический отчет. М.—Л.: Госиздат, 1925.

XIV съезд ВКП(б): стенографический отчет. М.—Л.: Госиздат, 1926.

XV конференция ВКП(б), 26 октября — 3 ноября 1926 г.: стенографический отчет. М.—Л.: Госиздат, 1927.

XV съезд ВКП(б): стенографический отчет. М.: Госиздат, 1928: в 2 т. М.: Политиздат, 1961–1962.

XVI Московская губернская конференция ВКП(б). М.: МГК ВКП(б), 1927.

XVI партийная конференция ВКП(б), апрель 1929 г: стенографический отчет. М.: Политиздат, 1962.

XVI съезд ВКП(б): стенографический отчет. М.: Партиздат, 1935.

XVII съезд ВКП(б): стенографический отчет, 26 января — 10 февраля 1934 г. М.: Партиздат, 1934.

Абрамович И. Л. Воспоминания и взгляды: в 2 т. М.: КРУК-Престиж, 2004.

Абросимова Т. А. и др. (ред.) Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: протоколы и материалы заседаний. СПб.: Бельведер, 2003.

Авалов З. Д. Независимость Грузии в международной политике 1918–1921 гг.: воспоминания, очерки. Paris: Imprimerie de Navarre, 1924.

_____. Присоединение Грузии к России. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1901.

Авдеев Н. и др. Революция 1917 года: хроника событий: в 6 т. М.: Госиздат, 1923–1930.

Аврех А. Я. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства: замысел и исполнение, в: Исторические записки. № 118. 1990.

Авторханов А. Происхождение партократии: в 2 т. Frankfurt-am-Main: Посев, 1973.

_____. Технология власти. Munich: Центральное объединение политических эмигрантов из СССР, 1959.

Агафонов В. К. Заграничная охранка. Пг.: Книга, 1918.

Адибеков Г. М. и др. (ред.) Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа: решения «особой папки», 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2001.

_____. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б): повестки дня заседаний 1919–1952: в 3 т. М.: РОССПЭН, 2000–2001.

Адибеков Г. М., Шириня К. К. (ред.) Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн, 1919–1943: документы. М.: РОССПЭН, 2004.

Адибекова Ж., Лацис О. В предчувствии перелома: последние письма и записки Ф. Э. Дзержинского, в: Коммунист. 1989. № 8.

Ажаваков А. Город Гори, в: Сборник материалов для описания местности и племен Кавказа. Тифлис: Управление Кавказского учебного округа, 1883.

Азовцев Н. К. Гражданская война в СССР: в 2 т. М.: Воениздат, 1980–1985.

Айрапетян Г. А. Легендарный Гай. М.: Воениздат, 1965.

Александр Михайлович, великий князь. Книга воспоминаний: в 2 т. Париж: Библиотека «Иллюстрированной России», 1933.

Александров Г. Ф. Иосиф Виссарионович Сталин: краткая биография. 2-е изд. М.: ОГИЗ, 1947.

Алексеенков П. Кокандская автономия. Ташкент: Узгиз, 1931.

Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. (ред.) Крестьянские восстания в России в 1918–1922 гг.: от махновщины до антоновщины. М.: Вече, 2012.

Аллилуев В. Хроника одной семьи: Аллилуевы-Сталин. М.: Молодая гвардия, 1995.

Аллилуев С. Мои воспоминания, в: Красная летопись. 1923. № 5.

_____. Встречи с товарищем Сталиным, в: Пролетарская революция. 1937. № 2.

_____. Пройденный путь. М.: ОГИЗ, 1946.

Аллилуева А. С. Воспоминания. М.: Советский писатель, 1946.

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. New York: Harper and Row, 1967. М.: Известия, 1990.

Аллилуева С. Только один год. New York: Harper and Row, 1969.

Альтман М. М. Личность реформатора: нарком финансов Г. Я. Сокольников, 1888–1939, в: Денежная реформа в России, история и современность: сборник статей. М.: Древлехранилище, 2004.

Алямкин А. В., Баранов А. Г. История денежного обращения в 1914–1924 гг.: по материалам Зауралья. Екатеринбург: Уральский гос. университет, 2005.

Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Николай II, в: Вопросы истории. 1993. № 2.

_____. Опыт критики мемуаров С. Ю. Витте, в: Вопросы историографии и источниковедения истории СССР: сборник статей. М.—Л.: Академия наук СССР, 1963.

Англо-советские отношения со дня подписания торгового соглашения до разрыва (1921–1927 гг.): ноты и документы. М.: Литиздат Наркоминдела, 1927.

Андерсон К. М. (ред.) Стенограммы заседаний политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б), 1923–1938 гг.: в 3 т. М.: РОССПЭН, 2007.

Андреев А. А. Воспоминания, письма. М.: Политиздат, 1985.

Анин Б. Ю. Радиоэлектронный шпионаж. М.: Центрполиграф, 2000.

Анненков Ю. Воспоминания о Ленине, в: Новый журнал. № 65. 1961.

_____. Дневник моих встреч: цикл трагедий: в 2 т. New York: Inter-Language Literary Associates, 1966.

_____. Семнадцать портретов: в 2 т. Л.: Госиздат, 1926.

Аносов С. Д. Корейцы в Уссурийском крае. Хабаровск-Владивосток: Книжное дело, 1928.

Антонов-Овсеенко А. Сталин без маски. М.: Вся Москва, 1990.

_____. Строительство Красной армии в революцию. М.: Красная новь, 1923.

Антонов-Овсеенко В. Записки о гражданской войне: в 4 т. М.: Госиздат, Отдел военной литературы, 1924–1933.

Антропов С. В. Связь текстильных рабочих с землею и июльские отпуска, в: Известия текстильной промышленности и торговли. 1927. № 23–24.

Анфертьев И. А. (ред.) Смерч. М.: ДОСААФ СССР, 1988.

Анчабадзе И. Д., Волкова Н. Я. Старый Тбилиси: Город и горожане в XIX веке. М.: Наука, 1990.

Аптекарь А. А. Крестьянская война, в: Военно-исторический журнал. 1993. № 1.

_____. Химчистка по-тамбовски, в: Родина. 1994. № 5.

Аралов С. И. Ленин и Красная армия: воспоминания. М.: Знание, 1958.

_____. Ленин вел нас к победе: воспоминания. М.: Госполитиздат, 1962.

Аренштейн А. Типография Ленинской «Искры» в Баку, в: Вопросы истории. 1956. № 11.

Аркомед С. Т. Рабочее движение и социал-демократия на Кавказе: с 80-х годов по 1903 г. 2-е изд. М.—Л.: Госиздат, 1923.

Аросев А. Институт В. И. Ленина, в: Пролетарская революция. 1923. № 11.

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине, в: Новый журнал. № 72. 1963.

Арсеньев Е. Поджигатели войны. М.: Московский рабочий, 1931.

Артамонов А. Спецобъекты Сталина: экскурсия под грифом «секретно». М.: Алгоритм, 2013.

Аршинов П. История махновского движения, 1918–1921 гг. Берлин: Изд. Группы русских анархистов в Германии, 1923.

Астафьев И. И. Русско-германские дипломатические отношения, 1905–1911 гг.: от Портсмутского мира до Потсдамского соглашения. М.: Московский университет, 1972.

Атлас З. В. Очерки по истории денежного обращения в СССР, 1917–1925 гг. М.: Гос. финансовое издательство, 1940.

Ахтамзян А. Военное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1933 гг., в: Новая и новейшая история. 1990. № 5.

_____. Советско-германские экономические отношения в 1922–1932 гг., в: Новая и новейшая история. 1990. № 5.

Бабель И. Конармия. М.: ОГИЗ, 1926.

Бабиченко Л. Г. Политбюро ЦК РКП(б), Коминтерн и события в Германии в 1923 г.: новые архивные материалы, в: Новая и новейшая история. 1994. № 2.

Багилев К. Н. Путеводитель по Тифлису. Тифлис: К. Н. Бегичев, 1896.

Бадриашвили Н. И. Тифлис. Тифлис: Тифсовет, 1934.

Бажанов Б. Борьба Сталина за власть. Воспоминания личного секретаря. М.: Алгоритм, 2017.

_____. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Париж: Третья волна, 1980; 2-е изд.: Париж, Нью-Йорк: Третья волна, 1983; М.: СП Софинта, 1990.

Байгузин Р. Н. Государственная безопасность России: история и современность. М.: РОССПЭН, 2004.

Байкалов А. Мои встречи с Осипом Джугашвили, в: Возрождение. 1950. № 3–4.

Балашов А. П., Мархашов Ю. С. Старая площадь, 4 (20-е годы), в: Полис. № 1, 2, 4, 5, 6.

Балашов А. П., Нелепин. ВЛКСМ за 10 лет в цифрах. М.: Молодая гвардия, 1928.

Барабашев О. Исилькульские железнодорожники о хлебе, в: На ленинском пути. 1928. № 1 (31.01).

Баранов А. В. «Военная тревога» 1927 г. как фактор политических настроений в нэповском обществе (по материалам юга России), в: Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 4. 2007.

Баранов В. П. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии: 1920–1921 гг. Тамбов, 1991.

Бармин А. Г. Соколы Троцкого. М.: Современник, 1997.

Барсов А. А. Баланс стоимостных обменов между городом и деревней. М.: Наука, 1969.

Барташевич К. М. Москва ждет… хлеба, в: Пограничник. 1967. № 16.

Батенина Е. С. Кавказ. М.: Транспечать НКПС, 1927.

Батумская демонстрация 1902 года. М.: Партиздат, 1937.

Беер В. А. Комментарии новых провинциальных учреждений 12 июля 1889 года. М.: Тип. А. И. Мамонтова, 1894.

Безруков Г. Н. Приезд И. В. Сталина на Алтай: январь 1928 г. Материалы к семинарским занятиям по политистории для студентов. Барнаул: БГПУ, 1997.

_____. Зачем Сталин приезжал на Алтай? в: Алтайская правда. 8.12.1988.

Бейсембаев С. Ленин и Казахстан. 2-е изд. Алма-Ата: Казахстан, 1987.

Белецкий С. П. Григорий Распутин: из воспоминаний, в: Былое. № 20 (1922), 21, 22 (1923).

_____. Григорий Распутин: из записок. Пг.: Былое, 1923.

Белов Г. А. (ред.) Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии, 1917–1922 гг.: сборник документов. М.: Политиздат, 1958.

Белов Е. Барон Унгерн фон Штернберг: биография, идеология, военные походы, 1920–1921 гг. М.: Аграф ИВ РАН, 2003.

Белых А. А. О создании финансовой истории КПСС, в: Экономическая политика. 2019. № 6.

Беляев Н. З. и др. Михаил Кольцов, каким он был. М.: Советский писатель, 1989.

Беляков Л. П. Лагерная система и политические репрессии, 1918–1953. М. — СПб.: ВСЕГЕИ, 1999.

Берберова Н. Железная женщина. М.: Книжная палата, 1991.

Бердзенишвили В. Из воспоминаний, в: Заря востока. 28.02.1938.

Бердяев Н. Самопознание. М.: Мысль, 1991.

Березов П. И. Валериан Владимирович Куйбышев, 1888–1935. М.: Молодая гвардия, 1958.

Берелович А., Данилов В. П. (ред.) Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: документы и материалы, 1918–1939: в 4 т. М.: РОССПЭН, 1998.

Берия Л. П., Бройдо Г. (ред.) Ладо Кецховели: сборник. М.: Партиздат, 1938.

Берхин И. Б. Военная реформа в СССР, 1924–1925. М.: Воениздат, 1958.

Беседовский Г. На путях к термидору. Paris: Мишень, 1931.

Бессонова А. М. и др. Библиотека В. И. Ленина в Кремле. М.: Всесоюзная книжная палата, 1961.

Бестужев И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики, 1906–1910. М.: Академия наук СССР, 1961.

Бибинейшвили Б. Камо. М.: Старый большевик, 1934.

Блюм А. В. За кулисами «министерства правды»: тайная история советской цензуры, 1917–1929. СПб.: Академический проект, 1994.

Богданович А. В. Три последних самодержца: дневник. М.—Л.: Л. Д. Френкель, 1924; Новости, 1990.

Богушевский В. Канун пятилетки, в: Год восемнадцатый: альманах восьмой / под ред. М. Горького. М.: Худ. лит., 1935.

Болезнь, смерть и погребение генерал-лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля. Брюссель: Союз галлиполийцев в Бельгии, 1928.

Болтинов С. Из записной книжки архивиста: новые данные об убийстве Ладо Кецховели, в: Красный архив. № 91. 1938.

Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. М.: Академия наук, 1963; Наука, 1965; Наука, 1969.

_____. Избранные сочинения: в 3 т. М.: Академия наук СССР, 1959–1963.

_____. На боевых постах февральской и октябрьской революции. 2-е изд. М.: Федерация, 1931.

_____. Переезд Советского правительства из Петрограда в Москву (по личным воспоминаниям). М.: Жизнь и знание, 1926.

_____. Покушение на Ленина 30 августа 1918 г. (по личным воспоминаниям). М.: Жизнь и знание, 1924.

_____. Смерть и похороны Владимира Ильича (по личным воспоминаниям), в: Красная новь. 1925. № 1.

_____. Три покушения на В. И. Ленина. М.: Федерация, 1930.

_____. Убийство германского посла Мирбаха и восстание левых эсеров (по личным воспоминаниям). М.: Гудок, 1927.

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть советам: воспоминания. М.: Воениздат, 1957, 1958, 1964.

Бордюгов Г. А. (ред.) Неизвестный Богданов: в 3 т. М.: Аиро-XX, 1995.

Борзунов В. Ф. История создания транссибирской железнодорожной магистрали XIX — начала XX в. Диссертация, Томск, 1972.

Бородин А. П. Государственный совет России, 1906–1917. Киров: Вятка, 1999.

_____. П. Н. Дурново: портрет царского сановника, в: Отечественная история. 2000. № 3.

Бортневский В. Г. Опричнина: невозвращенец Григорий Агабеков и секретная служба Сталина, в: Собеседник. 1989. № 34.

Бортневский В. Г., Варустина Е. Л. (ред.) А. А. Борман: Москва, 1918. Из записок секретного агента в Кремле, в: Русское прошлое. Л.: Свелен, 1991.

Брике С. Экономические процессы в сибирской деревне, в: Жизнь Сибири. 1927. № 1.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Воениздат, 1963.

Брянский А. М. и др. Всесоюзная перепись населения 1926 года. М.: ЦСУ СССР, 1928.

Бубликов А. А. Русская революция. Нью-Йорк, 1918.

Бубнов А. и др. (ред.) Гражданская война 1918–21: в 3 т. М.: Военный вестник, 1928–1930.

Будберг А. Дневник, в: Архив русской революции. Т. 15. / под ред. И. В. Гессена. 1924.

Буденный С. М. Пройденный путь: в 3 т. М.: Воениздат, 1958–1973.

Будников В. П. Большевистская партийная печать в 1917 г. Харьков: Харьковский университет, 1959.

Будницкий О. Деньги русской эмиграции: колчаковское золото, 1918–1957. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

_____. (ред.) «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметьев — В. А. Маклаков: переписка, 1919–1951: в 3 т. М.: РОССПЭН, Stanford: Hoover Institution Press, 2001–2002.

Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М.: РОССПЭН, 2006.

Бузурбаев Г. У. Куйбышев в Сибири. Новосибирск: Новосибирское обл. гос. изд-во, 1939.

Буков К. И. и др. (ред.) Недорисованный портрет, 1920: 50-летие В. И. Ленина в речах и статьях, приветствиях. М.: Московский рабочий, 1990.

Булдаков В. П. и др. Борьба за массы в трех революциях в России: пролетариат и средние городские слои. М.: Мысль, 1981.

Бунин И. А. Окаянные дни: репринтное издание. М.: Советский писатель, 1990. (Библиотечка журнала «Слово»).

Бургина А. Социал-демократическая меньшевистская литература. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1967.

Бурджалов Е. Н. Вторая русская революция: восстание в Петрограде. М.: Наука, 1967.

Бухарин Н. К. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988.

_____. О новой экономической политике и наших задачах, в: Большевик. 1925. № 9–10.

_____. Проблемы теории и практики социализма. М.: Политиздат, 1989.

_____. Путь к социализму в России: избранные произведения. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1990.

_____. Цезаризм под маской революции: по поводу книги проф. Н. Устрялова «Под знаком революции». М.: Правда, 1925.

Бухникашвили Г. Гори: исторический очерк. Тбилиси: Заря востока, 1947.

Быков П. М. Последние дни Романовых. Свердловск: Урал-книга, 1926.

Бялик Б. А. и др. (ред.) В. И. Ленин и А. М. Горький: письма, воспоминания, документы. 2-е изд. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

В жерновах революции: русская интеллигенция между белыми и красными в послереволюционные годы, сборник документов и материалов. М.: Русская панорама, 2008.

В. И. Ленин: неизвестные документы, 1891–1922. М.: РОССПЭН, 1999.

В. Я. Блюхер в Китае, 1924–1927 гг.: новые документы главного военного советника. М.: Наталис, 2003.

Ваганов Ф. М. Правый уклон в ВКП(б) и его разгром, 1928–1930. М.: Политиздат, 1970.

Вайсберг Р. Е. Деньги и цены: подпольный рынок в период «военного коммунизма». М.: Изд-во Госплана СССР, 1925.

Вакар Н. Сталин: По воспоминаниям Н. Н. Жордания, в: Последние новости. 16.12.1936.

Ваксберг А. Из ада в рай и обратно. М.: Олимп, 2003.

Валединский И. А. Организм Сталина вполне здоровый, в: Источник. 1998. № 2.

Валентинов Н. Наследники Ленина. М.: Терра, 1991.

_____. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Stanford, CA: Hoover Institution Press, Stanford University, 1971. М.: Современник, 1991. (В примечаниях приводятся ссылки на издание 1971 г., если не указано иное. — Прим. пер.)

Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева: в 2 т. М.: Академия наук СССР, 1961.

Васецкий Н. А. Троцкий: опыт политической биографии. М.: Республика, 1992.

Васильчиков Б. Воспоминания. М. — Псков: Наше наследие, 2003.

Ватлин А. Коминтерн: идеи, решения, судьбы. М.: РОССПЭН, 2009.

_____. Паника: Советская Россия осени 1918 года глазами немца, в: Родина. 2002. № 9.

— и др. (ред.) Стенограммы заседаний политбюро ЦК РКП(б), 1923–1938. М.: РОССПЭН, 2007.

Ватлин Ю. Горячая осень двадцать восьмого (к вопросу о сталинизации коминтерна), в: Они не молчали / под ред. А. В. Афанасьева. М.: Политиздат, 1991.

Вацетис Й. Гражданская война: 1918 год, в: Память: исторический сборник. № 2. YMCA-Press. М., 1977; Париж, 1979.

Великий поход К. Е. Ворошилова от Луганска к Царицыну и героическая оборона Царицына. М.: Гос. воен. изд-во Наркомата обороны Союза ССР, 1938.

Венер М., Петров Ю. А. Голод 1921–1922 гг. в Самарской губернии и реакция советского правительства, в: Cahiers du monde russe, 38/1/2 (1997): 223–41.

Верещак С. Сталин в тюрьме (воспоминания политического заключенного), в: Дни. 22.01.1928.

Вернадский В. И. Дневники, 1926–1934. М.: Наука, 2001.

Викторов Б. В. Без грифа «секретно»: записки военного прокурора. М.: Юридическая литература, 1990.

Вилкова В. П. (ред.) РКП(б), внутрипартийная борьба в двадцатые годы: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2004.

Виноградов В. К. Зеленая лампа, в: Независимая газета. 20.04.1994.

_____. (ред.) Архив ВЧК: сборник документов. М.: Кучково поле, 2007.

_____. Генрих Ягода: нарком внутренних дел СССР, генеральный комиссар государственной безопасности: сборник документов. Казань, 1997.

_____. и др. Правоэсеровский политический процесс в Москве, 8 июня — 4 августа 1922 г.: стенограммы судебных заседаний. М.: РОССПЭН, 2011.

_____. Фанни Каплан, или Кто стрелял в Ленина: сборник документов. 2-е изд. М.: X-History, 2003.

Витте С. Ю. Воспоминания: царствование Николая II: в 3 т. М.—Л.: Госиздат, 1923–1924. М.: Соцэкгиз, 1960. М.: АСТ, 2000.

_____. Самодержавие и земство: конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте (1899 г.). 2-е изд. Stuttgart: J. H. W. Sietz Nachf., 1903.

Вишневский Н. М. Принципы и методы организованного распределения продуктов продовольствия и предметов первой необходимости. М.: ВСНХ, 1920.

Вишняк М. Всероссийское учредительное собрание. Париж: Современные записки, 1932.

_____. Дань прошлому. New York: Chekhov, 1954.

ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае: документы: в 4 т. М.: Буклет, 1994–2003.

Владимирова В. Июльские дни 1917 года, в: Пролетарская революция. 1923. № 5.

_____. Контрреволюция в 1917 г.: корниловщина. М.: Красная новь, 1924.

_____. Левые эсеры в 1917–1918 гг., в: Пролетарская революция. 1927. № 4.

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг.: статистический обзор. М.: Внешторгиздат, 1960.

Водолагин М. А. Красный Царицын. Волгоград: Нижне-Волжское книжное изд-во, 1967.

Воейков В. Н. С царем и без царя: воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. Хельсинки, 1936.

Войцеховский С. Л. Трест: воспоминания и документы. Онтарио, Канада: Заря, 1974.

Волин Б. М. 12 биографий. М.: Рабочая Москва, 1924.

_____. (ред.) Седьмая (апрельская) конференция РСДРП(б). М.: Политиздат, 1955.

Волин М. С. Истпарт и советская историческая наука, в: Великий октябрь: история, историография, источниковедение: сборник статей / под ред. Ю. А. Полякова. М.: Наука, 1978.

Волин С. Ю. Вокруг Московской Думы, в: Пролетарская революция. 1922. № 6.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002.

Волкогонов Д. А. Ленин: политический портрет: в 2 т. М.: Новости, 1994; М.: АСТ; Новости, 1998. (В примечаниях приводятся ссылки на издание 1998 г., если не указано иное. — Прим. пер.)

_____. Сталин: политический портрет. 4-е изд.: в 2 т. М.: Новости, 1996.

_____. Триумф и трагедия: политический портрет И. В. Сталина: в 2 т. М.: Новости, 1989.

_____. Троцкий: политический портрет: в 2 т. М.: Новости, 1992. М.: АСТ; Новости, 1998. (В примечаниях приводятся ссылки на издание 1998 г., если не указано иное. — Прим. пер.)

Волобуев П. Экономическая политика Временного правительства. М.: Наука, 1962.

Володарский М. И. Советы и их южные соседи Иран и Афганистан, 1917–1933. London: Overseas Publications Interchange, 1985.

Волошин Ф. Ф. Дмитрий Иванович Курский (к 100-летию со дня рождения), в: Советское государство и право. 1974. № 12.

Вомпе П. Дни октябрьской революции и железнодорожники: материалы к изучению истории революционного движения на железных дорогах. М.: ЦИК железнодорожников, 1924.

Воронин Е. П. и др. (ред.) Военно-революционные комитеты действующей армии, 25 октября 1917 — март 1918 г. М.: Наука, 1978.

Воронович Н. (ред.) Зеленая книга: история крестьянского движения в Черноморской губернии. Прага: Черноморская крестьянская делегация, 1921.

Ворошилов К. Е. Из истории подавления Кронштадтского мятежа, в: Военно-исторический журнал. 1961. № 3.

_____. Ленин, Сталин и Красная армия: статьи и речи. М.: Партиздат, 1934.

_____. Рассказы о жизни. Воспоминания. М.: Политиздат, 1968.

Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине: в 3 т. М.: Политиздат, 1956–1961; 2-е изд.: в 5 т. М.: Политиздат, 1979.

Вощинин В. П. На сибирском просторе: картины переселенцев. СПб.: Наш век, 1912.

Всесоюзная Коммунистическая Партия (б) в резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК, 1898–1935. 5-е изд.: в 2 т. М.: Партиздат, 1935–1936.

Всесоюзная Коммунистическая Партия (б) в резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК, 1898–1939. 6-е изд: в 2 т. М.: Партиздат, 1940–1941.

Выгодский С. Ю. Внешняя политика СССР, 1924–1929. М.: Политиздат, 1963.

Высылка вместо расстрела, 1921–1923: депортация интеллигенции в документах ВЧК-ГПУ. М.: Русский путь, 2005.

Выступление Н. И. Бухарина, посвященное памяти Скворцова-Степанова, в: Вопросы истории. 1988. № 5.

Вышчельский Л. Варшава, 1920. М.: Астрель, 2004.

Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917 г.). М.: РОССПЭН, 2003.

Гайдук И. Советско-американские отношения в первой половине 20-х годов и создание «Амторга», в: Русский вопрос. 2002. № 2.

Галоян Г. А. Рабочее движение и национальный вопрос в Закавказье, 1900–1922. Ереван: Айастан, 1969.

Гальперина Б. Д. и др. (ред.) Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: бумаги А. Н. Яхонтова. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999.

_____. Частные совещания Государственной Думы — центр сплочения буржуазных партий России, в: Непролетарские партии России в трех революциях: сборник статей / под ред. К. В. Гусева. М.: Наука, 1989.

Гамбаров Ю. С. и др. (ред.) Энциклопедический словарь русского биографического института Гранат: в 58 т. М.: Русский биографический институт Граната, 1922–1948.

Гамбург И. К. Так это было: воспоминания. М.: Политиздат, 1965.

Ганелин Р. и др. Воспоминания Т. Кирпичникова как источник по истории февральских революционных дней 1917 г. в Петрограде, в: Рабочий класс России, его союзники и политические противники в 1917 году. Л.: Наука, 1989.

Гапоненко Л. С. (ред.) Революционное движение в России после свержения самодержавия. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1958.

_____. Кабузан В. М. Материалы сельскохозяйственных переписей 1916–1917 гг., в: Вопросы истории. 1961. № 6.

Гарафов В. Русско-турецкое сближение и независимость Азербайджана, 1919–1921 гг., в: Кавказ и глобализация. № 4/1–2. 2010.

Гаспарян А. Операция Трест: Советская разведка против русской эмиграции, 1921–1937 гг. М.: Вече, 2008.

Гафуров Б. Г. Ленин и национально-освободительное движение в странах востока. М.: Восточная литература, 1970.

Гвардейцы Октября: роль коренных народов стран Балтии в установлении и укреплении большевистского строя. М.: Индрик, 2009.

Гегешидзе З. Т. Георгий Телия: биографический очерк. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1958.

Гейфман А. Революционный террор в России, 1894–1917. М.: Крон-Пресс, 1997.

Генис В. Л. Г. Я. Сокольников, в: Вопросы истории. 1988. № 12.

_____. «С Бухарой надо кончать»: к истории бутафорских революций, документальная хроника. М.: МНПИ, 2001.

Генкина Э. Б. Борьба за Царицын в 1918 году, в: Пролетарская революция. 1939. № 1.

_____. В. И. Ленин и переход к новой экономической политике, в: Вопросы истории. 1964. № 5.

_____. Переход советского государства к новой экономической политике, 1921–1922. М.: Политиздат, 1954.

_____. Приезд тов. Сталина в Царицын, в: Пролетарская революция. 1936. № 7.

_____. Царицын в 1918 году. М.: Политиздат при ЦК ВКП(б), 1940.

Герасимов А. В. На лезвии с террористами, в: Охранка: воспоминания руководителя политического сыска: в 2 т. / под ред. З. И. Перегудова. М.: НЛО, 2004.

—. На лезвии с террористами. Paris: YMCA, 1985.

Гессен И. В. (ред.) Архив русской революции: в 22 т. Берлин: Слово, 1921–1937.

Гибель царского Петрограда: Февральская революция глазами градоначальника А. П. Балка, в: Русское прошлое: историко-документальный альманах. 1991. № 1.

Гиззатуллин И. Г., Шарафутдинов Д. Р. (ред.) Мирсаид Султан-Галиев: статьи, выступления, документы. Казань: Татарское книжное изд-во, 1992.

Гиленсен В. М. Неизвестное из жизни спецслужб, в: Военно-исторический журнал. 2001. № 6.

Гилилов С. С. В. И. Ленин, организатор советского многонационального государства. М.: Политиздат, 1960.

Гиль С. К. Шесть лет с В. И. Лениным: воспоминания личного шофера Владимира Ильича Ленина. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 1957.

Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система, 20-е годы. М.: Институт Российской истории РАН, 2000.

_____. Советские управленцы, 1917–1920 гг. М.: Институт Российской истории РАН, 1998.

_____. Советский рабочий класс, 1918–1920 гг. М.: Наука, 1974.

Гиндин А. М. (ред.). Как большевики овладели государственным банком: факты и документы октябрьских дней в Петрограде. М.: Госфиниздат, 1961.

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак, поворотный момент русской истории, 1918–1920: впечатления и мысли члена Омского правительства: в 2 т. Пекин: Русская духовная миссия, 1921.

Гинцберг Л. И. Рабочее и коммунистическое движение Германии в борьбе против фашизма, 1929–1933. М.: Наука, 1978.

Гиппиус, З. Синяя книга: Петербургский дневник, 1914–1918. Белград: Раденкович, 1929.

Гладков И. А. Советское народное хозяйство 1921–25 гг. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1960.

Гладков Т. Награда за верность — казнь. М.: Центрполиграф, 2000.

Глеб Максимилианович Кржижановский: жизнь и деятельность. М.: Наука, 1974.

Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной Думе, 1906–1917: дневник и воспоминания. М.: НЛО, 2001.

Глурджидзе Г. «Памятные годы». Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. Тбилиси: Молодая гвардия, 1937.

Гоголевский А. В. и др. (ред.) Декреты Советской власти о Петрограде, 25 октября (7 ноября) 1917 г. — 29 декабря 1918 г. Л.: Лениздат, 1986.

Гогохия Д. «На всю жизнь запомнились эти дни». Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. 2-е изд. Тбилиси: Молодая гвардия, 1937.

Гойхбарг А. Г. Социальное законодательство советской республики. М.: Народный комиссариат юстиции, 1919.

Голанд Ю. Дискуссии об экономической политике в годы денежной реформы, 1921–1924. М.: Экономика, 2006.

Голиков Г. Н. (ред.) Владимир Ильич Ленин: биографическая хроника: в 12 т. М.: Политиздат, 1970–1982.

Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР: в 2 т. М.: Политиздат, 1978.

Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне: в 2 т. Париж: Товарищество объединенных издателей, 1939.

_____. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.: в 5 т. Париж: Иллюстрированная Россия, 1937.

Голод 1921–1922: сборник. Нью-Йорк: Представительство Российского общества Красного Креста в Америке, 1923.

Голуб П. А. Когда же был учрежден институт военных комиссаров Красной Армии? в: Вопросы истории КПСС. 1962. № 4.

Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу Республику»: советское общество и внешняя угроза. М.: Кучково поле, 2008.

Голубев А. В. и др. (ред.) Директивы главного командования Красной Армии, 1917–1920: сборник документов. М.: Воениздат, 1969.

Голяков И. Т. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР, 1917–1952 гг. М.: Юридическая литература, 1953.

Гончаров В. Л. (ред.) Возвышение Сталина: оборона Царицына. М.: Вече, 2010.

Горгиладзе. Распространение марксизма в Грузии, в: Очерки истории Грузии / под ред. М. М. Гаприндашвили и О. К. Жордания. Т. 5. Тбилиси: Мецниереба. 1990.

Гордиенко А. А. Образование Туркестанской АССР. М.: Юридическая литература, 1968.

Горлов С. А. Совершенно секретно: альянс Москва — Берлин, 1920–1933. М.: ОЛМА-пресс, 2001.

_____. Совершенно секретно: альянс Москва — Берлин, 1920–1933. Военно-политические отношения между СССР и Германией. М.: ИВИ РАН, 1999.

Горный В. А. (ред.) Национальный вопрос в перекрестке мнений, 20-е годы: документы и материалы. М.: Наука, 1992.

Городецкий Е. Н. Рождение Советского государства (1917–1918 гг.). М.: Наука, 1965.

Горький А. М. Несвоевременные мысли и рассуждения о революции и культуре, 1917–1918 гг. М.: Интерконтакт, 1990.

_____. Праздник шиитов, в: Нижегородский листок. 28.06.1898.

_____. Собрание сочинений. 2-е изд. в 25 т. М. — Л.: Худ. лит., 1933.

Горяева Т. М. История советской политической цензуры: документы и комментарии. М.: РОССПЭН, 1997.

Горячкин Ф. Т. Первый русский фашист: Петр Аркадиевич Столыпин. Харбин: Меркурий, 1928.

Государственный аппарат СССР, 1924–1928 гг. М.: Центральное статистическое управление СССР, 1929.

Государственный Совет: стенографические отчеты. СПб.: Государственная тип., 1906–1917.

Граве Б. (ред.) Буржуазия накануне февральской революции. М.: Госиздат, 1927.

Гражданская война в СССР. М.: Воениздат, 1986.

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 гг. М.: Аиро-XX, 1997.

Григоров Г. И. Повороты судьбы и произвол: воспоминания, 1905–1927 годы. М.: ОГИ, 2005.

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. М.: Всероссийский центральный союз потребительских обществ, 1922.

Громов Е. С. Сталин: искусство и власть. М.: ЭКСМО, Алгоритм, 2003.

Грузинский экзархат, в: Православная богословская энциклопедия / под ред. А. П. Лопухина. СПб.: Мильштейн, Невская тип., «Россия», 1900–1911.

Грунт А. Я. Москва, 1917-й: Революция и контрреволюция. М.: Наука, 1976.

Гулевич К., Гассанова Р. Из истории борьбы продовольственных отрядов рабочих за хлеб и укрепление советской власти (1918–1920 гг.), в: Красный архив. № 89–90. 1938.

Гулиев А. Мужественный борец за коммунизм: Ладо Кецховели. Баку: Арзернесир, 1953.

Гуль Р. Б. Красные маршалы: Тухачевский, Ворошилов, Блюхер, Котовский. М.: Молодая гвардия, 1990.

Гурвич Г. С. История советской конституции. М.: Социалистическая академия, 1923.

Гусакова З. Верил в лучшую жизнь народа, в: Газета недели [Саратов]. 20.11.2012.

Гусев К. В. Крах партии левых эсеров. М.: Социально-экономическая литература, 1963.

Гущин Н. Я. Сибирская деревня на пути к социализму: социально-экономическое развитие сибирской деревни в годы социалистической реконструкции народного хозяйства, 1926–1937 гг. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1973.

_____. Ильиных В. А. Классовая борьба в сибирской деревне, 1920-е — середина 1930-х гг. Новосибирск: Наука, 1987.

Даватц В. Х., Львов Н. Н. Русская армия на чужбине. Белград: Русское издательство, 1923.

Давлетшин Т. Советский Татарстан: теория и практика ленинской национальной политики. London: Our World, 1974.

Давыдов М. А. Всероссийский рынок в конце XIX — начале XX вв. и железнодорожная статистика. СПб.: Алетея, 2010.

Дан Л. Бухарин о Сталине, в: Новый журнал. 1964. № 75.

Данилевский А. Ф. В. И. Ленин и вопросы военного строительства на VIII съезде РКП(б). М.: Воениздат, 1964.

Данилов В. П. Перераспределение земельного фонда России в результате Великой Октябрьской революции, в: Минц И. И. (ред.) Ленинский декрет «о земле» в действии: сборник статей. М.: Наука, 1979. С. 261–310.

_____. Советское крестьянство: краткий очерк истории, 1917–1970. 2-е изд. М.: Политиздат, 1973.

_____. Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание, документы и материалы, 1927–1939: в 5 т. М.: РОССПЭН, 2000.

_____. (ред.) Нестор Махно, крестьянское движение на Украине, 1918–1921: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2006.

— и др. (ред.) Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. «Антоновщина»: документы и материалы. Тамбов: МИНТС, 1994.

_____. Хлевнюк О. (ред.) Как ломали НЭП: стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), 1928–1929 гг.: в 5 т. М.: Демократия, 2000.

Данилов Ю. Н. Мои воспоминания об императоре Николае II-ом и вел. князе Михаиле Александровиче, в: Архив русской революции / под ред. И. В. Гессена. Т. 19. 1928.

_____. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. Берлин: Слово, 1924.

Дахшлейгер Г. Ф. В. И. Ленин и проблемы казахстанской историографии. Алма-Ата: Наука КССР, 1973.

Двадцать лет ВЧК-ОГПУ-НКВД. М.: ОГИЗ, 1938.

Две беседы с Л. М. Кагановичем, в: Новая и новейшая история. 1999. № 2. С. 101–122.

Дегоев В. К. Кавказ и великие державы, 1829–1864 гг.: Политика, война, дипломатия. М.: Рубежи-XXI, 2009.

Декреты Советской власти: в 16 т. М.: Госиздат, 1957.

Демидов В. В. Политическая борьба и оппозиция в Сибири, 1922–1929 гг. Новосибирск: Сибирский кадровый центр, 1994.

_____. Хлебозаготовительная кампания 1927/28 г. в сибирской деревне, в: Актуальные проблемы истории советской Сибири / под ред. В. И. Шишкина. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1990.

Денежная реформа 1921–1924 гг., создание твердой валюты: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2008.

Денежное обращение и кредитная система Союза ССР за 20 лет: сборник важнейших законодательных материалов за 1917–1937 гг. М.: Госфиниздат, 1937.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Крушение власти и армии: в 5 т. Paris and Berlin: J. Povolozky & cie, 1921–26.

Десять лет Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова: 1918–1928 гг. М.: Коммунистический университет, 1928.

Десять лет советской дипломатии: акты и документы. М.: Литиздат Наркоминдела, 1927.

Дзержинская С. В годы великих боев. М.: Мысль, 1964.

Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения. М.: ОГИЗ, 1947.

_____. Феликс Дзержинский: дневник заключенного, письма. Минск: Беларусь, 1977.

Диманштейн С. М. (ред.). Революция и национальный вопрос. М.: Коммунистическая академия, 1930.

Директивы главного командования Красной Армии (1917–1920). М.: Воениздат, 1969.

Дискуссия 1923 года: материалы и документы. М.: Госиздат, 1927.

Дмитренко В. П. Что такое НЭП? в: Вопросы истории. 1988. № 9. С. 44–47.

Дмитренко С. Л. Борьба КПСС за единство своих рядов, октябрь 1917–1937 гг. М.: Политиздат, 1976.

Дмитриев В. К. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. М.: В. П. Рябушинский, 1911.

Дмитриев Ю. Первый чекист. М.: Молодая гвардия, 1968.

Дмитриев Ю. А. Советский цирк: очерки истории, 1917–1941. М.: Искусство, 1963.

Дмитриева Л. М. (ред.) Барнаул в воспоминаниях старожилов: XX век. Барнаул: Алтайский гос. университет, 2007.

Дмитриевский С. В. Советские портреты. Берлин: Стрела, 1932.

_____. Судьба России: письма к друзьям. Стокгольм: Стрела, 1930.

Дневник императора Николая II, 1890–1906 гг. Берлин: Слово, 1923; М.: Полистар, 1991.

Добрынин В. В. Борьба с большевизмом на юге России: участие в борьбе донского казачества. Прага: Славянское издательство, 1921.

Докладная записка Витте Николаю II, в: Историк-Марксист. 1935. № 2–3.

Документы внешней политики СССР: в 21 т. М.: Политиздат, 1957–1977.

Документы и материалы по истории советско-польских отношений: в 12 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963–1986.

Долбилов М. Рождение императорских решений: монарх, советник и «высочайшая воля» в России XIX в., в: Исторические записки. 2006. № 9.

Драбкин Я. С. и др (ред.) Коминтерн и идея мировой революции: документы. М.: Наука, 1998.

Драбкина Е. Москва, 1918, в: Новый мир. 1958. № 9.

Драбкина С. М. Документы германского посла в Москве Мирбаха, в: Вопросы истории. 1971. № 9.

Дрезен А. К. Буржуазия и помещики 1917 года: частные совещания членов Государственной Думы. М.—Л.: Партиздат, 1932.

Дридзо В. Надежда Константиновна. М.: Политиздат, 1958.

_____. О Крупской: письмо в редакцию, в: Коммунист. 1989. № 5.

Дубенский Д. (ред.). Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии: в 4 т. Пг.: Министерство Имп. Двора, 1915–1916.

Дубенцов Б., Куликов А. Социальная эволюция высшей царской бюрократии во второй половине XIX — начале XX в., в: Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX веков: сборник статей / под. ред. Б. Ананьича и др. СПб.: Алетея, 1999.

Дубинский-Мухадзе И. М. Орджоникидзе. М.: Молодая гвардия, 1963, 1967.

Дубровский С. М. Столыпинская земельная реформа: из истории сельского хозяйства и крестьянства России в начале XX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963.

Думова Н. Малоизвестные материалы по истории корниловщины, в: Вопросы истории. 1968. № 2. С. 69–93.

Дурачински Э., Сахаров А. Н. (ред.). Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столетия: сборник статей. М.: Наука, 2001.

Дурново Н. Н. Судьба грузинской церкви (по вопросу о грузинской церковной автокефалии). М.: Русский стяг, 1907.

Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. (ред.). Фашистский меч ковался в СССР. Красная Армия и Рейхсвер, тайное сотрудничество 1922–1933: неизвестные документы. М.: Советская Россия, 1992.

Дьяченко В. П. История финансов СССР, 1917–1950 гг. М.: Наука, 1978.

Дэвис Р. У. и др. (ред.) НЭП: приобретения и потери. М.: Наука, 1994.

Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л.: Наука, 1988.

_____. Русская буржуазия и царизм: в годы первой мировой войны (1914–1917). Л.: Наука, 1967.

_____. Столыпин и дворянство (Провал местной реформы), в: Проблемы крестьянского землевладения и внутренней политики России: дооктябрьский период. Л.: Наука, 1972. С. 231–274.

Егоров А. Львов — Варшава, 1920 год: взаимодействие фронтов. М.—Л.: Госиздат, отдел военной литературы, 1929.

Егорова Л. П. Хлебозаготовительная кампания 1927–1928 гг. и борьба с кулачеством в западносибирской деревне, в: Вопросы истории Сибири. Вып. 3. Томск: Томский государственный университет, 1967. С. 255–270.

Елеуов Т. Е. Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане: документы и материалы. Алма-Ата: Академия наук Казахской ССР, 1964.

Елпатьевский С. Я. Воспоминания. Л.: Прибой, 1929.

Енукидзе А. Наши подпольные типографии на Кавказе. М.: Новая Москва, 1925.

Епихин А. Ю., Мозохин О. Б. ВЧК-ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы новой экономической политики, 1921–1928. М.: Кучково поле, 2007.

Ерофеев В. Валериан Куйбышев в Самаре: миф сталинской эпохи. Самара: Самарское отделение Литфонда, 2004.

Ерошкин Н. П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России. М.: Учпедгиз, 1960.

Ерыкалов Е. Ф. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Л.: Лениздат, 1966.

Есиков С. А., Канишев В. В. Антоновский НЭП, в: Отечественная история. 1993. № 4.

Жвания Г. К. Большевистская печать Закавказья накануне и в период первой русской революции. Тбилиси: Центральный комитет Коммунистической партии Грузии, 1958.

Жидков Г. П. Крестьяне Алтая от февраля к октябрю: к истории краха кабинетского землевладения, в: Вопросы истории социально-экономической и культурной жизни Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1968.

Жилинский В. Б. Организация и жизнь охранного отделения во время царской власти. М.: Т-во Рябушинских, 1918.

Житков Н. Продфуражное снабжение русской армии в мировую войну, в: Военно-исторический журнал. 1940. № 12. С. 65–81.

Жордания Н. Большевизм. Берлин: ЦК Социал-демократической рабочей партии, б/д.

_____. Моя жизнь. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1968.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления: в 3 т. М.: Новости, 1995.

Жуковский Н. П. Полномочный представитель СССР. М.: Политиздат, 1968.

За ленинизм: сборник статей. М.—Л.: Госиздат, 1925.

За четкую классовую линию: сборник документов крайкома ВКП(б) и выступлений руководящих работников края. Новосибирск: Сибкрайком ВКП(б), 1929.

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М.: Мысль, 1978.

Залкинд А. Б. О заболеваниях партактива, в: Красная новь. 1925. № 4. С. 187–203.

Залкинд И. А. Н.К.И.Д. в семнадцатом году, в: Международная жизнь. 1921. № 10.

Зарубин В. Г. Без победителей: из истории гражданской войны в Крыму. Симферополь: Таврия, 1997.

Заседания Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созыва: протоколы. М.: Госиздат, 1920.

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 — июнь 1941. М.: Гуманитарная академия вооруженных сил, 1992.

Зашикин А. Н. О числе жертв кровавого воскресенья, в: Вестник Поморского университета. 2008. № 3. С. 5–9.

Збарский Б. И. Мавзолей Ленина. М.: Политиздат, 1945.

Звягинцева А. П. Организация и деятельность милиции Временного правительства России в 1917 г. Диссертация, Московский государственный университет, 1972.

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: деятельность органов ВЧК-ОГПУ по обеспечению безопасности РККА, 1921–1934. М.: Кучково поле, X-History, 2008.

Здесенко В. И. Горки Ленинские. М.: Московский рабочий, 1985.

Зеленов М. В. Рождение партийной номенклатуры, в: Вопросы истории. 2005. № 2. С. 3–24.

Земельные порядки за Уралом, в: Азиатская Россия: в 3 т. / под ред. Г. В. Глинки. СПб.: А. Ф. Маркс, 1914.

Зеньковский А. В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк: Всесловянское изд-во, 1956.

Зиберт В. О большевистском воспитании, в: На страже. 1924. № 25. С. 9–10.

Зив Г. А. Троцкий: характеристика (по личным воспоминаниям). Нью-Йорк: Народоправство, 1921.

Зима В. Ф. Человек и власть в СССР в 1920–1930-е годы: политика репрессий. М.: Собрание, 2010.

Зиновьев Г. Большевизм или троцкизм? Л.: Пролетарий, 1925.

_____. Борьба за Петроград, 15 октября — 6 ноября 1919. Пг.: Гос. соц. — экон. изд-во, 1920.

_____. Год революции: февраль 1917 — март 1918. Л.: Госиздат, 1925.

_____. История Российской коммунистической партии (большевиков). Екатеринбург: Урал-книга, 1923.

_____. Ленинизм: введение в изучение ленинизма. Л.: Госиздат, 1925.

_____. Лицом к деревне! Л.: Госиздат, 1925.

_____. Н. Ленин. Владимир Ильич Ульянов. Пг.: Петроградский Совет, 1918.

Зиновьев Г., Троцкий Л. О мятеже левых с. р. М.: Петроградский Совет, 1918.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в период мирного развития революции. М.: Наука, 1969.

Знаменский О. Н. Всероссийское Учредительное Собрание: история созыва и политического крушения. Л.: Наука, 1976.

Зубов Н. Ф. Э. Дзержинский: биография. 2-е изд. М.: Политиздат, 1965.

Зубов П. Картина Кавказского края, принадлежащего России, и сопредельных оному земель: в историческом, статистическом, этнографическом, финансовом и торговом отношениях: в 4 т. СПб.: Конрад Вингебер, 1834–1835.

Иванов А. Неизвестный Дзержинский: факты и вымыслы. Минск: Валев, 1994.

Иванов В. М., Шмелев А. Н. Ленинизм и идейно-политический разгром троцкизма. Л.: Лениздат, 1970.

Иванов И. Е. Подпольные типографии ленинской «Искры» в России: 1901–1903 годы. Кишинев: Штинца, 1962.

Иванов Н. Я. Корниловщина и ее разгром. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1965.

Иванова Г. М. Гулаг в системе тоталитарного государства. М.: Московский общественный научный фонд, 1997.

Иванова Л. В. Институт Маркса — Энгельса — Ленина: Комиссия по истории Октябрьской революции и истории Коммунистической партии (Истпарт), в: Очерки истории исторической науки в СССР / под ред. М. В. Нечкиной. М.: Наука, 1966.

Иванович П. Финляндские шпионы: дело Пауку и другие в Военном трибунале Ленинградского военного округа, в: Суд идет [Ленинград]. 1928. № 4.

Игнатьев А. В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции, февраль-октябрь 1917 г. М.: Наука, 1966.

Игнатьев Г. С. Москва в первый год пролетарской диктатуры. М.: Наука, 1975.

_____. Октябрь 1917 года в Москве. М.: Наука, 1964.

Из беседы товарища Сталина с немецким писателем Эмилем Людвигом, 13 декабря 1931 г., в: Большевик. 1932. № 8.

Из воспоминаний И. И. Вацетиса, в: Военно-исторический журнал. 1962. № 4.

Из заявления учащихся тифлисской духовной семинарии экзарху Грузии, 1 декабря 1893, в: Ладо Кецховели: сборник документов и материалов. Тбилиси: Сабчота сакартвело, 1969.

Из истории ВЧК: сборник документов, 1917–1921 гг. М.: Политиздат, 1958.

Из истории гражданской войны в СССР: сборник документов и материалов: в 3 т. М.: Советская Россия, 1960–1961.

Из истории коллективизации, 1928 год: поездка Сталина в Сибирь, в: Известия ЦК КПСС. 1991. № 5, 6, 7.

Из переписки Е. Д. Стасовой и К. Т. Новгородцевой (Свердловой), март-декабрь 1918 г., в: Вопросы истории. 1956. № 10. С. 91–92.

Измозик В. С. Глаза и уши режима: государственный политический контроль за населением советской России в 1918–1928 года. СПб.: Санкт-Петербургский университет экономики и финансов, 1995.

Изюмов А. С. (ред.) Хлеб и революция: продовольственная политика Коммунистической партии и советского правительства в 1917–1922 гг. М.: Советская Россия, 1972.

Иконникова И. П., Угроватов А. П. Сталинская репетиция наступления на крестьянство, в: Вопросы истории КПСС. 1991. № 1.

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. М.: Вече, 2002.

Илизаров С. Сталин, штрихи к портрету на фоне его библиотеки и архива, в: Новая и новейшая история. 2000. № 3, 4.

Ильиных В. А. Хроники хлебного фронта: заготовительные кампании конца 1920-х гг. в Сибири. М.: РОССПЭН, 2010.

Ильин-Женевский А. Ф. Накануне октября, в: Красная летопись. 1926. № 4 (19).

Иосиф Сталин в объятиях семьи: из личного архива. М.: Edition Q, 1993.

Иоффе А. А. (В. Крымский). Генуэзская конференция. М.: Красная новь, 1922.

_____. Мирные переговоры в Брест-Литовске с 22/9 декабря 1917 г. по 3 марта (18 февраля) 1918 г. М.: НКИД, 1922.

Иоффе Г. Революция и судьба Романовых. М.: Республика, 1992.

_____. «Трест»: легенды и факты, в: Новый журнал. 2007. № 247.

Иоффе М. Одна ночь: повесть о правде. Нью-Йорк: Хроника, 1978.

Иоффе Н. Время назад: моя жизнь, моя судьба, моя эпоха. М.: Биологические науки, 1992.

Ирошников М. П. К вопросу о сломе буржуазной государственной машины в России, в: Проблемы государственного строительства в первые годы Советской власти: сборник статей. Л.: Наука, 1973.

_____. Председатель совета народных комиссаров В. И. Ульянов (Ленин): очерки государственной деятельности в 1917–1918 гг. Л.: Наука, 1974.

_____. Создание советского центрального государственного аппарата. М.: Наука, 1966.

Исаев В. И., Угроватов А. П. Правоохранительные органы Сибири в системе управления регионом, 1920-е гг. Новосибирск: Наука-Центр, 2006.

Исбах А. А. Товарищ Абсолют. М.: Знание, 1963, 1973.

Искендеров М. С. Из истории борьбы Коммунистической партии Азербайджана за победу советской власти. Баку: Азербайджанский госиздат, 1958.

Искров М. В. О разработке В. И. Лениным продовольственной политики 1918 г., в: Вопросы истории КПСС. 1963. № 7.

Исраэлин В. Л. Неоправдавшийся прогноз графа Мирбаха: Из истории антисоветской политики германского империализма в 1917–1918 гг., в: Новая и новейшая история. 1967. № 6.

Исход к востоку. София: Российско-Болгарское книгоиздательство, 1921.

Исторические места Тбилиси: путеводитель по местам, связанным с жизнью и деятельностью И. В. Сталина. 2-е изд. Тбилиси: ГФ ИМЛ, 1944.

Исторический очерк развития церковных школ за истекшее двадцатипятилетие, 1884–1909. СПб.: Училищный совет при Святейшем синоде, 1909.

История гражданской войны в СССР: в 5 т. М.: Госиздат, 1935–1960.

История Коммунистической партии Советского Союза. М.: Политиздат, 1970.

История Москвы: в 6 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1952–1959.

История национально-государственного строительства в СССР, 1917–1972: в 2 т. М.: Мысль, 1972.

Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М.: Госплан СССР, 1933.

Кабузан В. М. Изменение в размещении населения России в XVIII — первой половине XIX вв. М.: Наука, 1971.

_____. Русские в мире: динамика численности и расселения (1719–1989): формирование этнических и политических границ русского народа. СПб.: БЛИЦ, 1996.

Кавказ: Описание края и краткий исторический очерк его присоединения к России. 3-е изд. М.: Тип. И. В. Леонтьева, 1911.

Кавказ: справочная книга старожила. 2-е изд. Ч. 1. Тифлис: Е. Г. Месхи, 1889.

Каврайский В., Нусинов И. Классы и классовая борьба в современной деревне. Новосибирск: Сибкрайиздат, 1929.

Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики советов, 1917–1920 г. М.: Наука, 1988.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М.: Вагриус, 1996.

Как русский народ завоевал свободу: обзор революционных событий. Пг.: С. Самойлов, 1917.

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: в 2 т. М.—Л.: Госиздат, 1925–1926.

_____. Разложение армии в 1917 году. М.—Л.: Госиздат, 1925.

_____. Русско-польская кампания 1918–1920: политико-стратегический очерк. М.: Высший военно-редакционный совет, 1922.

_____. Меликов В. А. Война с белополяками 1920 года. М.: Воениздат, 1925.

Калинин М. И. Сталин: сборник статей к пятидесятилетию со дня рождения. М.—Л.: Госиздат, 1929.

Каменев Л. Б. Борьба за мир: отчет о мирных переговорах в Бресте. Пг.: Жизнь и знание, 1918.

_____. Между двумя революциями: сборник статей. 2-е изд. М.: Новая Москва, 1923.

_____. Статьи и речи. Л.: Госиздат, 1925.

Каминский В., Верещагин И. Детство и юность вождя, в: Молодая Гвардия. № 12. 1939.

Канн С. К. Опыт железнодорожного строительства в Америке и проектирование Транссиба, в: Зарубежные экономические и культурные связи Сибири (XVIII–XX вв.) / под ред. Л. М. Горюшкина. Новосибирск: РАН, Сибирское отделение, 1995.

Кантор Р. К истории черных кабинетов, в: Каторга и ссылка. Т. 37 (1927).

Кантор Ю. Война и мир Михаила Тухачевского. М.: Огонек, 2005.

Канторович В., Заславский Д. Хроника февральской революции: февраль-май 1917. М.: Былое, 1924.

Капица М. С. Советско-китайские отношения. М.: Политиздат, 1958.

Капчинский О. Госбезопасность изнутри: национальный и социальный состав. М.: Яуза, ЭКСМО, 2005.

Караганов А. В. Ленин: собрание фотографий и кинокадров. 2-е изд.: в 2 т. М.: Искусство, 1980.

Караева Т. Ф. (ред.). Директивы командования фронтов Красной армии, 1917–1922 гг.: сборник документов: в 4 т. М.: Воениздат, 1971–1978.

Кара-Мурза Г. С. и др. (ред.). Стратегия и тактика Коминтерна в национально-колониальной революции на примере Китая: сборник документов. Изд-во Института МХ и МП, 1934.

Карлинер М. М. Англия и Петроградская конференция Антанты 1917 года, в: Международные отношения, политика, дипломатия XVI–XX века: сборник статей к 80-летию академика И. М. Майского / под ред. В. В. Альтмана. М.: Наука, 1964.

Карпинский В. А. Владимир Ильич за границей в 1914–1917 гг., в: Записки института Ленина: в 3 т. М.: Институт Ленина при ЦК ВКП(б), 1927–1928.

Карпов Н. Крестьянское движение в революции 1905 года в документах. М.: Госиздат, 1926.

Картевский С. И. Язык, война и революция. Берлин: Русское универсальное издательство, 1923.

Картунова А. И. Китайский вопрос в переписке Г. И. Чичерина и Л. М. Карахана, в: Новая и новейшая история. 1998. № 6. С. 3–18.

_____. Новый взгляд на разрыв с Чан Кайши, в: Восток. 1997. № 1.

Каталог Тифлисской дешевой библиотеки, часть 1. Тифлис, 1896.

Кауфман А. Е. Черты из жизни гр. С. Ю. Витте, в: Исторический вестник. № 140. 1915.

Качарава Ю. М. (ред.). Борьба за упрочение советской власти в Грузии: сборник документов и материалов (1921–1925 гг.). Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1959.

Квакин А. В. (ред.). Окрест Колчака: документы и материалы. М.: АГРАФ, 2007.

Квашонкин А. В. (ред.). Большевистское руководство: переписка, 1912–1927. М.: РОССПЭН, 1996.

Квинитадзе Г. И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии, 1917–1921. Paris: YMCA, 1985.

Келлер В., Романенко И. Первые итоги аграрной реформы. Воронеж: Госиздат, Воронежское отделение, 1922.

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения, конец 1920 — середина 1930-х годов. СПб.: Европейский университет, 2002.

Кен О. Н., Рупасов А. И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 20–30-х гг.): проблемы, документы, опыт комментария. СПб.: Европейский дом, 2000.

Керенский А. Ф. Дело Корнилова. Екатеринослав, 1918.

Керженцев П. М. Принципы организации. 3-е изд. М. — Пг.: Госиздат, 1924.

Кецховели В. Друзья и соратники товарища Сталина, в: Рассказы о великом Сталине. Кн. 2. Тбилиси: Заря востока, 1941.

_____. Из воспоминаний о Ладо Кецховели, в: Заря востока. 17.08.1939.

_____. На заре создания партии рабочего класса, в: Заря востока. 17.07.1939.

Кизеветтер А. А. Мода на социализм, в: Русские ведомости. 25.06.1917.

Ким М. П. (ред.) История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР: материалы научной сессии, состоявшейся 18–21 апреля 1961 г. в Москве. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963.

Кин Д., Сорин В. (ред.). Седьмой съезд: март 1918 года. М.: Госиздат, 1928.

Кирилина А. Неизвестный Киров: мифы и реальность. М.: ОЛМА-пресс, 2001.

Кириллов В. С., Свердлов А. Я. Григорий Константинович Орджоникидзе (Серго): биография. М.: Политиздат, 1962.

Кирион, епископ. Краткий очерк истории Грузинской церкви и экзархата. Тифлис: К. П. Козловский, 1901.

Кирьянов Ю. И. Правые партии в России, 1911–1917. М.: РОССПЭН, 2001.

_____. (ред.). Правые партии: документы и материалы, 1905–1917: в 2 т. М.: РОССПЭН, 1998.

Кислицын С. А. Шахтинское дело: начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. Ростов н/Д.: НМЦ «Логос», 1993.

Китанина Т. М. Война, хлеб и революция: Продовольственный вопрос в России, 1914 — октябрь 1917 г. Л.: Наука, 1985.

Клементьев Ф. В большевистской Москве (1918–1920). М.: Русский путь, 1998.

Клепиков С. А. Статистический справочник по народному хозяйству. Вып. 2. М.: Госиздат, 1923.

Клюев Л. Борьба за Царицын, 1918–1919 гг. М.—Л.: Госиздат, отдел военной литературы, 1928.

Кожевникова В. Годы старой «Искры»: 1901–1902 гг., в: Пролетарская революция. 1924. № 3 (26).

Козлов В. А., Семенова Е. А. Социология детства: обзор социально-педагогических обследований 20-х годов, в: Школа и мир культуры этносов. М., 1993. Вып. 1.

Коковцов В. Н. Из моего прошлого: воспоминания, 1903–1919. 2 т. Paris: [Издание автора], 1933.

Колесник А. Хроника жизни семьи Сталина. М.: ИКРА, 1990.

Колесниченко И. К вопросу о конфликте в Реввоенсовете Южного фронта (сентябрь-октябрь 1918 года), в: Военно-исторический журнал. 1962. № 2.

_____. Лунин В. Когда же был учрежден институт военных комиссаров Красной Армии? в: Военно-исторический журнал. 1961. № 9.

Колодный Л. Китай-город: авторский путеводитель. М.: Голос-Пресс, 2004.

Колоницкий Б. И. Правоэкстремистские силы в марте-октябре 1917 г. (на материалах петроградской печати), в: Национальная правая прежде и теперь: историко-социологические очерки / под ред. О. Т. Вите: в 3 т. СПб.: Институт социологии Российской Академии наук, Санкт-Петербургский филиал, 1992.

_____. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры российской революции 1917 года. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.

Колосков В. В. XIII конференция РКП(б). М.: Высшая школа, 1975.

Кольцов М. Е. Избранное. М.: Московский рабочий, 1985.

Комаров Н. С. К истории Института Ленина и Центрального партийного архива, 1919–1931 гг., в: Вопросы истории. 1956. № 10.

_____. Создание и деятельность Истпарта, 1920–1928 гг., в: Вопросы истории КПСС. 1958. № 5.

Коминтерн и Восток: борьба за ленинскую стратегию и тактику в национально-освободительном движении. М.: Восточная литература, 1969.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК: в 13 т. 8-е изд. М.: Политическая литература, 1970.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, 1898–1986: в 15 т. 9-е изд. М.: Политиздат, 1983–1990.

Коммунистический Интернационал: краткий исторический очерк. М.: Политиздат, 1969.

Кондратенко Е. Краткий очерк экономического положения Кавказа по новейшим официальным и другим отчетам: приложение к Кавказскому календарю (на 1988 г.). Тифлис, 1888.

Кондратьев Н. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Новая деревня, 1922.

Кононенко В. Кто убил Михаила Фрунзе, в: Шпион. 1994. № 1 (3).

Конюхов Г. А. КПСС в борьбе с хлебными затруднениями в стране, 1928–1929 гг. М.: Социально-экономическая литература, 1960.

Корбут М. Учет департаментом полиции опыта 1905 года, в: Красный архив. 1926. № 18.

Коржихина Т. З. Общество старых большевиков (1922–1935), в: Вопросы истории КПСС. 1989. № 11.

Коржихина Т. П., Фигатнер Ю. Советская номенклатура: становление, механизмы, действия, в: Вопросы истории. 1993. № 7.

Коркунов Н. М. Русское государственное право. СПб.: М. М. Стасюлевич, 1901.

Корнаков П. К. Знамена Февральской революции, в: Геральдика: материалы и исследования: сборник научных трудов / под ред. Г. В. Вилинбахова. Л.: Гос. Эрмитаж, 1983.

_____. Опыт привлечения вексилологических памятников для решения геральдических проблем, в: Новые нумизматические исследования. № 4. Труды Государственного исторического музея. 1986. Вып. 61.

Корнатовский Н. А. Разгром контрреволюционных заговоров в Петрограде в 1918–1919 гг. Л.: Лениздат, 1972.

_____. Сталин — руководитель обороны Петрограда, весна-лето 1919 года. Л.: Газетно-журнальное и книжное изд-во Ленинградского совета РК и КД, 1939.

Королева В. В. Деятельность В. И. Ленина по организации доставки «Искры» в Россию (декабрь 1900 г. — ноябрь 1903 г.), в: Труды Казанского авиационного института. Вып. 54. 1962.

Коростышевский В. Гараж особого назначения, в: Проза. 27.05.2009. proza.ru.

Косачев В. Г. Накануне коллективизации: поездка И. В. Сталина в Сибирь, в: Вопросы истории. 1998. № 5.

Костин Н. Д. Выстрел в сердце революции. М.: Политиздат, 1989.

Кострикова А. М., Кострикова Е. М. Это было в Уржуме. Киров, 1962.

Костюшко И. И. Польское бюро ЦК РКП(б), 1920–1921 гг. М.: РАН, Институт славяноведения, 2005.

_____. (ред.) Польско-советская война 1919–1920 гг.: ранее неопубликованные документы и материалы: в 2 т. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1994.

Котельников К. Г. (ред.) Второй всероссийский съезд советов Р. и С. Д. М.—Л.: Госиздат, 1928.

Котельников К. Г., Мюллер В. Л. (ред.) Крестьянское движение в 1917 году. М.—Л.: Госиздат, 1927.

Котырев А. Н. Мавзолей В. И. Ленина: проектирование и строительство. М.: Советский художник, 1971.

Кофод А. А. Русское землеустройство. 2-е изд. СПб.: Сельский вестник, 1914.

Кошелева Л. и др. Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925–1936 гг.: сборник документов. М.: Россия молодая, 1995.

Красильников С. А. (ред.) Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги: в 2 кн. М.: РОССПЭН, 2011.

— и др. (ред.) Интеллигенция, общество, власть: опыт взаимоотношений, 1917 — конец 1930-х гг. Новосибирск: РАН, Сибирское отделение, 1995.

Красин Л. Вопросы внешней торговли. М.: Госиздат, 1928.

Красная Москва, 1917–1920 гг. М.: Московский совет, 1920.

Краснов В. Г., Дайнес В. (ред.). Неизвестный Троцкий: красный Бонапарт. Документы, мнения, размышления. М.: ОЛМА-пресс, 2000.

Крастынь Я. (ред.) История латышских стрелков, 1915–1920. Рига: Зинатне, 1972.

Краткая история гражданской войны в СССР. М.: Политиздат, 1962.

Кржижановский Г. М. Десять лет хозяйственного строительства в СССР, 1917–1927. 2-е изд. М.: Госплан СССР, 1927.

Кривошеев Г. Ф. Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил, статистическое исследование. М.: ОЛМА-пресс, 2001.

_____. (ред.). Гриф секретности снят. М.: Воениздат, 1993.

Кронштадтская трагедия 1921 г.: документы. 2 т. М.: РОССПЭН, 1999.

Крумин Г. И. Шахтинский процесс. М.—Л.: Московский рабочий, 1928.

Крупская Н. К. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988.

_____. О Ленине: сборник статей и выступлений. М.: Политиздат, 1965.

_____. Последние полгода жизни Владимира Ильича (3 февраля 1924 года), в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 169–178.

Крыжановский С. Е. Воспоминания: из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. Берлин: Петрополис, 1938.

Крыленко Н. В. Судоустройство РСФСР: лекции по теории и истории судоустройства. М.: Юридическое издательство НКЮ, 1924.

_____. (ред.). Экономическая контрреволюция в Донбассе: итоги Шахтинского дела, статьи документы. М.: Юридическое издательство НКЮ РСФСР, 1928.

Ксенофонтов Ф. А. Ленин и империалистическая война 1914–1918 гг.: к десятилетию империалистической войны. Ташкент: Средне-Азиатское бюро, 1924.

Куварзин А. И. Дорогами нескончаемых битв. Киев: Политиздат Украины, 1982.

Куделли П. Ф. (ред.). Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 году: сборник материалов и протоколов заседаний. М.—Л.: Госиздат, 1927.

Кудряшов С. (ред.). Красная армия в 1920-е годы. М.: Вестник Архива президента Российской Федерации, 2007.

Кудюхина М. М. Красная армия и «военные тревоги» второй половины 1920-х годов, в: Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. М.: ИРИ РАН, 2007. С. 153–174.

Кузьмин В. И. Исторический опыт советской индустриализации. М.: Мысль, 1969.

Кузьмин Н. Ф. Крушение последнего похода Антанты. М.: Политическая литература, 1958.

_____. Об одной не выполненной директиве главкома, в: Военно-исторический журнал. 1962. № 9.

Кузьмин С. Под гнетом свобод (Записки националиста). СПб.: Тип. М. Аленева, 1910.

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна: опыт реконструкции. М.: КМК, 2011.

_____. (ред.) Барон Унгерн в документах и мемуарах. М.: КМК, 2004.

Куйбышев В. В. Эпизоды из моей жизни. М.: Старый большевик, 1935.

Куйбышева Г. В. Валериан Владимирович Куйбышев: биография. М.: Политиздат, 1966.

Куйбышева Е. Валериан Владимирович Куйбышев, 1888–1935: из воспоминаний сестры. М.: Политиздат, 1938.

Кукушкин Ю. С. Режим личной власти Сталина: к истории формирования. М.: Московский университет, 1989.

Кулешов С. Лукуллов пир, в: Родина. 1991. № 9–10.

Куликов С. Временное правительство и высшая царская бюрократия, в: The Soviet and Post-Soviet Review, 24/1–2 (1997): 67–83.

Кульшапиров М. М. З. Валидов и образование Башкирской Автономной Советской Республики (1917–1920 гг.). Уфа: Башкирское книжное издательство, 1992.

Куманев В. А., Куликова И. С. Противостояние: Крупская — Сталин. М.: Наука, 1994.

Кун М. Бухарин: его друзья и враги. М.: Республика, 1992.

Куусинен О. Неудавшееся изображение «немецкого Октября»: по поводу «Уроки Октября» Троцкого. Л.: Госиздат, 1924.

Кшесинская М. Воспоминания. М.: АРТ, 1992.

Ладо Кецховели: Сборник документов и материалов. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1969.

Лакоба С. «Я Коба, а ты Лакоба», в: Мое сердце в горах: очерки о современной Абхазии / под ред. Ф. Искандера. Йошкар-Ола, 2001.

Ламздорф В. Н. Дневник, 1891–1892. М.: Академия, 1934.

Ланда Р. Г. Мирсаид Султан-Галиев, в: Вопросы истории КПСС. 1999. № 8.

Лапин Н. (ред.) Прогрессивный блок в 1915–1917 гг., в: Красный архив. № 56. 1933. С. 80–135.

Лаппо Д. Иосиф Варейкис. М.: Политиздат, 1966.

Ларин Ю. Советская деревня. М.: Экономическая жизнь, 1925.

_____. У колыбели, в: Народное хозяйство. 1918. № 11.

Ларина-Бухарина А. Незабываемое. М.: Вагриус, 2002.

Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996.

Лацис М. Возникновение Народного комиссариата внутренних дел и организация власти на местах, в: Пролетарская революция. 1925. № 2 (37).

_____. Отчет ВЧК за четыре года ее деятельности, 20 декабря 1917–20 декабря 1921 г. М.: ВЧК, 1922.

_____. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: Госиздат, 1921.

Лебедев М. Состояние и перспективы развития элеваторного хозяйства в Сибкрае, в: Жизнь Сибири. 1928. № 2.

Лелашвили Г. Ладо Кецховели, бесстрашный революционер, в: Рассказы о великом Сталине. Кн. 2. Тбилиси: Заря востока, 1941.

Лелевич Г. (Л. Г. Кальмансон). Октябрь в ставке. Гомель: Истпарт, 1922.

Лемке М. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915–2 июля 1916). Пб.: Государственное издательство, 1920.

Ленин В. И. В. И. Ленин: неизвестные документы, 1891–1922. М.: РОССПЭН, 1999.

_____. Ленин о Троцком и троцкизме. М.: Новая Москва, 1925.

_____. Ленинские декреты о Москве. М.: Московский рабочий, 1978.

_____. Полное собрание сочинений. 5-е изд: в 55 т. М.: Политиздат, 1958–1965.

_____. Собрание сочинений: в 20 т. М.—Л.: Госиздат, 1920–1926.

_____. Собрание сочинений. 2-е и 3-е изд.: в 30 т. М.—Л.: Госиздат, 1925–1932.

_____. Собрание сочинений. 4-е изд.: в 45 т. М.: Политиздат, 1941–1967.

Ленин в воспоминаниях чекистов. М.: Пограничник, 1969.

Ленин в первые месяцы советской власти: сборник статей и воспоминаний. М.: Партиздат, 1933.

Ленинский сборник: в 40 т. М.: Госиздат, 1924–1985.

Леонидов И., Рейхсбаум А. Революционная законность и хлебозаготовки, в: На ленинском пути. 1928. № 1–2.

Леонов Н. С. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1994.

Леонов С. В. Рождение советской империи: государство и идеология, 1917–1922 гг. М.: Диалог-МГУ, 1997.

Леонтьев Я. В. (ред.). Партия левых социалистов-революционеров: документы и материалы, 1917–1925 гг: в 3 т. М.: РОССПЭН, 2000.

Лепешинский И. Революция на Дальнем Востоке. М.: Госиздат, 1923.

Лесков В. Охота на вождей: от Ленина до Троцкого. М.: Вече, 2005.

Липатников Ю. Был ли агентом охранки Свердлов? в: Ситуации. 1991. № 1.

Липицкий С. В. Военная деятельность ЦК РКП(б), 1917–1920. М.: Политиздат, 1973.

Литвин А. Красный и белый террор в России, 1918–1922 гг. Казань: Татарское газетно-журнальное изд-во, 1995.

_____. (ред.). Левые эсеры и ВЧК: сборник документов. Казань: НКТ, 1996.

Литвинов М. Ю., Сидунов А. В. Шпионы и диверсанты: борьба с прибалтийским шпионажем и националистическими бандформированиями на Северо-Западе России. Псков: Псковская областная типография, 2005.

Лобанов М. П. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. М.: ЭКСМО, Алгоритм, 2002.

Логачев В. А. «В хлебном районе Западной Сибири»: от продразверстки к голоду, в: Вестник Томского государственного университета: история. 2012. № 3.

Логинов В. Тени Сталина: Генерал Власик и его соратники. М.: Современник, 2000.

Логинов В. Т. Ленинская «Правда», 1912–1914 гг. М., 1962.

Лубны-Герцык И. Л. Движение населения на территории СССР за время мировой войны и революции. М.: Плановое хозяйство, 1926.

Лукомский А. С. Воспоминания. Berlin: Otto Kirchner, 1922.

Луначарский А. В. Революционные силуэты. М.: Девятое января, 1923.

_____. Собрание сочинений.: в 8 т. М.: Худ. лит., 1963–1967.

Луппол А. П. Из истории советского государственного герба, в: Ежегодник Государственного исторического музея. М.: Советская Россия, 1960.

Лутовинов И. С. Ликвидация мятежа Керенского-Краснова. М.—Л.: Воениздат, 1965.

Лутченко А. И. Руководство КПСС формированием кадров технической интеллигенции, 1926–1933 г., в: Вопросы истории КПСС. 1966. № 2. С. 29–42.

Лучинская А. В. Великий провокатор Евно Азеф. Пг.: Радуга, 1923.

Любимов Н. Н., Эрлих А. Н. Генуэзская конференция: воспоминания участников. М.: Институт международных отношений, 1963.

Любош С. Русский фашист: Владимир Пуришкевич. Л.: Былое, 1925.

Лядов М. Зарождение легального и революционного марксизма в России, в: Фронт науки и техники. 1933. № 2. С. 107–111.

Лядов П. Ф. История российского протокола. М.: Международные отношения, 2004.

Ляндрес С. (ред.) «О дворцовом перевороте я первый раз услышал после революции…»: Стенограмма беседы Н. З. Базили с А. С. Лукомским (Париж, 24 февраля 1933 г.), в: Russian History, 32/3–4 (2005): 215–58.

Магеровский Д. А. Союз Советских Социалистических Республик: обзор и материалы. М.: НКИД, 1923.

Магидов Б. Как я стал редактором «Солдат революции», в: Большевистская печать. 1936. № 11. С. 30–33.

Майский И. Современная Монголия. Иркутск: Иркутское отделение, 1921.

Макаров С. В. Совет министров Российской Империи, 1857–1917. СПб.: Издательство С. етербургского университета, 2000.

Макарова Г. П. Народный комиссариат по делам национальностей РСФСР, 1917–23 гг. М.: Наука, 1987.

Макеев Н. Я. Бакинская подпольная типография «Нина» (1901–1905), в: Труды Азербайджанского филиала ИМЛ при ЦК КПСС. Баку, 1952.

Макиавелли Н. Государь / под ред. Н. Курочкина. СПб., 1869.

Макинциан П. (ред.). Красная книга ВЧК: в 2 т. М.: Госиздат, 1920.

Маклаков В. А. Первая Государственная Дума: воспоминания современника. Париж: Л. Березняк, 1939.

Максаков Б. (ред.) Из архива С. Ю. Витте; Доклады С. Ю. Витте Николаю II, в: Красный архив. № 11–12. 1925.

Максаков В., Турунов А. Хроника гражданской войны в Сибири, 1917–1918. М.—Л.: Госиздат, 1926.

Малиновский Ю. П. К переезду ЦК РКП(б) и Советского правительства из Петрограда в Москву (март 1918 г.), в: Вопросы истории. 1968. № 11.

Малышев М. О. Оборона Петрограда и изгнание немецких оккупантов с северо-запада в 1918 году. Л.: Ленинградский университет, 1974.

Мальков В. Л. (ред.). Первая мировая война: пролог XX века. М.: Наука, 1998.

Мальков П. Д. Записки коменданта Московского кремля. М.: Молодая гвардия, 1959, 1962, 1967.

Мальчевский И. С. (ред.). Всероссийское Учредительное Собрание. М.—Л.: Госиздат, 1930.

Малявский А. Д. Крестьянское движение в России в 1917 г. (март-октябрь). М.: Наука, 1981.

Мамонтов В. М. На Государевой службе: воспоминания. Tallinn: Tallinna Eesti Kirjastus-Ühisuse truÜkikoda, 1926.

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии, 1914–1918 гг. М., 1923.

_____. Боевое снабжение русской армии в мировую войну: в 2 т. М.: Военная литература, 1930.

Манусевич А. Я. Польские социал-демократические и другие революционные группы в России за победу и упрочение советской власти (октябрь 1917 — январь 1918 гг.), в: Из истории польского рабочего движения. М.: Социально-экономическая литература, 1962.

Маркина Н. А., Федорова Т. С. (ред.) Балтийские моряки в борьбе за власть Советов в 1919 году: документы и материалы. Л.: Наука, 1974.

Марков Е. Очерки Кавказа: Картины кавказской жизни, природы и истории. 2-е изд. СПб.—М.: М. Ф. Вольф, 1904.

Марков Н. Е. Войны темных сил. Париж: Долой зло, 1928–1930.

Маркова Л. Лицо врага, в: Кино: политика и люди, 30-е годы. М.: Материк, 1995.

Мартов Л. Спасители или упразднители? Кто и как разрушал Р.С.Д.Р.П. Париж: Голос социал-демократа, 1911.

Мартынов А. От абстракции к конкретной деятельности, в: Наше слово. 16.09.1915.

Мартынов А. П. Моя служба в отдельном корпусе жандармов: воспоминания. Stanford, CA: Hoover Institution Press, Stanford University, 1972.

Мартынов Е. И. Корнилов: попытка военного переворота. Л.—М.: Издательство военной тип. упр. делами НКВМ и РВС СССР, 1927.

_____. Царская армия в февральском перевороте. Л.: Изд. военной тип. упр. делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1927.

Маслов П. Аграрный вопрос в России: в 2 т. СПб., 1905–1908.

Маслов С. С. Россия после четырех лет революции. Париж: Русская печать, 1922.

Масолов А. При дворе императора. Riga: Fillin, б/д.

Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений, 1923–1944 гг. М.: РАН, Институт славяноведения, 1997.

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года, в: Вопросы истории. 1992. № 2–3.

Мау В. Реформы и догмы, 1914–1929: очерки истории становления хозяйственной системы советского тоталитаризма. М.: Дело, 1993.

Махарадзе Н. Б. Победа социалистической революции в Грузии. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1965.

Махарадзе, Ф. К тридцатилетию существования Тифлисской организации: подготовительный период, 1870–1890. Материалы. Тифлис: Советский Кавказ, 1925.

_____. Очерки революционного движения в Закавказье. Тбилиси: Госиздат Грузии, 1927.

Махарадзе, Ф., Хачапуридзе Г. Очерки по истории рабочего и крестьянского движения в Грузии. М.: Журнально-газетное объединение, 1932.

Мгалоблишвили С. Воспоминания о моей жизни: Незабываемые встречи. Тбилиси: Мерани, 1974.

Мгеладзе А. Сталин, каким я его знал: страницы недавнего прошлого. Тбилиси, 2001.

Медведев Р. К суду истории. М.: Время, 2011.

Медведева-Тер-Петросян С. Ф. Товарищ Камо, в: Пролетарская революция. 1924. № 8–9 (31–32).

Меликов В. А. Героическая оборона Царицына в 1918 году. М.: Воениздат, 1940.

_____. Сражение на Висле в свете опыта майско-августовской кампании 1920 года: политико-стратегический и оперативный очерк. М.: Краснознаменная военная академия РККА им. М. В. Фрунзе, 1931.

Мельгунов С. П. «Золотой немецкий ключ» к большевистской революции. Париж: Дом книги, 1940.

_____. Как большевики захватили власть: октябрьский переворот 1917 года. Paris: La Renaissance, 1953.

_____. Мартовские дни 1917 года. Paris: Editeurs reunis, 1961.

_____. Судьба императора Николая II после отречения. Paris: La Renaissance, 1951.

_____. Трагедия адмирала Колчака: из истории гражданской войны на Волге, Урале и в Сибири: в 3 т. Белград: Русская типография, 1930–1931.

Мельтюхов М. Советско-польские войны: военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М.: Вече, 2001.

«Меня встретил человек среднего роста…». Из воспоминаний скульптора М. Д. Рындзюнской о работе над бюстом И. В. Сталина в 1926 г., в: Голоса истории: Музей революции. Сборник научных трудов. Вып. 23. Кн. 2. М.: 1992.

Микоян А. И. Дорогой борьбы: книга первая. М.: Политиздат, 1971.

_____. Мысли и воспоминания о Ленине. М.: Политиздат, 1970.

_____. На Северном Кавказе, в: Новый мир. 1972. № 12.

_____. Так было. М.: Вагриус, 1999.

_____. Феликс Дзержинский. М.: Партиздат, 1937.

Миллер В. И. Солдатские комитеты русской армии в 1917 г.: возникновение и начальный период деятельности. М.: Наука, 1974.

Мильчик И. И. Февральские дни, в: Петроградские ведомости. 28.02.1917.

Милюков П. Н. Воспоминания, 1859–1917: в 2 т. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955.

_____. Вторая Дума: публицистская хроника 1907. СПб.: Общественная польза, 1908.

_____. История второй русской революции: в 3 т. София: Российско-болгарское книгоиздательство, 1921–1924.

_____. Очерки по истории русской культуры. СПб.: И. Н. Скороходов, 1904.

Милютин В. О Ленине. Л.: Госиздат, 1924.

Минаков С. И. Советская военная элита. Орел: Орелиздат, 2000.

_____. Сталин и его маршал. М.: Яуза, ЭКСМО, 2004.

Министерство внутренних дел: исторический очерк: в 2 т. СПб., 1902.

Министерство финансов, 1802–1902: в 2 т. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1902.

Минц И. И. Документы великой пролетарской революции: в 2 т. М.: Госиздат, 1938, 1948.

Минцлов С. Р. Петербург в 1903–1910 годах. Рига: Книга для всех, 1931.

Мирный договор между Грузией и Россией. М.: Продпуть, 1920.

Мировая политика в 1924 году: сборник статей / под ред. Ф. Ротштейна. М.: Ком. акад., 1925.

Миронов Г. Е. Государи и государевы люди: российские реформаторы и контрреформаторы XIX — начала XX века. М.: Март, 1999.

Миф П. Китайская коммунистическая партия в критические дни, в: Большевик. 1927. № 21. С. 23–24.

Михалева В. М. (ред.). Реввоенсовет Республики: протоколы 1920–1923 гг. М.: Editorial URSS, 2000.

Михутина И. В. Польско-советская война, 1919–1920 гг. М.: Институт славяноведения и балканистики, 1994.

_____. СССР глазами польских дипломатов (1926–1931 гг.), в: Вопросы истории. 1993. № 9. С. 45–58.

Млечин Л. М. Русская армия между Троцким и Сталиным. М.: Центрполиграф, 2002.

Мнацаканян А. Посланцы Советской России в Армении. Ереван: Айпетрат, 1959.

Мозохин О. ВЧК-ОГПУ, карающий меч диктатуры пролетариата: на защите экономической безопасности государства и в борьбе с терроризмом. М.: Яуза, ЭКСМО, 2004.

Мозохин О., Гладков Т. Менжинский: интеллигент с Лубянки. М.: Яуза, 2005.

Молетотов И. А. Сибкрайком: партийное строительство в Сибири, 1924–1930 гг. Новосибирск: Наука, 1978.

Молотов В. М. На шестой год. М.: Госиздат, 1923.

Морозов В. М. Создание и укрепление советского государственного аппарата, ноябрь 1917 г. — март 1919 г. М.: Политиздат, 1957.

Морозов К. Н. Судебный процесс социалистов-революционеров и тюремное противостояние (1922–1926): этика и тактика противоборства. М.: РОССПЭН, 2005.

Москалев М. А. Большевистские организации Закавказья первой русской революции и в годы столыпинской реакции. М., 1940.

Москвич Г. Путеводитель по Кавказу. 20-е изд. СПб.: Путеводители, 1913.

Московские большевики в борьбе с правым и «левым» оппортунизмом, 1921–1929 гг. М.: Московский рабочий, 1969.

Мостиев Б. М. (ред.). Революционная публицистика Кирова, 1909–1917 гг. Орджоникидзе: Ир, 1971.

Мстиславский С. Д. Пять дней: начало и конец Февральской революции. 2-е изд. Берлин: З. И. Гржебин, 1922.

Мурин Ю. Еще раз об отставках И. Сталина, в: Родина. 1994. № 7. С. 72–73.

Муртазин М. Л. Башкирия и башкирские войска в гражданскую войну. М.: Военная типография упр. делами Наркомвоенмор и РВС, 1927.

МЧК: Из истории Московской чрезвычайной комиссии (1918–1921). М.: Московский рабочий, 1978.

На приеме у Сталина: тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным: 1924–1953 гг. М.: Новый хронограф, 2008.

Набоков В. Д. Временное правительство: воспоминания. М.: Мир, 1924.

_____. Временное правительство, в: Архив русской революции / под ред. И. В. Гессена. Т. 1. С. 9–96.

Над Н. Кто убил Михаила Фрунзе, в: Известия. 26.10.2010.

Надеждин П. П. Кавказский край: природа и люди. 2-е изд. Тула: Тип. Е. И. Дружинина, 1895.

Надточеев В. «Триумвират» или «семерка»? Из истории внутрипартийной борьбы в 1924–1925 годах, в: Трудные вопросы истории: поиски, размышления, новый взгляд на события и факты / под ред. В. В. Журавлева. М.: Политиздат, 1991.

Назанский В. И. Крушение великой России и дома Романовых. Париж, 1930.

Назаров М. Миссия русской эмиграции. Ставрополь: Кавказский край, 1992.

Назаров О. Г. Сталин и борьба за лидерство в большевистской партии в условиях НЭПа. М.: ИВИ РАН, 2002.

Найда С. Ф. О некоторых вопросах истории гражданской войны в СССР. М.: Воениздат, 1958.

Налбандян Е. Н. «Искра» и типография «Нина» в Баку, в: Труды Азербайджанского филиала ИМЛ при ЦК КПСС. Баку, 1960.

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: будни населения Урала в 1917–1922 гг. М.: РОССПЭН, 2001.

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний, 1868–1917: в 2 т. Нью-Йорк: А. К. Наумова, О. А. Кусевицкая, 1954–1955.

Наумов В. 1923 год: судьба ленинской альтернативы, в: Коммунист. 1991. № 5.

Наумов В., Курин Л. Ленинское завещание, в: Урок дает история / под ред. В. Афанасьева и Г. Смирнова. М.: Политиздат, 1989.

Начало войны 1914 г.: поденная запись б. министерства иностранных дел, в: Красный архив. 1923. № 4. С. 3–62.

Невский В. И. Доклад от народного комиссара путей сообщения председателю совета народных комиссаров тов. Ленину. М.: Наркомпуть, 1919.

Ненароков А. П. К единству равных: культурные факторы объединительного движения советских народов, 1917–1924. М.: Наука, 1991.

_____. (ред.) Реввоенсовет Республики, 6 сентября 1918 г. — 28 августа 1923 г. М.: Политиздат, 1991.

Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник. 1939. № 12. С. 17–21.

Николаев А. Н. Чекисты: сборник. М.: Молодая гвардия, 1987.

Николаев М. Г. На пути к денежной реформе 1922–1924 годов: четыре ареста Н. Н. Кутлера, в: Отечественная история. 2001. № 1.

Николаевский Б. Тайные страницы истории / под ред. Ю. Фельштинского. М.: Гуманитарная литература, 1995.

Николай II — императрице Марии Федоровне, 12 января 1906, в: Красная новь. 1927. Т. 3 (22).

Николай-он [Даниельсон]. Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства. СПб.: А. Бенке, 1893.

Никольский Б. В. Из дневников 1905 г., в: Николай II. Воспоминания. Дневники / под ред. Б. В. Ананьича и Р. Ш. Ганелина. СПб.: Дмитрий Буланин, 1994.

Никонов В. А. Молотов: молодость. М.: Вагриус, 2005.

Никулин Л. Записки спутника. Л.: Изд. писателей, 1932.

Новицкая Т. Е. Учредительное собрание, Россия, 1918: стенограммы и другие документы. М.: Недар, 1991.

Нольде Б. Цели и реальность в великой войне, в: Далекое и близкое: исторические очерки. Париж: Современные записки, 1930.

Носович А. Л. Записки вахмистра Носовича. Париж, 1967.

_____. Красный Царицын, взгляд изнутри: записки белого разведчика. М.: АИРО-XXI, 2010.

Овсянников А. А. Миусская площадь, 6. М.: Московский рабочий, 1987.

Окороков А. З. Октябрь и крах русской буржуазной прессы. М.: Мысль, 1970.

Олех Г. Л. Поворот, которого не было. Новосибирск: Издательство Новосибирского ун-та, 1992.

Ольденбург С. С. Государь Император Николай II Александрович. Берлин: Стяг и Фонд по изданию царских портретов, 1922.

_____. История царствования Императора Николая II, 1894–1917: в 2 т. Белград: Общество распространения русской национальной и патриотической литературы, 1938.

Орахелашвили М. Серго Орджоникидзе: биографический очерк. Л.: Партиздат, 1936.

Орджоникидзе Г. К. Борьба с меньшевиками, в: Двадцать пять лет бакинской организации большевиков. Баку, 1924.

_____. Статьи и речи. В 2 т. М.: Политиздат, 1956–1957.

Орджоникидзе З. Г. Путь большевика: страницы из жизни Г. К. Орджоникидзе. М.: Политиздат, 1956, 1967.

Орлов Б. Миф о Фанни Каплан, в: Источник. 1993. № 2. С. 70–71.

Орлова М. И. Революционный кризис 1923 г. в Германии и политика Коммунистической партии. М.: Московский университет, 1973.

Осинский. Главный недостаток, в: Продовольственная политика в свете общего хозяйственного строительства советской власти: сборник материалов. М.: Госиздат, 1920.

Осипова Т. В. Классовая борьба в деревне в период подготовки и проведения Октябрьской революции. М.: Наука, 1974.

Осколков Е. Н. Победа колхозного строя в зерновых районах Северного Кавказа. Ростов-н/Д.: Издательство Ростовского ун-та, 1973.

Осоргин М. А. Охранное отделение и его секреты. М.: Грядущее, 1917.

Остальцева А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года: влияние русско-японской войны и революции 1905–1907 годов на внешнюю политику царизма и на перегруппировку европейских держав. Саратов: Издательство Саратовского ун-та, 1977.

Островский А. В. Предки Сталина, в: Генеалогический вестник. 2001. № 1.

_____. Кто стоял за спиной Сталина? М.: Центрполиграф-Мим Дельта, 2004 (предыдущее издание: М.: ОЛМА-пресс, 2002).

Оськин Д. П. Записки солдата. М.: Федерация, 1929.

Отчет 15 съезду партии. М.: ВКП(б), 1925.

Отчет Комиссии ЦИК СССР по увековечению памяти В. И. Ульянова (Ленина). М.: ЦИК СССР, 1925.

Отчет по ревизии Туркестанского края. СПб.: Сенатская тип., 1910.

Павлов А. А. (ред.). Чекисты: сборник документальных рассказов и повестей. Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1968.

Павлова И. В. Механизм политической власти в СССР в 20–30-е годы, в: Вопросы истории. 1998. № 11–12. С. 49–66.

_____. Поездка Сталина в Сибирь: почему в Сибирь? в: Эхо. 1995. № 2.

_____. Сталинизм: становление механизма власти. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1993.

Павлович М. СССР и восток, в: Революционный восток. М.—Л., 1927.

Павлюченков С. А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М.: Русское книгоиздательское т-во, 1996.

_____. «Орден меченосцев»: Партия и власть после революции, 1917–1929. М.: Собрание, 2008.

_____. Россия Нэповская. М.: Новый хронограф, 2002.

Панкратова А. Н. и др. (ред.). Революция 1905–1907 гг. в России: документы и материалы: в 5 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1955–1961.

Панцов А. Тайная история советско-китайских отношений: большевики и китайская революция, 1919–1927. М.: Муравей-Гайд, 2001.

Папков С. Обыкновенный террор: политика сталинизма в Сибири. М.: РОССПЭН, 2012.

Паркадзе Г. Боевые большевистские дружины в Чиатуре в 1905 году, в: Рассказы о великом Сталине. Кн. 2. Тбилиси: Заря востока, 1941.

Паустовский К. Повесть о жизни. М.: Современный писатель, 1993, 1966–1967.

Пашуканис С. (ред.). К истории англо-русского соглашения 1907 г., в: Красный архив. № 69–70. 1935.

Пегов А. М. и др. Имена московских улиц. М.: Московский рабочий, 1979.

Пентковская В. В. Роль В. И. Ленина в образовании СССР, в: Вопросы истории. 1956. № 3.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. 69 (Тифлисская губерния). СПб.: Центральный статистический комитет МВД, 1905.

Первый конгресс Коминтерна, март 1919 г. М.: Партиздат, 1933.

Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 году: сборник материалов и протоколов заседаний. М.—Л.: Госиздат, 1927.

Первый съезд народов востока, Баку, 1–8 сентября 1920 г.: стенографические отчеты. Пг.: Коммунистический Интернационал, 1920.

Перегудова З. И. Деятельность комиссии Временного правительства и советских архивов по раскрытию секретной агентуры царской охранки, в: Отечественные архивы. № 5. 1998. С. 10–22.

_____. Политический сыск России, 1880–1917. М., 2000.

Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений с партийными организациями, 1903–1905 гг. М., 1975.

Переписка секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями: сборник документов: в 8 т. М.: Политиздат, 1957–1974.

Першин Д. П. (ред.). Барон Унгерн: Урга и Алтан-Булак. Самара: Агни, 1999.

Першин П. Н. Участковое землепользование России: хутора и отруба, их распространение за десятилетие 1907–1911 гг. и судьбы во время революции (1917–1920 гг.). М.: Новая деревня, 1922.

Пескова Г. Н. Дипломатические отношения между СССР и Китаем, 1924–1929 гг., в: Новая и новейшая история. 1998. № 1, 2.

_____. Становление дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем, 1917–1924 гг., в: Новая и новейшая история. 1997. № 4.

Пестковский С. С. Воспоминания о работе в Наркомнаце, в: Пролетарская революция. 1930. № 6.

_____. Об октябрьских днях в Питере, в: Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 94–104.

Петерс [Я.]. Воспоминания о работе ВЧК в первые годы революции, в: Пролетарская революция. 1924. № 10 (33).

Петров Н. 50 и 500. М.: Всероссийское театральное общество, 1960.

Петров Ю. П. Партийное строительство в Советской армии и флоте: деятельность КПСС по созданию и укреплению политорганов, партийных и комсомольских организаций в вооруженных силах (1918–1961 гг.). М.: Воениздат, 1964.

Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков), апрель 1917 года: протоколы. М.: Политиздат, 1958.

Пильский П. М. Первое декабря, в: Балтийский архив: русская культура в Прибалтике / под ред. И. Белобровцевой и др. Tallinn: Avenarius, 1996.

Пионтковский С. Гражданская война в России: хрестоматия. М.: Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова, 1925.

Пиотровский А. За советский театр! Л.: Академия, 1925.

Пихоя Р. Г., Зеленов М. В. (ред.) И. В. Сталин: историческая идеология в СССР в 1920–1950-е годы: переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений. Сборник документов и материалов. СПб.: Наука — Питер, 2006.

Платова Е. Е. Жизнь студенчества России в переходную эпоху, 1917–1927 гг. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т аэрокосм. приборостроения, С.-Петерб. гос. ун-т., 2001.

Плеханов А. Дзержинский: Первый чекист России. М.: ОЛМА-пресс, 2007.

Плеханов, А. А., Плеханов А. М. Железный Феликс: Белые пятна в биографии чекиста. М.: ОЛМА-пресс, 2010.

_____. (ред.) Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ: сборник документов, 1917–1926. М.: Международный фонд «Демократия», 2007.

Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ, 1921–1927. М.: X-History, 2003.

_____. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики, 1921–1928. М.: Кучково поле, 2006.

Победа Октябрьской революции в Узбекистане: сборник документов: в 2 т. Ташкент: Фан, 1963–1972.

Погребинский А. П. Военно-промышленные комитеты, в: Исторические записки. № 11. 1941. С. 160–200.

_____. Очерки истории финансов дореволюционной России, XIX–XX вв. М.: Госфиниздат, 1954.

Подвойский Н. И. Красная гвардия в октябрьские дни. М.—Л.: Госиздат, 1927.

Подпольная типография «Искра» в Баку (Материалы Вано Стуруа), в: Из прошлого: Статьи и воспоминания из истории Бакинской организации и рабочего движения в Баку. Баку: Бакинский рабочий, 1923.

Поездка в Сибирь и Поволжье: записка П. А. Столыпина и А. В. Кривошеина. СПб.: А. С. Суворин, 1911.

Пожигайло П. А. (ред.) П. А. Столыпин — программа реформ: документы и материалы: в 2 т. М.: РОССПЭН, 2003.

Покровский М., Гелис И. Р. (ред.) Политическое положение России накануне февральской революции в жандармском освещении, в: Красный архив. № 17. 1926.

Покровский М. Н., Яковлев Я. А. (ред.). Государственное совещание. М.—Л.: Госиздат, 1930.

Полетаев В. Е. и др. Революционное движение в России: апрельский кризис. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1958.

Поливанов А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощников, 1907–1916 гг. М.: Высший воен. редакционный совет, 1924.

Поликарпенко И. Е. (ред.). О Феликсе Эдмундовиче Дзержинском: воспоминания, статьи, очерки современников. М.: Политиздат, 1977.

Политика Советской власти по национальным делам за три года, 1917–1920 гг. М.: Госиздат, 1920

Политический дневник, 1964–1970. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1972.

Полное собрание законов Российской империи: в 3 сериях. СПб.: Типография II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1830–1916.

Половцов А. А. Дневник государственного секретаря / под ред. П. А. Зайончковского: в 2 т. М.: Наука, 1966.

Польнер Т. И. Жизненный путь князя Георгия Евгеньевича Львова. Париж, 1932; М.: Русский путь, 2001.

Попов М. А. Рубцовск, 1892–2000: исторические очерки. Рубцовск, 2004.

Поспелов П. Н. и др. Владимир Ильич Ленин: биография. М.: Политиздат, 1960, 1963.

Похлебкин В. В. Великий псевдоним. М.: Юдит, 1996.

Правилова Е. Законность и права личности: административная юстиция в России, вторая половина XIX века — октябрь 1917. СПб.: Образование-Культура, 2000.

Преображенский Е. Бумажные деньги в эпоху пролетарской диктатуры. М.: Госиздат, 1920.

Прибытков В. Аппарат. СПб.: ВИС, 1995.

Пришвин М. М. Дневники: в 11 т. М.: Московский рабочий, 1991–2012.

Прокофьев С. Дневник 1907–1933. Paris, 2002.

Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное Собрание: история рождения и гибели. М.: РОССПЭН, 1997.

Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета V-го созыва: стенографический отчет. М.: ВЦИК, 1919.

Протоколы заседаний ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов II созыва. М.: ВЦИК, 1918.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б), август 1917 г. — февраль 1918 г. М.—Л.: Госиздат, 1929; М.: Политиздат, 1958.

Псурцев Н. Д. Развитие связи в СССР. М.: Связь, 1967.

Пуришкевич В. М. Без забрала: открытое письмо большевикам Совета Петроградских рабочих депутатов. Харбин: Бергут, сын и ко. 1917.

_____. Вперед! Под двухцветным флагом (Открытое письмо русскому обществу). Пг., 1917.

Путинцев Н. Д. Статистический очерк Томской губернии, в: Отчет по командированию председателя от военного министерства в экспедицию для изыскания Западно-Сибирской железной дороги. Самара, 1892.

Путна В. К Висле и обратно. М.: Военный вестник, 1927.

Пясковский А. Б. (ред.). Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане: сборник документов. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1960.

Пять лет власти Советов. М.: ЦИК, 1922.

Рабинович А. Досье Щастного: Троцкий и дело героя Балтийского флота, в: Отечественная история. 2001. № 1.

Равич-Черкасский М. История Коммунистической партии (большевиков) Украины. Харьков: Госиздат Украины, 1923.

Радек К. Внешняя политика Советской России. М. — Пг.: Госиздат, 1923.

_____. Война польских белогвардейцев против Советской России (Доклад на собрании агитаторов московских организаций Коммунистической партии 8 мая 1920 г.). М.: Госиздат, 1920.

Радзинский Э. Убийство царской семьи. М.: Новости, 1991.

Раковский Х. Князь Меттерних: его жизнь и политическая деятельность. СПб.: Ю. Н. Эрлих, 1905.

Рапопорт В. Н., Геллер Ю. Измена родине. М.: ПИК «Стрелец», 1995.

Раскольников Ф. Ф. В июльские дни, в: Пролетарская революция. 1923. № 5.

_____. В тюрьме Керенского, в: Пролетарская революция. 1923. № 10 (22).

_____. Кронштадт и Питер в 1917 году. М.—Л.: Госиздат, 1925.

_____. На боевых постах. М.: Воениздат, 1964.

_____. Рассказы мичмана Ильина. М.: Советская литература, 1934.

Рахья Э. Мои предоктябрьские и послеоктябрьские встречи с Лениным, в: Новый мир. 1934. № 1.

_____. Последнее подполье Владимира Ильича, в: Красная летопись. 1934. № 1 (58).

Резанов А. М. Штурмовой сигнал П. Н. Милюкова: с приложением полного текста речи, произнесенной Милюковым в заседании Государственной Думы 1 ноября 1916 г. Париж, 1924.

Резник А. В. Троцкизм и левая оппозиция в РКП(б) в 1923–1924 годы. М.: Свободное марксистское издательство, 2010.

Резолюции и постановления первой Всесоюзной конференции общества старых большевиков (25–28 янв. 1931). М., 1931.

Ремнев А. В. Самодержавное правительство: комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX — начало XX века). М.: РОССПЭН, 2010.

Рид Дж. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Политиздат, 1957.

Рихтер З. Кавказ наших дней. М.: Жизнь и знание, 1924.

Рогачевская Л. С. Ликвидация безработицы в СССР, 1917–1930 гг. М.: Наука, 1973.

Родзянко М. В. Крушение империи. Л.: Прибой, 1929.

Рожков А. Интернационал дураков, в: Родина. 1999. № 12. С. 61–66.

Рольф М. Советские массовые праздники. М.: РОССПЭН, 2009.

Романов Б. А. Рецензия: Граф С. Ю. Витте, «Воспоминания царствования Николая II», в: Книга и революция: ежемесячный критико-библиографический журнал. 1923. № 2 (26).

_____. Россия в Маньчжурии, 1892–1906. Л.: Институт Дальнего Востока, 1928.

Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика и Грузинская демократическая республика, их взаимоотношения. М.: Госиздат, 1922.

Россия: энциклопедический словарь. СПб.: Брокгауз и Ефрон, 1898.

Россия в мировой войне 1914–1918 (в цифрах). М.: Тип. М. К. Х. имени Ф. Я. Лаврова, 1925.

Ростунов И. И. Генерал Брусилов. М.: Воениздат, 1964.

_____. Русский фронт первой мировой войны. М.: Наука, 1976.

Рощин С. К. Политическая история Монголии, 1921–1940 гг. М.: Институт востоковедения РАН, 1999.

Рубакин Н. А. Россия в цифрах. СПб., 1912.

Рубцов В. И. Военно-политическая деятельность Г. Я. Сокольникова, 1917–1920 гг.: дис. … кандидата истор. наук. М., 1991.

Рубцов Ю. Из-за спины вождя: политическая и военная деятельность Л. З. Мехлиса. М.: Ритм-Эстейт, 2003.

_____. Маршалы Сталина. М.: Феникс, 2002.

Русанова И. Б. И. П. Товстуха: к 80-летию со дня рождения, в: Вопросы истории КПСС. 1969. № 4. С. 128–130.

Рутыч Н. Н. Белый фронт генерала Юденича: биографии чинов Северо-Западной армии. М.: Русский путь, 2002.

Рыков А. И. Англия и СССР: доклад на пленуме Московского совета 1 июня 1927 г. М.: Госиздат, 1927.

_____. Избранные произведения. М.: Экономика, 1990.

Рябушинский В. П. (ред.) Великая Россия: в 2 т. М.: П. П. Рябушинский, 1911.

Савельев Ю. С. В первый год великого октября. М.: Мысль, 1985.

Савинков Б. С. К делу Корнилова. Paris: Union, 1919.

Савицкая Р. М. Разработка научной биографии В. И. Ленина, в: Вопросы истории. 1971. № 4.

Савич Г. Г. (ред.) Новый государственный строй России: справочная книга. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1907.

Савич Н. Воспоминания. СПб. — Дюссельдорф: Логос, Голубой всадник, 1993.

Савко Н. Очерки по истории партийных организаций в Красной Армии, 1917–1923 гг. М.—Л.: Госиздат, 1928.

Савченко В. А. Авантюристы гражданской войны: историческое расследование. Харьков: Фолио; М.: АСТ, 2000.

Садиков П. (ред.). К истории последних дней царского режима (1916–1917 гг.), в: Красный архив. № 14. 1926.

Садуль Ж. Как был создан III Интернационал. Тифлис, б/д.

Сазонов С. Д. Воспоминания. Париж: Е. Сиальская, 1927.

Салько С. В. Краткий отчет о деятельности Главного нефтяного комитета за первый год его существования, в: Известия Главного нефтяного комитета. № 213. 1919.

Самойло А. А. Две жизни. 2-е изд. Л.: Лениздат, 1963.

Самойлов Ф. Первый совет рабочих депутатов. Л.: Молодая гвардия, 1931.

Самоубийство не оправдание: предсмертное письмо Томского Сталину, в: Родина. 1996. № 2.

Сандомирский Г. (ред.). Материалы Генуэзской конференции: подготовка, отчеты заседаний, работы комиссии, дипломатическая переписка и пр. М.: Изд. писателей, 1922.

Сапир Б. (ред.). Федор Ильич Дан: письма (1899–1946). Amsterdam: Stichtung Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenis, 1985.

Саркисов А. Бакинская типография ленинской «Искры». Баку, 1961.

Сафаров Г. И. Колониальная революция: опыт Туркестана. М.: Госиздат, 1921.

Сахаров В. А. На распутье: дискуссия по вопросам перспектив и путей развития советского общества, 1921–1929. М.: Аква-Терм, 2012.

_____. Политическое завещание Ленина: реальность истории и мифы политики. М.: Московский университет, 2003.

Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных Р.С.Ф.С.Р. с иностранными государствами: в 5 т. Пг.: Госиздат, 1921–1923.

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М.: Республика, 1993.

Сборник циркулярных писем ВЧК-ОГПУ. М., 1935.

Свердлов Я. М. Избранные произведения: в 3 т. М.: Политиздат, 1957–1960.

Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. М.: Молодая гвардия, 1957, 1960, 1976. 4-е изд. М.: Молодая гвардия, 1985.

Сверчков Д. Ф. Керенский. 2-е изд. Л.: Прибой, 1927.

Свод законов Российской империи: в 16 т. СПб.: Общественная польза, 1897.

Святицкий Н. В. Кого русский народ избрал своими представителями. М.: Земля и воля, 1918.

Север А., Колпакиди А. Спецназ ГРУ: самая полная энциклопедия. М.: ЭКСМО, Яуза, 2012.

Севостьянов Г. Н. (ред.). Дело генерала Корнилова, материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и его соучастниках, август 1917 — июнь 1918: документы: в 2 т. М.: Международный фонд «Демократия», 2003.

_____. Москва — Берлин, политика и дипломатия Кремля, 1920–1941: сборник документов: в 3 т. М.: РОССПЭН, 2011.

_____. «Совершенно секретно» Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.): в 10 т. М.: ИРИ РАН, 2001–2013.

Селунская В. М. Изменения социальной структуры советского общества: октябрь 1917–1920. М.: Мысль, 1974.

Сельскохозяйственное ведомство за 75 лет, 1837–1912. СПб.: Канцелярия Главноуправления землеустройством и земледелием, 1914.

Семашко Н. Отчего болел и умер В. И. Ленин. Л.: Госиздат, 1924.

Сенин А. С. А. И. Рыков: страницы жизни. М.: Росвузнаука, 1993.

Сергеев А. А. (ред.). Февральская революция 1917 года, в: Красный архив. № 21. 1927.

Сергеев А. Ф., Глушик Е. Ф. Беседы о Сталине. М.: Крымский мост, 2006.

Серго Орджоникидзе в Царицыне и Сталинграде. Сталинград: Обл. книгоиздательство, 1937.

Серебрякова Г. Они делали честь идее, которой служили, в: Известия. 30.01.1989.

Серебрянский З. Саботаж и создание нового государственного аппарата, в: Пролетарская революция. 1926. № 10.

Серегин А. В. Высший монархический совет и операция «Трест», в: Вопросы истории. 2012. № 11.

Серж В. От революции к тоталитаризму: воспоминания революционера. Оренбург: Праксис, 2001.

Сибирская советская энциклопедия: в 3 т. Новосибирск: Сибирское краевое изд-во, 1929–1932.

Сибирь и великая железная дорога. СПб.: И. А. Ефрон, 1896.

Сидоров А. Л. (ред.). Революционное движение в армии и на флоте в годы первой мировой войны, 1914 — февраль 1917. М.: Наука, 1966.

Сидоров В. По России. Кавказ. Путевые заметки и впечатления. СПб.: М. Акифиев и И. Леонтьев, 1897.

Сидоровнин Г. (ред.). Столыпин, жизнь и смерть: сборник. 2-е изд. Саратов: Соотечественник, 1997.

Симонов Н. С. Крепить оборону странам советов (военная тревога 1927 г. и ее последствия), в: Отечественная история. 1996. № 3. С. 155–161.

_____. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: РОССПЭН, 1996.

Симонова Т. Мир и счастье на штыках, в: Родина. 2000. № 10. С. 60–64.

Синельников С. С. Киров. М., 1964.

Синявский А. Основы советской цивилизации. М.: Аграф, 2002.

Скворцов-Степанов И. С Красной армией на панскую Польшу: впечатления и наблюдения. М.: Госиздат, 1920.

Скобелев М. Гибель царизма, в: Огонек. 13.03.1927. С. 1–2.

Славинский Д. Б. Советский Союз и Китай: история дипломатических отношений, 1917–1937 гг. М.: Япония сегодня, 2003.

Слащов-Крымский Я. С. Белый Крым, 1920 г. М.: Наука, 1990.

Следственное дело большевиков: материалы предварительного следствия о вооруженном выступлении 3–5 июля 1917 г. в г. Петрограде против государственной власти, июль-октябрь 1917 г.: Сборник документов: в 2 кн. М.: РОССПЭН, 2012.

Слетов С. К истории возникновения партии социалистов-революционеров. Пг.: Изд-во П. П. Сойкина, 1917.

Смидович П. Г. Выход из подполья в Москве, в: Пролетарская революция. 1923. № 1 (13).

Смирнов Н. Репрессированное правосудие. М.: Гелиос-АРВ, 2001.

Соболев И. Борьба с «немецким засильем» в России в годы Первой мировой войны. СПб.: Российская национальная библиотека, 2004.

Соболева Т. А. История шифровального дела в России. М.: ОЛМА-пресс, 2002.

Советско-Германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора: сборник документов: в 2 т. М.: Политиздат, 1968–1971.

Советы в Октябре: сборник документов. М.: Коммунистическая академия, 1928.

Современное правосудие, в: Дым отечества. 1914. № 22.

Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность, 1917 — июнь 1941 гг. М.: Новый хронограф, 2012.

Соколов А. С. Финансовая политика советского государства, 1921–1929 гг. М.: Звездопад, 2005.

Соколов Е. Н. Финансовая политика советской власти (октябрь 1917 — август 1918 гг.). Рязань: Рязанский гос. ун-т им. С. А. Есенина, 2008.

Соколов Н. А. Убийство царской семьи. Берлин: Слово, 1925.

Сокольников Г. Я. Брестский мир. М.: Госиздат, 1920.

_____. Государственный капитализм и новая финансовая политика. М.: НКФ, 1922.

_____. К вопросу о национализации банков. М., 1918.

_____. Новая финансовая политика: на пути к твердой валюте. М.: Наука, 1995.

_____. Финансовая политика революции: в 2 т. М.: Наука, 2006.

Солдатов В. В. Изменения форм общинного землепользования в Сибири, в: Вопросы колонизации. 1910. № 7.

Солженицын А. Малое собрание сочинений: в 7 т. М.: ИНКОМ НВ, 1991.

Соловьев Е. Д., Чугунов А. И. Пограничные войска СССР, 1918–1928: сборник документов и материалов. М.: Наука, 1973.

Соловьев Ю. Г. Самодержавие и дворянский вопрос в конце XIX в., в: Исторические записки. 1971. № 88.

Соломон [Исетский] Г. Среди красных вождей: лично пережитое и виденное на советской службе: в 2 т. Paris: Mishen, 1930.

Сосновский Л. С. Четыре письма из ссылки, в: Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4.

Социалистическое строительство СССР. М., 1923.

Спиридович А. И. Великая война и февральская революция 1914–1917 гг.: в 3 т. Нью-Йорк: Всеславянское изд-во, 1960–1962.

_____. Записки жандарма. Харьков: Пролетарий, 1928.

_____. История большевизма в России: от возникновения до захвата власти, 1883–1903–1917. Париж: Франко-Русская печать, 1922.

Спирин Л. М. Классы и партии в гражданской войне в России. М.: Мысль, 1968.

_____. Крах одной авантюры, мятеж левых эсеров в Москве 6–7 июля 1918 г. М.: Политиздат, 1971.

_____. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России, начало XX в. — 1920 г. М.: Мысль, 1977.

Список членов Всесоюзного общества старых большевиков на 1 янв. 1933. М., 1933.

Ставка 25–26 октября 1917 г., в: Архив русской революции / под ред. И. В. Гессена. Т. 7.

Сталин И. В. Беседа с иностранными рабочими делегациями. М.—Л.: Госиздат, 1927.

_____. На путях к Октябрю: статьи и речи, март-октябрь 1917. М.: Госиздат, 1925.

_____. О Ленине и ленинизме. М.: Госиздат, 1924.

_____. Об оппозиции: статьи и речи, 1921–1927. М.: Госиздат, 1928.

_____. Сочинения: в 13 т. М.: Политиздат, 1946–1951. Т. 14–16: Robert H. MacNeal, ed. Stanford, CA: Hoover Institution, 1967.

Станкевич В. Б. Воспоминания, 1914–1919 гг. Берлин: Изд. И. П. Ладыжникова, 1920.

Старков Б. А. Переход к «политике разгрома»: шахтинское дело, в: Историки отвечают на вопросы / под ред. Н. Н. Маслова и А. Н. Свалова. М.: Московский рабочий, 1988.

Старцев В. И. Бегство Керенского, в: Вопросы истории. 1966. № 11.

_____. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л.: Наука, 1980.

Стасова Е. Воспоминания. М.: Мысль, 1969.

_____. Страницы жизни и борьбы. М.: Политиздат, 1957.

Стеклов Ю. М. Борьба за социализм. 2-е изд.: в 2 т. М.—Л.: Госиздат, 1923–1924.

Степанов С. А. Черная сотня в России, 1905–1914 гг. М.: Росвузнаука, 1992.

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся: в 2 т. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1956.

Сторожев В. Н. Февральская революция 1917 г., в: Научные известия. Сборник 1. М., 1922.М. 142–143.

Стрижков Ю. К. Продовольственные отряды в годы гражданской войны и иностранной интервенции, 1917–1922. М.: Наука, 1973.

Струве П. В. Исторический смысл русской революции и национальные задачи, в: Из глубины: сборник статей о русской революции. М.: Издательство Московского ун-та, 1990.

Суворин А. С. Дневник. М. — Пг., 1923.

Суворин С. А. Четвертый (объединительный) съезд РСДРП: апрель (апрель-май) 1906 года, протоколы. М.: Политиздат, 1959.

Суворов Н. И. (ред.). Трехсотлетие дома Романовых, 1613–1913: исторические очерки. М.: А. И. Мамонтов, 1913.

Сукенников М. Крестьянская революция на юге России: с письмами Л. Н. Толстого царю. Berlin: Ioann Rede, 1902.

Сулиашвили Д. Ученические годы. Тбилиси: Заря востока, 1942.

Султанбеков Б. Первая жертва генсека: Мирсаид Султан-Галиев, судьба, люди, время. Казань: Татарское книжное издательство, 1991.

Султан-Галиев М. Статьи, выступления, документы. Казань: Татарское книжное издательство, 1992.

Сумбадзе А. С. Социально-экономические предпосылки победы Советской власти в Азербайджане. М.: Наука, 1972.

Сунила А. А. Восстание 1 декабря 1924 года: опыт коммунистической партии Эстонии в подготовке и проведении вооруженного восстания эстонского пролетариата 1924 года и его историческое значение. Tallinn, Eesti Raamat, 1982.

Суслов П. В. Политическое обеспечение советско-польской кампании 1920 г. М.: Госиздат, 1930.

Суханов Н. Записки: в 7 т. Берлин: З. И. Гржебин, 1922–1923.

Сухоруков В. Т. XI армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге, 1918–1920 гг. М.: Воениздат, 1961.

Сырцов В. А. Сказание о Федоровской Чудотворной иконе Божьей матери, что в г. Костроме. Кострома, 1908.

Сытин П. В. Из истории московских улиц. М.: Московский рабочий, 1948; Современник, 2000.

Таганцев Н. А. Пережитое: учреждение Государственной Думы в 1905–1906 гг. Пг.: Гос. тип., 1919.

Тагиров И. Р. (ред.). Неизвестный Султан-Галиев: рассекреченные документы и материалы. Казань: Татарское книжное издательство, 2002.

Тайны национальной политики ЦК РКП: четвертое совещание ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей в Москве 9–12 июня 1923 г. М.: ИНСАН, 1992.

Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Тифлис: Главполитпросвет, 1926.

Тарасюк Д. А. Поземельная собственность пореформенной России: источниковедческое исследование по переписи 1877–1878 гг. М.: Наука, 1981.

Таратута В. К. Канун революции 1905 г. на Кавказе (из воспоминаний), в: Заря востока. 19.12.1925.

Тарле Е. В. Германская ориентация и П. Н. Дурново в 1914 г., в: Былое. 1922. № 19. С. 161–176.

_____. Записка П. Н. Дурново Николаю II: февраль 1914 г., в: Красная новь. 1922. № 10. С. 178–199.

Татищев С. С. Император Александр Второй: в 2 т. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1903.

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири, 1918–1929 гг. М.: АИРО-XXI, 2007.

Тепляников И. А. Вникая во все, в: Маршал Тухачевский: воспоминания друзей и соратников / под ред. Н. Корицкого и др. М.: Воениздат, 1965.

Терпигорев А. М. Воспоминания горного инженера. М.: Академия наук СССР, 1956.

Тимашев Н. С. Публично-правовое положение личности. Право Советской России. Прага: Пламя, 1925.

Тихомиров Л. А. Нужны ли принципы? в: К реформе обновленной России: статьи 1909, 1910, 1911 гг. / под ред. Тихомирова. М.: Изд-во В. М. Саблина, 1912.

Товарищ Киров: рассказы рабочих, инженеров, хозяйственников, ученых, колхозников и детей о встречах с С. М. Кировым. М.: Профиздат, 1935.

Товстуха И. П. (ред.). Иосиф Виссарионович Сталин: краткая биография. М.: Госиздат, 1927.

Тоган З. В. Воспоминания: борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за национальное существование и культуру. М., 1997.

Торновский М. Г. События в Монголии-Халхе в 1920–1921 годах: военно-исторический очерк (воспоминания), в: Легендарный барон: неизвестные страницы Гражданской войны / под ред. С. Л. Кузьмина. М.: КМК, 2004.

Трепов Д. Ф. Всеподданнейшая записка Д. Ф. Трепова (16 октября 1905), в: Былое. 1919. № 14.

Трифонов И. Я. Очерки истории классовой борьбы в СССР, 1921–1937 гг. М.: Политиздат, 1960.

Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке: Формирование бюрократии. М.: Наука, 1974.

Троцкизм и молодежь: сборник материалов. Л.: Прибой, 1924.

Троцкий Л. Воспоминания об октябрьском перевороте, в: Пролетарская революция. 1922. № 10.

_____. Дневники и письма. Tenafly, NJ: Ermitage, 1986, 1990.

_____. Завещание Ленина [декабрь 1932], в: Портреты революционеров [1991]; Горизонт. 1990. № 6.

_____. История русской революции: в 2 т. М.: ТЕРРА; Республика, 1997.

_____. Как вооружалась революция (на военной работе): в 3 т. М.: Высший военный редакционный совет, 1923–1925.

_____. Коммунистический интернационал после Ленина: великий организатор поражений. М.: Спартаковец-принтима, 1993.

_____. Литература и революция. М.: Красная новь, 1923.

_____. Моя жизнь: опыт автобиографии: в. 2 т. Берлин: Гранит, 1930; М.: Панорама, 1991. (В примечаниях приводятся ссылки на издание 1930 г., если не указано иное. — Прим. пер.)

_____. О Ленине: материалы для биографии. М.: Госиздат, 1924.

_____. Портреты революционеров / под ред. Б. Фельштинского. Benson, VT: Chalidze Publications, 1984, 1988. М.: Московский рабочий, 1991.

_____. Преданная революция. М.: НИИ культуры, 1991.

_____. Пять лет Коминтерна. М.: Госиздат, 1924.

_____. Сочинения: в 21 т. М.: Госиздат, 1920–1927.

_____. Сталин: в 2 т. Спб.: Лениздат, 2007.

_____. Сталинская школа фальсификаций: поправки и дополнения к литературе эпигонов. Берлин: Гранит, 1932.

_____. Что и как произошло: шесть статей для мировой буржуазной печати. Paris: Navarre, 1929.

Троцкий о Ленине и ленинизме: сборник материалов. Л.: Прибой, 1925.

Труд в СССР: экономико-статистический справочник. М.: Экономгиз, 1932.

Труды I Всероссийского Съезда Советов Народного Хозяйства, 25 мая — 4 июня 1918. Стенографический отчет. М.: Высший совет народного хозяйства, 1918.

Трусова Н. С. (ред.) Начало первой русской революции: январь-март 1905 года. М., 1955.

Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России. Спб.: Академический проект, 1999.

Тумшис М., Папчинский А. 1937, большая чистка: НКВД против ЧК. М.: Яуза, ЭКСМО, 2009.

Тун А. История революционных движений в России. СПб.: Изд-во Лиги русск. революц. соц. — дем., 1906.

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1964.

_____. Поход за Вислу: лекции, прочитанные на дополнительном курсе Военной академии РККА 7–10 февраля 1923 года. Смоленск: Типография Запфронта, 1923.

Тюленев И. В. Советская кавалерия в боях за Родину. М.: Воениздат, 1957.

У великой могилы. М.: Красная звезда, 1924.

Угланов Н. А. О Владимире Ильиче Ленине (в период 1917–1922 гг.), в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 192.

Уголовный кодекс РСФСР. М.: НКЮ, 1926, 1927, 1929.

Угроватов А. П. Красный бандитизм в Сибири, 1921–1929 гг. Новосибирск: ЮКЭА, 1999.

Ульянова М. И. О Владимире Ильиче (последние годы жизни), в: Известия ЦК КПСС. 1991. № 1, 2, 3, 4.

_____. О Ленине и семье Ульяновых: воспоминания, очерки, письма. М.: Политиздат, 1978.

_____. Об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину, в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 196–199.

Уортман Р. Николай II и образ самодержавия, в: История СССР. 1991. № 2.

Уразаев Ш. З. Туркестанская АССР — первое социалистическое государство в Средней Азии. М.: Политиздат, 1961.

Уратадзе Г. И. Воспоминания грузинского социал-демократа. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1968.

Уроки Октября. Берлин: Берлинское книгоиздательство, 1924.

Урусов С. Д. Записки: три года государственной службы. М.: НЛО, 2009.

Устав общества старых большевиков; Инструкция по организации филиальных отделений; Список членов Общества и анкета. М., 1928.

Устрялов Н. Под знаком революции. Харбин: Русская жизнь, 1925.

Ухтомский Э. Э. Путешествие на Восток Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича, 1890–1891: в 3 т. СПб., 1893–1897.

Учение Ленина о революции и диктатуре пролетариата. М.: Госиздат, 1925.

Ушаков А. И. Белый юг: ноябрь 1919 — ноябрь 1920 гг. М.: АИРО-XX, 1997.

Фаерман Е. Транспортировка «Искры» из-за границы и распространение ее в России в 1901–1903 гг., в: Музей революции СССР: первый сборник. М., 1947.

Файнблит С. Амнистия и судебный приговор: с приложением важнейших актов об амнистии за 10 лет. М.: Госиздат, 1928.

Февральская революция и охранное отделение, в: Былое. 1918. № 1.

Фейгина Л. А. Бьоркское соглашение. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1928.

Фельштинский Ю. Большевики и левые эсеры, октябрь 1917 — июнь 1918: на пути к однопартийной диктатуре. Paris: YMCA, 1985.

_____. Брестский мир, октябрь 1917 года — ноябрь 1918 г. М.: Терра, 1992.

_____. Разговоры с Бухариным. New York: Telex: 1991.

_____. (ред.) Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927: из архива Льва Троцкого: в 4 т. Benson, VT: Chalidze Publications, 1988.

Филатьев Д. Ф. Катастрофа Белого движения в Сибири, 1918–1922 гг.: впечатления очевидца. Paris: YMCA-Press, 1985.

Филимонов В. Г. Возникновение и развитие РСФСР как федеративного государства: материал в помощь лектору. М.: Общество по распространению политических и научных знаний, 1958.

_____. Образование и развитие РСФСР. М.: Юридическая литература, 1963.

Финансовая политика Советской власти за 10 лет: сборник статей. М.: Московский рабочий, 1928.

Фирсов Ф. И. К вопросу о тактике единого фронта в 1921–1924 гг., в: Вопросы истории КПСС. 1987. № 10. С. 113–127.

_____. Н. И. Бухарин в Коминтерне, в: Бухарин: человек, политик, ученый / под ред. В. В. Журавлева и А. Н. Солопова. М.: Политиздат, 1990.

_____. Некоторые вопросы истории Коминтерна, в: Новая и новейшая история. 1989. № 2. С. 75–107.

Флеер М. Г. (ред.). Рабочее движение в годы войны. М.: Вопросы труда, 1925.

Флейшман Л. В тисках провокации: операция «Трест» и русская зарубежная печать. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Флеров В. С. В. В. Куйбышев — выдающийся пролетарский революционер и мыслитель: статьи, воспоминания, документы. Томск: Изд-во Томского гос. ун-та им. В. В. Куйбышева, 1963.

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии: мемуары участника, в: Архив русской революции / под ред. И. В. Гессена. 1930. № 20.

Фомин Ф. Т. Записки старого чекиста. 2-е изд. М.: Политиздат, 1964.

Фотиева Л. А. Из жизни В. И. Ленина. М.: Политиздат, 1967.

Фофанова М. В. Последнее подполье В. И. Ленина, в: Исторический архив. 1956. № 4.

Френкин М. Захват власти большевиками в России и роль тыловых гарнизонов армии: подготовка и проведение Октябрьского мятежа, 1917–1918 гг. Jerusalem: Stav, 1982.

_____. Русская армия и революция, 1917–1918. Munich: Logos, 1978.

Хавин А. Ф. У руля индустрии. М.: Политиздат, 1968.

Хаджиев Х. Великий бояр. Белград: М. А. Суворин, 1929.

Хармандарян С. В. Ленин и становление Закавказской федерации, 1921–1923 гг. Ереван: Айасган, 1969.

Хаустов В. Н. и др. (ред.). Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД, январь 1922 — декабрь 1936. М.: Международный фонд «Демократия», 2003.

Хачапуридзе Г. Грузия во второй половине XIX века, в: Историк-марксист. 1940. № 8. С. 46–66.

Хеймо М., Тивель А. 10 лет Коминтерна в решениях и цифрах. М.: Госиздат, 1929.

Хелемский Ю. С. Совещание в Совнаркоме о госаппарате [1923 г.], в: Советское государство и право. 1990. № 9.

Хинчук Л. М. К истории англо-советских отношений. М.: Госиздат, 1928.

Хлевнюк О. В. Политбюро: механизмы политической власти в 30-е годы. М.: РОССПЭН, 1996.

— и др. (ред.). Сталинское политбюро в 30-е годы: сборник документов. М.: АИРО-XX, 1995.

Хмельков А. И. (ред.). К. Е. Ворошилов на Царицынском фронте: сборник документов. Сталинград: Сталинградское областное книжное издательство, 1941.

_____. (ред.). Сталин в Царицыне: сборник статей и документов. Сталинград: Сталинградское областное книжное издательство, 1939.

Хоштария-Броссе Э. В. Очерки социально-экономической истории Грузии: промышленность, города, рабочий класс (XIX в. — начало XX в.). Тбилиси: Мецниереба, 1974.

Хромов С. С. Леонид Красин: неизвестные страницы биографии, 1920–1926 гг. М.: Институт российской истории РАН, 2001.

_____. По страницам личного архива Сталина. М.: Издательство Московского ун-та, 2009.

Хромов С. С. Куйбышева Г. В. Валериан Владимирович Куйбышев: биография. М.: Политиздат, 1988.

Цакунов С. В. В лабиринте доктрины: из опыта разработки экономического курса страны в 1920-е годы. М.: Россия молодая, 1994.

Цапенко М. Н. Всероссийское совещание советов рабочих и солдатских депутатов. Л.: Госиздат, 1927.

Цвигун С. К. и др. (ред.). В. И. Ленин и ВЧК: сборник документов, 1917–1922 гг. М.: Политиздат, 1975.

Цензура, в: Большая советская энциклопедия. 1-е изд. Т. 60.

Церетели И. Г. Воспоминания о февральской революции: в 2 т. Paris: Mouton, 1963.

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.: Политиздат, 1955.

Цзюнь Л. Советская Россия и Китай в начале 20-х годов, в: Новая и новейшая история. 1997. № 3.

Цирк: маленькая энциклопедия. 2-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1979.

ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. М.: РОССПЭН, 2005.

Чайкан В. А. К истории Российской революции. Вып. 1. М.: Гржебин, 1922.

Чахвашили И. А. Рабочее движение Грузии, 1870–1904. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1958.

Чевычелов В. Я. Амаяк Назаретян. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1979.

Челидзе К. С. Из революционного прошлого Тбилисской духовной семинарии. Тбилиси: Тбилисский университет, 1988.

Червинская Н. С. Ленин у руля страны Советов: по воспоминаниям современников и документам, 1920–1924: в 2 т. М.: Политиздат, 1980.

Черменский Е. Д. Начало второй российской революции, в: История СССР. 1987. № 1.

_____. IV Государственная Дума и свержение царизма в России. М.: Мысль, 1976.

Чернов В. М. Рождение революционной России (февральская революция). Париж, Прага, Нью-Йорк: Юбилейный комитет по изданию трудов В. М. Чернова, 1934.

Черноморцев А. Красный Царицын, в: Донская волна. 3.02.1919.

Черных А. И. Становление России советской: 20-е годы в зеркале социологии. М.: Памятники исторической мысли, 1998.

Чернявский Г. Самоотвод: как Сталин сам себя с генсека снимал, в: Родина. 1994. № 1. С. 67–69.

Черток С. Стоп-кадры. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Чигир О. Я. Григорий Яковлевич Сокольников: личность и деятельность. Дис. … канд. ист. наук, Рязань, 2009.

Чистяков К. Убить за Россию! Из истории русского эмигрантского «активизма», 1918–1939 гг. М.: Изд-во Ипполитова, 2000.

Чистяков О. И. Образование Российской Федерации, 1917–1920 гг., в: Советское государство и право. 1957. № 10. С. 3–12.

_____. Формирование РСФСР как федеративного государства, в: Вопросы истории. 1968. № 8. С. 3–17.

Чичерин Г. В. Внешняя политика Советской России за два года: очерк, составленный к двухлетней годовщине рабоче-крестьянской революции. М.: Госиздат, 1920.

Чугаев Д. А. Революционное движение в России в августе 1917 г.: разгром корниловского мятежа. М.: Академия наук СССР, 1959.

— и др. (ред.) Петроградский военно-революционный комитет: документы и материалы: в 3 т. М.: Наука, 1966–67.

Чудаев Д. А. Борьба Коммунистической партии за упрочнение Советской власти: разгром левых эсеров, в: Ученые записки Московского областного педагогического института. Т. 27. Ч. 2. М., 1953. С. 177–226.

Чуев Ф. Каганович, Шепилов. М.: ОЛМА-пресс, 2001.

_____. Молотов: полудержавный властелин. М.: ОЛМА-пресс, 1999.

_____. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991.

_____. Так говорил Каганович: исповедь сталинского апостола. М.: Отечество, 1992.

Чулок И. С. Очерки истории батумской коммунистической организации, 1890–1921 годы. Батуми: Сабчота Аджара, 1970.

Чхетиа Ш. К. Тбилиси в XIX столетии (1865–1869). Тбилиси, 1942.

Шамбаров В. Государство и революция. М.: Алгоритм, 2001.

Шапошников Б. М. На Висле: к истории кампании 1920 г. М.: Воениздат, 1924.

Шарапов Г. В. Разрешение аграрного вопроса в России после победы Октябрьской революции, 1917–1920 гг. М.: ВПШ и АОН при ЦК КПСС, 1961.

Шатуновская Л. Жизнь в Кремле. New York: Chalidze Publications, 1982.

Шацилло К. Ф. Дело полковника Мясоедова, в: Вопросы истории. 1967. № 4. С. 103–116.

Швейцер В. Сталин в туруханской ссылке: воспоминания старого подпольщика. М.: Молодая гвардия, 1943.

Швейцер В. И. В ачинской ссылке, в: Известия. 12.03.1937.

Швецов В. В. Дискуссия в РКП(б) 1923 года: к 70-летию нэпа. М.: Знание, 1991.

_____. Лев Троцкий и Макс Истмен: история одной политической дружбы, в: Новая и новейшая история. 1990. № 6. С. 152–169.

Швиттау Г. Г. Революция и народное хозяйство в России, 1917–1921. Лейпциг: Центральное т-во кооперативного издательства, 1922.

Шевцов А. В. Издательская деятельность русских несоциалистических партий начала XX века. СПб.: Российская национальная библиотека, 1997.

Шейнис З. Первые шаги дипломатической деятельности М. М. Литвинова, в: Новая и новейшая история. 1988. № 1. С. 152–169.

Шелестов Д. Время Алексея Рыкова. М.: Прогресс, 1990.

Шелохаев В. В. Политические партии России, конец XIX — первая треть XX века: энциклопедия. М.: РОССПЭН, 1996.

_____. (ред.) Русский либерализм: исторические судьбы и перспективы. Материалы международной научной конференции, Москва, 27–29 мая 1998 г. М.: РОССПЭН, 1999.

Шепелев Л. Е. Чиновный мир России, XVIII — начало XX в. СПб.: Искусство-СПБ, 1999.

Шестаков А. В. Крестьянская революция 1905–1907 гг. в России. М.: Госиздат, 1926.

Шефов А. Н. Москва, Кремль, Ленин. М.: Политиздат, 1969.

Шикман А. П. Деятели отечественной истории: Биографический справочник. М., 1997.

Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1918.

Шишкин В. А. Власть, политика, экономика: Послереволюционная Россия (1917–1928 гг.). СПб.: Дмитрий Буланин, 1997.

_____. Становление внешней политики постреволюционной России и капиталистический мир, 1917–1930 годы: от революционного «западничества» к «национал-большевизму». Очерк истории. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002.

Шишкин В. И. Поездка И. В. Сталина в Сибирь (15 января — 6 февраля 1928 г.), в: Проблемы аграрного и демографического развития Сибири в XX — начале XXI вв.: материалы всероссийской научной конференции / под ред. В. А. Ильиных. Новосибирск: Институт истории СО РАН, 2009.

_____. (ред.) Сибирская Вандея, 1920–1921: в 2 т. М.: Международный фонд «Демократия», 2000–2001.

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. СПб.: Азбука-классика, 2008.

Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года: воспоминания и документы о рабочем движении и революционном подполье за 1914–1916 гг: в 2 ч. М.: Госиздат, 1923.

_____. Наши разногласия, в: Правда. 18.01.1924.

_____. Семнадцатый год: в 4 кн. М.—Л.: Соцэкгиз, 1923–1931.

Шмелев Н. Н. Борьба КПСС за развитие тяжелой промышленности на Северном Кавказе, 1926–1932 гг. Ростов-н/Д.: Издательство Ростовского ун-та, 1981.

Шохин А. Краткая история ВЛКСМ. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 1928.

Шпильрейн И. Н. и др. Язык красноармейца. М.—Л.: Госиздат, 1928.

Шрейдер М. НКВД изнутри: записки чекиста. М.: Возвращение, 1995.

Штейнберг В. Екаб Петерс. М.: Политиздат, 1989.

Штейнберг И. От февраля по октябрь 1917 г. Берлин — Милан: Скифы, 1919.

Штурман Д. Мертвые хватают живых: читая Ленина, Бухарина и Троцкого. London: Overseas Publication Interchange, 1982.

Штырляев В. Герой гражданской войны Дмитрий Жлоба, в: Военно-исторический журнал. 1965. № 2.

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. М.: Новости, 1990.

_____. Дни. Белград: М. А. Суворин, 1925.

_____. Что нам в них не нравится: об антисемитизме в России. Paris: Russia Minor, 1929.

Щеголев П. Е. Отречение Николая II. Л.: Красная газета, 1927.

_____. Охранники и авантюристы, секретные сотрудники и провокаторы. М.: ГПИБ, 2004.

_____. (ред.) Падение царского режима: стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства: в 7 т. Л.: Госиздат, 1924–1927.

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции: документы и материалы: в 3 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957; Л.: Наука, 1967.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: в 3 т. М.: Советский писатель, 1990.

Эсадзе С. Историческая записка об управлении Кавказом: в 2 т. Тифлис: Гуттенберг, 1907.

Юбилейная выставка Красных армии и флота, 1918–1923: краткий путеводитель. М.: Музей Красных армии и флота, 1923.

Юдин В. Н. Ленин писал в Царицын: Документально-публицистические очерки. Волгоград: Нижне-Волжское книжное издательство, 1985.

Южный фронт (май 1918 — март 1919), борьба советского народа с интервентами и белогвардейцами на юге России: сборник документов. Ростов н/Д.: Ростовское книжное изд-во, 1962.

Юзефович Л. Самодержец пустыни: феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга. М.: Эллис-Лак, 1993.

Юлдашбаев Б. Х. (ред.). Образование Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики: Сборник документов и материалов. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1959.

Юровский В. Е. Архитектор денежной реформы 1922–1924, в: Вопросы истории. 1995. № 2. С. 138–143.

Юртаева Е. Государственный совет в России (1906–1917 гг.). М.: Editorial URSS, 2001.

Яжборовская И. С., Папсаданова В. К. Россия и Польша: синдром войны 1920 г. М.: Академия, 2005.

Яков Михайлович Свердлов: сборник воспоминаний и статей. Л.: Госиздат, 1926.

Якубовская С. И. Строительство союзного советского социалистического государства, 1922–1925 гг. М.: Академия наук СССР, 1960.

Яров С. В. Крестьянское волнение на Северо-Западе Советской России в 1918–1919 гг., в: Крестьяноведение, теория, история, современность: ежегодник / под ред. П. Данилова и Т. Шанина. М.: Аспект, 1996. С. 134–159.

Ярославский Е. О товарище Сталине. М.: ОГИЗ, 1939.

Abraham, Richard. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. New York: Columbia University Press, 1987.

Abramovitch, Raphael R. The Soviet Revolution, 1917–1939. New York: International Universities Press, 1962.

Abramowicz, Hirsz. Profiles of a Lost World: Memoirs of East European Jewish Life before World War II. Detroit: Wayne State University Press, 1999.

Abrams, R. «Political Recruitment and Local Government: The Local Soviets of the RSFSR, 1918–1921,» Soviet Studies, 19/4 (1968): 573–80.

Adamets, Serguei. Guerre civile et famine en Russie: le pouvoir bolchevique et la population face à la catastrophe démographique, 1917–1923. Paris: Institut d’études slaves, 2003.

Adelman, Jonathan R. «The Development of the Soviet Party Apparat in the Civil War: Center, Localities, and Nationality Areas,» Russian History 9/1 (1982): 86–110.

Agabekov, Georges. OGPU: The Russian Secret Terror. New York: Brentano’s, 1931.

Agursky, Mikhail. «Stalin’s Eccelsiastical Background,» Survey 28/4 (1984): 1–14.

Airapetov, Oleg. «Revolution and Revolt in the Manchurian Armies, as Perceived by a Future Leader of the White Movement,» in The Russian Revolution of 1905: Centenary Perspectives, edited by Jonathan D. Smele and Anthony Heywood. London and New York: Routledge, 2005.

Akhtamzian, Abdulkahn. «Soviet-German Military Cooperation, 1920–1933,» International Affairs [Moscow] (1990), no. 7: 95–113.

Albertini, Luigi. The Origins of the War of 1914, 3 vols. New York: Oxford University Press, 1952–57.

Aldanov, Mark. «Durnovó: Prophet of War and Revolution,» Russian Review, 2/1 (1942): 31–45.

Alfred Rosenberg, Der jüdische Bolschewismus. N.p., 1921.

Ali, J. «Aspects of the RKP(b) Secretariat, March 1919–April 1922,» Soviet Studies, 26/3 (1974): 396–416.

Alioshin, Dmitri. Asian Odyssey. New York: Henry Holt, 1940.

Allen, W. E. D. «The Caucasian Borderland,» Geographical Journal, 99/5–6 (1942): 225–37.

_____. A History of the Georgian People from the Beginning Down to the Russian Conquest in the Nineteenth Century. London: K. Paul, Trench, Trubner, 1932.

Alliluyeva, Svetlana. Only One Year. New York: Harper and Row, 1969.

_____. Twenty Letters to a Friend. New York: Harper and Row, 1967.

Alstadt, Audrey. «Muslim Workers and the Labor Movement in Pre-War Baku,» in Turkic Culture: Continuity and Change, edited by S. M. Akural. Bloomington: Indiana University Press, 1987.

Amelung, Heinz. Bismarck-Worte. Berlin: Deutsches Verlagshaus Bong, 1918.

Andrew, Christopher M. Her Majesty’s Secret Service: The Making of the British Intelligence Community. New York: Viking, 1986.

_____. and Gordievsky, Oleg. KGB: The Inside Story of its Foreign Operations from Lenin to Gorbachev. New York: HarperCollins, 1990.

_____. and Mitrokhin, V. M. The Mitrokhin Archive. London: Allen Lane, 1999.

Angress, Werner T. Stillborn Revolution: The Communist Bid for Power in Germany, 1921–1923. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963.

Anin, David S. «The February Revolution: Was the Collapse Inevitable?» Soviet Studies, 18/4 (1967): 435–57.

Anisimov, Evgeny. The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1994.

Antonov-Ovseenko, Anton. The Time of Stalin: Portrait of a Tyranny. New York: Harper and Row, 1981.

Antsiferov, Alexis N., et al. Russian Agriculture During the War: Rural Economy. New Haven, CT: Yale University Press, 1930.

Argenbright, Robert. «Bolsheviks, Baggers and Railroaders: Political Power and Social Space, 1917–1921,» Russian Review, 52/4 (1993): 506–27.

_____. «Documents from Trotsky’s Train in the Russian State Military Archive: A Comment,» Journal of Trotsky Studies, 4/1 (1996): 1–12.

_____. «Honour among Communists: ‘The Glorious Name of Trotsky’s Train,’» Revolutionary Russia, 11/1 (1998): 45–66.

_____. «Marking NEP’s Slippery Path: The Krasnoshchekov Show Trial,» Russian Review, 61/2 (2002): 249–75.

_____. «Red Tsaritsyn: Precursor of Stalinist Terror,» Revolutionary Russia, 4/2 (1991): 157–83.

Armstrong, John. «Mobilized and Proletarian Diasporas,» American Political Science Review 70/2 (1976): 393–408.

Armstrong, John A. «Tsarist and Soviet Elite Administrators,» Slavic Review, 31 (1972): 1–28.

_____. The Soviet Bureaucratic Elite: A Case Study of the Ukrainian Apparatus. New York: Praeger, 1959.

Arnold, Arthur Z. Banks, Credit and Money in Soviet Russia. New York: Columbia University Press, 1937.

Ascher, Abraham. «Prime Minister P. A. Stolypin and his ‘Jewish’ Adviser,» Journal of Contemporary History, 30/3 (1995): 515–32.

_____. «The Coming Storm: The Austro-Hungarian Embassy on Russia’s Internal Crisis, 1902–1906,» Survey, 53 (1964): 148–64.

_____. «The Solovki Prisoners, the Mensheviks and the Socialist International,» Slavonic and East European Review, 47 (1969): 423–35.

_____. P. A. Stolypin: The Search for Stability in Imperial Russia. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001.

_____. The Revolution of 1905, 2 vols. Stanford, CA: Stanford University Press, 1988–1992.

Askew, William C. «An American View of Bloody Sunday,» Russian Review, 11/1 (1952): 35–43.

Asprey, Robert B. The German High Command at War: Hindenburg and Ludendorff Conduct World War. New York: W. Morrow, 1991.

Astrov, W., et al., eds. An Illustrated History of the Russian Revolution, 2 vols. New York: International Publishers, 1928.

Atkin, Muriel. «Russian Expansion in the Caucasus to 1813,» Russian Colonial Expansion to 1917, edited by Michael Rywkin. London: Mansell, 1988.

Atkinson, Dorothy. The End of the Russian Land Commune, 1905–1930. Stanford, CA: Stanford University Press, 1983.

Avalov, Z. D. The Independence of Georgia in International Politics, 1918–1921. London: Headley Brothers, 1940.

Avrich, Paul. Anarchist Portraits. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

_____. Kronstadt, 1921. New York: W. W. Norton, 1974.

Avtorkhanov, Abdurakhman. Stalin and the Communist Party: A Study in the Technology of Power. New York: Praeger, 1959.

Aydin, Cemil. The Politics of Anti-Westernism in Asia: Visions of World Order in Pan-Islamic and Pan-Asian Thought. New York: Columbia University Press, 2007.

Baabar, C. Twentieth-Century Mongolia. Cambridge: White Horse, 1999.

Babel, I. 1920 Diary. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Babkov, Andrew. «National Finances and the Economic Evolution of Russia,» Russian Review, 1/3 (1912): 170–91.

Baddeley, John F. The Russian Conquest of the Caucasus. London: Longmans, Green, 1908.

Baedeker, Karl. Russia: A Handbook for Travelers. New York: C. Scribner’s Sons, 1914. New York: Arno Press, 1971.

Baikaloff, A. I Knew Stalin. London: Burns Oates, 1940.

Bailes, Kendall E. «The Politics of Technology: Stalin and Technocratic Thinking among Soviet Engineers,» American Historical Review, 79/2 (1974): 445–69.

_____. Technology and Society Under Lenin and Stalin: Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917–1941. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978.

Bailey, F. M. Mission to Tashkent. London: J. Cape, 1946.

Bailey, Sydney D. «The Russian Constituent Assembly of 1918,» Parliamentary Affairs, VII/3 (1953): 336–44.

Balabanoff, Angelica. Impressions of Lenin. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1964.

_____. My Life as a Rebel. New York: Greenwood Press, 1938.

Ballis, William B. «The Political Evolution of a Soviet Satellite: The Mongolian People’s Republic,» Western Political Quarterly, 9/2 (1956): 293–329.

Barany, Zoltan. «Soviet Takeover: The Role of Advisers in Mongolia and in Eastern Europe after World War II,» East European Quarterly, 28/4 (1994): 409–33.

Bark, Sir Peter. «The Last Days of the Russian Monarchy: Nicholas II at Army Headquarters,» Russian Review, 16/3 (1957): 35–44.

Barmine, Alexandre. Vingt ans au service de l’U.R.S.S.: souvenirs d’un diplomate soviétique. Paris: Albin Michel, 1939. Англ. издание: One Who Survived: The Life Story of a Russian Under the Soviets. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1945.

Baron, Salo W. The Russian Jew under Tsars and Soviets. New York: Macmillan, 1964.

Baron, Samuel H. «Between Marx and Lenin: G. V. Plekhanov,» Soviet Survey, 32 (1960): 94–101.

_____. Plekhanov: Father of Russian Marxism. Stanford, CA: Stanford University Press, 1963.

Barraclough, Geoffrey. An Introduction to Contemporary History. New York: Basic Books, 1964.

Barrett, Thomas M. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview, 1999.

Batsell, Walter Russell. Soviet Rule in Russia. New York: Macmillan, 1929.

Bauer, Otto. «The Nationalities Question and Social Democracy» [1907], in The Nationalism Reader, edited by Omar Dahbour and Micheline R. Ishay. Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press, 1995.

Baumgart, Winfried, ed. Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1971.

_____. Deutsche Ostpolitik 1918: Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Ersten Weltkrieges. Vienna and Munich: Oldenbourg, 1966.

_____. The Crimean War 1853–1856. New York: Oxford University Press, 2000.

Baumont, Maurice. La faillite de la paix, 1918–1939, 2 vols. Paris: Presses universitaires de France, 1951.

Bazhanov, Boris. Avec Staline dans le Kremlin. Paris: Les Éditions de France, 1930.

_____. Bazhanov and the Damnation of Stalin, edited by David W. Doyle. Columbus: Ohio State University Press, 1990.

_____. Bajanov révèle Staline: souvenirs d’un ancien secrétaire de Staline. Paris: Gallimard, 1979.

_____. Stalin: der Rote Diktatur. Berlin: P. Aretz, 1931.

Beatty, Bessie. The Red Heart of Russia. New York: Century Co., 1918.

Bechhofer, Carl Eric. In Denikin’s Russia and the Caucasus, 1919–1920. London: W. Collins Sons, 1921.

Beck, Hermann. The Origins of the Authoritarian Welfare State in Prussia: Conservatives, Bureaucracy, and the Social Question, 1815–70. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1995.

Beck, Józef. Dernier rapport: Politique polonaise 1926–1939. Neuchâtel: Éditions de la Baconniere, 1951.

Beckendorff, Paul. Last Days at Tsarskoe Selo: An Inside Account. www.alexanderpalace.org

_____. Last Days at Tsarskoe Selo. London: W. Heinemann, 1927.

Becker, Jean-Jacques. The Great War and the French People. Dover, NH: Berg, 1985.

Becker, Seymour. Nobility and Privilege in Late Imperial Russia. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1985.

_____. Russia’s Protectorates in Central Asia: Bukhara and Khiva, 1865–1924. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1968.

Bender, Sara. The Jews of Bialystok during World War II and the Holocaust. Hanover, MA: University Press of New England, 2008.

Bennigsen, Alexandre S., and Wimbush, S. Enders. Muslim National Communism in the Soviet Union: A Revolutionary Strategy for the Colonial World. Chicago: University of Chicago Press, 1979.

Benvenuti, Francesco. The Bolsheviks and the Red Army, 1918–1922. New York: Cambridge University Press, 1988.

Berezin, Mabel. Making the Fascist Self: The Political Culture of Interwar Italy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997.

Berghahn, Volker R. Germany and the Approach of War in 1914, 2nd ed. New York: St. Martin’s Press, 1993.

_____. Imperial Germany, 1871–1914: Economy, Society, Culture, and Politics. Providence, RI: Berghahn Books, 2005.

Beria, Sergo. Beria My Father: Inside Stalin’s Kremlin. London: Duckworth, 2001.

Berk, Stephen M. «The Coup d’État of Admiral Kolchak: The Counter-Revolution in Siberia and Eastern Russia, 1917–1918.» Phd diss., Columbia University, 1971.

Berkman, Alexander. Kronstadt. Berlin: Der Syndikalist, 1922.

_____. The Bolshevik Myth: Diary 1920–1922. London: Hutchinson, 1925, 1925.

Berlin, Isaiah, and Jahanbegloo, Ramin. Conversations with Isaiah Berlin. New York: Scribner’s, 1991.

Berman, Harold J. Soviet Criminal Law and Procedure: The RSFSR Codes, rev. ed. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972.

Bernstein, Herman. The Willy-Nicky Correspondence. New York: Knopf, 1918.

Besedovskii, Grigorii. Revelations of a Soviet Diplomat. London: Williams and Norgate, 1931.

Best, Geoffrey. «The Militarization of European Society, 1870–1914,» in The Militarization of the Western World, edited by John Gillis. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1989.

Bezobrazov, Vladimir Mikhailovich. Diary of the Commander of the Russian Imperial Guard, 1914–1917. Edited by Marvin Lyons. Boynton Beach, FL: Dramco, 1994.

Biggart, John. «Kirov before the Revolution,» Soviet Studies, 23/3 (1972): 345–72.

Black, Clayton. «Zinoviev Re-Examined: Comments on Lars Lih’s ‘Populist Leninist,’» in The NEP Era: Soviet Russia, 1921–1928, 2 (2007): 25–38.

Blackstock, Paul W. The Secret Road to World War Two: Soviet Versus Western Intelligence, 1921–1939. Chicago: Quadrangle Books, 1969.

Blainey, Geoffrey. The Causes of War. New York: Free Press, 1973.

Blank, Stephen. «Soviet Nationality Policy and Soviet Foreign Policy: the Polish Case, 1917–1921,» International History Review, 7/1 (1985): 103–28.

_____. «Soviet Politics and the Iranian Revolution 1919–1921,» Cahiers du monde russe et sovietique, 21/2 (1980): 173–94.

_____. «The Contested Terrain: Muslim Political Participation in Soviet Turkestan, 1917–19,» Central Asian Survey, 6/4 (1987): 47–73.

_____. «The Struggle for Soviet Bashkiria, 1917–1923,» Nationalities Papers, 11/1 (1983): 1–26.

_____. The Sorcerer as Apprentice: Stalin as Commissar of Nationalities, 1917–1924. Westport, CT: Greenwood, 1994.

Blobaum, Robert E. «To Market! To Market! The Polish Peasantry in the Era of the Stolypin Reforms,» Slavic Review, 59/2 (2000): 406–26.

_____. Feliks Dzierżyński and the SDKPiL: A Study of the Origins of Polish Communism. Boulder, CO: East European Monographs, 1984.

Blum, Jerome. Lord and Peasant in Russia from the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 1961.

Boersner, Demetrio. The Bolsheviks and the National and Colonial Question 1917–1928. Genève: Librairie E. Droz, 1957.

Boffa, Giuseppe. The Stalin Phenomenon. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992.

Bohn, T. M. «‘Dummheit oder Verrat’—Gab Miljukov am 1. November 1916 das ‘Sturmsignal’ zur Februarrevolution?» Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, 41/3 (1993): 361–93.

Bohon, J. W. «Reactionary Politics in Russia: 1905–1909.» Phd diss., University of North Carolina at Chapel Hill, 1967.

Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes of the Russian Social-Democratic Labour Party (bolsheviks), August 1917–February 1918. London: Pluto, 1974.

Bolshevik Propaganda: Hearings before a Subcommittee on the Judiciary, United States Senate, Sixty-fifth Congress, third session and thereafter, pursuant to S. Res. 439 and 469: February 11, 1919, to March 10, 1919. Washington, D. C.: Government Printing Office, 1919.

Bompard, M. «Le traite de Bjoerkoe,» Revue de Paris, 25 (1918): 423–48.

Bond, Brian. War and Society in Europe, 1870–1970. New York: St. Martin’s Press, 1984.

Bordiugov, G. A., and Kozlov, V. A. «The Turning Point of 1929 and the Bukharin Alternative,» Soviet Studies in History, 28 (1990): 8–39.

Borges, E. «The New Czar and What We May Expect from Him,» Harper’s, June, 1895: 129–38.

Borrero, Mauricio. Hungry Moscow: Scarcity and Urban Society in the Russian Civil War, 1917–1921. New York and Oxford: Peter Lang, 2003.

Bortnevski, V. G. «White Administration and White Terror: the Denikin Period,» Russian Review, 52/3 (1993): 354–66.

_____. «White Intelligence and Counter-Intelligence During the Russian Civil War,» Carl Beck Papers, no. 1108, 1995.

Borys, Jurij. The Sovietization of the Ukraine, 1917–1923: The Communist Doctrine and Practice of National Self-Determination. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1960, 1980.

Borzecki, Jerzy. The Soviet-Polish Treaty of 1921 and the Creation of Interwar Europe. New Haven, CT: Yale University Press, 2008.

Bosworth, R. J. B. Mussolini’s Italy: Life under the Fascist Dictatorship, 1915–1945. New York: Penguin, 2006.

Bourne, Kenneth, and Watt, D. Cameron, eds. British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print, Part II, From the First to the Second World War. Series A, the Soviet Union, 1917–1939, 17 vols. Bethesda, MD: University Publications of America, 1984–92.

Boyd, John. «The Origins of Order Number 1,» Soviet Studies, 19/3 (1967): 359–72.

Brackman, Roman B. The Secret File of Joseph Stalin: A Hidden Life. London and Portland, OR: Frank Cass, 2001.

Bradley, James F. N. Allied Intervention in Russia. New York: Basic, 1968.

Bradley, Joseph. Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism, and Civil Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Brandt, Conrad. Stalin’s Failure in China, 1924–1927. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1958.

Brewer, John. Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

Breyfogle, Nicholas. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Bridge, F. R. Great Britain and Austria-Hungary 1906–1914: A Diplomatic History. London: London School of Economics and Political Science; Weidenfeld and Nicolson, 1972.

Brinkley, George A. The Volunteer Army and the Allied Intervention in South Russia, 1917–1921. South Bend, IN: University of Notre Dame Press, 1966.

Brinton, Crane. Anatomy of Revolution. New York: W. W. Norton, 1938.

Broadberry, Stephen, and Harrison, Mark, eds. The Economics of World War. New York: Cambridge University Press, 2005.

Brock, J. «The Theory and Practice of the Union of the Russian People, 1905–1907.» Phd diss., University of Michigan, 1972.

Broido, Vera. Lenin and the Mensheviks: The Persecution of Socialists under Bolshevism. Aldershot, England: Gower/M. Temple Smith, 1987.

Brook-Shepherd, Gordon. Storm Petrels: The First Soviet Defectors, 1928–1938. London: Collins, 1977.

Broue, Pierre. The German Revolution, 1917–1923. Leiden, Netherlands: Brill, 2005.

Brovkin, Vladimir N. The Mensheviks After October: Socialist Oppression and the Rise of the Bolshevik Dictatorship. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987.

_____. «Workers’ Unrest and the Bolsheviks’ Response in 1919,» Slavic Review 49/3 (1990): 350–73.

_____. Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918–1922. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

_____. ed. Dear Comrades: Menshevik Reports on the Bolshevik Revolution and the Civil War. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1991.

_____. Russia after Lenin: Politics, Culture, and Society, 1921–1929. London and New York: Routledge, 1998.

Browder, Robert Paul, and Kerensky, Alexander F., eds. The Russian Provisional Government: Documents, 3 vols. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1961.

Brower, Daniel R. «The Smolensk Scandal and the End of NEP,» Slavic Review, 45/4 (1986): 689–706.

Brown, Stephen. «Lenin, Stalin and the Failure of the Red Army in the Soviet-Polish War of 1920,» War and Society, 14/2 (1996): 35–47.

Brunck, Helma. Bismarck und das preussiche Staatsministerium, 1862–89. Berlin: Duncker and Humboldt, 2004.

Brunn, Geoffrey, and Mamatey, Victor S. The World in the Twentieth Century, 4th ed. Boston: Heath, 1962.

Brusilov, A. A. A Soldier’s Note-book, 1914–1918. London: Macmillan, 1930.

Brutzkus, B. D. «Die russische Agrarrevolution,» Zeitschrift fur die gesammte Staatswissenschaft, 78 (1924): 301–45.

Buber-Neumann, Margarete. Von Potsdam nach Moskau: Stationen eines Irrweges. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1957.

Buchan, John. A History of the Great War, 4 vols. Boston: Houghton Mifflin, 1922.

Buchanan, Sir George. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories, 2 vols. Boston: Little, Brown, 1923.

Buchanan, Meriel. Petrograd: The City of Trouble, 1914–1918. London: Collins, 1918.

Budnitskii, Oleg. «Boris Bakhmeteff’s Intellectual Legacy in American and Russian Collections,» Slavic and East European Information Resources, 4/4 (2003): 5–12.

Bullock, David. The Russian Civil War, 1918–1921. Oxford: Osprey, 2008.

Bulygin, Paul. The Murder of the Romanovs. London: Hutchinson, 1935.

Bunin, Ivan. Cursed Days: A Diary of Revolution. Chicago, Ivan R. Dee, 1998.

Bunyan, James. Intervention, Civil War, and Communism in Russia, April — December 1918: Documents and Materials. Baltimore: Johns Hopkins University, 1936.

_____. and Fisher, Harold H., eds. The Bolshevik Revolution, 1917–1918: Documents and Materials. Stanford, CA: Stanford University Press, 1934.

Burbank, Jane. Intelligentsia and Revolution: Russian Views of Bolshevism, 1917–1922. New York: Oxford University Press, 1986.

Burdzhalov, E. N. «Revolution in Moscow,» Soviet Studies in History, 26/1 (1987–8): 10–100.

Burgess, William Francis. «The Istpart Commission: The Historical Department of the Russian Communist Party Central Committee, 1920–1928.» Phd diss., Yale University, 1981.

Bushkovitch, Paul. «Princes Cherkasskii or Circassian Murzas: The Kabardinians in the Russian Boyar Elite, 1560–1700,» Cahiers du monde russe, 45/1–2 (2004): 9–30.

_____. Peter the Great: The Struggle for Power, 1671–1725. New York: Cambridge University Press, 2001.

Bushnell, John. «The Tsarist Officer Corps 1881–1914: Customs, Duties, Inefficiencies,» American Historical Review, 86/4 (1981): 753–80.

_____. Mutiny amid Repression: Russian Soldiers in the Revolution of 1905–1906. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Cameron, G. Poulet. Personal Adventures and Excursions in Georgia, Circassia, and Russia, 2 vols. London: Henry Colburn, 1845.

Cameron, Rondo, and Bovykin, V. I., eds. International Banking, 1870–1914. New York: Oxford University Press, 1991.

Campbell, T. D. Russia: Market or Menace. London: Longman, 1932.

Canali, M. Il delitto Matteotti: affarismo e politica nel primo governo Mussolini. Bologna: Il Mulino, 1997.

Carley, Michael Jabara. «Episodes from the Early Cold War: Franco-Soviet Relations 1917–1927,» Europe-Asia Studies, 52/7 (2000): 1275–1305.

_____. «The Politics of Anti-Bolshevism: The French Government and the Russo-Polish War, December 1919 to May 1920,» Historical Journal, 19/1 (1976): 163–89.

_____. Silent Conflict: A Hidden History of Early Soviet-Western Relations. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2014.

Carr, Edward Hallett. «Revolution from Above: Some Notes on the Decision to Collectivize Soviet Agriculture,» in The Critical Spirit: Essays in Honor of Herbert Marcuse, edited by K. H. Wolff and Barrington Moore, Jr. Boston: Beacon (1967): 313–27.

_____. «The Origins and Status of the Cheka,» Soviet Studies, 10/1 (1958): 1–11.

_____. Socialism in One Country 1924–1926, 3 vols. New York: Macmillan, 1958.

_____. The Bolshevik Revolution, 1917–1923, 3 vols. New York: Macmillan, 1953.

_____. The Interregnum, 1923–1924. New York: Macmillan, 1954.

_____. The Russian Revolution from Lenin to Stalin, 1917–1929. New York: Macmillan, 1979.

_____. and Davies, R. W. Foundations of a Planned Economy, 1926–1929, 3 vols. London and Basingstroke: Macmillan, 1969–1978.

Carsten, Frederick L. Revolution in Central Europe, 1918–1919. Berkeley: University of California Press, 1972.

Chamberlain, Lesley. Lenin’s Private War: The Voyage of the Philosophy Steamer and the Exile of the Intelligentsia. New York: St. Martin’s Press, 2006.

Chamberlin, William Henry. The Russian Revolution, 2 vols. New York: Macmillan, 1935.

Channon, John. «The Bolsheviks and the Peasantry: The Land Question during the First Eight Months of Soviet Rule,» Slavonic and East European Review, 66/4 (1988): 593–624.

_____. «Tsarist Landowners After the Revolution: Former Pomeshchiki in Rural Russia during the NEP,» Soviet Studies, 34/4 (1987): 575–98.

Chaquèri, Cosroe. The Soviet Socialist Republic of Iran, 1920–1921: Birth of the Trauma. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1995.

Chase, William J. Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929. Urbana: University of Illinois Press, 1987.

_____. «Workers’ Control and Socialist Democracy,» Science and Society, 50/2 (1986): 226–38.

Chaudhry, Kiren Aziz. «The Myths of the Market and the Common History of Late Developers,» Politics and Society, 21 (1993): 245–74.

Chavchavadze, David. The Grand Dukes. New York: Atlantic International Publications, 1990.

Chavichvili, Khariton A. Patrie, prisons, exil — Stalin et nous. Paris: Defense de la France, 1946.

_____. Revolutionnaires russes à Geneve en 1908. Geneva: Poesie vivante, 1974.

Cherniavsky, Michael, ed. Prologue to Revolution: Notes of A. N. Iakhontov on the Secret Meetings of the Council of Ministers, 1915. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1967.

_____. Tsar and People: Studies in Russian Myths. New Haven, CT: Yale University Press, 1969.

Chernina, Eugenia, Dower, Paul Casteñeda, and Markevich, Andrei. «Property Rights, Land Liquidity, and Internal Migration,» working paper.

Chernov, Victor M. «Lenin: A Contemporary Portrait,» Foreign Affairs (March 1924): 366–372.

_____. The Great Russian Revolution. New Haven, CT: Yale University Press, 1936.

Chicherin, G. Two Years of Soviet Foreign Policy: The Relations of the Russian Socialist Federal Soviet Republic with Foreign Nations, from November 7, 1917, to November 7, 1919. New York: The Russian Soviet Government Bureau, 1920.

Chickering, Roger. «Sore Loser: Ludendorff’s Total War,» in The Shadows of Total War: Europe, East Asia, and the United States, 1919–1939, edited by Roger Chickering and Stig Forster. New York: Cambridge University Press, 2003.

Chmielski, E. «Stolypin’s Last Crisis,» California Slavonic Papers, 3 (1964): 95–126.

Chokaiev, Mustapha. «Turkestan and the Soviet Regime,» Journal of the Royal Central Asian Society, 18 (1931): 403–20.

Christensen, Thomas J., and Snyder, Jack. «Chain Gangs and Passed Bucks: Predicting Alliance Patterns in Multipolarity,» International Organization, 44/2 (1990): 137–68.

Chuev, Feliks. Molotov Remembers: Inside Kremlin Politics. Chicgao: I. R. Dee, 1993.

Churchill, Rogers Platt. The Anglo-Russian Convention of 1907. Cedar Rapids, IA: The Torch, 1939.

Churchill, Winston. The World Crisis: The Aftermath. London: T. Butterworth, 1929.

Clark, Christopher. Kaiser Wilhelm II. Harlow: Longman, 2000.

_____. The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914. New York: Penguin, 2012.

Claudin, Fernando. The Communist Movement: from Conmintern to Cominform. New York: Monthly Review Press, 1975.

Cleinow, Georg. Neue Sibirien (Sib-krai): eine Studie zum Aufmarsch der Sowjetmacht in Asien. Berlin: R. Hobbing, 1928.

Codrescu, Andrei. The Posthuman Dada Guide: Tzara and Lenin Play Chess. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009.

Cohen, Jon S. «The 1927 Revaluation of the Lira: A Study in Political Economy,» Economic History Review, 25/4 (1972): 642–54.

Cohn, Norman. Warrant for Genocide: The Myth of the Jewish World-Conspiracy and the Protocols of the Elders of Zion. London: Eyre & Spottiswoode, 1967.

Colton, Timothy J. «Military Councils and Military Politics in the Russian Civil War,» Canadian Slavonic Papers, 18/1 (1976): 36–57.

_____. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University, 1995.

Conant, Charles A. Wall Street and the Country: A Study of Recent Financial Tendencies. New York and London: G. P. Putnam’s Sons, 1904.

Conquest, Robert. Stalin: Breaker of Nations. New York: Viking, 1991.

_____. The Great Terror: A Reassessment. New York: Oxford University, 1990.

Conrad, Sebastian. Globalisation and Nation in Imperial Germany. New York: Cambridge University Press, 2010.

Conte, Francis. Christian Rakovski, 1873–1941: A Political Biography. Boulder, CO: East European Monographs, 1989.

Cook, Andrew, To Kill Rasputin: The Life and Death of Gregori Rasputin. London: Tempus, 2006.

Coox, Alvin D. Nomonhan, Japan against Russia, 1939. Stanford, CA: Stanford University Press, 1985, 1990.

Cotton, Sir Henry. New India, or India in Transition. London: Kegan Paul, Trench, Trübner, 1907.

Courtois, Stephane, et al. The Black Book of Communism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Crampton, R. J. «The Balkans, 1914–1918,» in The Oxford Illustrated History of the First World War, edited by Hew Strachan. New York: Oxford University Press, 1998.

Crawford, Rosemary A., and Crawford, Donald. Michael and Natasha: The Life and Love of Michael II, the Last of the Romanov Tsars. London: Weidenfeld & Nicolson, 1997.

Crisp, Olga. «The State Peasants under Nicholas I,» Slavonic and East European Review, 37, no. 89 (1959): 387–412.

_____. Studies in the Russian Economy Before 1914. New York: Barnes and Noble, 1976.

D’Abernon, Edgar V. The Eighteenth Decisive Battle of the World: Warsaw 1920. London: Hodder & Stoughton, 1931.

Dallin, David J. Soviet Espionage. New Haven, CT: Yale University Press, 1955.

Daly, Jonathan W. Autocracy Under Siege: Security Police and Opposition in Russia, 1866–1905. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1998.

_____. The Watchful State: Security Police and Opposition in Russia, 1906–1917. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2004.

Dan, Theodore. The Origins of Bolshevism. New York: Harper and Row, 1964.

Daniels, Gordon, et al. «Studies in the Anglo-Japanese Alliance (1902–1923),» London School of Economics, Suntory and Toyota International Centres for Economics and Related Disciplines, Paper No. IS/2003/443, January 1903. sticerd.lse.ac.uk.

Daniels, Robert V. «Stalin’s Rise to Dictatorship,» in Politics in the Soviet Union, edited by Alexander Dallin and Alan F. Westin. New York: Harcourt, Brace and World, 1966.

_____. «The Bolshevik Gamble,» Russian Review, 26/4 (1967): 331–40.

_____. «The Left Opposition as an Alternative to Stalinism,» Slavic Review, 50/2 (1991): 277–85.

_____. «The Secretariat and Local Organizations in the Russian Communist Party, 1921–1923,» American Slavic and East European Review, 16/1 (1957): 32–49.

_____. Conscience of the Revolution: Communist Opposition in Soviet Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960.

_____. Red October: The Bolshevik Revolution of 1917. New York: Scribner’s, 1967.

_____. The Nature of Communism. New York: Random House, 1962.

_____. ed. The Russian Revolution. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1972.

_____. ed., A Documentary History of Communism, 2 vols. New York: Random House, 1960. rev. ed., 2 vols. Hanover, NH: University Press of New England for University of Vermont, 1984, 3rd ed. Hanover, NH: University Press of New England for University of Vermont, 1993.

Danilov, G. «How the Tsar Abdicated,» Living Age, no. 336 (April 1929): 99–104.

Danilov, V. P. «We Are Starting to Learn about Trotsky,» History Workshop, 29 (1990): 136–46.

_____. Rural Russia under the New Regime. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Darlington, Thomas. Education in Russia. London: Wyman and Sons, 1909.

Daulet, Shafiga. «The First All-Muslim Congress of Russia, Moscow, 1–11 May 1917,» Central Asian Survey, 8/1 (1989): 21–47.

Davies, Norman. «Izaak Babel’s ‘Konarmiya’ Stories, and the Polish-Soviet War,» Modern Language Review, 67/4 (1972): 845–57.

_____. White Eagle, Red Star: The Polish-Soviet War, 1919–1920. London: Macdonald, 1972.

Davies, R. W. «Carr’s Changing Views of the Soviet Union,» in E. H. Carr A Critical Appraisal, edited by Michael Cox. London: Palgrave, 2000.

Davies, Robert W. From Tsarism to the New Economic Policy: Continuity and Change in the Economy of the USSR. Basingstroke: Macmillan, 1990.

_____. From Tsarism to the New Economic Policy: Continuity and Change in the Economy of the USSR. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991.

_____. Review of David Stone, International History Review, 23/3 (2001): 699–701.

_____. The Socialist Offensive: The Collectivization of Soviet Agriculture, 1929–1930. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1980.

_____. The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

_____. and Wheatcroft, Stephen G. «Further Thoughts on the First Soviet Five-Year Plan,» Slavic Review, 34/4 (1975).

_____. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. New York: Palgrave Macmillan, 1994.

Davies, Robert W., et al. The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1945. New York: Cambridge University Press, 1994.

Davies, Sarah, and Harris, James, eds. Stalin: a New History. New York: Cambridge University Press, 2005.

Davis, Jerome. «Stalin, New Leader, Explains Aims and Policies of Soviets,» New York American, October 3, 1926: 1–2.

_____. Behind Soviet Power: Stalin and the Russians. West Haven, CT: Reader’s Press, 1949.

Davis, Mike. Late Victorian Holocausts: El Niño, Famines, and the Making of the Third World. London and New York: Verso, 2001.

Davletshin, Tamurbek. «The Federal Principle in the Soviet State,» Studies on the Soviet Union, 6/3 (1967).

Dawrichewy, Joseph. Ah: ce qu’on rigolait bien avec mon ami Staline! Paris: Jean-Claude Simoen, 1979.

de Basily, Nicolas. Diplomat of Imperial Russia, 1903–1917: Memoirs. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1973.

de Begnac, Yvon. Palazzo Venezia: storio di un Regime. Rome: La Rocca, 1950.

de Felice, Renzo. Mussolini il fascista. Turin: G. Einaudi, 1966–68.

_____. Mussolini il rivoluzionario, 1883–1920. Turin: G. Einaudi, 1965.

de Gaulle, Charles. Lettres, notes et carnets, 12 vols. Paris: Plon, 1980–88.

de Groot, Gerard J. Douglas Haig, 1861–1928. London: Unwin Hyman, 1988.

De Lon, Roy Stanley. «Stalin and Social Democracy: The Political Memoirs of David A. Sagirashvili.» Phd diss., Georgetown University, 1974.

de Madariaga, Isabel. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

De Michelis, Cesare G. The Non-Existent Manuscript: A Study of the Protocols of the Sages of Zion. Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 2004.

de Taube, Michel. La politique russe d’avant-guerre et la fin de l’empire des tsars (1904–1917): memoires. Paris: E. Leroux, 1928.

Deacon, Richard. A History of the Russian Secret Service. New York: Taplinger, 1972.

Deal, Zack. Serf and Peasant Agriculture: Khar’kov Province, 1842–1861. New York: Arno, 1981.

Debo, Richard K. «G. V. Chicherin: A Historical Perspective,» in Soviet Foreign Policy, 1917–1991: A Retrospective. London: Frank Cass, 1994, ed. by Gabriel Gorodetsky.

_____. «Lloyd George and the Copenhagen Conference of 1919–1920: The Initiation of Anglo-Soviet Negotiations,» The Historical Journal 24/2 (1981): 429–41.

_____. «The Making of a Bolshevik: Georgii Chicherin in England, 1914–1918,» Slavic Review, 25/4 (1966): 651–62.

_____. Revolution and Survival: The Foreign Policy of Soviet Russia, 1917–18. Toronto: University of Toronto Press, 1979.

_____. Survival and Consolidation: The Foreign Policy of Soviet Russia, 1918–21. Montreal and Buffalo: McGill-Queen’s University Press, 1992.

Dedijer, Vladimir. The Road to Sarajevo. New York: Simon & Schuster, 1966.

Degras, Jane, ed. Soviet Documents on Foreign Policy, 3 vols. London and New York: Oxford University Press, 1951–53.

_____. The Communist International, 1919–1943: Documents, 3 vols. New York: Oxford University Press, 1956–65.

_____. The Communist International, 1919–1943: Documents, 2 vols. London: Frank Cass, 1971.

Deist, Wilhelm, and Feuchtwanger, E. J. «The Military Collapse of the German Empire: The Reality behind the Stab in the Back Myth,» War in History, 3/2 (1996): 186–207.

Deutscher, Isaac. Stalin: A Political Biography, 2nd ed. New York: Oxford University Press, 1967.

_____. The Prophet Armed: Trotsky, 1879–1921. New York: Oxford University Press, 1954.

_____. The Prophet Unarmed: Trotsky, 1921–1929. New York: Oxford University Press, 1959.

_____. The Unfinished Revolution: Russia, 1917–1967. New York: Oxford University Press, 1967.

Dewey, John, et al. The Case of Leon Trotsky: Report of Hearings on the Charges Made Against Him in the Moscow Trials, by the Preliminary Commission of Inquiry. New York: Harper and Row, 1937.

Diakin, V. S. «The Leadership Crisis in Russia on the Eve of the February Revolution,» Soviet Studies in History, 23/1 (1984): 10–38.

Dickerman, Leah, ed. Dada. Washington, D. C.: National Gallery of Art, 2006.

Dickinson, G. Lowes. The International Anarchy, 1904–1914. New York: The Century Co., 1926.

Dickson, P. G. M. Finance and Government under Maria Theresa 1740–1780. Oxford: Clarendon, 1987.

Dillon, Emile Joseph. The Eclipse of Russia. London and Toronto: J. M. Dent & Sons, 1918.

Dobb, Maurice. Russian Economic Development since the Revolution, 2nd ed. London: Routledge, 1929.

Dobrorolski, S. K. Die Mobilmachung der russischen Armee 1914. Berlin: Deutsche Verlagsgesellschat fur Politik und Geschichte m. b.h, 1922.

Doctorow, Gilbert S. «The Russian Gentry and the Coup D’État of 3 June 1907,» Cahiers du monde russe et sovietique, 17/1 (1976): 43–51.

Doctorow, G. S. «The Fundamental State Law of 23 April 1906,» Russian Review, 35/1 (1976): 33–52.

_____. «The Introduction of Parliamentary Institutions in Russia during the Revolution of 1905–1907.» Phd diss., Columbia University, 1975.

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939, 62 vols. London: H. M. Stationery Office, 1946–.

Dohan, Michael R. «Soviet Foreign Trade in the NEP Economy and Soviet Industrialization Strategy.» Phd diss., Massachusetts Institute of Technology, 1969.

_____. «Foreign Trade,» in From Tsarism to the New Economic Policy: Continuity and Change in the Economy of the USSR, ed. by R. W. Davies. Ithaca, NY: Cornell University, 1991, 212–34.

_____. «The Economic Origins of Soviet Autarky, 1927/8–1934,» Slavic Review, 35/4 (1976): 603–35.

Dower, Paul Casteñeda, and Markevich, Andrei. «Do Property Rights in Russia Matter? The Stolpyin Titling Reform and Agricultural Productivity,» working paper, New Economic School, Moscow, Russia (2012).

Dowling, Timothy C. The Brusilov Offensive. Bloomington: Indiana University Press, 2008.

Drachkovitch, Milorad M., and Lazitch, Branko, eds. The Comintern: Historical Highlights, Recollections, Documents. New York: Praeger, 1966.

_____. Lenin and the Comintern. Stanford, CA: Hoover Institution Press, Stanford University, 1971.

Dreiser, Theodore. Dreiser Looks at Russia. New York: H Liveright, 1928.

Drujina, Gleb. «The History of the North-West Army of General Iudenich.» Phd diss., Stanford University, 1950.

Duda, Gerhard. Jeno Varga und die Geschichte des Instituts für Weltwirtschaft und Weltpolitik in Moskau 1921–1970: zu den Möglichkeiten und Grenzen wissenschaftlicher Auslandsanalyse in der Sowjetunion. Berlin: Akademie, 1994.

Dullin, Sabine. Men of Influence: Stalin’s Diplomats in Europe, 1930–1939. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2010.

Duranty, Walter. «Artist Finds Lenin at Work and Fit,» New York Times, October 15, 1922.

_____. «Lenin Dies of Cerebral Hemorrhage; Moscow Throngs Overcome With Grief; Trotsky Departs Ill, Radek in Disfavor,» New York Times, January 23, 1924.

_____. I Write as I Please. New York: Simon & Schuster, 1935.

Duval, Jr., Charles. «The Bolshevik Secretariat and Yakov Sverdlov: February to October 1917,» Slavonic and East European Review, 51, no. 122 (1973): 47–57.

_____. «Yakov M. Sverdlov and the All-Russian Central Executive Committee of Soviets (VTsIK): A Study in Bolshevik Consolidation of Power, October 1917–July 1918,» Soviet Studies, 31/1 (1979): 3–22.

Dyck, Harvey L. «German-Soviet Relations and the Anglo-Soviet Break 1927,» Slavic Review, 25/1 (1966): 67–83.

_____. Weimar Germany and Soviet Russia, 1896–1933: A Study in Diplomatic Instability. New York: Columbia University Press, 1966.

Dziewanowski, M. K. Communist Party of Poland: An Outline of History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1959.

_____. Joseph Piłsudski: A European Federalist, 1918–1922. Stanford: Hoover Institution Press, 1969.

Easter, Gerald M. Reconstructing the State: Personal Networks and Elite Identity in Soviet Russia. New York: Cambridge University Press, 2000.

Eastman, Max. Heroes I Have Known: Twelve Who Lived Great Lives. New York: Simon & Schuster, 1942.

_____. Leon Trotsky: The Portrait of a Youth. New York: Greenberg, 1925.

_____. Love and Revolution: My Journey through an Epoch. New York: Random House, 1964.

_____. Since Lenin Died. New York: Boni & Liveright, 1925.

Edgerton, David. The Shock of the Old: Technology and Global History since 1900. New York: Oxford University Press, 2006.

Edmondson, Charles M. «The Politics of Hunger: The Soviet Response to the Famine of 1921,» Soviet Studies, 29/4 (1977): 506–18.

Ehrenburg, Ilya. Memoirs: 1921–1941. Cleveland, OH: World Pub., 1968.

Ehrlich, Alexander. The Soviet Industrialization Debate, 1924–1928. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960, 1967.

Eichengreen, Barry J. Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939. New York: Oxford University Press, 1992.

Eichwede, Wolfgang. Revolution und Internationale Politik: zur kommunistischen Interpretation der kapitalistischen Wetlt, 1921–1925. Cologne: Böhlau, 1971.

Einaudi, Luca. Money and Politics: European Monetary Unification and the Gold Standard, 1865–1873. New York: Oxford University Press, 2001.

Elleman, Bruce A. «Secret Sino-Soviet Negotiations on Outer Mongolia, 1918–1925,» Pacific Affairs, 66/4 (1993–4): 539–63.

_____. Diplomacy and Deception: The Secret History of Sino-Soviet Diplomatic Relations, 1917–1927. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1997.

Ellis, John. Social History of the Machine Gun. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1976, 1986.

Elwood, Ralph Carter. Roman Malinovsky: A Life without a Cause. Newtonville, MA: Oriental Research Partners, 1977.

_____. Russian Social Democracy in the Underground: A Study of the RSDRP in the Ukraine, 1907–1914. Assen: Van Gorcum, 1974.

Ely, Christopher. «The Question of Civil Society in Late Imperial Russia,» in A Companion Volume to Russian History, edited by Abbott Gleason. Oxford: Blackwell, 2009.

Emmons, Terence, ed. Time of Troubles: The Diary of Iurii Vladimirovich Got’e. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

_____. The Formation of Political Parties and the First National Elections in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

Engel, Barbara. «Not By Bread Alone: Subsistence Riots in Russia During World War I,» Journal of Modern History, 69/3 (1997): 696–721.

Engelstein, Laura. Moscow 1905: Working Class Organization and Political Conflict. Stanford, CA: Stanford University Press, 1982.

Engerman, David C. Modernization from the Other Shore: American Intellectuals and the Romance of Russian Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Englander, David. «Military Intelligence and the Defence of the Realm,» Bulletin of the Society for the Study of Labour History, 52/1 (1987): 24–32.

Ennker, Benno. «The Origins and Intentions of the Lenin Cult,» in Regime and Society in Twentieth Century Russia, edited by Ian Thatcher. London: Macmillan Press, 1999, 118–28.

_____. Die Anfänge des Leninkults in der Sowjetunion. Cologne: Böhlau, 1997.

Erdmann, Karl Dietrich, ed. Kurt Riezler: Tagebücher, Aufsätze, Dokumente. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1972.

Erickson, John. The Soviet High Command: A Military-Political History, 1918–1941. New York: St. Martin’s, 1962. 3rd ed. London and Portland, OR: Frank Cass, 2001.

Erikson, Erik H. Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History. New York: W. W. Norton, 1958.

Esthus, Raymond A. «Nicholas II and the Russo-Japanese War,» Russian Review, 40/4 (1981): 396–411.

Etherton, P. T. In the Heart of Asia. London: Constable and Co., 1925.

Eudin, Xenia, and Fisher, Harold T., eds. Soviet Russia and the West, 1920–1927: A Documentary Survey. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1957.

_____. and Slusser, Robert, eds. Soviet Foreign Policy, 1928–1934: Documents and Materials. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1967.

Eudin, Xenia Joukoff, and North, Robert C., eds. Soviet Russia and the East, 1920–1927: A Documentary Survey. Stanford, CA: Stanford University Press, 1957.

Evans, Les, and Block, Russell, eds. Leon Trotsky on China. New York: Monad, 1976.

Evreinoff, N. Histoire du Theâtre Russe. Paris: du Chene, 1947.

Fainsod, Merle. International Socialism and the World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1935.

_____. Smolensk Under Soviet Rule. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1958.

Falasca-Zamponi, Simonetta. Fascist Spectacle: The Aesthetics of Power in Mussolini’s Italy. Berkeley: University of California Press, 1997.

Fallows, T. «Governor Stolypin and the Revolution of 1905 in Saratov,» in Politics and Society in Provincial Russia: Saratov, 1590–1917, edited by Rex A. Wade and Scott J. Seregny. Columbus: Ohio University Press, 1990.

Farbman, M. Bolshevism in Retreat. London: Collins, 1923.

Fay, Sidney B. «The Kaiser’s Secret Negotiations with the Tsar, 1904–1905,» American Historical Review, 2/1 (1918): 48–72.

_____. The Origins of the World War, 2 vols. New York: Macmillan, 1929.

Fearon, James D. «Rationalist Explanations for War,» International Organization, 49/3 (1995): 379–414.

Fedor, Julie. Russia and the Cult of State Security: The Chekist Tradition, from Lenin to Putin, Abingdon, Oxon, and New York: Routledge, 2011.

Fedyshyn, Oleh S. Germany’s Drive to the East and the Ukrainian Revolution, 1917–1918. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1971.

Feis, Herbert. Europe: The World’s Banker 1870–1914: An Account of European Foreign Investment and the Connection of World Finance with Diplomacy before the War. New Haven, CT: Yale University Press, 1930.

Feitelberg, M. Das Papiergeldwesen in Rate-Russland. Berlin: Praeger, 1920.

Feldman, Gerald D. The Great Disorder: Politics, Economics, and Society in the German Inflation, 1914–1924. New York: Oxford University Press, 1993.

Feldman, Robert. «The Russian General Staff and the June 1917 Offensive,» Soviet Studies, 19/4 (1968): 526–42.

Ferguson, Niall. «Political Risk and the International Bond Market between the 1848 Revolution and the Outbreak of the First World War,» Economic History Review, 59/1 (2006): 70–112.

_____. The Pity of War. New York: Basic Books, 1999.

Fergusson, Adam. When Money Dies: The Nightmare of Deficit Spending, Devaluation, and Hyperinflation in Weimar Germany. New York: Public Affairs, 2010.

Ferris, John. «Turning Japanese: British Observations of the Russo-Japanese War,» in Rethinking the Russo-Japanese War, 1904–05, 2 vols., edited by Rotem Kowner. Folkstone: Global Oriental, 2007.

Ferro, Marc. «The Russian Soldier in 1917: Undisciplined, Patriotic, and Revolutionary,» Slavic Review, 30/2 (1971): 483–512.

_____. La revolution de 1917: la chute du tsarisme et les origines d’Octobre. Paris: Aubier, 1967.

_____. The Great War. London: Routledge and Keegan Paul, 1973.

Fić, Victor M. The Bolsheviks and the Czechoslovak Legion: The Origins of Their Armed Conflict. New Delhi: Abinav, 1978.

Field, Daniel, trans. «Petition Prepared for Presentation to Nicholas II,» Documents in Russian History. darkwing.uoregon.edu.

Figes, Orlando, and Kolonitskii, Boris. Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven, CT: Yale University Press, 1999.

Figes, Orlando. «The Failure of February’s Men,» The Historical Journal, 31/2 (1988): 493–9.

_____. A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924. London: Jonathan Cape, 1996.

_____. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution, 1917–1921. Oxford: Clarendon Press, 1989.

Finer, Samuel E. The Man on Horseback: The Role of the Military in Politics, 2nd ed. New York: Penguin, 1976.

Fink, Carole. The Genoa Conference: European Diplomacy, 1921–1922. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1984.

_____. et al., eds. Genoa, Rapallo, and European Reconstruction in 1922. New York: Cambridge University Press, 1991.

Fischer, Conan. The Ruhr Crisis, 1923–1924. New York: Oxford University Press, 2003.

Fischer, Fritz. Germany’s Aims in the First World War. New York: W. W. Norton, 1967, 1976.

_____. War of Illusions: German Policies from 1911 to 1914. London: Chatto & Windus, 1975.

Fischer, George. Russian Liberalism: From Gentry to Intelligentsia. Cambridge, MA: Harvard, 1958.

Fischer, Louis. Men and Politics: Europe Between the Two World Wars. New York: Harper & Row, 1946.

_____. Russia’s Road from Peace to War: Soviet Foreign Relations 1917–1941. New York: Harper & Row, 1969.

_____. The Life of Lenin. New York: Harper & Row, 1964.

_____. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World, 1917–1929, 2 vols. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951.

Fischer, Ruth. Stalin and German Communism: A Study in the Origins of the State Party. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1948.

Fisher, Harold H. The Famine in Soviet Russia, 1919–1923: The Operations of the American Relief Administration. New York: Macmillan, 1927.

Fitzpatrick, Sheila. «The Civil War as Formative Experience,» in Bolshevik Culture: Experience and Order in the Russian Revolution, edited by Abbott Gleason et al. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

_____. «The Foreign Threat during the First Five Year Plan,» Soviet Union/Union sovietique, 5/1 (1978): 26–35.

Fleischhauer, Ingeborg. Die Deutschen im Zarenreich: Zwei Jahrhunderte deutsch-russiche Kulturgemeinschaft. Stutgart: Deutsche verlags-Anstalt, 1986.

Forster, Kent. The Failures of the Peace: The Search for a Negotiated Peace During the First World War. Washington, D. C.: American Council on Public Affairs, 1942.

Forster, Stig. «Dreams and Nightmares: German Military Leadership and the Images of Future War,» in Manfred F. Boemke, et al., eds. Anticipating Total War: The German and American Experiences, 1871–1914. Washington, D. C.: German Historical Institute, 1999, 343–76.

Frank, Allen J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Prestige. Leiden and Boston: Brill, 2013.

Frank, V. S. «The Land Question and the 1917 Revolution,» Russian Review, 1/1 (1945): 22–35.

Frankel, Edith Rogovin, et al., eds. Revolution in Russia: Reassessments of 1917. New York: Cambridge University Press, 1992.

Freedman, Lawrence. Strategy: A History. New York: Oxford University Press, 2013.

Freeze, Gregory L. «Reform and Counter-Reform 1855–1890,» in Russia: A History, edited by Gregory L. Freeze. New York: Oxford University Press, 1997.

French, David. British Strategy and War Aims, 1914–1916. London: Allen & Unwin, 1986.

Freund, Gerald. Unholy Alliance: Russian-German Relations from the Treaty of Brest-Litovsk to the Treaty of Berlin. New York: Harcourt, Brace, 1957.

Fridenson, Patrick. «The Coming of the Assembly Line to Europe,» in The Dynamics of Science and Technology, edited by Wolfgang Krohn et al. Dordrecht, Holland, and Boston: D. Reidel Publishing Company, 1978.

Frierson, Cathy A., ed. Aleksandr Nikolaevich Englehardt’s Letters from the Country, 1872–1887. New York: Oxford University Press, 1993.

Fuhrmann, Joseph T. Rasputin: A Life. New York: Prager, 1990.

_____. ed. The Complete Wartime Correspondence of Tsar Nicholas II and the Empress Alexandra: April 1914–March 1917. Westport, CT: Greenwood, 1999.

Fuller, Jr., William C. «The Russian Empire,» in Knowing One’s Enemies: Intelligence Assessments before the Two World Wars, edited by Ernest F. May. Princeton: Princeton University Press, 1985.

_____. Civil-Military Conflict in Imperial Russia, 1881–1914. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1985.

_____. Strategy and Power in Russia 1600–1914. New York: Free Press, 1992.

_____. The Foe Within: Fantasies of Treason and the End of Imperial Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006.

Fulop-Miller, Rene. Rasputin: The Holy Devil. New York: Viking Press, 1928.

_____. The Mind and Face of Bolshevism: An Examination of Cultural Life in Soviet Russia. London and New York: G. P. Putnam’s Sons, 1927.

_____. The Mind and Face of Bolshevism: An Examination of Cultural Life in Soviet Russia. New York: Knopf, 1928.

Futrell, Michael. Northern Underground: Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communication through Scandinavia and Finland. New York: Praeger, 1963.

Gagliardo, J. From Pariah to Patriot: The Changing Image of the German Peasant, 1770–1840. Lexington: University Press of Kentucky, 1975.

Galai, Shmuel. The Liberation Movement in Russia, 1900–1905. New York: Cambridge University Press, 1973.

Gammer, Moshe. Muslim Resistance to the Tsar: Shamil and the Conquest of Chechnia and Daghestan. London and Portland, OR: F. Cass, 1994.

Ganelin, Rafail. «The Day Before the Downfall of the Old Regime: 26 February 1917 in Petrograd,» in Extending the Borderlands of Russian History: Essays in Honor of Alfred J. Rieber, edited by Marsha Siefert. New York: Central European University Press, 2003.

Gann, Lewis H. «Western and Japanese Colonialism: Some preliminary Comparisons,» in The Japanese Colonial Empire, 1895–1945, edited by Ramon Meyers et al. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Gapon, George. The Story of My Life. London: Chapman and Hall, Ltd., 1905.

Gatrell, Peter. Government, Industry, and Rearmament in Russia, 1900–1914: The Last Argument of Tsarism. New York: Cambridge University Press, 1994.

_____. Russia’s First World War: A Social and Economic History. Harlow, England: Pearson-Longman, 2005.

_____. The Tsarist Economy, 1857–1914. New York, 1986.

_____. A Whole Empire Walking: Refugees in the Russian Empire during the First World War. Bloomington: Indiana University Press, 1999.

Geifman, Anna. Entangled in Terror: The Azef Affair and the Russian Revolution. Wilmington, DE: Scholarly Resources, 2000.

_____. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894–1917. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

Gelb, Michael. «The Far-Eastern Koreans,» Russian Review 54/3 (1995): 389–412.

Gellner, Ernest. Encounters with Nationalism. Oxford: Blackwell, 1994.

George, David Lloyd. War Memoirs, 2 vols. London: Odhams Pm, 1942.

Gerassimoff, Alexander. Der Kampf gegen die erste russische Revolution: Erinnerungen. Frauenfeld: Leipzig, 1934.

Germanis, Uldis. Oberst Vacietis und die lettischen Schutzen im Weltkrieg und in der Oktoberrevolution. Stockholm: Almqvist & Wiksell, 1974.

Gershchenkron, Alexander. «Agrarian Policies and Industrialization in Russia 1861–1917,» in The Cambridge Economic History of Europe, edited by H. J. Habakkuk and M. Postan. New York: Cambridge University Press, VI/ii: 706–800.

Gerson, Lennard D. The Secret Police in Lenin’s Russia. Philadelphia: Temple University, 1976.

Gerutis, Albertis, ed. Lithuania: 700 Years. New York: Manyland Books, 1969.

Getzler, Israel. «Lenin’s Conception of Revolution As Civil War,» Slavonic and East European Review, 74/3 (1996): 464–72.

_____. «The Communist Leaders’ Role in the Kronstadt Tragedy of 1921 in the Light of Recently Published Archival Documents,» Revolutionary Russia, 15/1 (2002): 24–44.

_____. Kronstadt, 1917–1921: The Fate of a Soviet Democracy. New York: Cambridge University Press, 2002.

_____. Martov: A Political Biography of a Russian Social Democrat. New York: Cambridge University Press, 1967.

Geyer, Dietrich. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy 1860–1914. New Haven, CT: Yale University Press, 1987.

Geyer, Michael. «Insurrectionary Warfare: The German Debate about a Levee en masse in October 1918,» Journal of Modern History, 73/3 (2001): 459–527.

_____. «The Militarization of Europe,» in The Militarization of the Western World, edited by John Gillis. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1989.

Gill, Graeme J. Peasants and Government in the Russian Revolution. New York: Barnes and Noble, 1979.

_____. «Political Myth and Stalin’s Quest for Authority in the Party,» in Authority, Power, and Policy, ed. by T. H. Rigby. New York: St. Martin’s, 1980, 98–117.

_____. The Origins of the Stalinist Political System. New York: Cambridge University Press, 1990.

Gilliard, Pierre. Thirteen Years at the Russian Court. London: Hutchinson, 1921.

Gleason, William. «Alexander Guchkov and the End of the Russian Empire,» Transactions of the American Philosophical Society, New Series, 73/3 (1983): 1–90.

Glebov, Serguei. «The Challenge of the Modern: The Eurasianist Ideology and Movement, 1920–1929.» Phd diss., Rutgers University, 2004.

Glenny, M. V. «The Anglo-Soviet Trade Agreement, March 1921,» Journal of Contemporary History, 5/2 (1970): 63–82.

Goikhbarg, A. G. A Year in Soviet Russia: A Brief Account of the Legislative Work of 1917–1918. London: People’s Information Bureau, 1929.

Goland, Iurii. «Currency Regulation in the NEP period,» Europe-Asia Studies, 46/8 (1994): 1251–96.

Golder, Frank A., ed. Documents of Russian History, 1914–1917. New York and London: The Century Co., 1927.

Golovin, N. N. The Russian Army in the World War. New Haven, CT: Yale University Press, 1931.

Goodwin, Barry K., and Grennes, Thomas. «Tsarist Russia and the World Wheat Market,» Explorations in Economic History 35 (1998): 405–30.

Gordon, Jr., Harold J. Hitler and the Beer Hall Putsch. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1972.

Gorky, Maxime. Lenine et la paysan russe. Paris: Editions du Sagittaire chez Simon Kra, 1925.

_____. Untimely Thoughts: Essays on Revolution, Culture, and the Bolsheviks, 1917–1918. New York: P. S. Eriksson, 1968.

Gorlizki, Yoram, and Khlevniuk, Oleg. «Stalin and His Circle,» in The Cambridge History of Russia, edited by Ronald Grigor Suny. New York: Cambridge University Press, 2006.

Gorodetsky, Gabriel. «The Soviet Union and Britain’s General Strike of May 1926,» Cahiers du monde russe et sovietique, 17/2–3 (1976): 287–310.

_____. Precarious Truce: Anglo-Soviet Relations, 1924–1927. New York: Cambridge University Press, 1977.

Goulder, Alvin. «Stalinism: A Study of Internal Colonialism,» Telos, no. 34 (1977–8): 5–48.

_____. The Two Marxisms: Contradictions and Anomalies in the Development of Theory. London: Macmillan, 1980.

Gourko, Basil. War and Revolution in Russia. New York, Macmillan, 1919.

Graf, D. W. «Military Rule behind the Russian Front, 1914–1917: The Political Ramifications,» Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, 22/3 (1974): 390–411.

Grant, S. «The Peasant Commune in Russian Thought, 1861–1905.» Phd diss., Harvard University, 1973.

Grant, W. Horsley. A Medical Review of Soviet Russia. London: British Medical Association, 1928.

Graziosi, Andrea. «‘Building the First System of State Industry in History’: Piatakov’s VSNKh and the Crisis of the NEP, 1923–1926,» Cahiers du monde russe et sovietique, 32/4 (1991): 539–80.

_____. «Stalin’s Antiworker Workerism, 1924–1931,» International Review of Social History, 40/2 (1995): 223–58.

_____. «State and Peasants in the Reports of the Political Police, 1918–1922,» in A New, Peculiar State: Explorations in Soviet History, 1917–1937, edited by Andrea Graziosi. Westport, CT: Praeger, 2000.

_____. «The New Archival Sources: Hypotheses for a Critical Assessment,» Cahiers du monde russe, 40/1–2 (1999): 13–64.

Gregor, A. James. The Fascist Persuasion in Politics. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

_____. Young Mussolini and the Intellectual Origins of Fascism. Berkeley: University of California Press, 1979.

Gregory, Paul R. «Grain Marketings and Peasant Consumption, Russia, 1885–1913,» Explorations in Economic History 17/2 (1980): 135–64.

_____. Before Command: An Economic History of Russia from Emancipation to the First Five-Year Plan. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

_____. Politics, Murder, and Love in Stalin’s Kremlin: The Story of Nikolai Bukharin and Anna Larina. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2010.

_____. Russian National Income, 1885–1913. New York: Cambridge University Press, 1983.

_____. and Naimark, Norman. The Lost Politburo Transcripts: From Collective Rule to Stalin’s Dictatorship. New Haven, CT: Yale University Press, 2008.

Gregory, Paul, and Mokhtari, Manouchehr. «State Grain Purchases, Relative Prices, and the Soviet Grain Procurement Crisis,» Explorations in Economic History, 30/2 (1993): 182–94.

Gronsky, Paul P. «The Zemstvo System and Local Government in Soviet Russia, 1917–1922,» Political Science Quarterly, 38/4 (1923): 552–68.

_____. and Astrov, Nicholas J. The War and the Russian Government. New Haven, CT: Yale University Press, 1920.

Gross, Jan. «War as Social Revolution,» in The Establishment of Communist Regimes in Eastern Europe, 1944–1949, edited by Norman Naimark and Leonid Gibianskii. Boulder, CO: Westview Press, 1997.

Gruber, Helmut. International Communism in the Era of Lenin: A Documentary History. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1967.

Gumz, Jonathan E. The Resurrection and Collapse of Empire in Habsburg Serbia, 1914–1918. New York: Cambridge University Press, 2009.

Gurko, Vladimir Iosifovich. Features and Figures of the Past: Government and Opinion in the Reign of Nicholas II. Stanford, CA: Stanford University Press, 1939.

Gvosdev, Nikolas K. Imperial Policies and Perspectives towards Georgia, 1760–1819. New York: St. Martin’s Press, 2000.

Haber, Ludwig F. The Poisonous Cloud: Chemical Warfare in the First World War. Oxford: Clarendon, 1986.

Hafner, Lutz. «The Assassination of Count Mirbach and the ‘July Uprising’ of the Left Socialist Revolutionaries in Moscow, 1918,» Russian Review 50/3 (1991): 324–44.

_____. Die Partei der linken Sozialrevolutionare in der russischen Revolution von 1917/18. Cologne: Bohlau Verlag, 1994.

_____. Gesellschaft als lokale Veranstaltung: Die Wolgastasdte Kazan und Saratov (1870–1914). Cologne: Bohlau Verlag, 2004.

Hahlweg, Werner. Der Diktatfrieden von Brest-Litowsk 1918 und die bolschewistische Weltrevolution. Munster: Aschendorff, 1960.

_____. Lenins Ruckkehr nach Russland, 1917: die deutschen Akten. Leiden: E. J. Brill, 1957.

Haimson, Leopold H. «The Mensheviks after the October Revolution, Part II: The Extraordinary Party Congress,» Russian Review, 39/2 (1980): 181–207.

_____. «The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905–17,» Slavic Review, 23/4 (1964): 619–42, and 24/1 (1965): 1–22.

_____. «The Workers’ Movement After Lena: The dynamics of labor unrest in the wake of the Lena goldfield massacre (April 1912–July 1914),» in Russia’s Revolutionary Experience, 1905–1917: Two Essays. New York: Columbia University Press, 2005.

_____. ed. The Mensheviks: From the Revolution of 1917 to the Second World War. Chicago: University of Chicago Press, 1974.

Halevy, Élie. The World Crisis of 1914–1918: An Interpretation. Oxford: Clarendon, 1930.

Halfin, Igal. Intimate Enemies: Demonizing the Opposition, 1918–1928. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2007.

Hall, Coryne. Imperial Dancer: Mathilde Kschessinskaya and the Romanovs. Thrupp, Stroud, Gloucestershire: Sutton, 2005.

Hamilton, Richard F., and Herwig, Holger H. Decisions for War, 1914–1917. New York: Cambridge University Press, 2004.

Hammond, Thomas T. «The Communist Takeover of Outer Mongolia: Model for Eastern Europe?» Studies on the Soviet Union, 11/4 (1971): 107–44.

_____. and Farrell, Robert, eds. The Anatomy of Communist Takeovers. Munich: Institute for the Study of the USSR, 1971.

Harcave, Sidney. Count Sergei Witte and the Twilight of Imperial Russia: A Biography. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2004.

Hard, William. Raymond Robins’ Own Story. New York and London: Harper & Bros., 1920.

Harding, Neil. Leninism. Durham, NC: Duke University Press, 1996.

Hardy, Eugene. «The Russian Soviet Federated Socialist Republic: The Role of Nationality in its Creation.» Phd diss., University of California, Berkeley, 1955.

Harper, Samuel N. Civic Training in Soviet Russia. Chicago: University of Chicago Press, 1929.

_____. The New Electoral Law for the Russian Duma. Chicago: University of Chicago Press, 1908.

_____. and Harper, Paul V. The Russia I Believe In. Chicago: University of Chicago Press, 1945.

Harris, James. «Stalin as General Secretary: The Appointment Process and the Nature of Stalin’s Power,» in Stalin: A New History, ed. By Davies and Harris, 63–82.

Harrison, Margeurite. Marooned in Moscow: The Story of an American Woman Imprisoned in Russia. New York: Doran, 1921.

Harrison, Mark. «Prices in the Politburo, 1927: Market Equilibrium Versus the Use of Force,» in Lost Politburo Transcripts, ed. By Gregory and Naimark, 224–46.

Hart, B. H. Liddell. The Real War: 1914–18. Boston: Little, Brown and Co., 1930.

Hasegawa, Tsuyoshi, «Crime, Police and Mob Justice in Petrograd During the Russian Revolution of 1917,» in Religious and Secular Forces in Late Tsarist Russia: Essays in Honor of Donald W. Treadgold, edited by Charles E. Timberlake. Seattle: University of Washington Press, 1992.

_____. The February Revolution: Petrograd, 1917. Seattle: University of Washington Press, 1981.

Haslam, Jonathan. The Soviet Union and the Threat from the East, 1933–41: Moscow, Tokyo, and the Prelude of the Pacific War. Houndmills, Basingstoke: Macmillan, 1992.

Headrick, Daniel R. The Tools of Empire: Technology and European Imperialism in the Nineteenth Century. New York: Oxford University Press, 1981.

Heenan, Louise Erwin. Russian Democracy’s Fatal Blunder: the Summer Offensive of 1917. New York: Praeger of Greenwood, 1987.

Hegelsen, M. M. «The Origins of the Party-State Monolith in Soviet Russia: Relations between the Soviets and the Party Committees in the Central Provinces, October 1917–March 1921.» Phd diss., University of New York at Stony Brook, 1980.

Heinzen, James W. Inventing a Soviet Countryside: State Power and the Transformation of Rural Russia, 1917–1929. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2004.

Helfferich, Karl. Der Weltkrieg, 3 vols. Berlin: Ullstein & Co, 1919.

Hellie, Richard. «The Structure of Russian Imperial History,» History and Theory, 44/4 (2005): 88–112.

Henderson, Arthur, and Dovgalevsky, V. «Anglo-Soviet Relations, 1918–1929,» Bulletin of International News, 6/7 (October 10, 1929): 3–12.

Hennock, E. P. The Origin of the Welfare State in England and Germany, 1850–1914: Social Policies Compared. New York: Cambridge University Press, 2007.

Herwig, Holger H. «Germany and the ‘Short War’ Illusion: Toward a New Interpretation,» Journal of Modern History, 66/3 (2002): 681–93.

Hewitson, Mark. «The Kaiserreich in Question: Constitutional Crisis in Germany before the First World War,» Journal of Modern History, 73/4 (2001): 725–80.

_____. Germany and the Causes of the First World War. New York: Berg, 2004.

Hickey, Paul C. «Fee-Taking, Salary Reform, and the Structure of State Power in Late Qing China, 1909–1911,» Modern China, 17/3 (1991): 389–417.

Hilger, Gustav, and Meyer, A. G. The Incompatible Allies: A Memoir-History of German-Soviet Relations, 1918–1941. New York: Macmillan, 1953.

Hill, George. Go Spy the Land. London: Cassell, 1932.

Hillis, Faith. «Between Empire and Nation: Urban Politics, Violence, and Community in Kiev, 1863–1907.» Phd diss., Yale University, 2009.

Himmer, Robert. «First Impressions Matter: Stalin’s Brief Initial Encounter with Lenin, Tammerfors 1905,» Revolutionary Russia, 14/2 (2001): 73–84.

_____. «Soviet Policy toward Germany during the Russo-Polish War, 1920,» Slavic Review, 35/4 (1976): 665–82.

_____. «The Transition from War Communism to the New Economic Policy: An Analysis of Stalin’s Views,» Russian Review, 53/4 (1994): 515–29.

Hindus, Maurice. The Russian Peasant and the Revolution. New York: Holt, 1920.

Hingley, Ronald. The Russian Secret Police: Muscovite, Imperial Russian, and Soviet Political Security Operations. New York; Simon & Schuster, 1971.

Hirsch, Francine. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, NY: Cornell University, 2005.

Hitler Trial Before the People’s Court in Munich, The. Arlington, VA: University Publications of America, 1976.

Hoare, S. The Fourth Seal: The End of a Russian Chapter. London: W. Heinemann Ltd, 1930.

Hobsbawm, Eric. Age of Extremes: A History of the World, 1914–1991. New York: Pantheon Books, 1994.

Hoch, Steven L. Serfdom and Social Control in Russia: Petrovskoje, a Village in Tambov. Chicago: University of Chicago, 1986.

Hochschild, Adam. King Leopold’s Ghost: A Story of Greed, Terror, and Heroism in Colonial Africa. New York: Houghton Mifflin, 1998.

Hoetzsch, Otto. Russland. Berlin: G. Reimer, 1915.

Hoffmann, Max. War Diaries and other Papers, 2 vols. London: M. Secker, 1929.

Hollander, Paul. Political Pilgrims: Western Intellectuals in Search of the Good Society. New Brunswick, NJ: Transaction, 2004.

Holmes Larry E., and Burgess, William. «Scholarly Voice or Political Echo? Soviet Party History in the 1920s,» Russian History/Histoire Russe, 9/1–2 (1982): 378–98.

Holquist, Peter. «‘Information Is the Alpha and Omega of Our Work’: Bolshevik Surveillance in Its Pan- European Context,» Journal of Modern History, 69/3 (1997): 415–50.

_____. «Anti-Soviet Svodki from the Civil War: Surveillance as a Shared Feature of Russian Political Culture,» Russian Review, 56/3 (1997): 445–50.

_____. «Dilemmas of a Progressive Administrator: Baron Boris Nolde,» Kritika, 7/2 (2006): 241–73.

_____. «State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet Totalitarianism,» in Modernity and Population Management, edited by Amir Weiner. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003.

_____. «Violent Russia, Deadly Marxism? Russia in the Epoch of Violence, 1905–21,» Kritika, 4/3 (2003): 627–52.

_____. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

Hone, Joseph N., and Dickinson, Page L. Persia in Revolution: With Notes of Travel in the Caucasus. London: T. Fisher Unwin, 1910.

Honig, Jan Willem. «The Idea of Total War: from Clausewitz to Ludendorff,» in The Pacific War as Total War. Tokyo: NIDS International Forum on War History, National Institute for Defence Studies, 2012.

Hooker, James R. «Lord Curzon and the ‘Curzon Line,’» Journal of Modern History, 30/2 (1958).

Horak, Stephen, ed. Poland’s International Affairs, 1919–1960: A Calendar of Treaties, Conventions, and Other International Acts, with Annotations, References, and Selections from Documents and Texts of Treaties. Bloomington: Indiana University Press, 1964.

Horne, John, ed. A Companion to World War I. Chichester, U. K., and Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2010.

Horney, Karen. Neurosis and Human Growth: The Struggle toward Self-Realization. New York: W. W. Norton, 1950.

_____. The Neurotic Personality of our Time. New York: W. W. Norton, 1937.

Hosking, Geoffrey A. The Russian Constitutional Experiment: Government and Duma, 1907–1914. New York: Cambridge University Press, 1973.

_____. «Patronage and the Russian State,» Slavonic and East European Review, 78 (2000): 306–13.

_____. Russia: People and Empire, 1552–1917. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Hounshell, David. From the American System to Mass Production, 1800–1932. Baltimore, MD: John Hopkins University Press, 1984.

Howard, Michael. The Causes of Wars. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

_____. The First World War. New York: Oxford University Press, 2002.

Hughes, J. R. «The Irkutsk Affair: Stalin, Siberian Politics and the End of NEP,» Soviet Studies, vol. 41/2 (1989): 228–53.

_____. Stalin, Siberia, and the Crisis of the New Economic Policy. New York: Cambridge University Press, 1991.

_____. «Patrimonialism and the Stalinist System: the Case of S. I. Syrtsov,» Europe-Asia Studies, 48/4 (1996): 551–68.

Hughes, Lindsey. Peter the Great: A Biography. New Haven, CT: Yale University Press, 2002.

Hull, Isabel V. Absolute Destruction: Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

— The Entourage of Kaiser Wilhelm II, 1888–1918. New York: Cambridge University Press, 1982.

Hullinger, Edward Hale. The Reforging of Russia. New York: E. P. Dutton, 1925.

Hunczak, Taras, ed. The Ukraine, 1917–1921: A Study in Revolution. Cambridge, MA: Harvard Ukrainian Research Institute, 1977.

Hunt, Lynn. Politics, Culture, and Class in the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1984.

Hynes, A. L., et al., eds. Letters of the Tsar to the Tsaritsa, 1914–1917. New York: Dodd, Mead, 1929.

Il’in-Zhenevskii, Aleksandr F. The Bolsheviks in Power: Reminiscences of the Year 1918. London: New Park, 1984.

Iremashvili, Joseph. Stalin und die Tragodie Georgiens. Berlin: Verfasser, 1932.

Isaacs, Harold R. The Tragedy of the Chinese Revolution, rev. ed. Stanford, CA: Stanford University Press, 1951.

Iswolsky, A. P. Recollections of a Foreign Minister. New York: Doubleday, 1921.

Iwaŉski, Gereon, et al., eds. II Zjazd Komunistycznej Partii Rabotniczej Polski, 19.IX-2.X.1923: Protokoły, Obrad, i Uchwały. Warsaw: Książka i Wiedza, 1968.

Izvolsky, Alexander. The Memoirs of Alexander Izwolsky. London: Hutchinson, 1920.

Jablonowski, Horst. «Die Stellungnahme der russischen Parteien zur Aussenpolitik der Regierung von der russisch-englischen Verstandigung bis zum ersten Weltkrieg,» in Forschungen zur osteuropaischen Geschichte, 5, (1957): 60–92.

Jacobson, Jon. «Is There a New International History of the 1920s?» American Historical Review, 88/3 (1983): 617–45.

_____. When the Soviet Union Entered World Politics. Berkeley: University of California Press, 1994.

Jahn, Hubertus F. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995.

Janos, Andrew C., and Slottman, William, eds. Revolution in Perspective: Essays on the Hungarian Soviet Republic of 1919. Berkeley: University of California Press, 1971.

Jansen, Marc. A Show Trial Under Lenin: The Trial of the Socialist Revolutionaries, Moscow, 1922. The Hague and Boston: M. Nijhoff and Kluwer, 1982.

Jarausch, Konrad H. «Cooperation or Intervention? Kurt Riezler and the Failure of German Ostpolitik, 1918,» Slavic Review, 31/2 (1972): 381–98.

_____. The Enigmatic Chancellor: Bethmann Hollweg and the Hubris of Imperial Germany. New Haven, CT: Yale University Press, 1972.

Jasny, Naum. The Socialized Agriculture of the USSR: Plans and Performance. Stanford, CA: Stanford University Press, 1949.

Jászi, Oscar. The Dissolution of the Habsburg Monarchy. Chicago: University of Chicago Press, 1929.

Jaures, Jean. L’Organisation socialiste de la France: l’armée nouvelle. Paris: L’Humanité, 1911.

Jersild, Austin. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier, 1845–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

Jervis, Robert. Perception and Misperception in International Relations. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

Joffe, Maria. One Long Night: A Tale of Truth. London: Clapham, 1978.

Joffe, Nadzehda. Back in Time: My Life, My Fate, My Epoch. Oak Park, MI: Labor Publications, 1995.

Johnson, Gaynor, ed. Locarno Revisited: European Diplomacy 1920–1929. London: Routledge, 2004.

Johnson, Simon, and Temin, Peter. «The Macroeconomics of NEP,» Economic History Review, 46/4 (1993): 750–67.

Jones, David R. «Imperial Russia’s Armed Forces at War, 1914–1917: An Analysis of Combat Effectiveness» (1986), in Military Effectiveness, ed. by Millet, A. R. and Murray, W., 3 vols. Boston: Allen and Unwin, 1988, I: 249–328.

_____. «Nicholas II and the Supreme Command: An Investigation of Motives,» Study Group on the Russian Revolution: Sbornik, no. 11 (1985): 47–83.

Jones, Stephen F. «Russian Imperial Administration and the Georgian Nobility: The Georgian Conspiracy of 1832,» Slavonic and East European Review, 65/1 (1987): 55–76.

_____. «The Non-Russian Nationalities,» in Society and Politics in the Russian Revolution, edited by Robert Service. New York: St. Martin’s Press, 1992.

_____. Socialism in Georgian Colors: The European Road to Social Democracy, 1883–1917. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.

_____. «The Establishment of Soviet Power in Trascaucasia: The Case of Georgia, 1921–1928,» Soviet Studies, 40/4: 616–639.

Jordania, N. N. «Staline, L’Écho de la lute» [октябрь 1936], неопубликованная рукопись, Hoover Institution Archives, Boris Nicolaevsky Collection, box 144, folder 3, 1–2.

Journal intime de Nicholas II (juillet 1914-juillet 1918). Paris: Payot, 1934.

Jowitt, Ken. New World Disorder: The Leninist Extinction. Berkeley: University of California Press, 1992.

Kahan, Arcadius. The Plow, The Hammer and the Knout: An Economic History of Eighteenth-Century Russia. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

Kahn, David. The Codebreakers: The Story of Secret Writing. New York: Macmillan, 1967.

Kalyvas, Stathis N. The Logic of Violence in Civil War. New York: Cambridge University Press, 2006.

Kappeler, Andreas. The Russian Empire: A Multiethnic History. Harlow, U. K.: Longman, 2001.

Karl, Rebecca. Staging the World: Chinese Nationalism at the Turn of the Twentieth Century. Durham, NC: Duke University Press, 2002.

Karpovich, Michael. «The Russian Revolution of 1917,» Journal of Modern History, 2/2 (1930): 258–80.

_____. «Two Types of Russian Liberalism: Maklakov and Miliukov,» in Continuity and Change in Russian and Soviet Thought, edited by Ernest J. Simmons. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955.

Katkov, George. «German Foreign Office Documents on Financial Support to the Bolsheviks in 1917,» International Affairs, 32/3 (1956): 181–9.

_____. Russia, 1917: The February Revolution. New York: Harper & Row, 1967.

_____. The Kornilov Affair: Kerensky and the Breakup of the Russian Army. New York: Longman, 1980.

Katsenellenbaum, S. S. Russian Currency and Banking, 1914–1924. London: P. S. King, 1925.

Kautsky, Karl. Das Erfurter Programm in seinem grundsatzlichen Teil erlautert. Berlin-Bad-Godesberg: Verlag J. H. W. Dietz Nachf., 1974.

_____. Georgia, A Social-Democratic Peasant Republic: Impressions and Observations. London: International Bookshops, 1921.

Kazemzadeh, Firuz. The Struggle for Transcaucasia, 1917–1921. New York: Philosophical Library, 1951.

Keegan, John. The First World War. New York: Knopf, 1999.

Keep, John L. H. The Russian Revolution: A Study in Mass Mobilization. New York: W. W. Norton, 1976.

_____. The Rise of Social Democracy in Russia. Oxford: Clarendon, 1963.

_____. «1917: The Tyranny of Paris over Petrograd,» Soviet Studies, 20/1 (1968–9): 22–35.

_____. «Light and Shade in the History of the Russian Administration,» Canadian-American Slavic Studies, 6/1 (1972): 1–9.

_____. ed. and trans. The Debate on Soviet Power: Minutes of the All-Russian Central Executive Committee, Second Convocation. Oxford, 1979.

Keiger, John F. V. Raymond Poincare. New York: Cambridge University Press, 2002.

Keller, Werner. Ost minus West = Null: der Aufbau Russlands durch den Western. Munich-Zurich: Dromersche Verlagsanstalt Th. Knauer Nach folger, 1960. Англ. издание: East minus West = Zero: Russia’s Debt to the Western World, 1862–1962. New York: Putnam, 1962.

Kendirbai, Gulnar. «The Alash Movement,» in The Turks, edited by Hasan Celal Guzel et al. Ankara: Yeni Turkiye, 2002.

Kenez, Peter. «Changes in the Social Composition of the Officer Corps during World War I,» Russian Review, 31/4 (1972): 369–75.

_____. «The Ideology of the White Movement,» Soviet Studies, 32/1 (1980): 58–83.

_____. Civil War in South Russia, 2 vols. Berkeley: University of California Press, 1971, 1977.

_____. The Birth of the Propaganda State: Social Methods of Mass Mobilization, 1917–1929. New York: Cambridge University Press, 1985.

Kennan, George F. «The Sisson Documents,» Journal of Modern History, 37/2 (I956): 130–54.

_____. Russia and the West Under Lenin and Stalin. Boston: Little, Brown, 1961.

_____. Russia Leaves the War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1956.

_____. «The Breakdown of the Tsarist Autocracy,» in Revolutionary Russia, Richard Pipes ed., 1–15.

_____. The Fateful Alliance: France, Russia and the Coming of the First World War. New York: Pantheon, 1984.

Kennedy, David. Over Here: The First World War and American Society. New York: Oxford University Press, 1980.

Kennedy, Paul M. The Rise of the Anglo-German Antagonism, 1860–1914. Boston: George Allen and Unwin, 1980.

Kennel, Ruth. «The New Innocents Abroad,» American Mercury, XVII (May 1929).

Kerensky, Alexander F. «Lenin’s Youth — and My Own,» Asia, 34/2 (1934): 69–74.

_____. The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. New York: D. Appleton, 1927.

_____. The Kerensky Memoirs: Russia and History’s Turning Point. New York, Duell, 1965.

Kern, Stephen. The Culture of Time and Space, 1880–1918. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

Keyes, Ralph. The Quote Verifier: Who Said What, Where, and When. New York: Macmillan, 2006.

Keynes, J. M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan, 1919.

Khalid, Adeeb. «Tashkent 1917: Muslim Politics in Revolutionary Turkestan,» Slavic Review, 55/2 (1996): 270–96.

_____. The Politics of Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998.

Khlevniuk, Oleg V. In Stalin’s Shadow: The Career of «Sergo» Ordzhinikidze. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1995.

_____. Master of the House: Stalin and His Inner Circle. New Haven, CT: Yale University Press, 2009.

Khrushchev, Nikita. Khrushchev Remembers. Boston: Little, Brown, 1970.

_____. Memoirs, 4 vols. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2004–7.

_____. «Secret Speech to 20th Congress CPSU,» in The Anti-Stalin Campaign and International Communism: A Selection of Documents. New York: Columbia University, Russian Institute, 1956.

Kilcoyne, Martin. «The Political Influence of Rasputin.» Phd diss., University of Washington, 1961.

Kimitaka, Matsuzato. «Soryokusensoto chihotochi: daiichiji sekaitaisenki roshsia no shokuryojigyo to nojishido.» Phd diss., Tokyo University, 1995.

Kindleberger, Charles P. The World in Depression, 1929–1939. Berkeley: University of California Press, 1986.

King, Charles. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. New York: Oxford University Press, 2008.

Kingston-Mann, Esther. «Deconstructing the Romance of the Bourgeoisie: A Russian Marxist Path Not Taken,» Review of International Political Economy, 10/1 (2003): 93–117.

_____. «Lenin and the Beginnings of Marxist Peasant Revolution: The Burden of Political Opportunity July-October, 1917,» Slavonic and East European Review, 50 (1972): 578–88.

Kirby, D. G. War, Peace, and Revolution: International Socialism at the Crossroads, 1914–1918. Aldershot, UK: Glower, 1986.

Kitchen, Martin. The Silent Dictatorship: The Politics of the German High Command under Hindenburg and Ludendorff, 1916–1918. New York: Holmes & Meier, 1976.

Klante, Margarete. Von der Wolga zum Amur: Die tschechische Legion und der russissche Burgerkrieg. Berlin: Ost-Europa Verlag, 1931.

Klemm, Max, ed. Was sagt Bismarck dazu?, 2 vols. Berlin: A Scherl, 1924.

Klier, John Doyle. Russia Gathers Her Jews: The Origins of the «Jewish Question» in Russia, 1772–1825. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1986

Klyuchevsky, Vasily. Peter the Great. Boston: Beacon, 1958.

Knei-Paz, Baruch. The Social and Political Social Thought of Leon Trotsky. Oxford: Clarendon, 1978.

Knobler, S., et al., eds. The Threat of Pandemic Influenza: Are We Ready? Workshop Summary. Washington, D. C.: The National Academies Press, 2005.

Knox, Alfred. «General V. A. Sukhomlinov,» Slavonic Review, 5/13 (1926): 148–52.

_____. With the Russian Army, 1914–1917; being chiefly extracts from the diary of a military attaché, 2 vols. New York, Dutton, 1921.

Kochan, Lionel. «Kadet Policy in 1917 and the Constituent Assembly,» Slavonic and East European Review, 45 (1967): 183–92.

Kocharovsky, K. «Aleksandr Arkadievich Kaufman,» in Encyclopedia of the Social Sciences, edited by Edwin Seligman and Alvin Johnson. New York: Macmillan, 1948.

Koda, Yoji. «The Russo-Japanese War: Primary Causes of Japanese Success,» Naval War College Review, 58/2 (2005): 10–44.

Koehl, Robert Lewis. «A Prelude to Hitler’s Greater Germany,» American Historical Review, 59/1 (1953): 43–65.

Koenker, Diane. Moscow Workers and the 1917 Revolution. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981.

_____. et al., eds. Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History. Bloomington: Indiana University Press, 1990.

_____. ed. Revelations from the Russian Archives: Documents in English Translation. Washington, D. C.: Library of Congress, 1997.

Kokovtsov, Vladimir N. Out of My Past. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1935.

Kolonitskii, Boris I. «‘Democracy’ in the Consciousness of the February Revolution,» Slavic Review, 57/1 (1998): 95–106.

_____. «Anti-Bourgeois Propaganda and anti-‘Burzhui’ Consciousness in 1917,» Russian Review, 53/2 (1994): 183–96.

_____. «Kerensky,» in Critical Companion to the Russian Revolution 1914–1921, ed. by Edward Acton, et al. Bloomington: Indiana University Press, 1997.

Korbel, Josef. Poland Between East and West: Soviet and German Diplomacy toward Poland, 1919–1933. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963.

Korros, Alexandra. A Reluctant Parliament: Stolypin, Nationalism, and the Politics of the Russian Imperial State Council, 1906–1911. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2002.

Kotkin, Stephen. «Left Behind: Is Eric Hobsbawm History?» New Yorker, September 29, 2003.

_____. «Modern Times: the Soviet Union and the Interwar Conjuncture,» Kritika, 2/1 (2001): 111–64.

_____. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California, 1995.

Kotsonis, Yanni. Making Peasants Backward: Managing Populations in Russian Agricultural Cooperatives, 1861–1914. New York: St. Martin’s Press, 1990.

Kournakoff, Sergei. Savage Squadrons. Boston and New York: Hale, Cushman, and Flint: 1935.

Kramer, Alan. Dynamic of Destruction: Culture and Mass Killing in the First World War. New York: Oxford University Press, 2007.

Kravchenko, Victor. I Chose Freedom: The Personal and Political Life of a Soviet Official. New York: Scribner’s, 1947.

Kreindler, Isabelle. «A Neglected Source of Lenin’s Nationality Policy,» Slavic Review, 36/1 (1977): 86–100.

Krementsov, Nikolai. A Martian Stranded on Earth. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Krivitsky, Walter G. In Stalin’s Secret Service. New York: Harper & Bros., 1939.

_____. I Was Stalin’s Agent. London: H. Hamilton, 1939.

Krupskaya, N. K. Memories of Lenin. New York: International Publishers, n. d. [1930].

_____. Reminiscences of Lenin. Moscow: Progress, 1959.

Kun, Miklos. Stalin: An Unknown Portrait. Budapest: Central European University Press, 2003.

Kuromiya, Hiroaki. «The Crisis of Proletarian Identity in the Soviet Factory, 1928–1929,» Slavic Review, 44/2 (1985): 280–97.

_____. «The Shakhty Affair,» South East European Monitor, 4/2 (1997): 41–64.

_____. Freedom and Terror in the Donbas: A Ukrainian-Russian Borderland, 1870–1990s. New York: Cambridge University Press, 1998.

_____. Stalin. New York: Pearson/Longman, 2005.

_____. Stalin’s Industrial Revolution: Politics and Workers, 1928–1932. New York: Cambridge University Press, 1988.

Kuropatkin, A. N. The Russian Army and the Japanese War, 2 vols. London: J. Murray, 1909.

Kurzman, Charles. Democracy Denied, 1905–1915: Intellectuals and the Fate of Democracy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Kuusinen, Aino. Rings of Destiny: Inside Soviet Russia from Lenin to Brezhnev. New York: Morrow, 1974.

LaFeber, Walter. The Clash: A History of U. S.-Japanese Relations. New York: W. W. Norton, 1997.

Lambert, Nicholas A. Planning Armageddon: British Economic Warfare and the First World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Landis, Erik C. Bandits and Partisans: The Antonov Movement in the Russian Civil War. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2008.

Lane, D. Roots of Russian Communism: A Social and Historical Study of Russian Social-Democracy, 1898–1907. Assen: Van Gorcum, 1969.

Lang, David Marshall. A Modern History of Soviet Georgia. New York: Grove Press, 1962.

_____. The Last Years of the Georgian Monarchy, 1658–1832. New York: Columbia University Press, 1957.

Laporte, Maurice. Histoire de l’Okhrana, la police secrète des tsars, 1880–1917. Paris: Payot, 1935.

Larina, Anna. This I Cannot Forget: The Memoirs of Nikolai Bukharin’s Widow. New York: W. W. Norton, 1993.

Larsons, M. J. Im Sowjet-Labyrinth. Berlin: Transmare Verlag, 1931.

Laruelle, Marlene. L’idéologie eurasiste russe, ou Comment penser l’empire. Paris: L’Harmattan, 1999.

Lauchlan, Iain. «The Accidental Terrorist: Okhrana Connections to the Extreme-Right and the Attempt to Assassinate Sergei Witte in 1907,» Revolutionary Russia, 14/2 (2001): 1–32.

_____. «Young Felix Dzerzhinsky and the Origins of Stalinism.» www.pure.ed.ac.uk

_____. Russian Hide-and-Seek: The Tsarist Secret Police in St. Petersburg, 1906–1914. Helsinki: Suomalaisen Kirjiallisuuden Seura/Finnish Literature Society, 2002.

Lawton, Lancelot. An Economic History of Soviet Russia, 2 vols. London: Macmillan, 1932.

_____. The Russian Revolution, 1917–1926. London: Macmillan, 1927.

Lazarski, Christopher. «White Propaganda Efforts in the South during the Russian Civil War, 1918–19: The Alekseev-Denikin Period,» Slavonic and East European Review, 70/4 (1992): 688–707.

League of Nations, Records of the. Assembly, Plenary Meetings, 26 vols. Geneva: Publications Department of the League of Nations, 1920–46.

Le Donne, John P. The Russian Empire and the World 1700–1917: The Geography of Expansion and Containment. New York: Oxford University Press, 1997.

_____. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order, 1700–1825. New York: Oxford University Press, 1991.

_____. The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment. New York: Oxford University Press, 1997.

Lee, Hermione. Virginia Woolf’s Nose: Essays on Biography. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

Lee, John. The Warlords: Hindenburg and Ludendorff. London: Weidenfeld & Nicolson, 2005.

Leggett, George. The Cheka: Lenin’s Political Police. Oxford: Clarendon, 1981.

Lehovich, Dimitry V. White Against Red: The Life of General Anton Denikin. New York: W. W. Norton, 1974.

Lenczowski, George. Russia and the West in Iran, 1918–1948. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1949.

Lenin, V. I. Collected Works, 45 vols. Moscow: Foreign Languages Pub. House, 1960–70.

_____. Selected Works, 3 vols. Moscow: Progress, 1975.

Lenoe, Matthew E. «Agitation, Propaganda, and the ‘Stalinization’ of the Soviet Press, 1922–1930,» Carl Beck Papers, no. 1305, 1998.

Lensen, George A. «Japan and Tsarist Russia: The Changing Relationship,» Jahrbucher fur geschichte Osteuropas, 10/3 (1962): 337–49.

Lensen, George Alexander. Japanese Recognition of the USSR: Japanese-Soviet Relations, 1921–1930. Tallahassee, FL: Diplomatic Press, 1970.

Leonard, Raymond W. Secret Soldiers of the Revolution: Soviet Military Intelligence, 1918–1933. Westport, CT: Greenwood Press, 1999.

Leontovitsch, Victor. Geschichte des Liberalismus in Russland. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1957.

Lerner, Warren. «Attempting a Revolution from Without: Poland in 1920,» Studies on the Soviet Union, 11/4 (1971): 94–106.

_____. «Poland in 1920: A Case Study in Foreign-Policy Decision Making under Lenin,» South Atlantic Quarterly, 72/3 (1973):406–14.

_____. Karl Radek: The Last Internationalist. Stanford, CA: Stanford University Press, 1970.

Leroy-Beaulieu, Anatole. The Empire of the Tsars and Russians, 3 vols. New York and London: G. P. Putnam’s Sons, 1898.

Lessons of the German Events. London: London Caledonian Press, 1924.

Levine, Isaac Don. Stalin’s Great Secret. New York: Coward-McCann, 1956.

Lewin, Moshe. Lenin’s Last Struggle. New York: Panetheon, 1968.

_____. Political Undercurrents in Soviet Economic Debates: From Bukharin to the Modern Reformers. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

_____. Russia/USSR/Russia: The Drive and Drift of a Superstate. New York: New Press, 1995.

_____. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. New York: W. W. Norton, 1968.

Lewis, Ben, and Lih, Lars, eds. Zinoviev and Martov: Head to Head in Halle. London: November Publications, 2011.

Lewis, J. Patrick «Communications Output in the USSR: A Study of the Soviet Telephone Systems,» Soviet Studies, 28/3 (1976): 406–17.

Lewis, Jon E. The Mammoth Book of Eyewitness World War I: Over 280 First-Hand Accounts of the War to End All Wars. Philadelphia: Running Press, 2003.

Liberman, Simon. Building Lenin’s Russia. Chicago: University of Chicago Press, 1945.

Liebich, Andre. «Menshevik Origins: The Letters of Fedor Dan,» Slavic Review, 45/4 (1986): 724–8.

Lieven, Dominic C. B. «Bureaucratic Authoritarianism in Late Imperial Russia: The Personality, Career, and Opinions of P. N. Durnovó,» Historical Journal, 26/2 (1983): 391–402.

_____. «Dilemmas of Empire 1850–1918: Power, Territory, Identity,» Journal of Contemporary History, 34/2 (1999): 163–200.

_____. «Pro-Germans and Russian Foreign Policy 1890–1914,» International History Review, 2/1 (1980): 34–54.

_____. «Russia, Europe, and World War I,» in Critical Companion to the Russian Revolution, 1914–1921, edited by Edward Acton et al. Bloomington: Indiana University Press, 1997.

_____. «Russian Senior Officialdom under Nicholas II: Careers and Mentalities,» Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, 32/2 (1984): 199–223.

_____. Empire: The Russian Empire and its Rivals. New Haven, CT: Yale University Press, 2002.

_____. Nicholas II: Twilight of the Empire. New York: St. Martin’s Press, 1994.

_____. Russia and the Origins of the First World War. New York: St. Martin’s Press, 1983.

_____. Russia’s Rulers under the Old Regime. New Haven, CT: Yale University Press, 1989.

_____. The Aristocracy in Europe, 1815–1914. New York: Columbia University Press, 1992.

_____. ed. British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print. Part I, Series A, Russia, 1859–1914, 6 vols. Frederick, MD: University Publications of America, 1983.

Lih, Lars. «The Ironic Triumph of ‘Old Bolshevism’,» Weekly Worker, November 25, 1010. weeklyworker.co.uk.

Lih, Lars T. Lenin Rediscovered: What is to be Done? in Context. Leiden: Brill, 2006.

_____. «1912: ‘A faction is not a party’,» Weekly Worker 912, May 3, 2012.

_____. «Bolshevik Razverstka and War Communism,» Slavic Review, 45/4 (1986): 673–88.

_____. «Bukharin’s ‘Illusion’: War Communism and the NEP,» Russian History/Histoire Russe, 27/4 (2000): 417–59.

_____. «Political Testament of Lenin and Bukharin and the Meaning of NEP,» Slavic Review, 50/2 (1991): 240–52.

_____. «Zinoviev: Populist Leninist,» The NEP Era: Soviet Russia, 1921–1928, 2 (2007): 1–23.

_____. Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990.

_____. Lenin. London: Reaktion Books, 2011.

_____. et al., eds. Stalin’s Letters to Molotov. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Lincoln, W. Bruce. Passage Through Armageddon: The Russians in War and Revolution, 1914–1918. New York: Simon & Schuster, 1986.

_____. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon & Schuster, 1989.

Litvak, Dmitriy, and Kuznetzov, Alexander. «The Last Emir of Noble Bukhara and His Money,» International Bank Note Society journal, 50/3 (2011).

Liu, F. F. A Military History of Modern China, 1924–1929. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1956.

Liulevicius, Vejas Gabriel. War Land on the Eastern Front: Culture, National Identity, and German Occupation in World War I. New York: Cambridge University Press, 2000.

Livezeanu, Irina. Cultural Politics in Greater Romania: Regionalism, Nation Building, and Ethnic Struggle, 1918–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995.

Lockhart, R. H. Bruce. British Agent. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1933.

_____. Memoirs of a British Agent: Being an Account of the Author’s Early Life in Many Lands and of His Official Mission to Moscow in 1918. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1932.

Loewe, Heinz-Dietrich. Antisemitismus under reaktionaere Utopie: Russischer Konservatismus um Kampf gegen Wandel von Staat under Gesellschaft, 1890–1917. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978.

Lohr, Eric. «War and Revolution, 1914–1917,» in The Cambridge History of Russia, edited by Dominic Lieven. New York: Cambridge University Press, 2006.

_____. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign Against Enemy Aliens During World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Loukianov, Mikhail. «Conservatives and ‘Renewed Russia,’ 1907–1914,» Slavic Review, 61/4 (2002): 762–86.

Loukomsky, A. S. Memoirs of the Russian Revolution. London: Fisher, Unwin, 1922.

Lowe, Heinz-Dietrich. «Political Symbols and Rituals of the Russian Radical Right, 1900–1914,» Slavonic and East European Review, 76/3 (1998): 441–66.

Ludendorff, Erich. My War Memories, 1914–1918, 2 vols. London: Hutchinson, 1919.

Lunacharsky, Anatoly. Revolutionary Silhouettes. New York: Hill and Wang, 1967.

Luxemburg, Rosa. Die russische Revolution: eine kritische Wurdigung. Berlin: Gesellschaft und Erziehung, 1920.

Luzyanin, S. G. «Mongolia: Between China and Soviet Russia (1920–1924),» Problems of the Far East, 1995, no. 2.

Lyandres, Semyon. «On the Problem of ‘Indecisiveness’ among the Duma leaders during the February Revolution: The Imperial Decree of Prorogation and the decision to Convene the private meeting of February 27, 1917,» The Soviet and Post-Soviet Review, 24/1–2 (1997): 115–27.

_____. «Progressive Bloc Politics on the Eve of the Revolution: Revisiting P. N. Miliukov’s ‘Stupidity or Treason’ Speech of November 1, 1916,» Russian History, 31/4 (2004): 447–64.

Lyons, Eugene. Assignment in Utopia. New York: Harcourt, Brace, 1937.

_____. Stalin: Czar of All the Russias. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1940.

Lyttelton, Adrian. The Seizure of Power: Fascism in Italy 1919–1929, 2nd ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1987.

Macey, David A. J. Government and Peasant in Russia, 1861–1906: The Prehistory of the Stolypin Reforms. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1987.

MacKenzie, David. Apis: The Congenial Conspirator. The Life of Colonel Dragutin T. Dimitrijević. Boulder, CO: East European Monographs, 1989.

Mackenzie, F. A. Russia Before Dawn. London: T. F. Unwin, 1923.

MacMillan, Margaret. Paris 1919: Six Months that Changed the World. New York: Random House, 2002.

Magerovsky, E. L. «The People’s Commissariat for Foreign Affairs, 1917–1946.» Phd diss., Columbia University, 1975.

Magnes, Judah L. Russia and Germany at Brest-Litovsk. New York: Rand School of Social Science, 1919.

Maier, Charles S. Recasting Bourgeois Europe: Stabilization in France, Germany, and Italy in the Decade after World War I. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975.

Maklakov, V. A. «The Agrarian Problem in Russia before the Revolution,» Russian Review, 9/1 (1950): 3–15.

Male, Donald J. Russian Peasant Organization Before Collectivization: A Study of Communes and Gathering, 1925–1930. New York: Cambridge University Press, 1971.

Malenbaum, Wilfred. The World Wheat Economy, 1885–1939. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953.

Malia, Martin. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism, 1812–1855. Cambridge, MA: Harvard, 1961.

Malkov, Pavel D. Reminiscences of a Kremlin Commandant. Moscow: Progress, 1960.

Malle, Silvana. The Economic Organization of War Communism, 1918–1921. New York: Cambridge University Press, 1985.

Malozemoff, Andrew. Russian Far Eastern Policy, 1881–1904, with Special Emphasis on the Causes of the Russo-Japanese War. Berkeley: University of California Press, 1958.

Manchester, Laurie. Holy Fathers, Secular Sons: Clergy, Intelligentsia, and the Modern Self in Revolutionary Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2008.

Manning, Roberta T. «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures’, January — June 1928: Towards a Reexamination of the Onset of the Stalin Revolution,» Carl Beck Papers, no. 1504, 2001.

Manuil (Lemeshevskii), Metropolitan. Die Russischen orthodoxen Bischofe von 1893 bis 1965: Bio Bibliographie, 6 vols. Erlangen: Lehrstuhl für Geschichte und Theologie des Christlichen Ostens, 1979–89.

March, G. Patrick. Eastern Destiny: Russia in Asia and the North Pacific. Westport, CT: Praeger, 1996.

Marks, Steven. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991.

Marshall, Alexander. «Turkfront: Frunze and the Development of Soviet Counter-insurgency in Central Asia,» in Central Asia: Aspects of Transition, edited by Tom Everett-Heath. London: RoutledgeCurzon, 2003.

Martin, Terry. «The Origins of Soviet Ethnic Cleansing,» Journal of Modern History, 70/4 (1998): 813–61.

Marx, Karl, and Engels, Friedrich. Selected Correspondence of Karl Marx and Friedrich Engels: A Selection with Commentary and Notes. London: M. Lawrence, 1944.

_____. Selected Correspondence. Moscow: Progress, 1965.

_____. Collected Works, 50 vols. New York: International Publishers, 1975–2004.

_____. Selected Works. London: Lawrence and Wishart, 1968.

_____. The Communist Manifesto, with a new afterword by Stephen Kotkin. New York: Signet, 2010.

Masaryk, T. G. The Making of a State. London: Allen and Unwin, 1927.

Massell, Gregory J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919–1929. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Massie, Robert K. Nicholas and Alexandra. New York: Atheneum, 1967.

Matteotti, Giacomo. Un anno di dominazione fascista. Rome: Uffacio stampa del Partito Socialista Unitario, 1924.

Mawdsley, Evan, and White, Stephen, eds. The Soviet Elite from Lenin to Gorbachev: The Central Committee and Its Members, 1917–1991. New York: Oxford University Press, 2000.

_____. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987.

_____. «An Elite Within an Elite: Politburo/Presidium Membership under Stalin, 1927–1953,» in The Nature of Stalin’s Dictatorship: The Politbburo, 1924–1953, E. A. Rees, ed. New York: Palgrave Macmillan, 2004, 59–78.

Maylunas, Andrei, and Mironenko, Sergei, eds. A Lifelong Passion: Nicholas and Alexandra, Their Own Story. New York: Doubleday, 1997.

Mayzel, Matitiahu. Generals and Revolutionaries: The Russian General Staff During the Revolution. A Study in the Transformation of Military Elites. Osnabruck: Biblio, 1979.

McAuley, Mary. Bread and Justice: State and Society in Petrograd, 1917–1922. Oxford: Clarendon, 1991.

McCann, James M. «Beyond the Bug: Soviet Historiography of the Soviet Polish War of 1920,» Soviet Studies, 36/4 (1984): 475–93.

McCauley, Martin, ed. The Russian Revolution and the Soviet State 1917–1921: Documents. London and Basingstoke: Macmillan, 1975.

McClelland, Charles E. The German Historians and England: A Study in Nineteenth-Century Views. New York: Cambridge University Press, 1971.

McCullough, David. The Path Between the Seas: The Creation of the Panama Canal, 1870–91. New York: Simon & Schuster, 1977.

McDermott, Kevin, and Agnew, Jeremy. The Comintern: A History of International Communism from Lenin to Stalin. Houndmills, Basingstoke: Macmillan, 1996.

McDonald, David MacLaren. «A Lever without a Fulcrum: Domestic Factors and Russian Foreign Policy, 1905–1914,» in Imperial Russian Foreign Policy, edited by Hugh Ragsdale. Washington, D. C., and New York: Woodrow Wilson Center and Cambridge University Press, 1993.

_____. «The Durnovo Memorandum in Context: Official Conservatism and the Crisis of Autocracy,» Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, 44/4 (1996): 481–502.

_____. «United Government and the Crisis of Autocracy, 1905–1914,» in Reform in Modern Russian History, edited by Theodore Taranovski. Washington, D. C., and New York: Woodrow Wilson Center and Cambridge University Press, 1995.

_____. United Government and Foreign Policy in Russia, 1900–1914. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

McIlroy, John, et al., eds. Industrial Politics and the 1926 Mining Lockout, 2nd ed. Cardiff: University of Wales Press, 2009.

McKean, Robert. The Russian Constitutional Monarchy, 1907–1917. New York: St. Martin’s Press, 1977.

McKean, Robert B. «Constitutional Russia,» Revolutionary Russia, 9/1 (1996): 33–42.

_____. St. Petersburg Between the Revolutions: Workers and Revolutionaries, June 1907–February 1917. New Haven, CT: Yale University Press, 1990.

McLellan, David, ed. Karl Marx: Selected Writings. Oxford: Oxford University Press, 2000.

McNeal, Robert H. «Stalin’s Conception of Soviet Federalism,» Annals of the Ukrainian Academy of Arts and Sciences in the United States, 9/1–2 (1961): 12–25.

_____. Bride of the Revolution: Krupskaya and Lenin. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1972.

_____. Stalin: Man and Ruler. New York: New York University Press, 1988.

_____. Stalin’s Works: An Annotated Bibliography. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1967.

McReynolds, Louise. «Mobilising Petrograd’s Lower Classes to Fight the Great War,» Radical History Review, 57 (1993): 160–80.

Medish, Vadim. «The First Party Congress and its Place in History,» Russian Review, 22/2 (1963): 168–80.

Medlin, Vergil D., and Powers, Steven L., eds. V. D. Nabokov and the Russian Provisional Government 1917. New Haven, CT: Yale University Press, 1976.

Medvedev, Roy. «New Pages from the Political Biography of Stalin,» in Stalinism: Essays in Historical Interpretation, edited by Robert C. Tucker. New York: W. W. Norton, 1977.

_____. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism. New York: Columbia University Press, 1989.

_____. On Stalin and Stalinism. Oxford and New York: Oxford University Press, 1979.

Mehlinger, Howard D., and Thompson, John M. Count Witte and the Tsarist Government in the 1905 Revolution. Bloomington: Indiana University Press, 1972.

Meijer, Jan M., ed. The Trotsky Papers, 1917–1922, 2 vols. The Hague: Mouton, 1971.

Meir, Natan. Kiev, Jewish Metropolis: A History, 1859–1914. Bloomington: Indiana University Press, 2010.

Melancon, Michael S. The Lena Goldfields Massacre and the Crisis of the Late Tsarist State. College Station: Texas A&M University Press, 2006.

_____. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement. Columbus: Ohio State University Press, 1990.

_____. «From the Head of Zeus: The Petrograd Soviet’s Rise and First Days, 27 February-2 March 1917,» Carl Beck Papers, no. 2004, 2009.

Melgunov, Sergei P. The Bolshevik Seizure of Power. Santa Barbara, CA: ABC–Clio, 1972.

Melville, Cecil F. The Russian Face of Germany: An Account of the Secret Military Relations Between the German and Soviet-Russian Governments. London: Wishardt and Co., 1932.

Mendel, Arthur. «Peasant and Worker on the Eve of the First World War,» Slavic Review, 24/1 (1965): 23–33.

Menning, Bruce W. Bayonets Before Bullets: The Imperial Russian Army, 1861–1914. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

Merridale, Catherine. Moscow Politics and the Rise of Stalin: The Communist Party in the Capital, 1925–32. New York: St. Martin’s Press, 1990.

Meyer, Alfred G. «The Soviet War Scare of 1927,» Soviet Union, 5/1 (1978): 1–25.

Meyer, Alfred. Leninism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1957.

Michel Kettle, The Allies and the Russian Collapse, March 1917–March 1918. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1981.

Mikhailovich, Alexander. Once a Grand Duke. New York: Farrar and Rinehart, 1932.

Miliukov, P. N. «From Nicholas II to Stalin: Half a Century of Foreign Politics,» машинопись (б/д), Hoover Institution Archives.

_____. and Stites, Richard. The Russian Revolution. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1978.

Miliukov, Paul, et al. Histoire de Russie, 3 vols. Paris: E. Leroux, 1932–3.

Millar, James R., and Nove, Alec. «A Debate on Collectivization: Was Stalin Really Necessary?» Problems of Communism, 25/4 (1976): 49–62.

Minczeles, Henri. Histoire generale du Bund: un mouvement revolutionnaire juif. Paris: Editions Austral, 1995.

Misshima, Yasuo, and Tomio, Goto. A Japanese View of Outer Mongolia. New York: Institute of Pacific Relations, 1942.

Mitchell, Allan. Revolution in Bavaria, 1918–1919: The Eisner Regime and the Soviet Republic. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1966.

Mitchell, David J. 1919: Red Mirage. New York: Macmillan, 1970.

Mitchell, Mairin. The Maritime History of Russia, 848–1948. London: Sidgwick and Jackson, 1949.

Moggridge, D. E. The Return to Gold, 1925: The Formulation of Economic Policy and Its Critics. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 1969.

Mombauer, Annika. «A Reluctant Military Leader? Helmuth von Moltke and the July Crisis of 1914,» War in History, 6/4 (1999): 417–46.

_____. Helmuth von Moltke and the Origins of the First World War. New York: Cambridge University Press, 2001.

_____. The Origins of the First World War. London: Longman, 2002.

Mommen, Andre. Stalin’s Economist: The Economic Contributions of Jeno Varga. London and New York: Routledge, 2011.

Monas, Sidney. «The Political Police: The Dream of a Beautiful Autocracy,» in The Transformation of Russian Society, edited by Cyril Black. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1967.

_____. The Third Section: Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961.

Montefiore, Simon Sebag. Young Stalin. New York: Knopf, 2007.

_____. Stalin: Court of the Red Tsar. London: Weidenfeld, 2003.

Moore, Barrington. Soviet Politics: The Dilemma of Power. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950.

Morozova, Irina Y. The Comintern and Revolution in Mongolia. Cambridge: White Horse, 2002.

Morris, Edmund. Colonel Roosevelt. New York: Random House, 2010.

Mostashari, Firouzeh. On the Religious Frontier: Tsairst Russia and Islam in the Caucasus. London and New York: I. B. Tauris, 2006.

Motherwell, Robert. Dada Painters and Poets: An Anthology. New York: Wittenborn, Shultz, 1951.

Motojiro, Akashi. Rakka ryusui: Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Translated [abridged] by Inaba Chiharu. Helsinki: Suomen Historiallinen Seura, 1988.

Mstislavskii, Sergei D. Five Days Which Transformed Russia. Bloomington, Indiana University Press, 1988.

Muller, Rolf-Dieter. Das Tor zur Weltmacht: Die Bedeutung der Sowjetunion fur die deutsche Wirtschafts — und Rustungspolitik zwischen den Weltkriegen. Boppard am Rhein: Harald Boldt, 1984.

Munck, J. L. The Kornilov Revolt: A Critical Examination of the Sources and Research. Aarhus, Denmark: Aarhus University Press, 1987.

Munck, Ronaldo. The Difficult Dialogue: Marxism and Nationalism. London: Zed, 1986.

Murphy, George G. S. Soviet Mongolia: A Study of the Oldest Political Satellite. Berkeley: University of California Press, 1966.

Murphy, J. T. New Horizons. London: J. Lane, 1941.

Nafziger, Steven. «Communal Institutions, Resource Allocations, and Russian Economic Development, 1861–1905.» Phd diss., Yale University, 2006.

Namier, Lewis. «After Vienna and Versailles,» in Conflicts: Studies in Contemporary History, edited by Lewis Namier. London: Macmillan, 1942.

Nash, Ian Hill. The Anglo-Japanese Alliance: The Diplomacy of Two Island Empires 1894–1907. London: Athlone, 1966; Curzon reprint, 2004.

Naville, Pierre. Trotsky vivant. París: Juillard, 1962.

Neilson, Keith. Britain and the Last Tsar: British Policy and Russia, 1894–1917. Oxford: Clarendon Press, 1995.

_____. Britain, Soviet Russia and the Collapse of the Versailles Order, 1919–1939. New York: Cambridge University Press, 2006.

_____. Strategy and Supply: The Anglo-Russian Alliance, 1914–1917. London: George Allen & Unwin, 1984.

Nekliudov, M. A. «Souvenirs diplomatiques: l’Entrevue de Bjoerkoe,» Revue des deux mondes, 44 (1918): 423–48.

Nettl, J. P. Rosa Luxemburg. New York: Oxford University Press, 1966.

Neuberg, A. Armed Insurrection. London: NLB, 1970.

Newstad, E. R. W. «Components of Pessimism in Russian Conservative Thought, 1881–1905.» Phd diss., University of Oklahoma, 1991.

Newton, Lord Thomas. Lord Lansdowne: A Biography. London: Macmillan, 1929.

Nicolaevsky, Boris. Aseff: The Russian Judas. London: Hurst and Blackett, 1934.

Nicolson, Harold. King George V: His Life and Reign. London: Constable, 1952.

_____. Peacemaking 1919: Being Reminiscences of the Paris Peace Conference. New York: Houghton Mifflin, 1933.

Nielsen, Jes Peter, and Weil, Boris, eds. Русская революция глазами петроградского чиновника: дневник 1917–1918 г. Oslo: Reprosentralen Universitetet i Oslo Slavisk-Baltisk Institut, 1986.

Niessel, Henri A. Le triomphe des bolscheviks et la paix de Brest-Litovsk: Souvenirs, 1917–1918. Paris: Plon, 1940.

Nish, Ian. «The Clash of Two Continental Empires: the Land War Reconsidered,» in Rethinking the Russo-Japanese War, 1904–05, 2 vols, edited by Rotem Kowner. Folkstone: Global Oriental, 2007.

_____. The Origins of the Russo-Japanese War. London: Longman, 1985.

Nolan, Mary. Visions of Modernity: American Business and the Modernization of Germany. New York: Oxford University Press, 1994.

Nove, Alec. «The Peasants, Collectivization, and Mr. Carr,» Soviet Studies, 10/4 (1958–9): 384–9.

_____. An Economic History of the USSR. London: Allen Lane, 1969.

_____. The Soviet Economy: An Introduction, 2nd ed. New York: Praeger, 1969.

_____. «Was Stalin Really Necessary?» Encounter, April 1962: 86–92.

_____. Was Stalin Really Necessary? Some Problems of Soviet Political Economy. New York: Praeger, 1964.

Nowak K. F., ed. Die Aufzeichnungen des Generalmajors Max Hoffmann, 2 vols. Berlin: Kulturpolitik, 1929.

Nyamaa, D., ed. A Compilation of Some Documents Relating to the Foreign Relations of the Mongolian People’s Republic. Ulaanbaatar: State Publishing House, 1964.

O’Brien, Phillips Payson. The Anglo-Japanese Alliance, 1902–1922. London: RoutledgeCurzon, 2004.

Occleshaw, Michael. Dances in Deep Shadows: The Clandestine War in Russia, 1917–20. New York: Carroll and Graf, 2006.

O’Connor, Timothy. The Engineer of Revolution: L. B. Krasin and the Bolsheviks, 1870–1926. Boulder, CO: Westview Press, 1992.

_____. Diplomacy and Revolution: G. V. Chicherin and Soviet Foreign Affairs, 1918–1930. Ames: Iowa State University Press, 1988.

Odet Eran, The Mezhdunarodniki. Ramat Gan: Turtledove Publishers, 1979.

Offer, Avner. «Going to War in 1914: a Matter of Honour?» Politics and Society, 23/2 (1995): 213–41.

_____. The First World War: An Agrarian Interpretation. Oxford: Clarendon, 1989.

Oldenbourg, Serge, ed. Le coup d’etat bolcheviste, 20 octobre-3 decembre 1917. Paris: Payot, 1929.

Ol’denburg, Sergei S. Last Tsar: Nicholas II, His Reign, and His Russia, 4 vols. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1975–8.

Omissi, David. The Sepoy and the Raj: The Indian Army, 1860–1940. Basingstoke: Macmillan, 1994.

Oppenheim, Samuel A. «Between Right and Left: Grigorii Yakovlevich Sokolnikov and the Development of the Soviet State, 1921–1929,» Slavic Review, 48/4 (1989): 592–613.

Orde, Anne. British Policy and European Reconstruction after the First World War. New York: Cambridge University Press, 1990.

Orlov, Alexander. Secret History of Stalin’s Crimes. New York, Random House, 1953.

Orlovsky, Daniel. «Corporatism or Democracy: The Russian Provisional Government of 1917,» in Landscaping the Human Garden: Twentieth Century Population Management in a Comparative Framework, edited by Amir Weiner. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003.

_____. «Political Clientelism in Russia: The Historical Perspective,» in Leadership Selection and Patron-Client Relations in the USSR and Yugoslavia, edited by T. H. Rigby and B. Harasymiw. London and Boston: Allen & Unwin, 1983.

_____. «Reform During Revolution: Governing the provinces in 1917,» Reform in Russia and the USSR: Past and Prospects, edited by in Robert O. Crummey. Urbana: University of Illinois Press, 1989.

_____. «Russia in War and Revolution,» in Russia: A History, edited by Gregory Freeze. New York: Oxford University Press, 1997

O’Rourke, Kevin, and Williamson, Jeffrey. Globalization and History: The Evolution of a Nineteenth-Century Atlantic Economy. Cambridge, MA: Massachusetts Institute of Technology Press, 1999.

Ossendowski, Ferdinand. Beasts, Men, and Gods. New York: E. P. Dutton, 1922.

Ottokar (Theobald Otto Maria) Czernin von und zu Chudenitz, Graf. In the World War. New York: Harper & Brothers, 1920.

Owen, Launcelot A. The Russian Peasant Movement, 1906–1917. London: P. S. King & Son, 1937.

Paleologue, Maurice. An Ambassador’s Memoirs, 3 vols. Paris: Plon, 1921–2.

_____. La Russie des Tsars pendant la grand guerre, 3 vols. Paris: Plon, 1921–2.

Palij, Michael. The Ukrainian-Polish Defensive Alliance, 1919–1921: An Aspect of the Ukrainian Revolution. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1995.

Pallot, Judith. Land Reform in Russia, 1906–1917: Peasant Responses to Stolypin’s Project of Rural Transformation. New York: Oxford University Press, 1999.

Palmer, James. Bloody White Baron: The Extraordinary Story of the Russian Nobleman Who Became the Last Khan of Mongolia. New York: Basic Books, 2009.

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States: Russia, 1918, 3 vols. Washington, D. C.: Department of State, 1931–2.

Paquet, Alfons. Im kommunistischen Russland: Briefe aus Moskau. Jena: E. Diederichs, 1919.

Pares, Bernard, ed. Letters of the Tsaritsa to the Tsar, 1914–1916. Westport, CT: Hyperion, 1979.

_____. My Russian Memoirs. London: J. Cape, 1931.

_____. The Fall of the Russian Monarchy: A Study of Evidence. New York: Knopf, 1939.

Park, Alexander G. Bolshevism in Turkestan, 1917–1927. New York: Columbia University Press, 1957.

Parrish, Michael. Soviet Security and Intelligence Organizations, 1917–1990: A Biographical Dictionary and Review of Literature in English. New York: Greenwood Press, 1992.

Parsons, J. W. R. «The Emergence and Development of the National Question in Georgia, 1801–1921.» Phd diss., University of Glasgow, 1987.

Patenaude, Bertrand. A Wealth of Ideas: Revelations from the Hoover Institution Archives. Stanford, CA: Stanford General Books, 2006.

_____. Stalin’s Nemesis: The Exile and Murder of Leon Trotsky. London: Faber and Faber, 2009.

_____. The Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921. Stanford, CA: Stanford University Press, 2002.

Paustovsky, Konstantin. The Story of a Life. New York: Pantheon Books, 1967.

Pavel Sudoplatov, Special Tasks: The Memoirs of an Unwanted Witness, a Soviet Spymaster. Boston: Little, Brown, 1994.

Pavlovsky, George. Agricultural Russia on the Eve of the Revolution. London: G Routledge and Sons, 1930.

Payne, Robert. The Rise and Fall of Stalin. New York: Simon & Schuster, 1965.

Pearce, Brian. How Haig Saved Lenin. New York: St. Martin’s Press, 1987.

Pearce, Cyril. Comrades in Conscience: The Story of an English Community’s Opposition to the Great War. London: Francis Boutle, 2001.

Pearson, Raymond. The Russian Moderates and the Crisis of Tsarism, 1914–1917. New York: Barnes and Noble, 1977.

Pedroncini, Guy. Les mutineries de 1917, 2nd ed. Paris: Publications de la Sorbonne, Presse Universitaires de France, 1983.

Penner, D’Ann R. «Stalin and the Ital’ianka of 1932–1933 in the Don Region,» Cahiers du monde russe, 39/1–2 (1998): 27–67.

Pereira, Norman G. O. White Siberia: The Politics of Civil War. Montreal and Kingston: McGill-Queen’s University Press, 1996.

Perlmutter, Amos. Modern Authoritarianism: A Comparative Institutional Analysis. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

Perrie, Maureen. «Food Supply in a Time of Troubles: Grain Procurement and the Russian Revolution,» Peasant Studies, 17/3 (1990): 217–25.

_____. «The Russian Peasant Movement of 1905–1907: Its Social Composition and Revolutionary Significance,» Past and Present, 57 (1972): 123–55.

_____. The Agrarian Policy of the Russian Socialist-Revolution Party: From its Origins through the Revolution of 1905–1907. New York: Cambridge University Press, 1976.

Peterson, Claes. Peter the Great’s Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Stockholm: A.-B/ Nordiska Bokhandeln, 1979.

Pethybridge, Roger. One Step Backwards, Two Steps Forward: Soviet Society and Politics in the New Economic Policy. Oxford: Clarendon, 1990.

_____. The Spread of the Russian Revolution: Essays on 1917. New York: St. Martin’s Press, 1972.

Pflanze, Otto. Bismarck and the Development of Germany, 2nd ed., 3 vols. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.

Pietsch, Walter. Revolution und Staat: Institutionen als Trager der Macht in Sowjetrussland 1917–1922. Cologne: Verlag Wissenschaft und Politik, 1969.

Pilenko, Aleksandr, ed. At the Court of the Last Tsar; Being the Memoirs of A. A. Mossolov, Head of the Court Chancellery, 1900–1916. London: Methuen, 1935.

Piłsudski, Josef. Year 1920. New York: Piłsudski Institute of New York, 1972.

Pipes, Richard. «The First Experiment in Soviet Nationality Policy: the Bashkir Republic, 1917–1920,» Russian Review, 9/4 (1950): 303–9.

_____. Peter Struve, 2 vols. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970, 1980.

_____. Russia Under the Bolshevik Regime. New York: Knopf, 1994.

_____. The Degaev Affair: Terror and Treason in Tsarist Russia. New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2003.

_____. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953.

_____. The Russian Revolution. New York: Knopf, 1990.

Pipes, Richard, ed. The Unknown Lenin: From the Secret Archive. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

_____. Revolutionary Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1968.

Pirani, Simon. The Russian Revolution in Retreat, 1920–24: Soviet Workers and the New Communist Elite. London: Routledge, 2008.

Pitcher, Harvey J. Witnesses of the Russian Revolution. London: John Murray, 1994.

Pittaluga, Giovanni B. «The Genoa Conference: Was it Really a Failure?» www.academia.edu

Platten, Fritz. Die Reise Lenins durch Deutschland in plombierten Wagen. Berlin, 1924.

Podbolotov, Sergei. «Monarchists Against their Monarch: The Rightists’ Criticism of Tsar Nicholas II,» Russian History, 31/1–2 (2004): 105–20.

Pogerelskin, Alexis. «Kamenev in Rome,» The NEP Era: Soviet Russia, 1921–1928, 1 (2007): 101–81.

Pokrovsky, M. N. A Brief History of Russia, 2 vols. London: Martin Lawrence, 1933.

Polan, A. J. Lenin and the End of Politics. Berkeley: University of California Press, 1984.

Polanyi, Karl. The Great Transformation. Boston: Beacon, 1957.

Pollock, Troy E. Creating the Russian Peril: Education, the Public Sphere, and National Identity in Imperial Germany, 1890–1914. Rochester, NY: Camden House, 2010.

Polovtsoff, Peter A. Glory and Downfall: Reminiscences of a Russian General Staff Officer. London: G. Bell, 1935.

Pope, Arthur. Maksim Litvinoff. New York: I. B. Fischer, 1943.

Popoff, George. The Tcheka: The Red Inquisition. London: A. M. Philpot, 1925.

Popov, Nikolai. Outline History of the C.P.S.U., 2 vols. New York, International Publishers, 1934.

Price, M. Philips. My Reminiscences of the Russian Revolution. London: G. Allen & Unwin, 1921.

Price, Morgan Philips, and Rose, Tania, eds. Dispatches from the Revolution: Russia 1916–1918. London and Chicago: Pluto, 1997.

Prior, Robin, and Wilson, Trevor. The Somme. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Proceedings of the Brest-Litovsk Peace Conference [electronic resource]: the peace negotiations between Russia and the Central Powers 21 November, 1917–3 March, 1918. Washington, D. C.: Government Printing Office, 1918.

Prokofiev, Sergei. Soviet Diary 1927 and Other Writings. London: Faber and Faber, 1991.

Rabinowitch, Alexander. «Maria Spiridonova’s ‘Last Testament’,» Russian Review, 54/3 (1995): 424–44.

_____. Prelude to Revolution: The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloomington: Indiana University Press, 1968.

_____. The Bolsheviks Come to Power: The Revolution of 1917 in Petrograd. Bloomington: Indiana University Press, 1976.

_____. The Bolsheviks in Power: The First Year of Soviet Rule in Petrograd. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Radkey, Oliver H. Agrarian Foes of Bolshevism. New York: Columbia University Press, 1968.

_____. Russia Goes to the Polls: The Election to the Russian Constituent Assembly of 1917. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989.

_____. The Sickle Under the Hammer: The Russian Socialist Revolutionaries in the Early Months of Soviet Rule. New York: Columbia University Press, 1963.

_____. Unknown Civil War in Soviet Russia: A Study of the Green Movement in the Tambov Region, 1920–1921. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1976.

Radzinsky, Edvard. Stalin: The First In-depth Biography Based on Explosive New Documents from Russia’s Secret Archives. New York: Doubleday, 1997.

_____. The Rasputin File. New York: Nan A. Talese/Doubleday, 2006.

Raeff, Marc. Understanding Imperial Russia. New York: Columbia University Press, 1984.

_____. «Some Reflections on Russian Liberalism,» Russian Review, 18/3 (1959): 218–30.

_____. «The Bureaucratic Phenomenon of Imperial Russia, 1700–1905,» American Historical Review, 84/2 (1979): 399–411 (особенно p. 405–6).

_____. «The Russian Autocracy and its Officials,» Harvard Slavic Studies, 4 (1957): 77–91.

Raleigh, Donald J. «Revolutionary Politics in Provincial Russia: the Tsaritsyn ‘Republic’ in 1917,» Slavic Review, 40/2 (1981): 194–209.

_____. Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–22. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002.

_____. Revolution on the Volga: 1917 in Saratov. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

_____. ed. Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet Power, 1917–1953. Pittsburgh: University of Pittsburg Press, 2002.

Randolph, John. The House in the Garden: The Bakunin Family and the Romance of Russian Idealism. Ithaca: Cornell, 2007.

Rank, Otto. The Trauma of Birth. New York: Harcourt, Brace, 1929, 1973.

Ransel, David. «Character and Style of Patron-Client Relations in Russia,» in Klientelsysteme im Europa der Fruhen Neuzeit, edited by Antoni Maczak. Munich: R. Oldenbourg, 1988.

Ransome, Arthur. Russia in 1919. New York: B. W. Heutsch, 1919.

Rappaport, Helen. The Last Days of the Romanovs: Tragedy at Ekaterinburg. New York: St. Martin’s Press, 2009.

Rawson, Don C. Russian Rightists and the Revolution of 1905. New York: Cambridge University Press, 1995.

Rawson, Donald. «The Death Penalty in Tsarist Russia: An Investigation of Judicial Procedures,» Russian History, 11/1 (1984): 29–52.

Rayfield, Donald. «Stalin as Poet,» PN Review, 41 (1984): 44–7.

_____. Stalin and His Hangmen: An Authoritative Portrait of a Tyrant and Those who Served Him. New York: Viking, 2004.

_____. The Literature of Georgia: A History, 3rd ed. London: Gannett, 2010.

_____. The Literature of Georgia: A History. Oxford: Clarendon, 1994.

Reed, John. Ten Days That Shook the World. New York: Boni and Liveright, 1919. New York: Vintage, 1960.

Rees, E. A. «Iron Lazar»: A Political Biography of Lazar Kaganovich. London and New York: Anthem Press, 2012.

_____. «Stalin, the Politburo, and Rail Transport Policy,» in Soviet History 1917–1953: Essays in Honour of R. W. Davies, edited by Julian Cooper, Maureen Perrie, and E. A. Rees. New York: St. Martin’s Press, 1995.

_____. State Control in Soviet Russia: The Rise and Fall of the Workers’ and Peasants’ Inspectorate, 1920–1934 (1987).

Rei, August. The Drama of the Baltic Peoples. Stockholm: Kirjaustus Vaba Eesti, 1970.

Reichenbach, Bernard. «Moscow 1921: Meetings in the Kremlin,» Survey, 53 (1964): 16–22.

Reiss, Tom. The Orientalist. New York: Random House, 2005.

Reissner, Larisa. Oktober, ausgewählte Schriften. Berlin: Neuer deutscher Verlag, 1927.

Remak, Joachim. Sarajevo: The Story of a Political Murder. New York: Criterion, 1959.

Remington, Thomas. «Institution Building in Bolshevik Russia: The Case of ‘State Kontrol’,» Slavic Review, 41/1 (1982): 91–103.

Rendle, Matthew. Defenders of the Motherland: The Tsarist Elite in Revolutionary Russia. New York: Oxford University Press, 2010.

Reshetar, John. The Ukrainian Revolution, 1917–1920. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1952.

_____. «Lenin on the Ukraine,» Annals of the Ukrainian Academy of Arts and Sciences in the United States, 9/1–2 (1961): 3–11.

Resolutions and Decisions of the Communist Party of the Soviet Union, 5 vols. Toronto and Buffalo, NY: University of Toronto Press, 1974.

Reswick, William. I Dreamt Revolution. Chicago: H. Regnery Co., 1952.

Riasanovsky, Nicholas V. «The Emergence of Eurasianism,» California Slavic Studies 4 (1967): 39–72.

_____. The Teaching of Charles Fourier. Berkeley: University of California, 1969.

Riddell, John, ed. and trans. Workers of the World and Oppressed Peoples, Unite!: Proceedings and Documents of the Second Congress, 1920, 2 vols. New York: Pathfinder Press, 1991.

_____. ed. Founding the Communist International: Proceedings and Documents of the First Congress, March 1919. New York: Pathfinder Press, 1987.

_____. To See the Dawn: Baku 1920—First Congress of the Peoples of the East. New York: Pathfinder Press, 1993.

Rieber, Alfred, ed. The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A. I. Bariatinskii, 1857–1864. Paris: Mouton, 1966.

Rieber, Alfred J. «Stalin: Man of the Borderlands,» American Historical Review, 106/5 (2001): 1651–91.

_____. «Alexander II: A Revisionist View,» Journal of Modern History, 43/1 (1971), 42–58.

_____. «Persistent Factors in Russian Foreign Policy: An Interpretive Essay,» in Imperial Russian Foreign Policy, edited by Hugh Ragsdale. Washington, D. C.: Wilson Center Press, 1993.

_____. «Stalin as Foreign Policy Maker: Avoiding War, 1927–1953,» in Stalin: A New History, Davies and Harris, eds. New York: Cambridge University Press, 2005, 140–58.

_____. «Stalin as Georgian: The Formative Years,» in Stalin: A New History, Davies and Harris, eds. New York: Cambridge University Press, 2005, 18–44.

Rigby, T. H. «Birth of the Central Soviet Bureaucracy,» Politics [Sydney], 7/2 (1972): 121–135.

_____. «Early Provincial Cliques and the Rise of Stalin,» Soviet Studies, 33/1 (1981): 3–28.

_____. «Staffing USSR Incorporated: The Origins of the Nomenklatura System,» Soviet Studies, 40/4 (1988): 523–37.

_____. «The First Proletarian Government,» British Journal of Political Science, 4/1 (1974): 37–51.

_____. «The Origins of the Nomenklatura System,» in Felder und Vorfelder russischer Geschichte, edited by Inge Auerbach, et al. Freiburg (im Breisgau): Rombach, 1985.

_____. «The Soviet Political Elite, 1917–1922,» British Journal of Political Science, 1/4 (1971): 415–36.

_____. «Was Stalin a Disloyal Patron?» Soviet Studies, 38/3 (1986): 311–24.

_____. Communist Party Membership in the U.S.S.R., 1917–1967. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1968.

_____. Lenin’s Government: Sovnarkom, 1917–1922. New York: Cambridge University Press, 1979.

_____. et al., eds. Authority, Power, and Policy in the USSR: Essays Dedicated to Leonard Schapiro. London: Macmillan, 1980.

Riha, Thomas. A Russian European: Miliukov. South Bend, IN: University of Notre Dame Press, 1969.

Robbins, Jr., Richard G. «Choosing the Russian Governors: The Professionalization of the Gubernatorial Corps,» Slavonic and East European Review, 58 (1980): 541–60.

_____. The Tsar’s Viceroys: Russian Provincial Governors in the Last Years of the Empire. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987.

Robertson, D. H. «A Narrative of the General Strike of 1926,» Economic Journal, 36 (1926): 375–93.

Robinson, Geroid T. Rural Russia under the Old Regime. New York: Columbia University Press, 1934.

Robson, Roy P. Solovki: The Story of Russia Told Through its Most Remarkable Islands. New Haven, CT: Yale University Press, 2004.

Rodzianko, M. V. Reign of Rasputin: An Empire’s Collapse. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1973.

Rodzyanko, Mikhail V. The Reign of Rasputin. London: Philpot, 1927.

Rogger, Hans. «Russia in 1914,» Journal of Contemporary History, 1/4 (1966): 95–120.

_____. «Russia,» in The European Right: A Historical Profile, edited by Hans Rogger and Eugen Weber. Berkeley: University of California Press, 1965.

_____. «The Formation of the Russian Right: 1900–1906,» in California Slavic Studies, III, edited by Nicholas Riasanovsky and Gleb Struve. Berkeley and London: University of California Press, 1964.

_____. «Was There a Russian Fascism? The Union of Russian People,» Journal of Modern History, 36/4 (1964): 398–415.

_____. Russia in the Age of Modernization 1881–1917. London and New York: Longman, 1983.

_____. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Imperial Russia. London: Macmillan, 1986

Rohl, John C. G., and Sombart, Nicolaus, eds. Kaiser Wilhelm II, New Interpretations: The Corfu Papers. New York: Cambridge University Press, 1982.

Rollin, Henri. L’apocalypse de notre temps: les dessous de la propagande allemande d’apres des documents inedits. Paris: Gallimard, 1939.

Romano, Andrea. «Permanent War Scare: Mobilization, Militarization, and Peasant War,» in Russia in the Age of Wars, 1914–1945, edited by Andrea Romano and Silvio Pons. Milan: Feltrinelli, 2000.

Ronaldshay, Earl of. The Life of Lord Curzon: Being the Authorized Biography of George Nathtaniel, Marquess Curzon of Kedleston, K.G, 3 vols. London: Ernest Benn, 1928.

Ropponen, Risto. Die Kraft Russlands. Helsinki: Historiallisia tutkimiksia, 1968.

Rorlich, Azade-Ayşe. The Volga Tatars: a Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986.

Rose, Kenneth. King George V. New York: Random House, 1984.

Rosenbaum, Kurt. «The German Involvement in the Shakhty Trial,» Russian Review, 26 (1962): 238–60.

_____. Community of Fate: German-Soviet Diplomatic Relations, 1922–1928. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1965.

Rosenberg, Alfred. Der jüdische Bolschewismus. [s. l.] [s. n.], 1921.

Rosenberg, William G. «Representing Workers and the Liberal Narrative of Modernity,» Slavic Review, 55/2 (1996): 245–69.

_____. Liberals in the Russian Revolution: The Constitutional Democratic Party, 1917–1921. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Rosenfeldt, Nils Erik. Knowledge and Power: The Role of Stalin’s Secret Chancellery in the Soviet System of Government. Copenhagen: Rosenkilde and Bagger, 1978.

_____. Stalin’s Special Departments: A Comparative Analysis of Key Sources. Copenhagen: C. A. Reitzels Forlag, 1989.

_____. The «Special» World: Stalin’s Power Apparatus and the Soviet System’s Secret Structures of Communication System, 2 vols. Copenhagen: Museum Tusculanum, 2009.

Roshwald, Aviel. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires: Central Europe, Russia and the Middle East, 1914–1923. London and New York: Routledge, 2001.

Rosmer, Alfred. Moscou sous Lenine. Paris: Pierre Horay, 1953.

Rothschild, Joseph. East Central Europe Between the World Wars. Seattle: University of Washington Press, 1974.

_____. Piłsudski’s Coup d’Etat. New York: Colombia University Press, 1966.

Ruge, Wolfgang. Die Stellungnahme der Sowjetunion gegen die Besetzung des Ruhrgebiets: zur Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen von Januar bis September 1923. Berlin: Akademie-Verlag, 1962.

Runciman, W. Leslie. «The World Economic Conference at Geneva,» Economic Journal, 37 (1927): 465–72.

Rupen, Robert. How Mongolia is Really Ruled — A Political History of the Mongolian People’s Republic 1900–1978. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1979.

_____. Mongols of the Twentieth Century, 2 vols. Bloomington: Indiana University Press, 1964.

Russell, Bertrand. Justice in War Time. Chicago: Open Court, 1916.

_____. The Practice and Theory of Bolshevism. New York: Harcourt, Brace and Howe, 1920.

Russky, N. S. «An Account of the Tsar’s Abdication,» Current History, 7/2 (1917): 262–4.

Rutherford, Ward. The Tsar’s War, 1914–1917: The Story of the Imperial Russian Army in the First World War, rev. ed. Cambridge, U. K.: Ian Faulkner, 1992.

Ruud, Charles A., and Stepanov, Sergei A. Fontanka 16: The Tsars’ Secret Police. Montreal: McGill-Queen’s University, 1999.

Rykov, A. I. Ten Years of Soviet Rule: An Economic, Social and Political Survey of the Soviet Government’s Achievements from 1917 to 1927. London: National Committee of Friends of Soviet Russia by the Labour Research Dept, 1928.

Saar, Juhan (Eduard Laaman). Le 1-er décembre 1924: l’échec du coup d’état tenté par les communistes à Tallinn (Esthonie). Tallinn: Walwur, 1925.

Sadoul, Jacques. «La Fondation de la Troisieme international,» La Correspondance international, 4/17 (12.03.1924).

_____. Notes sur la revolution bolchevique, octobre 1917-janvier 1919. Paris: Éditions de la Sirene, 1919.

Sagan, Scott D. «1914 Revisited: Allies, Offense, and Instability,» International Security, 11/2 (1986): 151–76.

Sakwa, Richard. «The Commune State in Moscow in 1918,» Slavic Review, 46/3–4 (1987): 429–49.

_____. Soviet Communists in Power: A Study of Moscow During the Civil War, 1918–21. New York: St. Martin’s Press, 1988.

Salzmann, Stephanie C. Great Britain, Germany and the Soviet Union: Rapallo and After, 1922–1934. Rochester, NY: Boydell Press, 2003.

Samuelson, Lennart. Plans for Stalin’s War Machine: Tukhachevskii and Military Planning, 1925–1941. New York: St. Martin’s Press, 2000.

_____. Soviet Defence Industry Planning: Tulhachevskii and Military-Industrial mobilization. Stockholm: Stockholm Institute of East European Economies, 1996.

Sanborn, Joshua. «The Genesis of Russian Warlordism: Violence and Governance during the First World War and the Civil War,» Contemporary European History, 19/3 (2010): 195–213.

Sanchez-Sibony, Oscar. «Depression Stalinism: the Great Break Reconsidered,» Kritika, 15/1 (2014): 23–39.

Sandqvist, Tom. Dada East: The Romanians of Cabaret Voltaire. Cambridge, MA: Massachusetts Institute of Technology Press, 2006.

Santoni, W. «P. N. Durnovo as Minister of the Interior in the Witte Cabinet.» Phd diss., University of Kansas, 1968.

Sanukov, Ksenofont. «Stalinist Terror in the Mari Republic: the Attack on ‘Finno-Ugrian Bourgeois Nationalism’,» Slavonic and East European Review, 74/4 (1996): 658–82.

Schafer, Daniel E. «Local Politics and the Birth of the Republic of Bashkortostan, 1919–1920,» in A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin, edited by Ronald Grigor Suny and Terry Martin. New York: Oxford University Press, 2001.

Schapiro, Leonard. «Lenin after Fifty Years,» in Lenin, the Man, the Theorist, the Leader: a Reappraisal, edited by Leonard Schapiro and Peter Reddaway. New York: Praeger, 1967.

_____. «The Birth of the Red Army,» in The Red Army, edited by Liddel Hart. New York: Harcourt, Brace, 1956.

_____. «The General Department of the CC of the CPSU,» Survey, 21/3 (1975): 53–65.

_____. The Origin of the Communist Autocracy: Political Opposition in the Soviet State, First Phase 1917–1922. Cambridge, MA: Harvard University, 1955; New York: Praeger, 1965; London: LSE, 1977.

_____. Soviet Treaty Series: A Collection of Bilateral Treaties, Agreements, and Coventions, Etc., Concluded Between the Soviet Union and Foreign Powers, 2 vols. Washington, D. C.: Georgetown University Press, 1950.

Scheffer, Paul. Sieben Jahre Sowjetunion. Leipzig: Bibliographisches Institut Ag., 1930.

Scheibert, Peter. Lenin an der Macht: Das Russische Volk in der Revolution 1918–1922. Weinheim: Acta Humaniora, 1984.

Scheidemann, Philipp. Memoiren enies Sozialdemokraten. Dresden: Reissner, 1930.

Schimmelpenninck van der Oye, David. Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2001.

Schleifman, Nurit. Undercover Agents in the Russian Revolutionary Movement: The SR Party, 1902–14. Basingstoke, Hampshire: Macmillan, 1988.

Schneiderman, Jeremiah. Sergei Zubatov and Revolutionary Marxism: The Struggle for the Working Class in Tsarist Russia. Ithaca, NY; Cornell University Press, 1976.

Schorske, Carl. Fin-de-Siecle Vienna: Politics and Culture. New York: Knopf, 1980.

Schroeder, Paul W. «Stealing Horses to Great Applause: Austria-Hungary’s Decision in 1914 in Systemic Perspective,» in An Improbable War: The Outbreak of World War I and European Political Culture before 1914, edited by Holger Afflerbach and David Stevenson. New York: Berghahn Books, 2007.

_____. «The Lights that Failed — and Those Never Lit,» International History Review, 28/1 (2006): 119–26.

Schurer, H. «Radek and the German Revolution,» Survey, 53 (1964): 59–69, 55, (1965): 126–40.

Schwartz, Benjamin I. Chinese Communism and the Rise of Mao. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1951.

Schwarz, Solomon. Labor in the Soviet Union. New York: Praeger, 1952.

Scott, James C. Seeing like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition have Failed. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

Seaton, Albert. Stalin as Military Commander. New York: Praeger, 1976.

Selected Correspondence of Karl Marx and Friedrich Engels: A Selection with Commentary and Notes. London: Lawrence, 1944.

Senn, Alfred Erich. «Lithuania’s Fight for Independence: The Polish Evacuation of Vilnius, July 1920,» Baltic Review, 23 (1961): 32–9.

_____. «The Rakovski Affair: A Crisis in Franco-Soviet Relations, 1927,» Études Slaves et Est-Europeennes/Slavic and East-European Studies, 10/3–4 (1965–6): 102–17.

_____. The Russian Revolution in Switzerland, 1914–1917. Madison: University of Wisconsin Press, 1971.

Seraphim, Ernst. Russische Portrats: die Zarenmonarchie bis zum Zusammenbruch 1917, 2nd ed., 2 vols. Zurich-Leipzig-Vienna: Almathea, 1943.

Serge, Victor. La vie et la mort de Leon Trotsky (avec Natalya Sedova). Paris: Amiot-Dumont, 1951.

_____. Le tournant obscur. Paris: Îles d’or, 1951.

_____. Memoirs of a Revolutionary, 1901–1941. New York: Oxford University Press, 1963.

_____. and Natalya Sedova. The Life and Death of Leon Trotsky. New York: Basic Books, 1975.

Sergeev, Evegeny. Russian Military Intelligence in the War With Japan, 1904–5: Secret Operations on land and at Sea. New York: Routledge, 2007.

Sering, Max. Die Umwalzung der osteuropaischen Agrarverfassung. Berlin: Deutsche Landbuchhandlung, 1921.

Service, Robert. Lenin: A Political Life, 3 vols. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

_____. Spies and Commissars: Bolshevik Russia and the West. London: Macmillan, 2011.

_____. Stalin: A Biography. Cambridge, MA.: Harvard Belknap, 2005.

_____. The Bolshevik Party in Revolution: A Study in Organisational Change, 1917–1923. New York: Barnes and Noble, 1979.

Seton-Watson, Hugh. The Russian Empire, 1801–1917. Oxford: Clarendon, 1967.

Shagrin, Boris, and Todd, Albert, eds. Landmarks: A Collection of Essays on the Russian Intelligentsia. New York: Karz Howard, 1977.

Shanin, Teodor. Late Marx and the Russian Road: Marx and the Peripheries of Capitalism. New York: Monthly Review Press, 1983.

_____. The Awkward Class: Political Sociology of Peasantry in a Developing Society. Oxford: Clarendon Press, 1972.

_____. The Rots of Otherness: Russia’s Turn of the Century, 2 vols. New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1986.

Shankowsky, Lew. «Disintegration of the Imperial Russian Army in 1917,» Ukrainian Quarterly, 13/4 (1957): 305–28.

Sheinis, Zinovy. Maxim Litvinov. Moscow: Progress Publishers, 1990.

Sheridan, Clare. From Mayfair to Moscow: Clare Sheridan’s Diary. London: Boni and Liveright, 1921.

Shin, Peter Yong-Shik. «The Otsu incident: Japan’s Hidden History of the Attempted Assassination of Future Emperor Nicholas II of Russia in the town of Otsu, Japan, May 11, 1891 and its Implication for Historical Analysis.» Phd diss., University of Pennsylvania, 1989.

Showalter, Dennis E. Tannenberg: Clash of Empires. Hamden, CT: Archon, 1991.

Shub, David. «The Trial of the SRs,» Russian Review, 23/4 (1964): 362–9.

_____. Lenin: A Biography. Garden City, NY: Doubleday, 1949.

Shukman, Harold. Lenin and the Russian Revolution (New York: Putnam, 1967; 1981).

Shul’gin, V. V. Days of the Russian Revolution: Memoirs from the Right, 1905–1917. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1990.

Siegelbaum, Lewis H. «The Workers Group and the War-Industries Committees: Who Used Whom,» Russian Review, 39/2 (1980).

_____. Soviet State and Society Between Revolutions, 1918–1929. New York: Cambridge University Press, 1992.

_____. The Politics of Industrial Mobilization in Russia, 1914–1917. New York: St. Martin’s Press, 1983.

Sigler, Krista Lynn. «Kshesinskaia’s Mansion: High Culture and the Politics of Modernity in Revolutionary Russia.» Phd diss., University of Cincinnati, 2009.

Simonov, N. S. «‘Strengthen the Defense of the Land of Soviets’: The 1917 ‘War Alarm’ and its Consequences,» Europe-Asia Studies, 48/8 (1996).

Singleton, Seth. «The Tambov Revolt,» Slavic Review, 25/3 (1969): 497–512.

Sinyavsky, Andrei. Soviet Civilization: A Cultural History. New York: Arcade, 1990.

Slavinsky, Boris N. The Japanese-Soviet Neutrality Pact: A Diplomatic History, 1941–1945. London and New York: RoutledgeCurzon, 2004.

Slezkine, Yuri. «The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism,» Slavic Review, 53/2 (1994): 414–52.

Sloin, Andrew, and Sanchez-Sibony, Oscar. «Economy and Power in the Soviet Union, 1917–39,» Kritika, 15/1 (2014): 7–22.

Slusser, Robert. Stalin in October: The Man Who Missed the Revolution. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1987.

Smirnoff, Serge. Autour de l’assassinat des Grand-Ducs: Ekaterinbourg, Alapaievsk, Perm, Pétrograd. Paris: Payot, 1928.

Smith, Edward Ellis. The Young Stalin: The Early Years of an Elusive Revolutionary. New York: Farrar, Strauss and Giroux, 1967.

Smith, Jeffrey R. «The Monarchy Versus the Nation: The ‘Festive Year’ 1913 in Wilhelmine Germany,» German Studies Review, 23/2 (2000): 257–74.

Smith, Jeremy. The Bolsheviks and the National Question, 1917–1923. New York: Macmillan, 1999.

_____. «The Georgian Affair of 1922—Policy Failure, Personality Clash or Power Struggle?» Europe-Asia Studies, 50/3 (1998): 519–44.

_____. «Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922,» in Stalin: A New History, Davies and Harris, eds., 45–62.

Smith, Leonard V. Between Mutiny and Obedience: The Case of the French Fifth Infantry Division during World War I. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Smith, R. E. F., ed. The Russian Peasant 1920 and 1984. London: Cass, 1977.

Smith, Steve A. A Road is Made: Communism in Shanghai 1920–1927. Honolulu: University of Hawaii Press, 2000.

Snyder, Jack. Ideology of the Offensive: Military Decision Making and the Disasters of 1914. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

Solnick, Steven L. «Revolution, Reform and the Soviet Telephone System, 1917–1927,» Soviet Studies, 43/1 (1991): 157–76.

Solomon, Jr., Peter H. Soviet Criminal Justice Under Stalin. New York: Cambridge University Press, 1996.

Solzhenitsyn, Aleksandr. The Gulag Archipelago, 3 vols. New York: Harper & Row, 1973.

Sontag, John P. «The Soviet War Scare of 1926–1927,» Russian Review, 34/1 (1975): 66–77.

Sontag, Raymond James. Germany and England: Background of Conflict, 1848–1894. New York and London: D. Appleton-Century, 1938.

Sorokin, Pitirim A. Leaves from a Russian Diary. New York: E. P. Dutton & Co, 1924.

Souvarine, Boris. Stalin: A Critical Survey of Bolshevism. New York: Longman, Green, 1939.

_____. Staline; aperçu historique du bolchévisme. Paris: Plon, 1935.

Spiridovich, Aleksander I. Raspoutine 1863–1916, d’apres les documents russes et les archives privees de l’auteur. Paris: Payot, 1935.

Spring, D. W. «Russia and the Coming of War,» in The Coming of the First World War, edited by R. J. W. Evans and Hartmut Pogge von Strandmann. Oxford: Clarendon, 1988.

Staliunas, Darius. Making Russians: Meaning and Practice of Russification in Belarus and Lithuania After 1863. Amsterdam: Rodopi, 2007.

Starr, S. Frederick. Decentralization and Self-Government in Russia, 1830–1870. Princeton: Princeton University Press, 1972.

Stead, W. T. Truth About Russia. London and New York: Cassell & Company, 1888.

Steimetz, George. Regulating the Social: The Welfare State and Local Politics in Imperial Germany. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

Steinberg, Isaac. «The Events of July 1918,» рукопись, Hoover Institution Archive.

_____. Spiridonova: Revolutionary Terrorist. London: Methuen, 1935

Steinberg, John W. All the Tsar’s Men: Russia’s General Staff and the Fate of Empire, 1898–1914. Washington, D. C., and Baltimore: Woodrow Wilson Center/Johns Hopkins University, 2010.

Steinberg, Jonathan. Bismarck: A Life. New York: Oxford University Press, 2011.

_____. Yesterday’s Deterrent: Tirpitz and the Birth of the German Battle Fleet. London: Macdonald, 1965.

Steinberg, Mark. «Revolution,» in The Fall of the Romanovs: Political Dreams and Personal Struggles in a Time of Revolution, edited by Mark D. Steinberg and Vladimir M. Khrustalëv. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

_____. «Workers and the Cross: Religious Imagery in the Writings of Russian Workers 1910–1924,» Russian Review, 53/2 (1994): 213–39.

_____. Moral Communities: The Culture and Class Relations in the Russian Printing Industry 1867–1907. Berkeley: University of California Press, 1992.

_____. and Khrustalëv, Vladimir M., eds. The Fall of the Romanovs: Political Dreams and Personal Struggles in a Time of Revolution. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Steiner, Zara S. The Lights that Failed: European International History 1919–1933. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Steinwedel, Charles Robert. «Invisible Threads of Empire: State, Religion, and Ethnicity in Tsarist Bashkiria, 1773–1917.» Phd diss., Columbia University, 1999.

Stephan, John J. «The Crimean War in the Far East,» Modern Asian Studies, 3/3 (1969), 257–77.

_____. The Russian Far East: A History. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Stevenson, David. Armaments and the Coming of War: Europe, 1904–1914. Oxford: Clarendon, 1996.

_____. Cataclysm: The First World War as Political Tragedy. New York: Basic Books, 2004.

Stites, Richard. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989.

Stockdale, Melissa Kirschke. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996.

_____. «Politics, Morality and Violence: Kadet Liberals and the Question of Terror,» Russian History, 22/1 (1995): 455–80.

Stone, David R. Hammer and Rifle: The Militarization of the Soviet Union, 1926–1933. Lawrence: University Press of Kansas, 2000.

Stone, Helena M. «Another Look at the Sisson Forgeries and their Background,» Soviet Studies, 37/1 (1985): 90–102.

Stone, Norman. The Eastern Front, 1914–1917. New York: Scribner’s, 1975.

Storella, Carmine J., and Sokolov, A. K., eds., The Voice of the People: Letters from the Soviet Village, 1918–1932. New Haven, CT: Yale University Press, 2013.

Strachan, Hew. The First World War. New York: Oxford University Press, 2003.

_____. The First World War. New York: Viking, 2004.

Strauss, Leo. «Kurt Riezler, 1882–1955,» Social Research, 23/1 (1956): 3–34.

Strong, Anna Louise. China’s Millions: The Revolutionary Struggles from 1927 to 1935. New York: Knight Publishing Co., 1935.

Struve, P. V., ed. Food Supply in Russia During the War. New Haven, CT: Yale University Press, 1930.

_____. «Witte und Stolypin,» in Menschen die Geschichte machten: viertausend Jahre Weltgeschichte in zeit- und lebensbildern, 3 vols, edited by Peter Richard Rohden and Georg Ostrogorsky. Vienna: L. W. Seiden & Sohn, 1931.

Sukhanov, Nikolai. The Russian Revolution, 1917: Eyewitness Account, 2 vols. New York: Harper and Row, 1962.

Sullivant, Robert S. Soviet Politics and the Ukraine, 1917–1957. New York: Columbia University Press, 1962.

Suny, Ronald Grigor, ed. Transcaucasia, Nationalism, and Social Change: Essays in the History of Armenia, 2nd ed. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996.

_____. «A Journeyman for the Revolution: Stalin and the Labor Movement in Baku, June 1907–May 1908,» Soviet Studies, 23/3 (1972): 373–94.

_____. «Beyond Psychohistory: The Young Stalin in Georgia,» Slavic Review, 50/1 (1991): 48–58.

_____. «Tiflis, Crucible of Ethnic Politics, 1860–1905,» in The City in Late Imperial Russia, edited by Michael F. Hamm. Bloomington: Indiana University Press, 1986.

_____. Looking Toward Ararat: Armenia in Modern History. Bloomington: Indiana University Press, 1993.

_____. The Making of the Georgian Nation, 2nd ed. Bloomington: Indiana University Press, 1994.

Sutton, Antony C. Western Technology and Soviet Economic Development, 3 vols. Stanford, CA: Hoover Institution on War, Revolution, and Peace, Stanford University, 1968–73.

Swain, Geoffrey. «The Disillusioning of the Revolution’s Praetorian Guard: Latvian Riflemen Summer-Autumn 1918,» Europe-Asia Studies, 51/4 (1999): 667–86.

_____. «Vacietis: The Enigma of the Red Army’s First Commander,» Revolutionary Russia, 16/1 (2003): 68–86.

Syromatnikov, Sergius. «Reminiscences of Stolypin,» Russian Review, 1/2 (1912): 71–88.

Szeftel, Marc. The Russian Constitution of April 23, 1906: Political Institutions of the Duma Monarchy. Brussels: Éditions de la Librarie encyclopedique, 1976.

Szporluk, Roman. «Lenin, ‘Great Russia,’ and Ukraine,» Harvard Ukrainian Studies, 28/1–4 (2006): 611–26.

Tang, Peter S. H. Russian and Soviet Policy, in Manchuria and Outer Mongolia, 1911–1931. Durham, NC: Duke University Press, 1959.

Taranovski, Theodore. «The Politics of Counter-Reform: Autocracy and Bureaucracy in the Reign of Alexander III, 1881–1994.» Phd diss., Harvard University, 1976.

Tarkhova, N. S. «Trotsky’s Train: An Unknown Page in the History of the Civil War,» in The Trotsky Reappraisal, edited by Terry Brotherstone and Paul Dukes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1992.

Tauger, Mark B. «Grain Crisis or Famine? The Ukranian State Commission for Aid to Crop-Failure Victims and the Ukranian Famine of 1928–1929,» рукопись, представленная автором.

Tauger, Mark B. «Statistical Falsification in the Soviet Union: A Comparative Case Study of Projections, Biases, and Trust,» Donald Treadgold Papers, University of Washington, 2001.

Taylor, A. J. P. The First World War: An Illustrated History. London: H. Hamilton, 1963.

_____. The Struggle for Mastery in Europe. Oxford: Clarendon, 1963.

_____. War by Timetable. London: Macdonald, 1969.

Teruyuki, Hara. Shibberia shuppei: kakumei to kanshō, 1917–1922. Tokyo: Chikuma Shobō, 1989.

Thaden, Edward, ed. Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981.

Thatcher, Ian D. «Trotskii, Lenin, and the Bolsheviks, August 1914–February 1917,» Slavonic and East European Review, 72/1 (1994): 72–114.

_____. Leon Trotsky and World War One: August 1914–February 1917. New York: St. Martin’s Press, 2000.

Thompson, John M. Russia, Bolshevism and the Versailles Peace. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1966.

Thompson, Wayne C. In the Eye of the Storm: Kurt Reizler and the Crisis of Modernity. Ames: University of Iowa Press, 1980.

Thorniley, Daniel. The Rise and Fall of the Soviet Rural Communist Party, 1927–1939. New York: Macmillan, 1988.

Tiander, Karl. Das Erwachen Osteuropas: Die Nationalbewegung in Russland und der Weltkrieg. Vienna and Leipzig: Wilhelm Braumueller, 1934.

Tilly, Charles. «War Making and State Making as Organized Crime,» in Bringing the State Back In, edited by Peter B. Evans et al. New York: Cambridge University Press, 1985.

_____. Coercion, Capital, and European States, AD 990–1990. Cambridge, MA: Blackwell, 1990.

Tishkov, A. V. Felix Dzerzhinskii: Commemorating the Centenary of His Birth. Moscow: Novosti Press Agency Publishing House, 1976.

Tokés, Rudolf L. Béla Kun and the Hungarian Soviet Republic: The Origins and Role of the Communist Party of Hungary in the Revolutions of 1918–1919. New York: Praeger, 1967.

Tolf, Robert W. The Russian Rockefellers: The Saga of the Nobel Family and the Russian Oil Industry. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1976.

Torke, Hans-Joachim. «Das Russische Beamtentum in der ersten Halfte des 19. Jahrhunderts,» Forschungen zur osteuropaischen Geschichte, 13 (1967): 7–345.

Treadgold, Donald. The Great Siberian Migration. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1957.

Trimberger, Ellen Kay. Revolution from Above: Military Bureaucrats and Development in Japan, Turkey, Egypt and Peru. New Brunswick, NJ: Transaction, 1978.

Trotsky, Leon. 1905. Moscow: Gosizdat, 1922. New York: Random House, 1971.

_____. Between Red and White: a Study of Some Problems of Revolution, with Particular Reference to Georgia. London: Communist Party of Great Britain, 1922.

_____. Challenge of the Left Opposition, 1926–27, 2 vols. New York: Pathfinder Press, 1975, 1980.

_____. Lenin. New York: Garden City Books, 1959.

_____. On Lenin: Notes Toward a Biography. London: Harrap, 1971.

_____. My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: C. Scribner’s Sons, 1930. New York: Pathfinder Press, 1970. (В примечаниях приводятся ссылки на издание 1970 г., если не указано иное. — Прим. пер.)

_____. Stalin: An Appraisal of the Man and His Influence. New York: Harper and Brothers, 1941. New York: Stein and Day, 1946. London: Macgibbon and Kee, 1968. (Примечание: приводятся ссылки на издание 1941 г., если не указано иное.)

_____. Terrorism and Communism: A Reply to Karl Kautsky. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1961.

_____. The Essential Trotsky. New York: Barnes & Noble, 1963.

_____. The History of the Russian Revolution to Brest-Litovsk. London: Socialist Labour Party, 1919.

_____. The History of the Russian Revolution, 3 vols. New York: Simon & Schuster, 1932.

_____. The History of the Russian Revolution. Ann Arbor, University of Michigan Press, 1961.

_____. The Real Situation in Russia. London: Allen & Unwin, 1928.

_____. The Stalin School of Falsification. New York: Pioneer, 1937.

_____. The Suppressed Testament of Lenin. New York: Pioneer Publishers, 1935.

_____. Trotsky’s Diary in Exile, 1935. Cambridge, MA: Harvard University, 1958. New York: Atheneum, 1963.

_____. Where Is Britain Going? London: Communist Party of Great Britain, 1926.

_____. Writings of Leon Trotsky, 1936–1937. New York: Pathfinder Press, 1978.

_____. et al. Portraits: Political and Personal. New York: Pathfinder Press, 1977.

_____. and Shachtman, Max. The New Course. New York: New International, 1943.

Tuchman, Barbara Wertheim. Guns of August. New York: Macmillan, 1962.

Tucker, Robert C. «A Case of Mistaken Identity: DJughashvili-Stalin,» Biography, 5/1 (1982): 17–24.

_____. «A Stalin Biography’s Memoir,» in Psychology and Historical Interpretation, edited by William McKinley Runyan. New York and Oxford: Oxford University Press, 1988.

_____. Stalin as Revolutionary, 1879–1929: A Study in History and Personality. New York: W. W. Norton, 1973.

_____. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1929–1941. New York: W. W. Norton, 1990.

_____. ed. Stalinism: Essays in Historical Interpretation. New York: W. W. Norton, 1977.

_____. The Lenin Anthology. New York: W. W. Norton, 1975.

Tumarkin, Nina. Lenin Lives! The Lenin Cult in Soviet Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

Turner, L. F. C. «The Russian Mobilization in 1914,» in The War Plans of the Great Powers, 1880–1914, edited by Paul M. Kennedy. Boston: George Allen and Unwin, 1979.

Tutaev, David, Alliluyev, Sergei, and Alliyueva, Anna. The Alliluyev Memoirs: Recollections of Svetlana Stalina’s Maternal Aunt Anna Alliluyeva and her Grandfather Sergei Alliluyev. New York: Putnam, 1968.

Tyrkova-Williams, Ariadna. From Liberty to Brest Litovsk: The First Year of the Russian Revolution. London: Macmillan, 1919.

Ukraintsev, N. «A Document on the Kornilov Affair,» Soviet Studies, 25/2 (1973): 283–98.

Ulam, Adam B. Expansion and Coexistence: The History of Soviet Foreign Policy. New York: Praeger, 1968.

_____. Stalin: The Man and His Era. New York: Viking Press, 1973.

_____. The Bolsheviks: The Intellectual and Political History of the Triumph of Communism in Russia. New York: Macmillan, 1965.

Uldricks, Teddy. Diplomacy and Ideology: The Origins of Soviet Foreign Relations 1917–30. London: Sage, 1979.

Ullman, Richard H. The Anglo-Soviet Accord. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1972.

Ulrich Brockdorff-Rantzau, Graf. Dokumente. Charlottenburg: Detusche Verlags, 1920.

Ulricks, T. J. «The ‘Crowd’ in the Russian Revolution: Towards Reassessing the Nature of Revolutionary Leadership,» Politics and Society, 4/3 (1974): 397–413.

Upton, Anthony F. The Finnish Revolution, 1917–1918. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1980.

Urban, G. R. Stalinism: Its Impact on Russia and the World. London: Maurice Temple Smith, 1982.

Vaksberg, Arkadii. Hôtel Lux: les partis frères au service de l’Internationale communiste. Paris: Fayard, 1993.

_____. Stalin’s Prosecutor: The Life of Andrei Vyshinsky. New York: Grove Weidenfeld, 1991.

Valliant, Robert Britton. «Japan and the Trans-Siberian Railroad, 1885–1905.» Phd diss., University of Hawaii, 1974.

van de Ven, Hans J. «Public Finance and the Rise of Warlordism,» Modern Asian Studies, 30/4 (1996): 829–68.

Van Evera, Stephen. «The Cult of the Offensive and the Origins of the First World War,» International Security, 9/1 (1984): 58–107.

_____. «Why Cooperation Failed in 1914,» World Politics, 38 (1985): 80–117.

Van Halen, D. J. Memoirs of Don Juan Van Halen, 2 vols. London: Henry Colburn and Richard Bentley, 1830.

van Ree, Erik. «Reluctant Terrorists? Transcaucasian Social-Democrats 1901–9,» Europe-Asia Studies, 60/1 (2008): 127–54.

_____. «Socialism in One Country: a Reassessment,» Studies in East European Thought, 50/2 (1998): 77–117.

_____. «Stalin and the National Question,» Revolutionary Russia, 7/2 (1994): 214–38.

_____. «The Stalinist Self,» Kritika, 11/2 (2010): 257–82.

_____. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth-Century Revolutionary Patriotism. New York: RoutledgeCurzon, 2002.

Varneck, Elena, ed. The Testimony of Kolchak and Other Siberian Materials. Stanford, CA: Stanford University Press, 1935.

Vasileva, Larisa. Kremlin Wives. New York: Arcade, 1994.

Vasilyev, A. T. The Ochrana: The Russian Secret Police. Philadelphia: Lippincott, 1930.

Velikanova, Olga. «The Myth of the Besieged Fortress: Soviet Mass Perception in the 1920s-1930,» Stalin-Era Research and Archives Project, University of Toronto Centre for Russian and East European Studies, working paper no. 7 (2002).

_____. Popular Perceptions of Soviet Politics in the 1920s. Disenchantment of the Dreamers. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013.

_____. The Making of an Idol: On Uses of Lenin. Gottingen: Muster-Schmidt, 1996.

Verner, Andrew. The Crisis of Russian Autocracy: Nicholas II and the 1905 Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1990.

Viola, Lynne. «The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet Countryside,» Journal of Modern History, 62/4 (1990): 747–70.

_____. Peasant Rebels Under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York: Oxford University Press, 1996.

_____. ed. The War Against the Peasantry, 1927–1930: The Tragedy of the Soviet Countryside. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Viroubova, Anna. Memories of the Russian Court. New York: Macmillan, 1923.

_____. Souvenirs de ma vie. Paris, 1927.

Vishniak, Mark. Le regime sovietiste. Paris: Union, 1920.

Voline [Vsevolod Mikhailovich Eichenbaum], The Unknown Revolution, 1917–1921. New York: Free Life Editions, 1974.

Volkogonov, D. A. Stalin: Triumph and Tragedy. New York: Grove Weidenfeld, 1991.

Volkogonov, Dmitri. Lenin: Life and Legacy. London: HarperCollins, 1994.

_____. Trotsky: The Eternal Revolutionary. New York: The Free Press, 1996.

von Bothmer, Karl Freiherr. Mit Graf Mirbach in Moskau: Tagebuch-Aufzeichnungen und Aktenstrucke vom 19 April bis 24 August 1918, 2nd ed. Tubingen: Osiander’sche Buchhandlung, 1922.

von Clausewitz, Carl. On War. New York: Knopf, 1993.

Von Geldern, James. Bolshevik Festivals, 1917–1920. Berkeley: University of California Press, 1993.

Von Hagen, Mark. «The levee en masse from the Russian Army to the Soviet Union, 1874–1938,» in People in Arms: Military Myth and National Mobilization since the French Revolution, edited by Daniel Moran and Arthur Waldron. New York: Cambridge University Press, 2003.

_____. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990.

_____. War in a European Borderland: Occupations and Occupation plans in Galicia and Ukraine, 1914–1918. Seattle: University of Washington Press, 2007.

von Hindenburg, Paul. Out of My Life, 2 vols. New York: Harper and Brothers, 1921.

von Korostowetz, W. K. Graf Witte, der Steuermann in der Not. Berlin: Brückenverlag, 1929.

von Kuhlmann, Richard. Erinnerungen. Heidelberg: L. Schneider, 1948.

von Laue, Theodore H. «A Secret Memorandum of Sergei Witte on the Industrialization of Russia,» Journal of Modern History, 26/1 (1954): 60–74.

_____. «The Fate of Capitalism in Russia: The Narodnik Version,» American Slavic and East European Review, 13/1 (1954): 11–28.

_____. «The High Cost and the Gamble of the Witte System: A Chapter in the Industrialization of Russia,» Journal of Economic History, 13/4 (1953): 425–48.

_____. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York, Columbia University Press, 1963.

_____. Why Lenin? Why Stalin? A Reappraisal of the Russian Revolution, 1900–1930. Philadelphia, Lippincott: 1964, 1971.

von Mayenburg, Ruth. Hotel Lux: Das Absteigequartier der Weltrevolution. Munich: Piper, 1991.

_____. Hotel Lux: Mit Dimitroff, Ernst Fischer, Ho Tschi Minh, Pieck, Rakosi, Slansky, Dr. Sorge, Tito, Togliatti, Tschou En-lai, Ulbricht und Wehner im Moskauer Quartier der Kommunistischen Internationale. Munich: Bertelsmann, 1978.

von Moltke, Helmuth. Erinnerungen, Briefe, Dokumente 1877 bis 1916. Stuttgart: Der kommende Tag Verl., 1922.

von Muller, Georg. The Kaiser and His Court. London: MacDonald, 1961.

von Riekhoff, Harald. German-Polish Relations, 1918–1933. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971.

von Vollmar, Georg. Der isolierte sozialistiche Staat: eine sozialokonomische Studie. Zurich: Volksbuchhandlung, 1878.

von Zwehl, Hans. Erich von Falkenhayn: General der Infanterie: eine biographische Studie. Berlin: E. S. Mittler, 1926.

Voss, A., et al. Von hamburger Aufstand zur politische Isolierung: kommunistische Politik 1923–1933 in Hamburg und in deustchen Reich. Hamburg: Landeszentrale für politische Bildung, 1983.

Vucinich, Wayne S. «Mlada Bosna and the First World War,» in The Habsburg Empire in World War I: Essays on the Intellectual, Political, Military and Economics of the Habsburg War Effort, edited by Robert A. Kann et al. Boulder, CO: East European Quarterly, 1977.

Vulliamy, C. E., ed. From the Red Archives. London: Geoffrey Bles, 1929.

Wade, Rex A. «Argonauts of Peace: The Soviet Delegation to Western Europe in the Summer of 1917,» Slavic Review, 26/3 (1967): 453–67.

_____. «Why October? The Search for Peace in 1917,» Soviet Studies, 20/1 (1968): 36–45.

_____. Red Guards and Workers’ Militias in the Russian Revolution. Stanford, CA: Stanford University Press, 1984.

_____. The Russian Revolution, 1917. New York: Cambridge University Press, 2000.

_____. The Russian Search for Peace: February — October 1917. Stanford, CA: Stanford University Press, 1969.

Wagner, Moritz. Travels in Persia, Georgia and Koordistan, 3 vols. London: Hurst and Blackett, 1856.

Waite, Robert G. L. Vanguard of Nazism: The Free Corps Movement in Post-War Germany, 1918–1923. New York: W. W. Norton, 1952.

Waldron, Arthur. «The Warlord: Twentieth-Century Chinese Understandings of Violence, Militarism, and Imperialism,» American Historical Review, 96/4 (1991): 1073–1100.

Waldron, Peter. Between Two Revolutions: Stolypin and the Politics of Renewal in Russia. London: UCL, 1998.

Walkin, Jacob. The Rise of Democracy in Pre-Revolutionary Russia: Political and Social Institutions Under the Last Three Czars. New York: Praeger, 1962.

Waller, Bruce. Bismarck at the Crossroads: The Reorientation of German Foreign Policy After the Congress of Berlin, 1878–1880. London: Athlone, 1974.

Wandruszka, Adam. House of Habsburg: Six Hundred Years of a European Dynasty. New York: Doubleday, 1964.

Wandycz, Piotr S. August Zaleski: Minister Spraw Zagranicznych RP 1926–1932 w Swietle Wspomnien i Dokumentów. Paris: Instytut Literacki, 1980.

_____. Soviet-Polish Relations, 1917–1921. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1969.

_____. Twilight of French Eastern Alliances, 1926–1936: French-Czechoslovak-Polish Relations from Locarno to the Remilitarization of the Rhineland. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

Ward, Chris. Stalin’s Russia. New York: Routledge, Chapman and Hall, 1993.

Ward, John. With the «Die-Hards» in Siberia. London: Cassell, 1920.

Wargelin, Clifford F. «A High Price for Bread: The First Treaty of Brest-Litovsk and the Break-Up of Austria-Hungary, 1917–1918,» International History Review, 19/4 (1997): 757–88.

Warth, Robert D. Nicholas II: The Life and Reign of Russia’s Last Monarch. Westport, CT: Praeger, 1997.

_____. The Allies and the Russian Revolution. Durham, NC: Duke University Press, 1954.

Waters, Brenda Meehan. Autocracy and Aristocracy: The Russian Service Elite of 1730 New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1982.

Waters, M. A., ed. Rosa Luxemburg Speaks. New York: Pathfinder Press, 1970.

Watson, Derek. Molotov and Soviet Government: Sovnarkom, 1930–41. New York: St. Martin’s Press, 1996.

Waxmonsky, Gary Richard. «Police and Politics in Soviet Society 1921–1929.» Phd diss., Princeton University, 1982.

Wcislo, Francis W. Reforming Rural Russia: State, Local Society and National Politics, 1855–1914. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.

_____. Tales of Imperial Russia: The Life and Times of Sergei Witte, 1849–1915. New York: Oxford University Press, 2011.

Weeks, Theodore. Nation and State in Late Imperial Russia and Russification on Russia’s Western Frontier, 1861–1914. De Kalb: Northern Illinois University Press, 1994.

Weiner, Douglas. «Dzerzhinskii and the Gerd Case: The Politics of Intercession and the Evolution of ‘Iron Felix’ in NEP Russia,» Kritika, 7/4 (2006): 759–91.

Weissman, Neil. «Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914,» Russian Review, 44/1 (1985): 45–68.

Weissman, Neil B. Reform in Tsarist Russia: The State Bureaucracy and Local Government, 1900–1914. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1981.

Weitz, Eric D. Creating German Communism, 1890–1990: From Popular Protests to Socialist State. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

_____. Weimar Germany: Promise and Tragedy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Werth, Nicolas. «Rumeurs defaitistes et apocalyptiques dans l’URSS des annees 1920 et 1930,» Vingtieme siecle, revue d’histoire, 71 (2001): 25–35.

Westad, Odd Arne. The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of Our Times. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Westwood, J. N. A History of Russian Railways. London: G. Allen and Unwin, 1964.

_____. The Historical Atlas of World Railroads. Buffalo, NY: Firefly, 2009.

_____. Russia Against Japan, 1904–5: A New Look at the Russo-Japanese War. Albany: State University of New York, 1986.

Wheatcroft, Stephen G. «Agency and Terror: Evdokimov and Mass Killing in Stalin’s Great Terror,» Australian Journal of Politics and History, 53/1 (2007): 20–44.

Wheeler-Bennett, John. The Forgotten Peace: Brest-Litovsk, March 1918. London: Macmillan, 1938.

_____. «The Meaning of Brest-Litovsk Today,» Foreign Affairs, 17/1 (1938): 137–152.

Wheen, Francis. Karl Marx. London: Fourth Estate, 1999.

White, Elizabeth. The Socialist Alternative to Bolshevik Russia: The Socialist Revolutionary Party, 1921–1939. London and New York: Routledge, 2011.

White, Howard J. «1917 in the Rear Garrisons,» in Economy and Society in Russia and the Soviet Union, 1860–1930: Essays for Olga Crisp, edited by Linda Edmondson and Peter Waldron. New York: St. Martin’s Press, 1992.

_____. «Civil Rights and the Provisional Government,» in Civil Rights in Imperial Russia, edited by Olga Crips and Linda Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989.

White, J. D. «The Kornilov Affair: A Study in Counter Revolution,» Soviet Studies, 20/2 (1968): 187–205.

White, James D. «Early Soviet Historical Interpretations of the Russian Revolution, 1918–1929,» Soviet Studies, 37/3 (1985): 330–52.

White, John Albert. The Diplomacy of the Russo-Japanese War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964.

_____. The Siberian Intervention Princeton, NJ: Princeton University Press, 1950.

White, Stephen. The Origins of Detente: The Genoa Conference and Soviet-Western Relations, 1921–1922. New York: Cambridge University Press, 1985.

Widerkehr, Stefan. «Forging a Concept: ‘Eurasia’ in Classical Eurasianism,» paper presented at the 2007 Annual Soyuz Symposium, Princeton University, April 2007.

Wilbur, C. Martin. The Nationalist Revolution in China, 1923–1929. New York: Cambridge University Press, 1984.

_____. and How, Julie Lien-ying. Documents on Communism, Nationalism, and Soviet Advisers in China, 1918–1927: Papers Seized in the 1927 Peking Raid. New York: Columbia University Press, 1956.

_____. Missionaries of Revolution: Soviet Advisers and Nationalist China, 1920–1927. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

Wilcox, E. H. Russia’s Ruin. London: Chappell & Hall, 1919.

Wildman, Allan K. The End of the Russian Imperial Army, 2 vols. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980, 1988.

_____. «Officers of the General Staff and the Kornilov Movement,» in Revolution in Russia, Frankel, ed., 76–101.

Williams, A. R. Through the Russian Revolution. New York: Boni and Liveright, 1921.

Williams, Andrew J. Trading with the Bolsheviks: The Politics of East-West Trade, 1920–1939. Manchester: Manchester University Press, 1992.

Williams, B. J. «Great Britain and Russia, 1905–1907 Convention,» in British Foreign Policy under Sir Edward Grey, edited by F. H. Hinsley. New York: Cambridge University Press, 1977.

Williams, Beryl. The Russian Revolution, 1917–1921. Oxford: Basil Blackwell, 1987.

Williams, Robert C. «Russian War Prisoners and Soviet-German Relations, 1918–1921,» Canadian Slavonic Papers, 9/2 (1967): 270–95.

Williamson, Jeffrey G. «Globalization, Factor Prices and Living Standards in Asia before 1940,» in Asia Pacific Dynamism 1550–2000, edited by A. J. H. Latham et al. London: Routledge, 2000.

Williamson, Jr., Samuel. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. Houndmills and London: Macmillan, 1991.

Wilson, Keith, ed. Decisions for War, 1914. New York: St. Martin’s Press, 1995.

Wohlforth, William C. «The Perception of Power: Russia in the Pre-1914 Balance,» World Politics, 39/3 (1987): 353–81.

Wolfe, Bertram D. «Lenin and the Agent Provocateur Malinovsky,» Russian Review 5/1 (1945): 49–69.

_____. «The Influence of Early Military Decisions upon the National Structure of the Soviet Union,» American Slavonic and East European Review, 9/3 (1950): 169–79.

_____. Three Who Made a Revolution. New York: Dial Press, 1948.

_____. ed. Khrushchev and Stalin’s Ghost. New York: Praeger, 1957.

Woodruff, David. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

_____. «The Politburo on Gold, Industrialization, and the International Economy, 1925–1926,» in Lost Politburo Transcripts, ed. By Gregory and Naimark, 199–223.

Woodworth, Bradley. «Civil Society and Nationality in the Multiethnic Russian Empire: Tallinn/Reval, 1860–1914.» Phd diss., Indiana University, 2003.

Wortman, Richard. «Russian Monarchy and the Rule of Law: New Considerations of the Court Reform of 1864,» Kritika, 6/1 (2005): 145–70.

_____. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy, 2 vols. Princeton: Princeton University Press, 2000.

_____. The Crisis of Russian Populism. New York: Cambridge University Press, 1967.

Wright, Jonathan. «Locarno: a Democratic Peace?» Review of International Studies 26/2 (2010): 391–411.

Wu, Tien-wei. «A Review of the Wuhan Debâcle: The Kuomintang-Communist Split of 1927,» Journal of Asian Studies, 29/1 (1969): 125–43.

Yaney, George L. «Some Aspects of the Imperial Russian Government on the Eve of the First World War,» Slavonic and East European Review, 43 (1964): 68–90.

_____. «The Concept of the Stolypin Land Reform,» Slavic Review, 23/2 (1964): 275–93.

_____. The Systematization of Russian Government: Social Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711–1905. Urbana: University of Illinois Press, 1973.

_____. Urge to Mobilize: Agrarian Reform in Russia, 1861–1930. Urbana: University of Illinois Press, 1982.

Yanov, Alexander. The Origins of Autocracy: Ivan the Terrible in Russian History. Berkeley: University of California Press, 1981.

Yarkovsky, Jan M. It Happened in Moscow. New York: Vantage Press, 1961.

Yaroslavsky, E. Landmarks in the Life of Stalin. Moscow: Foreign Publishing House, 1940.

Yevtuhov, Catherine. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2012.

Young, Harry F. «The Misunderstanding of August 1, 1914,» Journal of Modern History, 48/4 (1976): 644–65.

Young, James. «Bolshevik Wives: A Study of Soviet Elite Society.» Phd diss., Sydney University, 2008.

Zabih, S. The Communist Movement in Iran. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1966.

Zagorsky, S. O. State Control of Industry in Russia During the War. New Haven, CT: Yale University Press, 1928.

Zamoyski, Adam. Warsaw 1920: Lenin’s Failed Conquest of Europe. London: HarperCollins, 2008.

Zamyatin, Yevgeny. «Comrade Churygin Has the Floor,» in The Fatal Eggs and Other Soviet Satire 1918–1963, edited by Mirra Ginsburg. New York: Grove, 1964.

Zeidler, Manfred. Reichswehr und Rote Armee 1920–1933: Wege und Statioinen einer ungewohnlkichen Zusammenarbeit, Munich: R. Oldenbourg, 1993; 2nd ed., 1994.

Zeman, Z. A. B. The Break-Up of the Habsburg Empire, 1914–1918. New York: Oxford University Press, 1961.

_____. ed. Germany and the Revolution in Russia 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. New York: Oxford University Press, 1958.

Zenkovsky, Serge. «The Tataro-Bashkir Feud of 1917–1920,» Indiana Slavic Studies, 2 (1958): 37–61.

_____. Pan-Turkism and Islam in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1967.

Zetkin, Klara. Reminiscences of Lenin. New York: International, 1934.

_____. et al. We Have Met Lenin. Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1939.

Zimmerman, Joshua D. Poles, Jews, and the Politics of Nationality: The Bund and the Polish Socialist Party in Late Tsarist Russia, 1892–1914. Madison: University of Wisconsin Press, 2005.

Zinov’ev, G. Zwolf Tage in Deutschland. Hamburg: C. Hoym Nachf. L. Cahnbley, 1921.

Zitser, Ernest A. The Transfigured Kingdom: Sacred Parody and Charismatic Authority at the Court of Peter the Great. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

Zohrab, Irene. «The Socialist Revolutionary Party, Kerensky and the Kornilov Affair: From the Unpublished papers of Harold W. Williams,» New Zealand Slavonic Journal (1991): 131–61.

Zuber, Terence. Inventing the Schlieffen Plan: German War Planning, 1871–1914. New York: Oxford University Press, 2002.

Zuckerman, Fredric S. The Tsarist Secret Police in Russian Society, 1880–1917. Basingstoke, Hampshire: Macmillan, 1996.

Выходные данные

Стивен Коткин

СТАЛИН

Том 1. Парадоксы власти. 1878–1928

Книги 1 и 2

Научное издание

Главный редактор издательства Валерий Анашвили

Научный редактор издательства Артем Смирнов

Выпускающий редактор Елена Попова

Дизайн обложки Сергей Зиновьев

Верстка Таухидя Файзуллина

Издательство Института Гайдара

125009, Москва, Газетный пер., д. 3–5, стр. 1

~

ИНСТИТУТ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ ИМЕНИ ЕГОРА ТИМУРОВИЧА ГАЙДАРА — крупнейший российский научно-исследовательский и учебно-методический центр.

Институт экономической политики был учрежден Академией народного хозяйства в 1990 году. С 1992 по 2009 год был известен как Институт экономики переходного периода, бессменным руководителем которого был Е. Т. Гайдар.

В 2010 году по инициативе коллектива в соответствии с Указом Президента РФ от 14 мая 2010 г. № 601 институт вернулся к исходному наименованию и ему было присвоено имя Е. Т. Гайдара.

Издательство Института Гайдара основано в 2010 году. Задачей издательства является публикация отечественных и зарубежных исследований в области экономических, социальных и гуманитарных наук, трудов классиков и современников.

Примечания

1

Имеется в виду книга: Kotkin S. Magnetic mountain: Stalinism as a civilization. Berkeley: University of California press, 1995. — Прим. науч. ред.

2

С. Коткин имеет в виду российское государство, существовавшее на определенной территории в различные периоды истории — Россия при царском правлении, СССР, современная страна. — Прим. науч. ред.

3

Kern, Culture of Time and Space (Полностью ссылки на источники приводятся в библиографии).

4

Rieber, «Stalin: Man of the Borderlands.»

5

Положение о военно-полевых судах; Rawson, «The Death Penalty in Tsarist Russia.»

6

Brewer, Sinews of Power.

7

Kotkin, «Modern Times.»

8

Pflanze, Bismarck, I: 82. То, что Бисмарку принадлежит знаменитое выражение «политика — это искусство возможного», которое якобы услышал от него Мейер фон Вальдек 11 августа 1867 г., не подтверждается прямыми источниками. (Оно цитируется в: Amelung, Bismarck-Worte; см. также: Keyes, Quote Verifier.) Но эта идея проходит красной нитью через все зафиксированные размышления Бисмарка.

9

Pflanze, Bismarck, I: 242.

10

Ibid., I: 81–5; Steinberg, Bismarck, 130–2.

11

Steinberg, Bismarck, 198.

12

Бисмарку была свойственна сверхъестественная неспособность мирно почивать на лаврах, и его неугомонность часто создавала ему ненужные неприятности, так как его беспрестанные тактические хитрости и уловки сокращали ему пространство для маневра. Самые большие проблемы ему принесла беспричинная борьба с немецкими католиками (Kulturkampf) — обременительное и сомнительное предприятие: Waller, Bismarck at the Crossroads.

13

Steinberg, Bismarck, 184, 241 (ссылка на Kolnische Zeitung).

14

Слова князя С. Н. Трубецкого, цит. по: Рябушинский. Великая Россия. Т. 1. С. 97.

15

Tucker, Stalin as Revolutionary. Критику этого подхода см. в: Suny, «Beyond Psychohistory.» Главным источником сведений о тумаках для сына, на которые не скупился пьяный Бесо, является: Iremashvili, Stalin und die Tragodie. Иремашвили, тоже уроженец Гори, учился со Сталиным в тифлисской семинарии, стал меньшевиком, а в октябре 1921 г. был выслан в Германию вместе с тремя дюжинами своих товарищей. Его книга представляет собой первый мемуарный рассказ о детстве Сталина и очерк психологии будущего диктатора. Понятно, что Такер в первом томе своей работы обращается к психологии отчасти с целью скомпенсировать недоступность источников. Во втором томе работы Такера Сталин изображается параноидальным правителем, отождествляющим себя с другими параноидальными правителями — главным образом с Иваном Грозным — и отбирающим из русской политической культуры элементы параноидального стиля правления: Tucker, Stalin in Power. Такер умер в 2010 г., не успев дописать запланированного третьего, финального тома своего труда.

16

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 14; Музей Сталина, 1955, 146, 1–11 (рассказ Елисабедашвили); Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 82–4. Сталин исчез — но потом вернулся и коллективизировал десятки миллионов голов скота.

17

«В старости он посылал им и кое-кому из старых товарищей пачки денег», — отмечал в отношении Сталина один из исследователей: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 8.

18

В сентябре 1931 г., узнав о том, что его бывший семинарский преподаватель истории, 73-летний Николай Махатадзе, сидит в Метехской тюрьме в Тбилиси, Сталин приказал Берии освободить его: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 76. Л. 113.

19

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 110. Исаак Дойчер, биограф не только Троцкого, но и Сталина, вслед за Троцким помещает Сталина на «полукочевую деклассированную обочину», то есть ставит его ниже настоящего интеллигента: Deutscher, Stalin, 24–6.

20

Montefiore, Young Stalin. Книга Монтефиоре читается как захватывающий роман.

21

Wheen, Karl Marx.

22

Montefiore, Young Stalin, 10.

23

Лишь последующий переезд в Москву Лаврентия Берии состоялся исключительно по воле Сталина, но Берия, в отличие от Сталина, сколотил на Кавказе громадный аппарат верных ему людей, которых — тоже в отличие от Сталина — он забрал с собой в Москву и внедрил во все сферы советского государства. [Саддам Хусейн был родом из Тикрита, города на севере Ирака. Придя к власти, окружил себя выходцами из этого города. Оппозиция утверждала, что страной правит «тикритская группировка». — Прим. науч. ред.]

24

Kun, Unknown Portrait, 74–5; Montefiore, Young Stalin, 3–16. В том, что касается ограбления на большой дороге, Эмиль Людвиг в своем интервью 1931 г. со Сталиным отмечал: «это был единственный вопрос, на который он не ответил — если не считать того, что он дал ответ, обойдя этот вопрос стороной»: Из беседы, в: Большевик. С. 42–43 [цит. в обратном переводе с англ.].

25

Некоторые из наиболее выдающихся мастеров биографического жанра считают заполнение лакун необходимым. См., например, рассуждения Гермионы Ли в: Lee, Virginia Woolf’s Nose.

26

В частности, утрачен архив грузинских социал-демократов: Van Ree, «The Stalinist Self,»263, n18 (где автор ссылается на личное сообщение Стивена Джонса, август 2006 г.).

27

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 219. См. также слова Бориса Иванова, товарища Сталина по сибирской ссылке, приведенные в: Tucker, Stalin as Revolutionary, 160–1.

28

Согласно анкете, заполненной Сталиным на IV конференции Украинской коммунистической партии в марте 1920 г., с 1902 по 1913 г. у него насчитывалось 8 арестов, 7 ссылок и 6 побегов. В том же году, в интервью для периодического издания шведских социал-демократов, Сталин утверждал, что у него было 7 арестов, 6 ссылок и 5 побегов. Эти несоответствия стали источником путаницы в его официальных биографиях: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 7. Это издание (2004 г.) имеет некоторые отличия от предыдущего (ОЛМА-пресс, 2002).

29

Школьные годы молодого Сталина совпали с царствованием Александра III (1881–1894), когда все начальные школы империи были переданы в ведение Священного синода с целью еще больше усилить влияние православной церкви в области образования: Исторический очерк развития церковных школ.

30

Rayfield, «Stalin as Poet»; И. Сталин. Стихи. М., 1997. С. 2.

31

De Lon, «Stalin and Social Democracy,» 169.

32

Service, Stalin, 27; King, Ghost of Freedom, 183–4.

33

Похлебкин. Великий псевдоним. С. 76; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 18.

34

Островский. Кто стоял за спиной Сталина?; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273; Rieber, «Stalin as Georgian: the Formative Years,» 18–44; Jones, Socialism. Список псевдонимов и кличек Сталина можно найти в: Smith, Young Stalin, 453–4. Список всех его «девушек» — к 1918 г. насчитывавший десять человек, не считая двух его жен, — содержится в: Montefiore, Young Stalin, xxviii.

35

Людвиг спросил диктатора, не стал ли он профессиональным революционером из-за того, что с ним дурно обращались в детстве. Сталин едва ли позволил бы выводить свою преданность революции из детских обид, но его заявление тем не менее похоже на правду: Из беседы, в: Большевик. 1932. № 8, переиздано в: Сталин. Сочинения. Т. 13. С. 104–123, на с. 113.

36

Mitchell, Maritime History.

37

Lieven, Empire, 204.

38

Blum, Lord and Peasant; Raef, Understanding Imperial Russia; Hoch, Serfdom and Social Control.

39

de Madariaga, Russia in the Age; Klier, Russia Gathers Her Jews.

40

Bushkovitch, «Princes Cherkasskii.»

41

Baddeley, Russian Conquest; Allen, «Caucasian Borderland,» 230; Gammer, Muslim Resistance.

42

Некоторые не ушли за границу, а поселились в северокавказских предгорьях: Дегоев. Кавказ и великие державы; Barrett, Edge of Empire; Breyfogle, Heretics and Colonizer; Jersild, Orientalism and Empire.

43

King, Ghost of Freedom, 140. Оставивший о себе недобрую память российский наместник на Кавказе генерал Алексей Ермолов (1771–1861), сетовавший на то, что «горы полны неуправляемых народов», одевался в местный костюм и окружал себя кавказскими вещами.

44

Авалон. Присоединение Грузии к России; Gvosdev, Imperial Policies. См. также: Allen, History of the Georgian People; и Atkin, «Russian Expansion,» 139–87.

45

Как писал один исследователь, «у грузин имелись причины быть благодарными русским за их правление»: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 3. К 1915 г. численность местного населения как в Закавказье, так и на Северном Кавказе, достигла 11,5 млн человек.

46

Lang, Last Years; Jones, «Russian Imperial Administration.» См. также: Suny, Georgian Nation, 70–3.

47

Зубов. Картина Кавказского края. Т. 1. С. 151; иностранец, еще раньше побывавший на Кавказе, называл Тифлис «вторым Петербургом»: Van Halen, Memoirs, II: 167.

48

О чертах Сталина как уроженца имперского приграничья см.: Rieber, «Stalin: Man of the Borderlands.»

49

Кавказ: справочная книга старожила. С. 60; Ажаваков. Город Гори; Сидоров. По России. С. 460–477; Горький. Праздник шиитов; Бухникашвили. Гори.

50

Мгалоблишвили. Воспоминания о моей жизни. С. 11, 14.

51

Гогохия. На всю жизнь запомнились эти дни. С. 7.

52

В феврале 1920 г. город был поврежден землетрясением. В изданном в 1927 г. путеводителе по Кавказу объемом более чем в 400 страниц на Гори отводится чуть более страницы, причем автор выделяет городские руины и знаменитые местные персики, но не говорит ни слова о том, что там родился Сталин: Батенина. Кавказ. С. 395–396.

53

Kun, Unknown Portrait, 19, n30.

54

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 24–25.

55

Montefiore, Young Stalin, 19 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Л. 143–146: М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили). В качестве официальной даты их свадьбы (в противоположность обручению) иногда называется май 1872 г. — эта дата фигурирует и у Монтефиоре (он ссылается на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213 [лист не указан], и: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 1. Л. 1). Но если они поженились в 1872 г., непонятно, почему он пишет: «через девять с небольшим месяцев после их свадьбы, 14 февраля 1875 г.» (p. 22). Официальная дата рождения матери Сталина в советских источниках тоже называлась разная — иногда ее относили к 1860 г. Судя по всему, она родилась как минимум двумя годами ранее, а в ее некрологе утверждалось, что это случилось четырьмя годами ранее (в 1856 г.) — явно для того, чтобы сделать ее чуть более зрелой к моменту свадьбы: 16-летней (если брак был заключен в 1872 г.) или 18-летней (если он был заключен в 1874 г.): Заря Востока. 8.06.1937.

56

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 24–25 (Елисабедашвили); Montefiore, Young Stalin, 21 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 15. Л. 2–15: неопубликованные «мемуары» Кеке). Воспоминания Кеке записал в августе 1935 г., когда ей было под восемьдесят, Л. Касрадзе. Согласно Монтефиоре, эти «новонайденные мемуары» пролежали «невостребованными» 70 лет. Островский ссылается на «беседу» с Кеке, которую он датирует маем 1935 г., в своей книге «Кто стоял за спиной Сталина?» (издание 2002 г.).

57

О свадьбах в Гори: Сулиашвили. Ученические годы. С. 24–28.

58

Montefiore, Young Stalin, 19–20 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 15. Л. 2–15: неопубликованные «мемуары» Кеке) [здесь и далее цитаты из англоязычных источников приводятся в обратном переводе с английского. — Прим. пер.].

59

Впоследствии Сталин решил считаться родившимся годом позже, не в 1878-м, а в 1879 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 61. Л. 1. Еще в конце 1920 г. он называл в качестве даты своего рождения 6 декабря 1878 г., но в 1922 г. один из его помощников «исправил» эту дату на 21 декабря 1879 г., которая и стала официальной: Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 134 (Товстуха). Почему Сталин отказался от прежнего года и дня своего рождения, остается неясно. Дискуссию о том, в каком году родился Сталин, см. также в: Kun, Unknown Portrait, 8–10, 60; и Rieber, «Stalin, Man of the Borderlands,» 1, 659.

60

Согласно некоторым непроверенным слухам, в 1875 г. у четы родилась девочка, прожившая неделю, но это не подтверждается никакими документами.

61

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 27–28.

62

Жуков. Воспоминания и размышления. Т. 3. С. 215.

63

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 3 (Абрамидзе-Цихитатришвили).

64

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 93 (ссылка на Дато Гаситашвили: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 8. Л. 196, 200); Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 30 (Елисабедашвили). См. также: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 23–47 (Гогличидзе); и Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 8–10.

65

Хуцишвили писал Сталину в 1939 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 722. Л. 51.

66

Лобанов. Сталин в воспоминаниях современников. С. 13–14 (Д. Папиашвили); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 53 (Александр Цихитатришвили); Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 26; Островский. Предки Сталина. «Бесо был очень своеобразным человеком, — вспоминал другой очевидец. — Он был среднего роста, смуглый, с большими черными усами и длинными бровями, выражение лица у него было строгое. Он ходил всегда мрачный»: РГАСПИ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 1. Л. 48 (Н. Тлашадзе). В музее Сталина в Гори экспонируется копия единственной известной фотографии Бесо, на которой он изображен в зрелых годах, но неизвестно, он ли это на самом деле [Цитата приводится в обратном переводе с английского].

67

Montefiore, Young Stalin, 25–8. Несмотря на то что Монтефиоре в целом следует словам Кеке о беспутном поведении Бесо, ссылаясь на ее «мемуары» (интервью), тем не менее он приводит факты и о «земных проказах» самой Кеке, противоречащие ее предвзятым утверждениям.

68

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 26–7. (Давришеви был сыном полицейского из Гори.)

69

Согласно сомнительным рассказам Серго Берия (сына Лаврентия), Кеке якобы сказала однажды бабушке Серго: «Я в молодости вела хозяйство в одном доме и, познакомившись с красивым парнем, не упустила своего»: Берия. Мой отец Берия. С. 37–38.

70

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 30–5.

71

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 88–89; Service, Stalin, 17. Сталин так и не приучился много пить; помимо этого, будучи в молодые годы неразборчивым в связях, с годами он ударился в демонстративное пуританство.

72

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 89 (цитируются «Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили»; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 13; Гори. Д. 287/1. Л. 2).

73

Сулиашвили. Ученические годы. С. 9–16.

74

«Яков рос озорным, неугомонным мальчиком, организатором забав ребятишек всей улицы», — вспоминала жена Свердлова: Свердлова. Яков Михайлович Свердлов [1976]. С. 60.

75

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 99 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 57); Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 37 (Гогличидзе).

76

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 37 (Елисабедашвили).

77

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 93–94 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 57, С. Гогличидзе); Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 13.

78

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 101 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 14–15: Е. К. Джугавшили, май 1935 г.). Согласно воспоминаниям Гогличидзе, Сосо вернулся в школу через две недели, что явно не соответствует действительности — с какой стати ему было оставаться в классе на второй год?

79

Правда. 27.10.1935. Мемуаристы расходятся во мнениях относительно того, когда Бесо забрал Сосо из школы. Например, Машо Абрамидзе, кормилица и соседка Сталина, вспоминала, что Бесо грозился забрать Сосо из школы, когда тот был во втором классе — то есть в 1891–1892 гг. — и что и ее муж, и Яков Эгнаташвили пытались отговорить Бесо от этого: Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 43–45.

80

Новое обозрение. 6.01.1891; Хоштария-Бросе. Очерки социально-экономической истории Грузии. С. 46–47.

81

Метехская крепость была построена в V в., но много раз разрушалась — в том числе в 1790-х гг. персидским шахом, после чего русские власти в 1819 г. перестроили ее в тюрьму. При советской власти она оставалась тюрьмой до 1934 г., когда в ней устроили Государственный художественный музей Грузинской ССР (а впоследствии — научно-исследовательский институт). В 1959 г. Метехская крепость была снесена.

82

Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 143–144.

83

С подачи учителя пения Гогличидзе, на которого часто ссылаются, когда речь заходит о «похищении» Сосо, и которому впоследствии ставили в заслугу школьные успехи Сосо, сложилось впечатление, что Бесо просто не мог смириться с учебой сына: «Виссариону не давала покоя мысль, что его сын ходит в училище и не изучает ремесло. И вот в один прекрасный день в Гори приехал Виссарион и отдал Coco на фабрику Адельханова» (Лобанов. Сталин в воспоминаниях современников. С. 20).

84

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 31.

85

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 45 (Гогличидзе).

86

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 5–6. Светлана, дочь Сталина от второй жены, знавшая в детстве Кеке, но не знавшая Бесо, впоследствии утверждала, что Сталин больше, чем на отца, «походил на свою мать»: Аллилуева. Двадцать писем к другу [1990]. С. 123.

87

Логинов. Тени Сталина. С. 56 (ссылка на Павла Русишвили). Русишвили впервые встретился со Сталиным весной 1938 г., на даче в Заречье в ближнем Подмосковье, в компании других грузин, включая Дату Гаситашвили и отца и сына Эгнаташвили, а также Берию. Сталин, войдя в дом, сказал по-грузински: «дай Бог здоровья всем, кто живет в этом доме» (Логинов. С. 60–61). Гаситашвили, который в Москве долго ждал приема у Сталина, жил в Гори в комнатке с железной кроватью (остальную часть скромного жилища занимали его сыновья).

88

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 94–95; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 669 (Капанадзе); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 14–15 (Е. Джугашвили, май 1935 г.).

89

Мгеладзе. Сталин. С. 242 (ссылка на Гурама Ратишвили, внука Якова Эгнаташвили).

90

Мохевцы — субэтнос грузин, жители исторической горной области Хеви. — Прим. науч. ред.

91

Lang, Modern History, 114–5; Tucker, Stalin as Revolutionary, 80–81; Montefiore, Young Stalin, 63.

92

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 18. Неизвестно, когда юный Сталин впервые прочел этот роман. В 1893 г., за год до его поступления в тифлисскую семинарию, Казбеги умер в грузинской лечебнице для умалишенных, не имея ни гроша за душой, но Чавчавадзе написал ему некролог, получивший большую известность.

93

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 14; Аллилуева. Только один год. С. 143; Alliluyeva, Twenty Letters, 153–4, 204.

94

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 49–50; об участии Сталина см.: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 86–88.

95

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 82; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 5; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 29–32, 48–50 (Б. Ивантер, А. Хаконов). «Эти Эгнаташвили были такими прославленными борцами, что о них знала вся Грузия, — якобы рассказывал будущий Сталин. — Но первым и самым сильным был Яков»: Montefiore, Young Stalin, 38–9 (ссылка на: Candide Charviani, «Memoirs» [неопубликованная рукопись], 3). Об уличной культуре Гори см.: Сулиашвили. Ученические годы. С. 41–46.

96

Smith, Young Stalin, 28–9 (ссылка на донесение российской полиции от августа 1909 г. из архивов Гуверовского института); Montefiore, Young Stalin, 57, 70. Об Армянском базаре в Тифлисе, рядом с Майданом, см. в: Надеждин. Кавказский край. С. 318–319.

97

И далее: «Я помню, мне было 10 лет, я был недоволен, что отец разорился и что придут плюсы для меня через 40 лет, я этого не знал. Но плюсы совершенно мною не заслуженные»: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1121. Л. 49–50 (Опубликовано в: Источник. 2001. № 2. С. 54–55).

98

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 96 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 1. Л. 228–229, 236–239: Петр Адамишвили).

99

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 36 (Елисабедашвили), 41 (Гогличидзе); Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Хабелашвили). Учителем языка у юного Сталина был Владимир Лавров.

100

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 41–42; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 7–8.

101

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 23–47 (Гогличидзе). Д. 54. Л. 202–215 (Котэ Чарквиани); Montefiore, Young Stalin, 43–4.

102

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 34 (Елисабедашвили).

103

Этот момент фигурирует не только в отечественных мемуарах сталинской эпохи, но и у эмигранта Иремашвили: Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 8. См. также: Сулиашвили. Ученические годы. С. 13.

104

Rank, Trauma of Birth; Horney, Neurotic Personality; Horney, Neurosis and Human Growth; Erikson, Young Man Luther; Tucker, «Mistaken Identity»; Tucker, «A Stalin Biography’s Memoir,» 63–81.

105

Товарищ Киров; Кострикова, Кострикова. Это было в Уржуме; Синельников. Киров.

106

Rayfield, Stalin and His Hangmen, 8.

107

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 109. В Грузии насчитывалось три семинарии; третья находилась в Кутаиси.

108

Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Григорий Глурджидзе).

109

Dawrichevy, Ah: ce qu’on, 47, 60. Отец Давришеви, полицмейстер, отправил его в 1-ю классическую гимназию в Тифлисе.

110

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? (2002). С. 197.

111

Cameron, Personal Adventures, I: 83. См. также: Wagner, Travels in Persia, II: 119.

112

Бадриашвили. Тифлис; Чхетия. Тбилиси. Согласно переписи 1897 г. население города составляло 159 590 человек, 47 тыс. из их числа были армянами, но к 1910 г. армян в Тифлисе уже было более 120 тыс. при общей численности городского населения в 303 тыс. человек, то есть более 40 %: Первая всеобщая перепись населения Российской империи. С. xi — xiv; Кавказ. Описание края; Suny, «Tiflis,» 249–82. Грузины составили большинство жителей города лишь в 1970 г.

113

В Тифлисе выходило шесть армянских, пять русских и четыре грузинские газеты: Багилев. Путеводитель по Тифлису. О выборах муниципальных органов в империи см.: Seton-Watson, Russian Empire, 662–3.

114

Москвич. Путеводитель по Кавказу. С. 246. Считается, что крепость Нарикала была построена персами в IV в., но она носит турецкое название, появившееся в монгольский период (в XIII в.); в 1827 г. крепость была разрушена землетрясением.

115

Baedeker, Russia: A Handbook, 465–71.

116

Анчабадзе, Волкова. Старый Тбилиси. С. 98–99. Утверждалось, что в Тифлисе «грек надует трех евреев, а армянин надует трех греков».

117

Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 66, 114–117; Хачапуридзе. Грузия во второй половине XIX века. С. 46–66; Suny, Georgian Nation, 124–43.

118

Rieber, «Stalin as Georgian: The Formative Years.»

119

Tucker, Stalin as Revolutionary, 89–90.

120

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 16–7. См. также: Гогохия. На всю жизнь запомнились эти дни. С. 14–15.

121

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 21, 29, 665. Эта тема удачно раскрыта в: Kun, Unknown Portrait, 26.

122

Kun, Unknown Portrait, 27 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4327, прошение от 3.06.1898).

123

Parsons, «Emergence and Development,» 268–9. Чавчавадзе был убит в 1907 г., и это преступление осталось нераскрытым.

124

Jones, Socialism, 52; Грузинский экзархат. Т. 4. С. 197–209; Кирион. Краткий очерк; Agursky, «Stalin’s Ecclesiastical Background,» 4.

125

Manuil (Lemeshchevskii), Die Russischen Orthodoxen Bischofe, II: 197–207 (p. 203); Махарадзе. Очерки революционного движения. С. 57–58; Lang, Modern History, 109. Филиппу Махарадзе, одному из руководителей недельной забастовки 1890 г., было дозволено закончить семинарию. Джибладзе был исключен. Ректором был Павел Чудецкий, а убившим его семинаристом — Иосиф Лагиашвили.

126

Цит. по: Souvarine, Stalin, 14–5.

127

Жордания. Моя жизнь. С. 11–15; Уратадзе. Воспоминания. С. 58–59.

128

Из заявления учащихся. С. 174–175; Махарадзе. Очерки революционного движения. С. 57–58.

129

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 112 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 52. Л. 198–199: И. Цинцадзе).

130

Rayfield, «Stalin as Poet»; Сталин. Сочинения. Т. 17. С. 1–6.

131

Перевод Т. Сикорской. См.: Rayfield, Literature of Georgia, 3rd ed., 182–3.

132

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 90 (Капанадзе).

133

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 125 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 176: Девдариани); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 128 (Паркадзе); Stalin und die Tragodie, 17. Иремашвили тоже входил в кружок Девдариани. Тот, ставший философом, был расстрелян в 1937 г. людьми Берии. Его рукопись «История грузинской мысли», судя по всему, пропала: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 49.

134

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 16–7. См. также: Education in Russia, 286–8.

135

De Lon, «Stalin and Social Democracy,» 170. Софрон Мгалоблишвили, выпускник Тифлисской семинарии, вернувшийся в 1870-е гг. в Гори, привез с собой запас книг на грузинском, de facto став хозяином библиотеки. Впоследствии он стал одним из основателей народнического кружка, в который в конце концов проникли полицейские осведомители; в 1878 г. члены кружка были арестованы. (Что не менее существенно, они на своем опыте выяснили, что крестьяне остаются глухи к агитации, исходящей от горожан): Мгалоблишвили. Воспоминания. С. 120. Кроме того, в Гори полиция разгромила и «военно-конспиративную организацию», поддерживавшую слабые связи с петербургскими народовольцами. Меньше привлекавший к себе внимание «кружок семинаристов», вдохновлявшийся примером «Земли и воли», просуществовал до 1890-х гг. В число его членов входили дети городских дворян и юноша крестьянского происхождения, Арсен Каланадзе, содержавший книжную лавку, двери которой были открыты для учеников церковно-приходской школы и семинарий: Г. Глурджидзе. Памятные годы. С. 18.

136

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 71.

137

Осенью 1898 г. инспектор Абашидзе записал: «Джугашвили Иосиф во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников пятого класса, несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство… обысками…»: Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 65, 84. См. также: Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Размадзе).

138

Из беседы; перепечатано (с дальнейшей редакторской правкой) в: Сталин. Сочинения. Т. 13. С. 104–123 (на с. 114). Об обысках см. также: Глурджидзе. Памятные годы. С. 20; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 66 (Вано Кецховели).

139

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 34.

140

Jones, Socialism, 51, 309, n11. См. также: Челидзе. Из революционного прошлого.

141

Manchester, Holy Fathers. Дети священников (поповичи) составляли 1 % всего населения империи.

142

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 185; Rieber, «Stalin as Georgian,» 34. Впоследствии Давиташвили эмигрировал в Лейпциг.

143

Утверждается, что в Гори Тарасей Мгалоблишвили организовал отряды ополчения для защиты крестьян: Мгалоблишвили. Воспоминания. С. 35–36, 37–39.

144

Jones, Socialism, 22–6.

145

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 201–202 (Елисабедашвили). Юный Сталин летом 1898 г. помогал Елисабедашвили готовиться к экзаменам.

146

В воспоминаниях сталинской эпохи Сталину приписывается роль Девдариани и наоборот: Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Размадзе).

147

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 139 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 181: С. Девдариани); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 665; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 21.

148

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 5–6.

149

Возможно, Ладо попал в «Третью группу» благодаря Александру Цулукидзе, вступившему в нее в 1895 г.: Берия, Бройдо. Ладо Кецховели. С. 9–10; Хачапуридзе. Грузия во второй половине XIX века. С. 66; В. Кецховели. Друзья и соратники товарища Сталина. С. 75–86.

150

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 272. Л. 67.

151

Каталог Тифлисской дешевой библиотеки. С. 15, 17. См. также: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 179 (Игнатий Ноношвили).

152

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 85 (Паркадзе); Уратадзе. Воспоминания. С. 15. О том, как Ладо ввел Сталина в подпольные круги, см.: Tucker, Stalin as Revolutionary, 89–90.

153

Riasanovsky, Teaching of Charles Fourier.

154

Маркс, Энгельс. Сочинения. 2-е изд. Т. 4. М.: Госполитиздат, 1955. С. 425, 427. [ «Манифест» был написан К. Марксом совместно с Ф. Энгельсом. — Прим. науч. ред.]

155

Malia, Alexander Herzen. См. также: Randolph, House in the Garden.

156

В России существовали три институциональные разновидности крестьянства: крепостные крестьяне, жившие на помещичьих землях, находившихся в частном владении (около 42 % всех крестьян), государственные крестьяне, жившие на арендуемых ими государственных землях (около 53 %), и придворные крестьяне, принадлежавшие непосредственно императорскому дому и имевшие более-менее промежуточный статус между статусом крепостных и государственных крестьян (около 5 %): Кабузан. Изменение в размещении населения России. См. также: Crisp, «State Peasants»; Deal, Serf and Peasant Agriculture.

157

Крестьяне получили возможность владеть землей в виде наделов, предоставляемых им общиной, которая коллективно отвечала за обязательные выкупные платежи за землю, поступавшие помещикам, в то время как леса (источник топлива) и луга (служившие для выпаса скота) остались во владении дворян, что служило для крестьян источником постоянного озлобления. Однако в какой степени отмена крепостного права привела к долгосрочным реальным изменениям в структуре владения земельными угодьями, остается предметом дискуссий: Gerschenkron, «Agrarian Policies»; Hoch, Serfdom and Social Control; Gatrell, Government, Industry, and Rearmament; Миронов. Государи и государственные люди. Государственные крестьяне в ходе проведенной в 1865 г. реформы получили такое же количество земли, но по более низкой цене.

158

Wortman, Crisis of Russian Populism.

159

Baron, Plekhanov; Baron, «Between Marx and Lenin»; von Laue, «The Fate of Capitalism in Russia.»

160

Marx and Engels, Selected Correspondence [1944], 354–5. См. также: Shanin, Late Marx.

161

Цензура. [Подробнее см.: Карл Маркс и царская цензура, в: Красный архив. 1933. Т. 56. С. 12. — Прим. науч. ред.]

162

Лядов. Зарождение легального и революционного марксизма. С. 107 и далее.

163

Жордания. Моя жизнь. С. 8–9, 13, 25, 27.

164

Горгиладзе. Распространение марксизма в Грузии. Т. 5. С. 472.

165

Махарадзе. Очерки революционного движения. С. 53, 72–73; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 141 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 124. Оп. 7. Д. 144. Л. 1–6).

166

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 130–131; Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 173–174.

167

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 195–197. Будущий тесть Сталина вполне справедливо относил его первый контакт с рабочими к 1898 г.: С. Аллилуев. Встречи с товарищем Сталиным. С. 154.

168

Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 174; Rieber, «Stalin as Georgian,» 35–9; Jones, Socialism, 71–5.

169

Jordania, «Staline, L’Écho de la lute»; Вакар. Сталин.

170

В октябре 1905 г., когда политические партии получили легальный статус, Струве участвовал и в основании Конституционно-демократической, или Кадетской, партии.

171

Струве. Исторический смысл русской революции и национальные задачи.

172

Из девяти делегатов съезда один умер в 1911 г., пятеро покинули Россию вскоре после революции 1917 г., один уехал из страны в 1922 г., а еще двое (включая Эйдельмана) были казнены во время сталинских чисток: Medish, «First Party Congress.»

173

Второй «учредительный» съезд, состоявшийся четыре года спустя в Белостоке — на территории русской Польши — окончился провалом.

174

Carr, Bolshevik Revolution, I: 6–7; Всесоюзная Коммунистическая партия (б) в резолюциях. 6-е изд. Т. 1. С. 7–10. Освободившись из сибирской ссылки в январе 1900 г., Ленин со своей молодой женой Надеждой Крупской — они поженились в июле 1898 г. — перебрался в Псков, но спустя несколько месяцев они эмигрировали в Германию: Service, Lenin, I: 80–1; Carr, Bolshevik Revolution, III: 3.

175

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 2, 157 и другие непронумерованные; Д. 60. Л. 1–4; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 84–85 (Талаквадзе); Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 140–141 (исключенным семинаристом был Василий Келбакиани).

176

ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 64. Л. 7 об.; Духовный вестник грузинского экзархата. 1899. № 12–13. С. 8; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 86.

177

Сталин написал об этом в 1932 г. в партийной анкете, и это утверждение было включено в партийный канон: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4350. Л. 1; Александров. Иосиф Виссарионович Сталин. С. 10; Ярославский. О товарище Сталине. С. 14; Исторические места Тбилиси. С. 29; Tucker, Stalin as Revolutionary, 91. Впоследствии мать Сталина пыталась взять вину на себя, утверждая, что она забрала сына из семинарии, потому что он заболел туберкулезом. На самом деле Кеке рассердилась из-за этого исключения: Smith, Young Stalin, 54 (ссылка на интервью, взятое у Кеке Г. Р. Никербокером: New York Evening Post, 1.12.1930); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 32. Л. 258–259 (Мария Кублидзе).

178

Эти заявления были сделаны в 1902 г. (в Батумской тюрьме), в 1910 г. (в Баку) и в 1913 г.: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? (ссылка на: ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 275; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 214. Л. 9об.); Montefiore, Young Stalin, 73 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 635; Ф. 71. Оп. 10. Д. 275).

179

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 84; Montefiore, Young Stalin, 70–3. Судя по всему, Абашидзе тщетно пытался добиться исключения Джугашвили еще осенью 1898 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 211–212 (Васо Каханишвили); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 141 (Гогохия); Заря Востока. 12.08.1936 (Гогохия); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 126–127 (Талаквадзе).

180

Абашидзе вследствие своих крайних прорусских взглядов в 1905 г. был отозван из Грузии. Он служил на Украине (в Подолии), в Туркестане и Крыму, где в 1914 г. стал корабельным священником на Черноморском флоте. В 1918 г. он отказался признавать восстановление автокефальной Грузинской церкви. В годы гражданской войны он поддерживал белых и армию Врангеля, эмигрировав в 1919 г. В конце 1920-х гг. он объявился в Киеве, где за много лет до этого (в 1896 г.) окончил духовную академию, и стал монахом-отшельником, взяв себе новое духовное имя — Антоний. Каким-то образом ему удалось пережить чистки, в ходе которых было уничтожено украинское духовенство, а затем и нацистскую оккупацию — он умер своей смертью в декабре 1943 г., вскоре после освобождения Киева Красной армией. Он был похоронен в Киево-Печерской лавре под мраморным надгробием: Manuil (Lemeshchevskii), Die Russischen Orthodoxen Bischofe, III: 27–8; Agursky, «Stalin’s Ecclesiastical Background,» 10.

181

Agursky, «Stalin’s Ecclesiastical Background,» 6 (ссылка на: Из воспоминаний русского учителя православной грузинской духовной семинарии. [М., 1907]); Дурново. Судьба грузинской церкви.

182

Kun, Unknown Portrait, 30.

183

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 73. Л. 153–154; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 62–66. Согласно некоторым сведениям, в 1900 г. грузинами были всего 50 из 300 учащихся семинарии, а в 1905 г. среди выпускников семинарии было лишь 4 грузина. Кутаисская семинария была закрыта в 1905 г.

184

В 1938 г. тетка мужа Паши отправила Сталину письмо, в котором писала о своей племяннице; 16 апреля 1938 г. это письмо было передано из НКВД Поскребышеву (В. Иванов). В письме специально упоминалось, что мать Сталина знала о существовании девочки и что темноглазая Паша живет в большой нужде после смерти своего мужа, ребенка и матери. Судя по всему, Паша пыталась попасть на прием к Сталину в марте 1938 г., передав в его секретариат снимки и копии писем, которые она отправляла ему на протяжении многих лет. Она жила в Саратовской области, но пропала после отъезда в Москву — несомненно, будучи арестованной: Илизаров. Тайная жизнь Сталина. С. 284–287 (ссылка на РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 775. Л. 9–13). Письмо тетки мужа Паши сохранилось в архиве Сталина. «Тов. Сосо в младшие годы питал симпатию к одной особе <…> но это у него длилось недолго», — в туманных выражениях вспоминал Георгий Елисабедашвили: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 15.

185

Гогохия. На всю жизнь запомнились эти дни. С. 13; Montefiore, Young Stalin, 72–3.

186

Один из мемуаристов утверждал, что когда семинария открылась после пасхальных каникул, Джугашвили уже не ходил на занятия, отбыв домой в Гори еще до начала экзаменационной сессии: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 381 (Талаквадзе); ГФ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 126–127.

187

Kun, Unknown Portrait, 32–3; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 146–147 (ссылка на: ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82. Л. 59; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 3–3 об.).

188

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 1–4; В. Кецховели. На заре создания партии рабочего класса, в: Заря востока. 17.07.1939. С. 3.

189

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 67. По утверждению Иремашвили, он пытался отговорить Джугашвили от ухода из семинарии, поскольку тем самым тот лишался шанса на поступление в университет, но Джугашвили не думал, что власти позволили бы ему учиться в университете, и вообще в любом случае избрал своей профессией революцию: Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 23–4.

190

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 164 (Елисабедашвили); Д. 12. Л. 28–29 (П. Давиташвили).

191

Montefiore, Young Stalin, 79; van Ree, «The Stalinist Self,» 266, ссылка на: Г. Елисабедашвили, Государственный музей И. В. Сталина в Гори, музейный фонд. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1955/146. Л. 1–11, 20–31 (на грузинском языке).

192

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 429. Л. 170 (Вано Кецховели); В. Кецховели. На заре создания партии рабочего класса; К истории фабрик и заводов Тбилиси; Бердзенишвили. Из воспоминаний; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 50–53.

193

Jones, Socialism, 91.

194

В. Кецховели. Друзья и соратники товарища Сталина. С. 75–86; Jones, Socialism, 71–2.

195

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 22; Вакар. Сталин; Tucker, Stalin as Revolutionary, 87–8.

196

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 240; В. Кецховели. Из воспоминаний о Ладо Кецховели, в: Заря востока. 17.08.1939. С. 3; Ладо Кецховели. С. 76, 109–110.

197

Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Китиашвили).

198

Montefiore, Young Stalin, 70 (по словам Анны Геладзе, кузины Кеке).

199

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 72. Л. 5; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 160; Rieber, «Stalin as Georgian,» 39; Галоян. Рабочее движение и национальный вопрос в Закавказье. С. 10–12.

200

Jones, Socialism, 70, 99.

201

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 161 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 245: Н. Л. Домбровский).

202

Ладо Кецховели. С. 24; Jones, Socialism, 100–1; Tutaev, Alliluyev Memoirs, 49–51.

203

Кроме того, в 1900 г. Сталин познакомился в Тифлисе с 32-летним Виктором Курнатовским, еще одним видным деятелем раннего революционного движения. Курнатовский был знаком с Лениным: Medvedev, Let History Judge, 30.

204

В 1938 г. Берия приписал авторство этой статьи Сталину и Кецховели. Впоследствии автором статьи, переведенной на русский как «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи», был объявлен один Сталин: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 11–31, на с. 27; Берия, Бройдо. Ладо Кецховели. С. 17–33. Кроме того, Сталин неправомерно претендовал на авторство первой (анонимной) передовицы «Брдзолы»: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 4–9; Deutscher, Stalin, 56–7; Jones, Socialism, 315.

205

Подпольная типография «Искра» в Баку (Материалы Вано Стуруа). С. 137–138; Енукидзе. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 24; В. Кецховели. Друзья и соратники товарища Сталина. С. 75–86; Лелашвили. Ладо Кецховели. С. 87–90; Jones, Socialism, 72–3. Существуют указания на то, что царская тайная полиция выплачивала премии за ликвидацию революционных типографий — что вело к преувеличению их численности, — но один из начальников тайной полиции утверждал, что он ликвидировал десять таких типографий и ничего не получил за это: Мартынов. Моя служба. С. 100, 313–314.

206

Макеев. Бакинская подпольная типография «Нина» (1901–1905). Т. 17. С. 90–109; Аренштейн. Типография ленинской «Искры» в Баку; Налбандян. «Искра» и типография «Нина» в Баку. Т. 24. С. 3–30; Саркисов. Бакинская типография ленинской «Искры».

207

Фаерман. Транспортировка «Искры» из-за границы и распространение ее в России в 1901–1903 гг. С. 54–92; Королева. Деятельность В. И. Ленина по организации доставки «Искры» в Россию (декабрь 1900 г. — ноябрь 1903 г.); Подпольные типографии ленинской «Искры» в России; В. Кожевникова. Годы старой «Искры».

208

Lih, Lenin Rediscovered; Carr, Bolshevik Revolution, I: 11–22; Ulam, The Bolsheviks, 160–216.

209

Аркомед. Рабочее движение. С. 81–84, на с. 84; Талаквадзе. К истории коммунистической партии Грузии. Т. 1. С. 62; Rieber, «Stalin as Georgian,» 39; Талаквадзе. К истории коммунистической партии Грузии. Т. 1. С. 62–63; Jones, Socialism, 106; van Ree, «Stalinist Self,» 267 (ссылка на ГАРФ. Ф. 102. Оп. 199. Д. 175. Л. 93). Судя по всему, возражения Сталина относительно приема рабочих в партию, выдвинутые в ноябре 1901 г., были спровоцированы выступлением Аркомеда (настоящее имя — С. А. Караджан). Первое издание книги Аркомеда вышло в 1910 г., когда он находился в эмиграции, но в издании 1923 г. (отличающемся от первого лишь добавлением ряда примечаний), вышедшем в Советском Союзе, он сумел ловко выступить с критикой в адрес Сталина, не называя его по имени.

210

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 10. Д. 273, 292. Заявления врагов Сталина, будто партийный суд изгнал его из Тифлисского комитета за интриги против Сильвы Джибладзе, не подтверждаются дошедшими до нас данными полицейского надзора, в которых отмечается, что Джугашвили не присутствовал на заседании Тифлисского комитета 25 ноября 1901 г., но ничего не говорится ни о каком исключении. Собственно говоря, Джугашвили, судя по всему, был кооптирован в Тифлисский комитет в ноябре 1901 г. (в качестве одного из девяти его членов): Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 169–173. О мнимом исключении см.: Вакар. Сталин; Jordania, «Staline, L’Écho de la lutte,» 3–4; Уратадзе. Воспоминания. С. 67. Особенно резкие претензии к Сталину выдвигал Сильва Джибладзе. В 1921 г., после того как большевистские силы вновь подчинили себе Кавказ, Джибладзе не отправился в эмиграцию, намереваясь организовать меньшевистское подполье. Он скоропостижно умер в феврале 1922 г., судя по всему, по причине слабого здоровья; его товарищи забрали его тело из «конспиративной квартиры», но оно было конфисковано большевистской тайной полицией Тифлиса. Утверждалось, что к этому был причастен Берия (который в то время служил в грузинской ЧК, возглавив ее в ноябре 1922 г.). Где находится могила Джибладзе, если она вообще существует, неизвестно: Уратадзе. Воспоминания. С. 278.

211

Tolf, The Russian Rockefellers. Манташев родился в Тифлисе и вырос в иранском Табризе: Эсадзе. Историческая записка об управлении Кавказом; Mostashari, On the Religious Frontier.

212

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 220–221.

213

Незадолго до того, в новогодние дни 1902 г., на механическом заводе произошел пожар, за которым последовала сперва небольшая, а затем и крупная стачка. Слухи о том, что это 24-летний Джугашвили устроил поджог у Ротшильдов, а затем воспользовался забастовкой для вымогательства денег на революционные цели в обмен на прекращение поджогов, являются вымыслом. На самом деле пожар у Ротшильдов потушили рабочие, но лишь начальство получило за это премии, что стало причиной негодования; кроме того, первая крупная забастовка состоялась на заводе А. И. Манташева, начавшись 31 января 1902 г., когда одному из рабочих урезали зарплату — якобы за разговоры на рабочем месте. 18 февраля 1902 г., когда требования бастующих в отношении условий труда и дисциплинарного режима были частично удовлетворены, завод Манташева возобновил работу.

214

Командующий войсками на Кавказе приказал провести внутреннее расследование об условиях жизни рабочих, что дало соответствующие материалы для историков: Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 137–138 (донесение от 28.03.1903).

215

Значительная часть рабочих Манташева, участвовавших в протестах, была депортирована в их родные села, многие из которых находились в Гурии (в Западной Грузии), что усилило размах крестьянских волнений, охвативших этот регион в 1902–1906 гг.: Jones, Socialism, 102, 129–58.

216

После начала забастовки военный губернатор Кутаисской губернии потребовал от рабочих выйти на работу, но они отказались. 32 человека были арестованы и приговорены к депортации. Другие рабочие пришли к тюрьме с пением песен и требованием либо освободить их товарищей, либо арестовать и всех остальных. Этих рабочих удалось хитростью заманить в казармы при пересыльной тюрьме. Страсти накалились, что привело к кровавым столкновениям: Батумская демонстрация. С. 9–11, 99–103 (Теофил Гогоберидзе), 177–202, 203–241 (на с. 207); Аркомед. Рабочее движение. С. 110–118.

217

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 199. Д. 175. Л. 47–48 [цит. в обратном переводе с англ.].

218

Не исключено, что в какой-то момент Джугашвили вернулся в Тифлис, на квартиру к своему другу Камо, чтобы тот помог ему организовать подпольную типографию. «Камо в этом деле был специалист», — восторгался Георгий Елисабедашвили: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 174–180; Жвания. Большевистская печать Закавказья. С. 70; Чулок. Очерки истории батумской коммунистической организации. С. 39–52. Из Батума в Тифлис Сталина, одетого в форму и фуражку проводника и с фонарем в руке, якобы тайно провез железнодорожный проводник Мшвиобадзе: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 655; Kun, Unknown Portrait, 4.

219

Van Ree, «The Stalinist Self,» 270 (ссылка на РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1931. Л. 11: воспоминания Тодрия); Батумская демонстрация. С. 98–99 (Тодрия).

220

Rayfield, Stalin and His Hangmen, 26; Kun, Unknown Portrait, 59; Аллилуева. Воспоминания. С. 37, 168.

221

Похлебкин. Великий псевдоним. С. 47–50. Монтефиоре, опираясь на мемуары, изображает Джугашвили «царьком Батумской тюрьмы, помыкавшим друзьями, терроризировавшим интеллигентов, подчинившим себе охрану и водившим дружбу с уголовниками»: Montefiore, Young Stalin, 103. Ср. с эмигрантскими мемуарами Уратадзе: «Когда <…> мы выходили на прогулку и мы все отдельными группами устремлялись в тот или иной уголок тюремного двора, он, Сталин, один ходил своими маленькими шагами взад и вперед, а если кто заговаривал с ним, раскрывал рот для своей холодной улыбки и, может быть, произносил несколько слов»: Уратадзе. Воспоминания. С. 68.

222

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 194; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 172 (перепечатано в: Сталин. Сочинения. Т. 17. С. 7–8).

223

Этим врачом был Григол Элиава. В начале 1903 г., ожидая отправки в ссылку, уже 25-летний Джугашвили мог быть призван в царскую армию, но получил освобождение от призыва благодаря заступничеству влиятельного друга семьи: Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 31.

224

Аллилуев. Пройденный путь. С. 109.

225

Окружавшая его атмосфера была еще сильнее отравлена тем, что в Тифлисе накануне его неожиданного возвращения прошли массовые аресты среди социал-демократов: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 212–216; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 537. Л. 21 (М. Успенский); Переписка В. И. Ленина. Т. 2. С. 114–115.

226

Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 71; Чулок. Очерки истории батумской коммунистической организации. С. 70–72.

227

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 214 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 4. Л. 53: Махарадзе; Ч. 1. Д. 6. Л. 231: Богучава); Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 218.

228

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 216 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 217: Сихарулидзе); Montefiore, Young Stalin, 123 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 22–26: Сихарулидзе; Д. 26. Л. 36–39: Сихарулидзе).

229

Аллилуев. Пройденный путь. С. 108–109.

230

Макиавелли. Государь.

231

Тун. История революционных движений в России.

232

Махарадзе. К тридцатилетию существования Тифлисской организации. С. 29.

233

Jones, Socialism, 183–4.

234

Davis, «Stalin, New Leader»; Davis, Behind Soviet Power, 14. Подробнее о работе Дэвиса см. главу 13. Роберт Такер в биографии Сталина справедливо подчеркивает марксистские убеждения Сталина, но абстрагирует и драматизирует его обращение в марксизм: «великой темой классовой борьбы… [служат ее представления] об обществе прошлого и настоящего как о грандиозном поле боя, на котором сцепились в смертельной схватке две враждебные силы — буржуазия и пролетариат». На самом деле, как объяснял сам Сталин, сама по себе жизнь в Российской империи делала многих молодых людей марксистами: Tucker, Stalin as Revolutionary, 115–21.

235

Первые две работы в «Сочинениях» Сталина были опубликованы в 1901 г. в «Брдзоле», правда, без подписи автора. Его первая опубликованная и подписанная работа, не считая его романтических стихотворений, датируется 1 сентября 1904 г.: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 3–55.

236

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 235–236.

237

О Ладо как о «старшем товарище» см. также: Енукидзе. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 5, 24; Rieber, «Stalin as Georgian,» 36–7.

238

Аллилуев. Мои воспоминания. С. 173–175; Болтинов. Из записной книжки архивиста. С. 271–275; Ulam, Stalin, 38. Сразу же после убийства Кецховели тюрьму посетил вице-губернатор. Насколько известно, тело Кецховели забрал для немедленного погребения отряд казаков: Берия, Бройдо. Ладо Кецховели. С. 201–218 (особенно с. 214).

239

Работа Берия, Бройдо «Ладо Кецховели» была издана на Кавказе в годы сталинского террора; Гулиев. Мужественный борец за коммунизм.

240

РГАКФД. Ед. хр. 15421 (1937).

241

Ascher, «The Coming Storm,» 150. Атташе, К. Кински, служил под началом посла Алоиса Лексы фон Эренталя (1854–1912).

242

Кабузан. Русские в мире.

243

Hughes, Peter the Great, 11.

244

Klyuchevsky, Peter the Great, 257, 262–5.

245

Цит. по: Bushkovitch, Peter the Great, 210, с небольшими исправлениями.

246

Peterson, Peter the Great’s Administrative and Judicial Reforms; Anisimov, Reforms of Peter the Great; Zitser, Transfigured Kingdom.

247

Предпринятая в 1730 г. попытка двух дворянских кланов ограничить власть царя — посредством выдвижения условий, на которых он восходил на престол — провалилась главным образом вследствие сопротивления со стороны других кланов: Waters, Autocracy and Aristocracy.

248

Hellie, «Structure of Russian Imperial History.» При Сталине обязанность несения службы, помимо государственных функционеров и офицеров вооруженных сил, была распространена также на директоров заводов, председателей колхозов, ученых, писателей, музыкантов и даже артистов балета.

249

Raeff, «Bureaucratic Phenomenon»; Raeff, «Russian Autocracy»; Cherniavsky, Tsar and People, 82–90; Taranovski, «The Politics of Counter-Reform,» ch. 5; Lieven, Aristocracy in Europe. Ле Донн утверждает, что в России все же сложилась правящая элита с соответствующим самосознанием: LeDonne, Absolutism and Ruling Class. См. также: Torke, «Das Russische Beamtentum.»

250

Цит. по: Yanov, Origins of Autocracy, vii.

251

Васильчиков. Воспоминания. С. 142–144, особенно с. 227–228; Lieven, «Russian Senior Officialdom,» 221.

252

Dickson, Finance and Government.

253

Robbins, «Choosing the Russian Governors,» 542; Robbins, Tsar’s Viceroys; Keep, «Light and Shade.»

254

Отчет по ревизии Туркестанского края. С. 38, 47; Khalid, Politics of Cultural Reform, 60. Представители славянских народов нередко ссылались в Туркестан в порядке наказания, и этот регион в итоге больше всего стал напоминать откровенную колонию. Царский режим стремился превратить Ташкент в витрину своей власти, но в конце XIX в. добраться из Лондона до Индии было, вероятно, проще, чем из Санкт-Петербурга до Туркестана.

255

Зайончковский. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX веке. С. 221–222; Троицкий. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке. С. 212–216; Rogger, Russia in the Age of Modernization, 49–50; Figes, A People’s Tragedy, 46. Формально говоря, врачи, университетские профессора, инженеры и многие другие лица свободных профессий считались государственными служащими, что влечет за собой неточность цифр и сопоставлений. Согласно другому подсчету, в 1900 г. в России на государственной службе состояло 524 тысяч человек: Freeze, «Reform and Counter-Reform,» 170–99 (p. 186). По некоторым сведениям, в 1912 г. в России один функционер приходился на 60 горожан и на 707 жителей села: Рубакин. Россия в цифрах. С. 64.

256

Hoetzsch, Russland, 270.

257

Hafner, Gesellschaft als lokale Veranstaltung. См. также: Starr, Decentralization and Self-Government.

258

Yevtuhov, Portrait of a Russian Province.

259

Половцов. Дневник. Т. 1. С. 477; Суворин. Дневник. С. 25, 327; Ламздорф. Дневник. С. 310. См. также: Rogger, Russia in the Age of Modernization, preface.

260

См. наблюдения Коковцова, цитируемые в: Lieven, «Russian Senior Officialdom,» 209 (ссылка на ЦГИАЛ. Ф. 1200. Оп. 16/2. Д. 1 и 2. С. 749); Lieven, Russia’s Rulers, 292. Дворянство боролось с системой экзаменов, учрежденной при Александре I; они были упразднены в 1834 г.

261

Татищев. Император Александр Второй. Т. 1. С. 140.

262

Baumgart, Crimean War; Stephan, «Crimean.»

263

Rieber, «Alexander II»; Rieber, Politics of Autocracy.

264

Милюков. Очерки по истории русской культуры. Т. 1. С. 145–149. О русском либерализме см.: Leontovitsch, Geschichte des Liberalismus; Fischer, Russian Liberalism; Karpovich, «Two Types of Russian Liberalism,» 129–43; Raeff, «Some Reflections»; Pipes, Peter Struve; Шелохаев. Русский либерализм.

265

Дневник П. А. Валуева. Т. 1. С. 181. В частности, царь опасался того, что парламент послужит орудием усиления польского дворянства.

266

Правилова. Законность и права личности; Wortman, «Russian Monarchy and the Rule of Law.» Государственный чиновник мог быть отдан под суд лишь с санкции его начальника: Коркунов. Русское государственное право. Т. 2. С. 552.

267

О долгосрочных последствиях неспособности принять конституцию и учредить законодательную власть в 1860-е и 1880-е гг. см. в: George F. Kennan, «The Breakdown of the Tsarist Autocracy,» в: Pipes, Revolutionary Russia, 1–15.

268

Макаров. Совет министров Российской Империи. С. 41.

269

Долбилов. Рождение императорских решений.

270

Chavchavadze, The Grand Dukes, 128.

271

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 57–74. См. также: Laporte, Histoire de l’Okhrana; Monas, The Third Section, 40–1; Hingley, The Russian Secret Police; Zuckerman, The Tsarist Secret Police; Ruud and Stepanov, Fontanka 16; Перегудова. Политический сыск России; Щеголев. Охранники и авантюристы.

272

Vasilyev, Ochrana, 41, 55, 57. На 1913 г. насчитывалось семь «черных кабинетов»: Кантор. К истории черных кабинетов. С. 93. Начальник дешифровального отдела охранки впоследствии служил в советской тайной полиции: Hoare, Fourth Seal, 57. Сотрудник киевской охранки Карл Зиверт изобрел способ вскрывать письма, не удаляя печати, который позже нашел применение в КГБ: Kahn, Codebreakers. Персонал «черного кабинета» в Тифлисе, ненадолго закрытого в 1905 г., составлял семь человек.

273

Дурново, ставший министром внутренних дел в конце 1905 г., нашел копию своего собственного перехваченного письма, в котором требовал, чтобы его почта не подвергалась просмотру: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 122. См. также: Gurko, Features and Figures, 109. Перлюстрация почты в России была формально запрещена и среди сотрудников «черных кабинетов» она была известна под зашифрованным названием. Но в 1908 г. они были разоблачены бывшим высокопоставленным служащим М. Е. Бакаем.

274

Daly, Autocracy Under Siege, 105. В самой многочисленной российской полицейской силе, жандармском корпусе, насчитывалось от 10 тыс. до 15 тыс. человек.

275

Monas, «The Political Police,» 164–90. Начальник московской охранки Зубатов внедрял современное делопроизводство, создавал архивы антропометрических данных и учреждал провинциальные филиалы. Он покончил с собой в 1917 г.: Жилинский. Организация и жизнь охранного отделения. С. 120.

276

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 167, n. 77.

277

Васильев пишет о некоем Светове, который в составе группы террористов прибыл в Петербург с намерением убить Николая II. Один из знакомых Светова был осведомителем охранки. Но несмотря на то, что замыслы Светова стали известны высшим полицейским чинам, он не был арестован. Полиция рассудила, что не все участники заговора могут быть известны охранке. Вместо этого полиция через кого-то предупредила Светова о том, что он раскрыт, в надежде спровоцировать и бегство всех заговорщиков и выследить их. Непосредственная угроза жизни императору была устранена и хотя некоторые из сбежавших в будущем могли совершить новые попытки политических убийств, полиция теперь по крайней мере была уверена, что знает их всех: Vasilyev, Ochrana, 71–2.

278

Vasilyev, Ochrana, 71–2; Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 221; Ruud and Stepanov, Fontanka 16, 125–51. Как объясняет Васильев, поскольку завербованные осведомители вели двойную жизнь, в какой-то момент они могли стать опасными, вследствие чего «полицейских должностных лиц нередко убивали работающие на них агенты, до того момента считавшиеся абсолютно надежными» (Ochrana, 77–8).

279

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 90–1. В 1905 г. была учреждена отдельная охрана, обеспечивавшая безопасность двора; намного более крупное Охранное отделение (охранку) никогда не называли охраной. Что касается Сталина, то он принимал не только начальников своих спецслужб, но и работавших на них убийц.

280

Pipes, The Degaev Affair. Первый официальный съезд единой Партии социалистов-революционеров состоялся лишь в декабре 1905 — январе 1906 г. в русской Финляндии: Слетов. К истории возникновения партии социалистов-революционеров. С. 76–78.

281

Levine, Stalin’s Great Secret; Smith, Young Stalin; Brackman, Secret File. Несмотря на напряженные усилия, кажется, ни Николаю Ежову, ни Лаврентию Берии не удалось найти убедительных документов, которые бы компрометировали Сталина как сотрудника охранки. В то же время другие — например, Роман Малиновский, — еще при жизни были разоблачены как люди, связанные с охранкой: Montefiore, Young Stalin, xxiii.

282

Троцкого обвиняли в том, что в 1905 г. он выдал полиции Петербургский совет, и в том, что он с 1902 г. был агентом охранки: Шульгин. Что нам в них не нравится. С. 281; Volkogonov, Trotsky, 40. Сталин не пользовался такими материалами — о которых ему доносили Ежов и Берия — для обличения Троцкого, возможно, для того, чтобы не привлекать внимания к аналогичным слухам в отношении себя самого. Под подозрение попадал и Яков Свердлов: Липатников. Был ли агентом охранки Свердлов? Впоследствии в связях с охранкой обвиняли и Каменева: Trotsky, Stalin, 221; Slusser, Stalin in October, 201–4.

283

Vasilyev, Ochrana, 96. См. также: Daly, Autocracy Under Siege, 117–23.

284

Как удачно резюмировал один исследователь, «Старый режим так и не сумел смириться с потребностями современной индустриальной экономики»: Gatrell, Government, Industry, and Rearmament, 326. Сопоставление царской экономики с другими экономиками см. в: Gregory, Russian National Income.

285

Gann, «Western and Japanese Colonialism,» на p. 502.

286

Kotkin, «Modern Times.»

287

Fridenson, «The Coming of the Assembly Line to Europe,» 159–75; Hounshell, From the American System to Mass Production.

288

Conant, Wall Street and the Country; Feis, Europe: the World’s Banker.

289

Davis, Late Victorian Holocausts.

290

Cotton, New India, 83.

291

Headrick, Tools of Empire.

292

А США десятикратно превосходили Россию объемом промышленного производства: Gregory, Before Command, 17–22.

293

Уильям Фуллер, задаваясь вопросом: «каким образом и почему русскому режиму с таким успехом удавалось обращать свои военные ресурсы в силу в XVIII и начале XIX в. и почему в дальнейшем его ждали такие неудачи в этом отношении», ищет ответа во внутрироссийских условиях. Но, по сути, ему следовало бы ссылаться на достижения других великих держав. Российские успехи и неудачи, в том числе и с военной точки зрения, всегда были относительными: Fuller, Strategy and Power, xiv.

294

Kingston-Mann, «Deconstructing the Romance of the Bourgeoisie.» В 1893 г. Даниельсон опубликовал под псевдонимом свой ответ, представлявший собой русскую интерпретацию Маркса: Николай-он. Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства.

295

Россия. Энциклопедический словарь. С. 192–209. В декабре 1903 г. британский премьер-министр Артур Бальфур отмечал очевидный факт: «Сильная сторона России — ее обширное население и невозможность захватить ее территории. Ее слабая сторона — финансы»: Neilson, Britain and the Last Tsar, 242.

296

В 1888 г. ежегодные расходы империи на Грузию оценивались в 45 млн рублей при поступлениях всего в 18 млн рублей: Кондратенко. Краткий очерк экономического положения Кавказа по новейшим официальным и другим отчетам. С. 77.

297

Hickey, «Fee-Taking»; van de Ven, «Public Finance.»

298

Crisp, Studies in the Russian Economy, 26–8; Babkov, «National Finances,» 184; Дмитриев. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. С. 157.

299

Fuller, Strategy and Power; Погребинский. Очерки истории финансов дореволюционной России. С. 176. В 1913 г. военные расходы составляли 30 % российских государственных расходов. В XVIII в., когда государство почти ничего не тратило на человеческий капитал (образование, здравоохранение и пр.), они составляли 60 %: Gatrell, Russia’s First World War, 8; Kahan, The Plow, 336.

300

Rieber, «Persistent Factors,» 315–59; Le Donne, Russian Empire and the World.

301

Daly, Autocracy Under Siege, 108–10; Спиридович. Записки жандарма. С. 81–82.

302

Спиридович А. И. При царском режиме, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 15. С. 141. См. также: Pipes, Russian Revolution, 4.

303

Schneiderman, Sergei Zubatov and Revolutionary Marxism.

304

Gregory, «Grain Marketings and Peasant Consumption»; Goodwin and Grennes, «Tsarist Russia.»

305

Сукенников. Крестьянская революция на юге России.

306

Jones, Socialism, 129–58; Shanin, Roots of Otherness, II: 103–7.

307

Борзунов. История создания транссибирской железнодорожной магистрали.

308

Westwood, History of Russian Railways; Westwood, Historical Atlas.

309

Marks, Road to Power, 35–41.

310

Сибирь и великая железная дорога. С. 211; Путинцев. Статистический очерк Томской губернии. С. 83–84. В 1880-е гг. в Сибири все еще добывалось 80 % российского золота, хотя ее доля снижалась.

311

Marks, Road to Power, 184, 217; McCullough, Path Between the Seas, 173, 610. Составители первых советских планов брали Транссибирскую магистраль за образец: Гриневецкий. Послевоенные перспективы русской промышленности. С. 62.

312

Канн. Опыт железнодорожного строительства в Америке и проектирование Транссиба. С. 114–136.

313

Кауфман. Черты из жизни гр. С. Ю. Витте; McDonald, United Government, 11–30.

314

Yaney, «Some Aspects of the Imperial Russian Government.»

315

Министерство внутренних дел; Министерство финансов, 1802–1902.

316

Министерство государственных имуществ (1837–1894) было преобразовано в Министерство земледелия и государственных имуществ (1894–1905), а затем в Главное управление землеустройства и земледелия (1905–1915). Формально отдельное Министерство земледелия существовало лишь во время войны (1915–1917).

317

Yaney, «Some Aspects of the Imperial Russian Government,» 74.

318

Kuropatkin, Russian Army, I: 139–40.

319

von Korostowetz, Graf Witte, 20.

320

Докладная записка Витте Николаю II; von Laue, Sergei Witte, 1–4; von Laue, «Secret Memorandum.»

321

Von Laue, «High Cost.»

322

Wcislo, Tales of Imperial Russia, p. 104–11.

323

Gurko, Features and Figures, 56–61; Wcislo, Tales of Imperial Russia, 144–53; Урусов. Записки. С. 588. См. также: Harcave, Count Sergei Witte.

324

Романов. Рецензия. С. 55.

325

Lieven, Russia’s Rulers, 139 (ссылка на: Новое время. 9.09.1915. С. 3).

326

Iswolsky, Recollections of a Foreign Minister, 121; Gurko, Features and Figures, 259.

327

Романов. Россия в Маньчжурии. С. 11, прим. 2; Geyer, Russian Imperialism, 186–219.

328

Malozemoff, Russian Far Eastern Policy. См. также: Schimmelpenninck, Toward the Rising Sun.

329

Williamson, «Globalization,» 20.

330

O’Rourke and Williamson, Globalization and History.

331

LaFeber, The Clash, 67; Aydin, Politics of Anti-Westernism in Asia, 81.

332

Gann, «Western and Japanese Colonialism,» р. 503.

333

Sergeev, Russian Military Intelligence, 31–52; Fuller, Strategy and Power 328–9. В 1899 г. один российский чиновник сетовал: «Если бы русские дипломаты были более бдительными и предприимчивыми, к моменту [китайско-японской] войны 1894–1895 гг., они могли бы заключить с Японией секретное соглашение о совместном разделе Дальнего Востока». Цит. по: Lensen, «Japan and Tsarist Russia,» p. 339, n. 9.

334

Westwood, Russia Against Japan, 22; White, Diplomacy of the Russo-Japanese War, 142–3; Nish, Origins of the Russo-Japanese War, 241–2.

335

Ferris, «Turning Japanese,» II: p. 129.

336

Ухтомский. Путешествие на Восток Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича; Shin, «The Otsu Incident.»

337

McDonald, United Government, 31–75; Esthus, «Nicholas II»; Gurko, Features and Figures, 264; March, Eastern Destiny, 173–84.

338

Koda, «The Russo-Japanese War.»

339

Вперед! 1.01.1905; Павлович. СССР и Восток. С. 21–35.

340

Николай отмечал в своем дневнике: «Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою». Дневник императора Николая II (1923). С. 201.

341

Lieven, Empire, 159.

342

Menning, Bayonets Before Bullets, 152–99; Nish, «Clash of Two Continental Empires,» I: 70.

343

Дневник императора Николая II (1991). С. 315.

344

Трусова. Начало первой русской революции. С. 28–30; Field, «Petition Prepared for Presentation to Nicholas II.»

345

Gapon, Story of My Life, 144, 180–8; Gurko, Features and Figures, 345; Galai, Liberation Movement in Russia, 239; Панкратова. Революция. Т. 4. С. 103, 811, прим. 112; Зашихин. О числе жертв Кровавого воскресенья; Ольденбург. История царствования императора Николая II. Т. 1. С. 265–266.

346

Цит. по: Askew, «An American View,» 43.

347

Савич. Новый государственный строй России. С. 11–14; Daly, Autocracy Under Siege, 168–9; Verner, Crisis of Russian Autocracy, 182–217.

348

Мартынов. Моя служба. С. 59.

349

Жордания. Моя жизнь. С. 44. За первые десять месяцев 1905 г. войска вызывались для восстановления порядка не менее 2699 раз (по сравнению с 29 такими случаями в 1900 г.).

350

Robbins, The Tsar’s Viceroys, 230–2 (ссылка на: И. Ф. Кошко. Воспоминания губернатора: Новгород, Самара, Пенза. [Пг., 1916]. С. 83–88). В июле 1904 г. кавказский генерал-губернатор Голицын был ранен террористами и ушел в отставку. Его сменил энергичный граф Илларион Воронцов, разводивший лошадей и вкладывавший деньги в добычу нефти. Впоследствии Воронцов, близкий к царю, был назначен наместником (эта должность была восстановлена). В 1905 г. Воронцов просил об отставке, но был вынужден остаться на своей должности (до 1915 г.).

351

Westwood, Russia Against Japan, 135, 153.

352

Тани Тосио в своей истории секретной войны возлагает вину на японскую разведку, в то время как Роберт Вэллиант воздает должное принятым в России мерам безопасности: Valliant, «Japan and the Trans-Siberian Railroad,» 299.

353

Fuller, Strategy and Power, 403–4; Steinberg, All the Tsar’s Men, 121.

354

Geyer, Russian Imperialism, 234–6.

355

White, Diplomacy of the Russo-Japanese War, 227ff.

356

Aydin, Politics of Anti-Westernism, 71–92 (p. 73: слова Альфреда Зиммерна из Оксфордского университета). См. также: Barraclough, Introduction to Contemporary History.

357

Motojiro, Rakka ryusui. Охранка перехватила его переписку и издала 10-копеечную брошюру «Изнанка революции: вооруженное восстание в России на японские средства» (СПб.: А. С. Суворин, 1906), освещавшую деятельность полковника. Акаси был отозван из Германии и поставлен во главе военной полиции в покоренной японцами Корее, где получил печальную известность в качестве организатора репрессий.

358

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1289. Л. 23.

359

Von Laue, Sergei Witte, 40.

360

Цит. по: Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 135. См. также: Чахвашвили. Рабочее движение. С. 63.

361

В число организаторов «красных сотен» на Кавказе, помимо Джугашвили, входили Миха Цхакая, Филипп Махарадзе, Михо Бочоридзе, Буду Мдивани и меньшевик Сильва Джибладзе: Талаквадзе. К истории Коммунистической партии Грузии. Т. 1. С. 143; Паркадзе. Боевые большевистские дружины в Чиатуре в 1905 году. С. 46–50. См. также: Montefiore, Young Stalin, 112; van Ree, «The Stalinist Self,» 275–6.

362

Предисловие к первому тому, в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 10; Т. 17. С. 622–637 (рассказ самого Сталина, конспективно записанный В. Д. Мочаловым на собрании в Кремле 28 декабря 1945 г.); Service, Stalin, 54–5 (где цитируются неопубликованные мемуары Сергея Кавтарадзе, написанные на грузинском); Tucker, Stalin as Revolutionary, 140–1.

363

Как понимает социал-демократия национальный вопрос? в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 32–55 (из «Пролетариатис Брдзола», сентябрь-октябрь 1904). См. также: Tucker, Stalin as Revolutionary, 140–1.

364

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 183. Л. 111. Цит. по: van Ree, Political Thought of Joseph Stalin, 69.

365

Впоследствии Рамишвили был убит в Париже советским агентом. См.: Chavichvili, Patrie, prisons, exil. Шавишвили (1886–1975) был социал-демократом, эмигрировавшим и работавшим в качестве журналиста на издания, связанные с Лигой Наций.

366

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 231–236 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 320. Л. 2–2 об.); Trotsky, Stalin, 59; Tucker, Stalin as Revolutionary, 104. Джугашвили входил в число двенадцати делегатов на первой конференции закавказских большевиков, состоявшейся в Тифлисе в конце ноября 1904 г. Делегаты создали отдельное «Кавказское бюро» (неясно, входил ли в него Джугашвили с самого начала) и обсуждали намеченную на апрель 1905 г. большевистскую конференцию в Лондоне, которую Троцкий называл «учредительным съездом большевизма». Четырьмя (большевистскими) делегатами в Лондоне от Кавказа были Каменев, Цхакая, Джапаридзе и Невский. Джугашвили остался в Чиатуре: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 226–227 (М. Чодришвили); Переписка В. И. Ленина. Т. 3. С. 215–222; Таратута. Канун революции 1905 г. на Кавказе; Москалев. Большевистские организации Закавказья Первой русской революции и в годы столыпинской реакции. С. 72; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 223.

367

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 649. Л. 361 (С. Ханоян. Заря востока. 24.01.1925); Оп. 1. Д. 938. Л. 5–8; Jones, Socialism, 122; Талаквадзе. К истории коммунистической партии Грузии. С. 119–120; Бибинейшвили. Камо. С. 70; Chavichvili, Patrie, prison, exil, 68–9, 71–9, 88–9, 92, 113, 116–7; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 231–236; van Ree, 271; Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 99–103.

368

Getzler, Martov, 219, ссылка на: Мартов. Вперед или назад? (Женева, 1904). С. 2.

369

Ленин. ПСС. Т. 6. С. 126–127.

370

Под позаимствованным у Бланки лозунгом «Кто владеет железом, тот владеет и хлебом» выходила ранняя социалистическая газета Муссолини Il Popolo d’Italia.

371

Lih, Lenin Rediscovered. Помимо многочисленных прорывных открытий Ли, он также показал, что в конечном счете Ленин недалеко ушел от Каутского, который писал в 1899 г.: «Социал-демократия — партия воинствующего пролетариата; она ставит своей целью просвещать его, учить, организовывать, расширять его политическое и экономическое влияние всеми возможными средствами, завоевывать все позиции, которые только можно завоевать, и таким образом наделить его силой и зрелостью, которые в итоге позволят ему захватить политическую власть и покончить с буржуазным строем» (p. 87–8).

372

Ulam, The Bolsheviks, 193–4.

373

Сапир. Федор Ильич Дан. С. 50–55. Помимо того что Федор Дан вместе с Мартовым помог Ленину в борьбе с Бундом, именно он тайно ввез в Россию первые экземпляры книги Ленина «Что делать?» (1902), спрятав их под фальшивым дном чемодана. Дан, впоследствии эмигрировавший, вплоть до 1940-х гг. считал большевизм и меньшевизм не враждебными, а дополняющими друг друга силами. См.: Liebich, «Menshevik Origins.» Бунду досталось и от полиции: с июня 1903 по июль 1904 г. было арестовано почти 4500 его членов. Minczeles, Histoire generale du Bund, 119.

374

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 21–3; Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 235; Tucker, Stalin as Revolutionary, 99, 133–7. «Если бы не Ленин, — рассуждал в старости сам Сталин, — то я пел бы в церкви и довольно неплохо, не зря же я семинарист». Разумеется, это было неправдой: Джугашвили бросил хор и семинарию задолго до того, как хотя бы услышал имя Ленина. Мгеладзе. Сталин. С. 82.

375

Himmer, «First Impressions Matter.» 26–30 ноября 1905 г. на конференции Кавказского союза Российской социал-демократической рабочей партии в Тифлисе собравшиеся говорили о необходимости объединения большевиков и меньшевиков и выбрали троих делегатов на грядущий V съезд партии: Джугашвили, Петра Монтина и Георгия Телия: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 185 (Г. Паркадзе). Съезд должен был пройти в Санкт-Петербурге, но массовые аресты членов Петербургского совета, произведенные 3 декабря министром внутренних дел Дурново, заставили перенести его в другое место: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 242–245.

376

В августе 1906 г. Ленин и Крупская перебрались в безопасную царскую Финляндию, откуда в декабре 1907 г. снова отправились в европейскую эмиграцию.

377

Сталин. О Ленине, в: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 52–64, на с. 54. См. также: Souvarine, Stalin, 82; Trotsky, Stalin, 69; Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 160, 212–3.

378

Medvedev, Let History Judge, 97. Точные обстоятельства создания Совета в 1905 г. остаются предметом дискуссий: Voline, Unknown Revolution; Trotsky, 1905 [1922]; Trotsky, 1905 [1971]. См. также: Самойлов. Первый совет рабочих депутатов.

379

Цит. по: Verner, Crisis of Russian Autocracy, 234; Переписка Николая II и Марии Федоровны. С. 167.

380

Максаков. Из архива С. Ю. Витте, Доклады С. Ю. Витте Николаю II. С. 107–143, 144–158; Gurko, Features and Figures, 396; Verner, Crisis of Russian Autocracy, 228–33; Витте. Самодержавие и земство. С. 211. В 1908 г. Витте якобы ответил на вопрос о политических изменениях, необходимых самодержавию: «В голове у меня конституция… а на сердце…» — и при этих словах он сплюнул. Pares, My Russian Memoirs, 184.

381

Всеподданнейшая записка Д. Ф. Трепова.

382

Mehlinger and Thompson, Count Witte, 29–46.

383

Витте. Воспоминания [1923–1924]. Т. 3. С. 17, 41–42; Pilenko, At the Court of the Last Tsar, 97; Записка А. Ф. Редигера о 1905 г., в: Красный архив. 1931. № 14. С. 8. Великий князь, первоначально выступавший за репрессии, впоследствии изменил свою точку зрения: Витте. Воспоминания [1960]. Т. 3. С. 22.

384

Свод законов Российской империи. Т. 1. С. 2; Савич. Новый государственный строй России. С. 24–25; Ascher, Revolution of 1905, II: 63–71.

385

Бородин. Государственный совет России; Юртаева. Государственный совет в России; Korros, A Reluctant Parliament; Gurko, Features and Figures, 22–3. В начале правления Николая II численность Государственного совета (составлявшая 35 человек) была увеличена примерно до 100 назначаемых членов, но сколько-нибудь активное участие в его работе принимало не более 40 человек, а царь не был обязан выслушивать их точку зрения. В целом за годы правления Николая II в Государственный совет было назначено около 215 человек, причем более двух третей из их числа жили за счет жалованья, не имея унаследованного состояния, то есть не были вполне независимыми.

386

McDonald, United Government, 83–6 (ссылка на: РГИА. Ф. 1544. Оп. 1. Д. 5. Л. 3–9 [Крыжановский], 270 [Витте]). См. также: Doctorow, «Introduction of Parliamentary Institutions.»

387

Brunck, Bismarck, 36.

388

О министерствах см.: Yaney, Systematization, 286–318. Всякий раз, как члены кабинета выступали на сессиях Государственной думы (или Государственного совета, игравшего роль верхней палаты), они начинали со слов «с соизволения императора», указывая на то, что даже информируя законодателей, император оказывал им милость.

389

Составителем манифеста был Алексей Оболенский, член Государственного совета: Юридический вестник. № 11/3. 1915. С. 39 (А. С. Алексеев).

390

Verner, Crisis of Russian Autocracy, 434; McDonald, United Government, 10.

391

Маслов. Аграрный вопрос в России. Т. 2. С. 159–160; Perrie, «Russian Peasant Movement.»

392

McDonald, «United Government,» 190–211. Витте, не имея формальных полномочий премьер-министра, благодаря своему мощному авторитету ухитрялся навязывать свою волю даже аморфному Комитету министров (распущенному в апреле 1906 г.).

393

Gerassimoff, Der Kampf, 67; Герасимов. На лезвии с террористами. Т. 2. С. 139–342 (на с. 183–184); Витте. Воспоминания [2000]. Т. 2. С. 288. Т. 3. С. 74–75, 619. По воспоминаниям Витте, этот дипломат представлял Испанию.

394

Судя по всему, Витте хотел назначить Дурново заместителем министра внутренних дел, но тот отказался: Урусов. Записки. С. 589–592; Gurko, Features and Figures, 180, 406, 411–2; Витте. Воспоминания [2000]. Т. 3. С. 71–72; Daly, Autocracy Under Siege, 173–4.

395

Мартынов. Моя служба. С. 59. Мартынов руководил московской охранкой с 1912 по 1917 г.

396

Santoni, «P. N. Durnovo,» 118–20; Ascher, Revolution of 1905, II: 22. Образцом для российских Основных законов 1906 г. послужили прусская и японская конституция, не предусматривавшие подлинного парламентского правления: Miliukov et al., Histoire de Russie, III: 1123–4; Doctorow, «Fundamental State Law.»

397

Герасимов. На лезвии. С. 52; Д. Н. Любимов. События и люди (1902–1906 гг.): РГАЛИ. Ф. 1447. Оп. 1. Д. 39. Л. 464; Белецкий. Григорий Распутин. № 22. С. 242; Gurko, Features and Figures, 410.

398

Николай II — императрице Марии Федоровне, 12 января 1906. С. 187.

399

Keep, Rise of Social Democracy, 251–2; Engelstein, Moscow 1905.

400

Панкратова. Революция. Т. 5. Ч. 2. С. 76–77 [цит. в обратном переводе с англ.].

401

Shanin, Roots of Otherness, II: 278–9.

402

Шестаков. Крестьянская революция. С. 50.

403

Ascher, Revolution of 1905, II: 157–8. Крестьяне, призванные в армию, фактически вновь становились крепостными: они не только подвергались тирании офицеров, но и были вынуждены работать в полях и сами делать себе одежду и снаряжение.

404

Fuller, Strategy and Power, 138–9.

405

Bushnell, Mutiny amid Repression. См. также: Fuller, Civil-Military Conflict, 144–55. В мае-июле 1906 г. восстания возобновились (всего их насчитывалось более двухсот), и старый строй снова казался обреченным.

406

Gurko, Features and Figures, 7. См. также: Daly, Autocracy Under Siege, 176; Lieven, Russia’s Rulers, 216.

407

Степун. Бывшее и несбывшееся. С. 304.

408

Loukianov, «Conservatives and ‘Renewed Russia,’» 776 (А. И. Савенко — Н. К. Савенко, 28.04.1914: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 987. Л. 608).

409

Верещак. Сталин в тюрьме; Tucker, Stalin as Revolutionary, 117. Доверия к этим воспоминаниям добавляет тот факт, что они датируются январем 1928 г., а не 1930-ми гг., и то, что они появились в эмигрантской публикации, а не в официальном советском издании.

410

Borges, «The New Czar.»

411

Gilliard, Thirteen Years.

412

Таганцев. Пережитое. С. 35–36; см. также: Kokovtsov, Out of My Past, 129–31.

413

М. А. Таубе. Воспоминания. С. 171. Рукопись, Бахметьевский архив, Колумбийский университет. Об институциональной структуре российского государства см.: Szeftel, Russian Constitution; McKean, Russian Constitutional Monarchy.

414

Маклаков. Первая Государственная дума. С. 59–117; Emmons, Formation of Political Parties, 21–88.

415

Mehlinger and Thompson, Count Witte, 313–29.

416

Вдобавок гигант Витте внешне был вылитым Александром III, чей портрет — носивший поразительное сходство с Витте — висел в кабинете Николая II как постоянный интимный упрек новому царю, не оправдавшему надежд его отца. Николай II впоследствии писал, что ощутил в душе «подлинно пасхальное умиротворение» при известии (в числе прочего) о смерти Витте. Хотя сам Витте говорил: «Я родился монархистом и надеюсь умереть таковым», он выражал сожаление о «всех… плачевных недостатках» Николая II: Ананьич, Ганелин. Опыт критики мемуаров С. Ю. Витте. С. 298–374 (на с. 299); Витте. Воспоминания [1960]. Т. 3. С. 336.

417

Бородин. Государственный совет России. С. 49; Aldanov, «Durnovó,» 39.

418

Интриги, связанные с назначением Столыпина на должность премьер-министра, до сих пор вызывают много вопросов, в: Русские ведомости. 1.07.1906. С. 2 (Милюков); Kokovtsov, Out of My Past, 146–56; Шипов. Воспоминания и думы о пережитом. С. 445–448, 457; Милюков. Вторая Дума. С. 226; Милюков. Воспоминания [2001]. Т. 1. С. 380; Ascher, P. A. Stolypin, 110–14.

419

Несмотря на ряд операций, вылечить это увечье не удалось: Ascher, P. A. Stolypin, 15.

420

Ascher, P. A. Stolypin, 44–6, 88–90, 94–6; Fallows, «Governor Stolypin,» 160–90; Waldron, Between Two Revolutions, 189, n30 (РГИА. Ф. 1276. Оп. 3. Д. 959. Л. 75).

421

Сидоровнин. Столыпин, жизнь и смерть. С. 197; Daly, Watchful State, 34.

422

Крыжановский. Воспоминания. С. 209–221.

423

Robinson, Rural Russia, 130; Hindus, Russian Peasant, 91–2.

424

Mehlinger and Thompson, Count Witte, 288–41.

425

Щеголев. Падение. Т. 5. С. 406, 411, 415 (Крыжановский); Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 115–23; Ruud and Stepanov, Fontanka 16, 111–6.

426

Waldron, Between Two Revolutions, 106–14.

427

Царь был обязан ежегодно созывать Думу всего на два месяца. Кроме того, имеются заслуживающие доверия указания на то, что премьер-министр Горемыкин, сменивший Витте, и Николай II втайне договорились о том, чтобы позволить Думе работать лишь до тех пор, пока она не дискредитирует себя в глазах общественности. Затем Дума была распущена — а Горемыкин отправлен в отставку: Verner, Crisis of Russian Autocracy, 332–4. Еще после того, как Дума была только что учреждена, Николай II в разговоре с германским послом заявлял по поводу самодержавия: «в недоразвитых странах невозможна иная система: толпа хочет, чтобы ею правила твердая и суровая рука… Здесь я хозяин». Rogger, Russia in the Age of Modernization, 19 (ссылка на: Seraphim, Russische Portrats, I: 250).

428

Ascher, P. A. Stolypin, 205–7. Согласно новому закону о выборах две трети коллегии выборщиков составляли представители дворянства и богатых купцов, а оставшуюся треть выбирали крестьяне, а также городские сословия и рабочие. В Думе не были представлены целые регионы империи, такие как Туркестан: Harper, New Electoral Law; Doctorow, «The Russian Gentry.» Судя по всему, Николай II рассматривал новый избирательный закон от 3 июня 1907 г. как первый шаг к восстановлению неограниченного самодержавия: Wortman, Scenarios of Power, II: 527.

429

Stockdale, «Politics, Morality and Violence.»

430

«Memorandum by Professor Pares respecting his Conversations with M. Stolypin,» in Lieven, British Documents on Foreign Affairs, VI: 180–4 (p. 183). См. также: Waldron, Between Two Revolutions, 58–62.

431

Цит. по: Klemm, Was sagt Bismarck dazu?, II: 126.

432

Steimetz, Regulating the Social; Beck, Origins of the Authoritarian Welfare State; Hennock, Origin of the Welfare State.

433

Kotsonis, Making Peasants Backward.

434

См. любопытную своеобразную интерпретацию в: Yaney, Systematization.

435

Витте. Воспоминания [2000]. Т. 1. С. 724 (письмо царю). См. также: Macey, Government and Peasant.

436

Gagliardo, From Pariah to Patriot, 238–42.

437

Карпов. Крестьянское движение. С. 94–97; Frierson, Aleksandr Nikolaevich Engelgardt’s Letters; Leroy-Beaulieu, Empire of the Tsars, II: 45–6; Кофод. Русское землеустройство. С. 23.

438

Pallot, Land Reform in Russia, 31.

439

Соответственно, говорить об общем «передовом» стиле управления было бы в высшей степени ошибочно: Scott, Seeing Like a State.

440

Ascher, P. A. Stolypin, 11 (слова С. Е. Крыжановского).

441

Yaney, «The Concept of the Stolypin Land Reform.»

442

Об экономической гибкости общины, отмечавшейся многими современниками, см.: Grant, «The Peasant Commune,» p. 334–6; Nafziger, «Communal Institutions»; Gregory, Before Command, 48–50. Около 80 % общин были «передельными»; в остальных, по большей части в польско-литовском приграничье, владение землей носило наследственный характер при наличии более удобных прав использования и существовании некоторых передаваемых прав. Ни в Прибалтике, ни в Сибири общин не было.

443

Atkinson, End of the Russian Land Commune, 71–100; Pallot, Land Reform in Russia; Дубровский. Столыпинская земельная реформа. Однако см. также: Blobaum, «To Market! To Market!».

444

Давыдов. Всероссийский рынок в конце XIX — начале XX вв. и железнодорожная статистика. См. также: Тарасюк. Поземельная собственность пореформенной России. Помимо этого, крестьянам не хватало лошадей: согласно оценке 1912 г. у 36,5 % крестьянских домохозяйств не имелось лошадей, у 40,4 % были одна или две лошади и лишь у 1,9 % имелось не менее четырех лошадей: Jasny, Socialized Agriculture, 147–9.

445

Chernina et al., «Property Rights.» Иногда общины, наоборот, неожиданно устраняли чересполосицу, выделяя своим членам землю крупными едиными участками: Yaney, Urge to Mobilize.

446

Dower and Markevich, «Do property rights in Russia matter?».

447

Аграрная реформа, объявленная в ноябре 1906 г., наряду с другими мерами была формально одобрена Думой и Государственным советом, а затем и царем в июне 1910 г.: Полное собрание законов Российской империи. Т. 30. Ч. 1. № 33743. С. 746–753. Законопроект о страховании рабочих был одобрен царем уже после смерти Столыпина.

448

Вследствие того, что согласно избирательному закону 1907 года дворяне, принадлежавшие к числу лиц свободных профессий (кадеты), лишились части голосов в пользу земельного дворянства из провинциальных земств, последнее получило возможность противодействовать попыткам Столыпина расширить рамки местного самоуправления и допустить в него другие сословия: Wcislo, Reforming Rural Russia. См. также: Weissman, Reform in Tsarist Russia.

449

Дякин. Столыпин и дворянство; Waldron, Between Two Revolutions, 115–77, 182–3; Бородин. Государственный совет России.

450

Elwood, Russian Social Democracy.

451

Lane, Roots of Russian Communism, 11–155, 21–8; Zimmerman, Politics of Nationality. В ноябре 1901 г. Тифлисский комитет официально стал грузинским отделением Российской социал-демократической рабочей партии, фактически объединившись с русской партией, но так никогда и не утратив своей обособленности. В Думе социал-демократов представляли преимущественно выходцы с Кавказа — ораторы Церетели, Зурабов, Махарадзе и Рамишвили: Jones, Socialism, 223; Kazemzadeh, Struggle for Transcaucasia, 187.

452

Emmons, Formation of Political Parties, 146–7.

453

Perrie, Agrarian Policy, 186. Эсеры утверждали, что «под постоянным влиянием» их партии находилось 350 тыс. человек: Radkey, Agrarian Foes, 61–3.

454

Rawson, Russian Rightists, 59, 62; Спирин. Крушение помещичьих и буржуазных партий. С. 167; Степанов. Черная сотня. С. 107–108.

455

Rogger, «Formation of the Russian Right: 1900–1906,» 66–94.

456

Lowe, «Political Symbols.» См. также: «Reactionary Politics in Russia»; Brock, «Theory and Practice.»

457

Brunn and Mamatey, World in the Twentieth Century, 891. Единственным аналогом того времени являлась наблюдавшаяся в конце XIX — начале XX в. мобилизация рабочих и низов среднего класса на уличные выступления и голосование за нужных кандидатов, проводившаяся под правыми знаменами в габсбургской Вене, столице еще одной многоязычной империи, также представлявшей собой династическую монархию и имевшей многочисленное еврейское население: Schorske, Fin-de-Siecle Vienna, 116–80. [Avant la lettre (фр.) — до появления названия. Имеется в виду, что термина «фашизм» в то время еще не существовало. — Прим. науч. ред.]

458

Любош. Русский фашист.

459

После публикации в петербургской газете дополненный вариант «Протоколов» был в 1905 г. издан в виде книги Сергеем Нилусом, сетовавшим, что никто не обратил на них серьезного внимания. Нилус остался в России после большевистской революции и в конце концов приобрел известность как издатель «Протоколов». Его неоднократно арестовывали, но всякий раз отпускали на свободу. Он умер в 1929 г.: Cohn, Warrant for Genocide, 90–8.

460

De Michelis, Non-Existent Manuscript. Эта информация опровергает прежние гипотезы о том, что пресловутые «Протоколы» были составлены при содействии охранки на основе французских антисемитских трактатов, толчком к сочинению которых послужили дело Дрейфуса (1890-е гг.) и первый международный Сионистский съезд, состоявшийся в 1897 г. в Базеле: Rollin, L’apocalypse de notre temps.

461

Rawson, Russian Rightists, 75–106, 172–224.

462

Правые подали пример в Киеве, польско- и еврейско-язычном городе, окруженном православной, украиноязычной глубинкой: там с помощью уличной агитации и избирательных урн они в 1906 г. взяли в свои руки городскую думу. Украиноязычные крестьяне с юго-запада страны посылали в качестве своих представителей в Государственную думу преимущественно русских (православных) националистов: Hillis, «Between Empire and Nation»; Meir, Kiev. О попытках самоорганизации консервативных сил в 1912–1913 гг. см.: Дьякин. Буржуазия. С. 54–55, 169–170.

463

Крыжановский. Воспоминания. С. 153–154.

464

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 278–80.

465

Красный архив. 1929. № 32. С. 180.

466

Ascher, P. A. Stolypin, 121–7, 173–4; Ascher, «Prime Minister P. A. Stolypin»; Geifman, Thou Shalt Kill, 99–100.

467

Rogger, Jewish Policies, 232; Lowe, Antisemitismus und reaktionare Utopie.

468

Rogger, «Russia,» 443–500.

469

Кузьмин. Под гнетом свобод. Т. 1. С. 170.

470

Loukianov, «Conservatives and ‘Renewed Russia’»; Newstad, «Components of Pessimism.»

471

Kokovtsov, Out of My Past, 164–5; Gurko, Features and Figures, 497–8; Ascher, P. A. Stolypin, 138–42; Lauchlan, «The Accidental Terrorist.»

472

Последний начальник царской охранки отрицал причастность к погромам, в то же время порицая алчных евреев, «которые просто не привыкли зарабатывать на жизнь иными средствами, помимо деловых предприятий и торговли»: Vasilyev, Ochrana, 101.

473

Rawson, Russian Rightists.

474

На съезде присутствовало 112 делегатов с правом голоса — 62 стоявших на меньшевистских позициях, 42 стоявших на большевистских позициях и представители Бунда и польско-литовских, латышских, украинских и финских социал-демократов. Грузины составляли четверть всех делегатов от меньшевиков, но они проявляли осторожность в отношении русских меньшевиков, подозревая их в неустойчивости. Jones, Socialism, 213.

475

По словам ведущего специалиста, именно в Грузии «социал-демократическое движение в Российской империи, существовавшее до 1917 г., достигло наибольших успехов»: Jones, Socialism, xi. Впоследствии Жордания утверждал, что на Кавказе социал-демократия была мультикультурным движением в большей степени, чем в других частях империи, но это неправда: Жордания. Моя жизнь. С. 38–39.

476

Эту позицию отстаивал и делегат от большевиков С. А. Суворин: Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. С. 339; Жордания. Моя жизнь. С. 34; Arsenidze, Nicolaevsky Collection, box 667, folders 4–5 (интервью с Арсенидзе, июль 1961 г.); Jones, Socialism, 63–4, 69, 95–6, 124. Арсенидзе был арестован в том же апреле 1906 г. — месяце, когда проходил IV съезд.

477

Впоследствии, когда Джугашвили превратился в Сталина и в диктатора, его сосед по номеру в стокгольмском отеле, русский большевик Клим Ворошилов вспоминал не суть каких-либо политических предложений этого грузина, а его способность наедине декламировать Пушкина, а также Шекспира, Гете и Уитмена в русском переводе. Кроме того, будущий Сталин запомнился Ворошилову в Стокгольме так: «коренастый, невысокого роста человек, примерно моих лет, со смуглым лицом, на котором едва заметно выступали рябинки — следы, должно быть, перенесенной в детстве оспы». Также Ворошилов не мог не вспоминать, что у стокгольмского Сталина были «удивительно лучистые глаза», а сам он был «сгустком энергии, веселым и жизнерадостным»: Ворошилов. Рассказы о жизни. С. 247. Ворошилов впервые написал неопубликованные мемуары об этих давних событиях в 1920-х гг.: РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 130; Оп. 1. Д. 240. См. также: Trotskii, Stalin, I: 112. Кроме того, Сталина выделяло то, что он, в отличие от Жордании или Орджоникидзе, не был родом из дворянской касты сельской западной Грузии: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 568–572.

478

Smith, Young Stalin, 197; Geifman, Thou Shalt Kill, 222–5.

479

Weissman, «Regular Police.» Кроме того, в российской деревне в 1889 г. был учрежден институт так называемых земских начальников; к ним тоже относились с открытым презрением: Беер. Комментарии.

480

В целом политические террористы за последние десятилетия существования царского режима убили и ранили не менее 17 тыс. человек: Geifman, Thou Shalt Kill, 21, 264, n. 57, 58, 59; Hoover Institution Archives, Boris I. Nicolaevsky Collection, box 205, folder «Lopukhin,» protocol 37: 59–66.

481

Спиридович. История большевизма в России. С. 120.

482

Geifman, Thou Shalt Kill, 249.

483

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 245 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 295. Д. 127; Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Collection, box 205, folder «Lopukhin,» protocol 37: 59–66). С 1825 по 1905 г. за политические преступления было казнено менее 200 человек. Крестьянам-переселенцам, отправлявшимся на восток, правительство предоставляло специальные крытые вагоны для перевозки скота и сельскохозяйственного инвентаря. Такие же «столыпинские вагоны», снабженные железными решетками, в советское время использовались для перевозки заключенных.

484

В. И. Ленин. Столыпин и революция, в: Социал-демократ. 18.10.1911. Опубликовано в: Ленин. Сочинения. 2-е и 3-е изд. Т. 17. С. 217–225.

485

Зарубежное отделение охранки в Париже было создано в 1884 г.; берлинское агентство существовало с 1900 по 1905 г.: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 103; Агафонов. Заграничная охранка; Patenaude, Wealth of Ideas. В 1901 г. в России насчитывалось всего 3900 внутренних ссыльных. В то время как в 1889 г. в самой России список лиц, в отношении которых полиция вела расследование, насчитывал всего 221 человека, к 1910 г. в нем уже числилось 13 тыс. человек: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 153 (ссылка на: Hoover Institution Archives, Okhrana Collection, box 157, folders 2–6).

486

Современный момент и объединительный съезд рабочей партии, в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 250–276, 410, прим. 74 (на с. 250–251).

487

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Гл. 1. Д. 43. Л. 154 (Александра Сванидзе-Монаселидзе).

488

В сентябре 1905 г. Джугашвили скрывался в Тифлисе у Сванидзе, но не исключено, что им приходилось прятать его и раньше: Kun, Unknown Portrait, 341 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651: Елисабедашвили). Сванидзе-отец зарабатывал на жизнь как железнодорожный рабочий, но у него имелась земля, а мать Като (Сепора) была родом из грузинских дворян; они послали Алешу учиться в Германию, что указывает на наличие у них определенных средств.

489

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 235 (ссылка на: Гори. Д. 287/1. Л. 8–9: М. М. Монаселидзе); Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 228; Tucker, Stalin as Revolutionary, 107; Аллилуев. Хроника одной семьи. С. 108.

490

По словам Пелагеи Онуфриевой, с которой Сталин, когда она еще была подростком, сошелся в вологодской ссылке, «он рассказывал мне о том, как сильно он любил ее и как тяжело ему было ее терять. „Я был настолько убит горем, — говорил он мне, — что товарищи отобрали у меня пистолет“»: Kun, Unknown Portrait, 117 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 547). Кроме того, Сталин якобы говорил своей дочери от второго брака Светлане, что Като «была очень милая и красивая: она растопила мое сердце»: Montefiore, Young Stalin, 159 (ссылка на магнитофонные записи интервью со Светланой, находящиеся во владении Розамунд Ричардсон).

491

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 253 (ссылка на: Гори. Д. 287/1. Л. 14: М. Монаселидзе; Д. 39/2. Л. 49–50: Бердзеношвили; Д. 146/2. Л. 61: Елисабедашвили; ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 39. Л. 36–37); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 43–44; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 1. Д. 275. Л. 31; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 155: А. Сванидзе-Монаселидзе; Montefiore, Young Stalin, 160 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 34. Л. 317–354: Монаселидзе).

492

Гегешидзе. Георгий Телия. С. 34–39.

493

«…среди рабочих, — писал в 1899 г. Ленин, — растет страстное стремление к знанию и к социализму, среди рабочих выделяются настоящие герои, которые — несмотря на безобразную обстановку своей жизни, несмотря на отупляющую каторжную работу на фабрике, — находят в себе столько характера и силы воли, чтобы учиться, учиться и учиться и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов, „рабочую интеллигенцию“». Ленин. Сочинения. 2-е и 3-е изд. Т. 4. С. 258 [Курсив С. Коткина, в 5-м издании — т. 4. С. 269. — Прим. науч. ред.].

494

Памяти тов. Г. Телия, в: Сочинения. Т. 2. С. 27–31 (Дро, 22.03.1907). Над могилой Телии выступил и Миха Цхакая, вскоре после этого вынужденный эмигрировать и уехавший в Женеву: Гегешидзе. Георгий Телия. С. 41–42.

495

Мы никогда не узнаем, многое ли Сталин позаимствовал из работы Телии и насколько сильно он мог повысить ее остроту. «Они писались частями, прямо здесь, у печатного станка, второпях, у меня на коленях, и передавались наборщику», — впоследствии утверждал Сталин. Илизаров. Тайная жизнь. С. 240–241. Первые четыре статьи Сталина из серии «Анархизм или социализм?» были напечатаны в «Ахали цховреба» («Новая жизнь») в июне и июле 1906 г. После того как эта газета была закрыта, все они по просьбе редакторов были переизданы на «общедоступном языке» в «Ахали дроеба» («Новое время») в декабре 1906 г. и январе 1907 г. Еще четыре статьи вышли в феврале 1907 г. в «Чвени цховреба» («Наша жизнь»), которая тоже вскоре закрылась, и еще четыре — в «Дро» («Время») в апреле 1907 г.: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 294–372; первоначальные варианты первых четырех статей приводятся в приложении (с. 373–392). Кроме того, Сталин «исправил» статьи, прежде чем включить их в свои «Избранные произведения», утверждая, что они были неприглаженными. См. примечания Василия Мочалова (28.12.1945): Сочинения. Т. 17. С. 625–626. Мочалов был заведующим сектора И. Сталина в ИМЭЛ, конфликтовавшим с директором ИМЭЛ В. С. Кружковым. В поиске оригиналов статей и в их переводе на русский также участвовал грузинский филиал ИМЭЛ. Гранки первого тома «Избранных произведений» Сталина с его пометками, сделанными цветным карандашом, на статье «Анархизм или социализм?» были найдены на даче в Кунцеве после его смерти. Сталин выбросил два предисловия — написанное редактором «Избранных произведений» и свое собственное: Илизаров. Тайная жизнь. С. 228 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 911. Л. 15; Д. 910. Л. 5об.).

496

Примерно в то же время вышло и второе, дополненное, издание язвительной брошюры Плеханова 1894 г. «Анархизм и социализм». Памфлет Плеханова был первоначально написан по-французски и переведен на немецкий, английский и русский (2-е изд.: М.: Изд. В. Д. Карчагина, 1906). Джугашвили в своих статьях не ссылается на Плеханова. Частным образом, в льстивом письме, отправленном за границу, Ленину, после того как Плеханов раскритиковал «Что делать?», Джугашвили писал: «Этот человек или совершенно рехнулся, или в нем говорят ненависть и вражда». Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 56–57. Впрочем, в 1938 г. Сталин велел переиздать работу Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»; сохранился экземпляр с пометками диктатора.

497

Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 297 [исправленный вариант], 375 [первоначальный вариант].

498

Там же. С. 314–316.

499

Там же. С. 331, 344–345, 348, 368.

500

Souvarine, Stalin, 109. Троцкий утверждал, что узнал о присутствии Сталина на том съезде лишь в 1935 г. из его биографии авторства Суварина (во французском издании): Trotsky, Stalin, 90.

501

Жордания. Моя жизнь. С. 53; Service, Stalin, 66.

502

По французской инициативе в 1865–1871 гг. обсуждались планы по учреждению единого европейского центрального банка и единой валюты, называвшейся «Европа», но британцы и немцы выступили против этих предложений. Вместо этого немцы в 1870-х гг. по примеру британцев перешли на золотой стандарт, к которому присоединились и прочие страны (Япония — в 1897 г.), что обеспечило конвертируемость валют и стабильность обменных курсов: Einaudi, Money and Politics.

503

Jablonowski, «Die Stellungnahme der russischen Parteien,» 5: 60–93.

504

Со стороны Великобритании примирению с Россией способствовало вытеснение «викторианцев» (родившихся в 1830–1840-х гг.), которых тревожило русское проникновение в Среднюю Азию, «эдвардианцами» (родившимися в 1850–1860-х гг.), достигшими зрелости уже после бисмарковского объединения Германии и ее последующего усиления: Neilson, Britain and the Last Tsar, 48–50, 267–88.

505

McDonald, United Government, 103–11.

506

Некоторые вопросы, которые не удалось решить, например о Тибете, были оставлены в подвешенном состоянии: Churchill, Anglo-Russian Convention; Williams, «Great Britain and Russia,» 133–47; Остальцева. Англо-русское соглашение 1907 года.

507

Bernstein, Willy-Nicky Correspondence, 107–8.

508

McDonald, United Government, 77–81. Текст мертворожденного договора впоследствии был опубликован в «Известиях» (29.12.1917). См. также: Nekliudov, «Souvenirs diplomatiques»; Bompard, «Le traite de Bjoerkoe»; Fay, «The Kaiser’s Secret Negotiations»; Фейгина. Бьеркское соглашение; Витте. Воспоминания [1922]. Т. 2. С. 476–481; Iswolsky, Recollections of a Foreign Minister, 40–3; Астафьев. Русско-германские дипломатические отношения.

509

Богданович. Три последних самодержца [1924]. С. 461.

510

Пашуканис. К истории англо-русского соглашения. С. 32; de Taube, La politique russe, 118. Пожалуй, из всех прочих известных правых единственным, кто полностью поддерживал осмотрительность Столыпина во внешней политике, был Дурново, прославившийся своей консервативной критикой внутренней политики. Но и он не вполне оценил того факта, что Столыпин — который даже не нес ответственности за внешнюю политику и военные дела (являвшиеся прерогативой царя), — в 1908 г. умело не допустил повторения предыдущего российского внешнеполитического провала.

511

Nash, The Anglo-Japanese Alliance; O’Brien, The Anglo-Japanese Alliance; Daniels et al., «Studies in the Anglo-Japanese Alliance.»

512

Coox, Nomonhan, 1–16.

513

Лондонский съезд Российской социал-демократической рабочей партии (Записки делегата), в: Сталин. Сочинения. Т. 2. С. 46–77 (на с. 50–51), впервые опубликовано в: Бакинский пролетарий. 20.06 и 10.07.1907.

514

Getzler, Martov, 124.

515

По словам Сосо Давришеви, бывшего тифлисского семинариста и сына священника из Гори (охранка долго путала его с Камо), для Джугашвили это был не первый и не последний опыт такого рода: Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 174–5, 177, 181, 213, 237–8.

516

Герасимов. На лезвии с террористами. С. 92.

517

Кроме того, кавказский военный губернатор сообщал, что за 1905–1906 гг. жертвами бандитов и убийц в тех краях стали 1239 убитых и примерно столько же тяжело раненных: Гейфман. Революционный террор. С. 21, 34–35, 228.

518

О причастности Сталина к этой экспроприации свидетельствует партийное дело Литвинова, разысканное Миклошем Куном: Kun, Unknown Portrait, 74–80. См. также: Montefiore, Young Stalin, 3–16 (где приводится ссылка в том числе и на неопубликованные мемуары Сашико Сванидзе, свояченицы Сталина), 178–91. Уцелевшие документы охранки о налете на Ереванской площади подверглись чистке: Бордюгов. Неизвестный Богданов. Т. 2. С. 120–142. Камо получил сведения о почтовом экипаже от другого почтового служащего, Гиго Касрадзе.

519

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 64–84 (Г. Ф. Вардоян); Перспективы. 1991. № 6. С. 51–57; Гейфман. Революционный террор. С. 163–164; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 257; Авторханов. Происхождение партократии. Т. 1. С. 183–186; РГАСПИ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 53. Камо провел в школе три года. О его восхищении Сталиным упоминается в позднейших воспоминаниях младшей сестры Камо Джаваир Хутулашвили: Kun, Unknown Portrait, 75; Перспективы. 1991. № 6. С. 51–57; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 257; Авторханов. Происхождение партократии. Т. 1. С. 183–186; РГАСПИ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 53. См. также: Уратадзе. Воспоминания. С. 130–132, 163–167; Smith, Young Stalin, 193–211; van Ree, «The Stalinist Self,» 275–6; van Ree, «Reluctant Terrorists?»; Montefiore, Young Stalin, 7 (ссылка на: Candide Charkviani, «Memoirs,» рукопись, p. 15).

520

Как гласит легенда, в какой-то момент среди мертвых тел и хаоса показалось, что налет провалился — но тут Камо, переодетый армейским офицером, проехал на своем фаэтоне сквозь дым, подобрал большинство мешков с банкнотами, а затем направил подбежавшего полицейского по ложному следу: Медведева-Тер-Петросян. Товарищ Камо. С. 130. Налетчики оставили в экипаже 20 тысяч рублей; один из кучеров пытался прикарманить еще 9500 рублей, но был пойман.

521

Wolfe, Three Who Made a Revolution, 393–4; Гейфман. Революционный террор. С. 164; Krupskaya, Reminiscences of Lenin, 155.

522

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 186.

523

Мартов. Спасители или упразднители? С. 22–23.

524

Бибинейшвили. Камо. С. 30–31, 371. Отважный Камо в дальнейшем регулярно находился под стражей в психиатрических лечебницах; в 1922 г., когда он ехал на велосипеде по Тифлису, его сшиб автомобиль, принадлежащий советскому учреждению. Он был слеп на один глаз (из-за взрыва одной из его собственных бомб в мае 1907 г.), что, возможно, стало одной из причин этого происшествия.

525

Не исключено, что Джугашвили выбирался за границу, где встречался с Лениным — в августе 1907 г. (в Штутгарте) и в январе 1908 г. (в Швейцарии).

526

Reiss, The Orientalist, 11–3; Hone and Dickinson, Persia in Revolution, 158–68.

527

Орджоникидзе. Борьба с меньшевиками. С. 42. Многие мусульманские рабочие были сезонниками-азербайджанцами, легально или нелегально прибывавшими в Баку из северных провинций Ирана: Alstadt, «Muslim Workers,» 83–91; Chaqueri, Soviet Socialist Republic of Iran, 24–25; согласно оценкам, приведенным в последней работе, от 20 до 50 % мужчин из северного Ирана в возрасте от 20 до 40 лет какое-то время работали за границей, главным образом на российском Кавказе.

528

Верещак. Сталин в тюрьме. С. 1306; Верещак. Окончание. С. 1308.

529

Царский режим сам настроил дашнаков против российского государства, в частности конфисковав в 1903 г. собственность Армянской церкви (которую Николай II был вынужден вернуть в 1905 г.): Suny, Transcaucasia, 166–7; Suny, Looking Toward Ararat, 48–9, 92.

530

Ответ на приветствия рабочих главных железнодорожных мастерских в Тифлисе, в: Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 174–175; Suny, «Journeyman for the Revolution.»

531

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 186, 192.

532

Montefiore, Young Stalin, 190–3 (ссылка на мемуары семейства Сванидзе и интервью с родственницей Сванидзе).

533

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 35; ГДМС. Ф. 87. Д. 1955–46. Л. 51–56 (Елисабедашвили). Главным источником сведений об этом браке издавна являлся эмигрант-меньшевик Иремашвили, утверждавший, что он присутствовал на похоронах Като, и называвший ее смерть переломным моментом, после которого у Сталина «не осталось никаких моральных тормозов»: Joseph Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 30–40.

534

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 18.

535

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 224; Deutscher, Stalin, 110.

536

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 272 (Сухова).

537

Дубинский-Мухадазе. Орджоникидзе. С. 92.

538

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 1. Д. 275. Л. 23; Smith, Young Stalin, 28–9; McNeal, Stalin, 336, n. 15; Kun, Unknown Portrait, 18. Светлана утверждает, что Бесо зарезали во время драки в кабаке, но не приводит никаких доказательств: Alliluyeva, Twenty Letters, 153, прим. В 1939 г. Сталин потребовал от тифлисской партийной организации не собирать никаких сведений о жизни Бесо.

539

Среди социал-демократов — считавшихся его товарищами — он был известен под пренебрежительной кличкой «левая нога Ленина»: Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 223.

540

О слабости революционных партий, несмотря на радикализм рабочего класса, см.: McKean, St. Petersburg.

541

Daly, Autocracy Under Siege, 117–23.

542

Азеф стал главой Боевой организации социалистов-революционеров. Согласно некоторым подсчетам, находясь на содержании у охранки, он организовал 28 успешных покушений на государственных должностных лиц; охранка так и не выяснила ни его мотивов, ни того, на чьей стороне он стоял на самом деле. В 1909 г. он бежал в Германию, оставив партию эсеров в полном замешательстве и испытывающей чувство полного провала. Имя Азеф стало метафорой всей царской системы: Nicolaevsky, Aseff; Schleifman, Undercover Agents; Geifman, Entangled in Terror; Daly, Watchful State, 81–109.

543

Biggart, «Kirov Before the Revolution»; Мостиев. Революционная публицистика Кирова; Кирилина. Неизвестный Киров.

544

Daly, Watchful State, 110–1.

545

Shukman, Lenin and the Russian Revolution, 126.

546

Щеголев. Падение. Т. 6. С. 176–177 (Н. Е. Марков).

547

Витте. Воспоминания [1960]. Т. 3. С. 274–275; Hosking, Russia, 479.

548

Jones, «Non-Russian Nationalities,» 35–63; Thaden, Russification in the Baltic Provinces; Weeks, Nation and State; Woodworth, «Civil Society»; Staliunas, Making Russians; Крыжановский. Воспоминания. С. 128. О несовместимости русского национализма с царским государством см.: Kappeler, Russian Empire, 238–42. Нечто очень похожее происходило во время вредоносной «мадьяризации» этнически разнородной венгерской половины Габсбургской империи после «компромисса» 1867 г., который привел к созданию дуалистической Австро-Венгерской монархии.

549

Steinberg, Bismarck, 3 (ссылка на: Karl Heinz Borner, Wilhelm I, deutscher Kaiser und Konig von Preussen: eine Biographie [Berlin: Akadamie, 1984], 221).

550

Коковцов. Из моего прошлого. Т. 1. С. 282–283.

551

McDonald, United Government, 10, 209, 213.

552

Rieber, Politics of Autocracy.

553

Gurko, Features and Figures, 30. Аналогичные замечания, сделанные тридцатью годами ранее, см. в: Stead, Truth About Russia, 199–200.

554

К. Кузаков — сын И. В. Сталина, в: Аргументы и факты. 1995. № 39. С. 12. История о крестьянке Матрене и ее незаконнорожденном сыне дошла до ушей Аллилуевых, от которых ее услышала Светлана: Alliluyeva, Only One Year, 330.

555

Громов. Сталин. С. 34–39.

556

В личных бумагах Сталина сохранилась фотография Пелагеи Онуфриевой и Петра Чижикова: Известия ЦК КПСС. 1998. № 10. С. 190. Чижиков умер вскоре после возвращения к своим родителям в 1912 г., когда ему было чуть больше 20 лет. Пелагея умерла в 1955 г.; ее муж Фомин был арестован.

557

Хью О’Бэйрн, давний служащий британского посольства в Петербурге, в июне 1911 г. сообщал в Лондон, что Столыпин «подавлен», а его положение «непрочно»: Neilson, Britain and the Last Tsar, 74. См. также: Chmielski, «Stolypin’s Last Crisis.»

558

Pipes, Russian Revolution, 183–91; Hosking, Russian Constitutional Experiment, 136; Щеголев. Падение. Т. 6. С. 252 (Гучков). Николай II в январе 1913 г. прекратил следствие в отношении служащих полиции, связанных с убийством Столыпина, включая А. И. Спиридовича.

559

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 321–347.

560

VI (Пражская) Всероссийская конференция РСДРП. О том, стала ли Прага в 1912 г. местом рождения отдельной большевистской партии, см.: Lars Lih, «1912.»

561

В число выбранных в состав ЦК в Праге входили Ленин, Зиновьев, Малиновский (агент охранки), Филипп Голощекин, Д. Шварцман и двое кавказских коллег Сталина, грузин Орджоникидзе и армянин Сурен Спандарян; кооптированы были Сталин и Иван Белостоцкий, к которым чуть позже прибавились Григорий Петровский и Яков Свердлов.

562

Уратадзе. Воспоминания. С. 234.

563

Этот момент развивается с приведением многочисленных примеров в: Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 248–9.

564

De Felice, Mussolini, 35n; de Begnac, Palazzo Venezia, 360; Balabanoff, My Life as a Rebel, 44–52.

565

Gregor, Fascist Persuasion, 49.

566

Gregor, Young Mussolini, 35; Falasca-Zamponi, Fascist Spectacle, 42–3.

567

Ленин. ПСС. Т. 21. С. 409. В ноябре 1914 г., после начала войны, Муссолини изменил свою позицию и объявил, что поддерживает участие Италии в войне, что привело к его исключению из Социалистической партии. Как он считал, интересы нации нельзя игнорировать.

568

В дополнение к пособию из закромов большевистской партии, выдававшемуся с 1912 г., Сталин получал гонорары за редкие публикации и помощь от Политического Красного Креста. И все же он писал едва ли не всем своим знакомым, прося присылать ему еду и одежду. «Как-то совестно писать, но что поделаешь — нужда заставляет, — обращался он в 1913 г. к своей любовнице Татьяне Славутинской. — У меня нет ни гроша. И все припасы вышли». Она прислала ему посылку, после чего он написал: «Я не знаю, как оплатить Вам, дорогая, милая — милая». Вскоре за этой просьбой последовала новая. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 5392. В 1920-е гг. Сталин отблагодарил ее, дав ей работу в секретном отделе ЦК — своей тайной вотчине. В 1937 г. ее дочь была посажена в тюрьму, ее зять казнен, а сама она (вместе с двумя внуками) изгнана из элитного Дома на набережной: Хлевнюк. Сталинское Политбюро. С. 307.

569

Kun, Unknown Portrait, 127–8; Trotskii, Stalin [1990], I: 192–3.

570

Письма П. Б. Аксельрода Ю. О. Мартову. Т. 1. С. 192–193.

571

Jones, Socialism, 221.

572

Melancon, The Lena Goldfields Massacre; Haimson, «Workers’ Movement After Lena.»

573

Montefiore, Young Stalin, 246 (ссылка на газету «Звезда» без указания номера).

574

Melancon, The Lena Goldfields Massacre, 155.

575

Mintslov, Petersburg, 111, 231; Rogger, Jewish Policies, 225; Богданович. Три последних самодержца [1990]. С. 493; Podbolotov, «Monarchists Against Their Monarch.» В 1903 г. офицеры белградского гарнизона ворвались в сербский королевский дворец и убили короля — на что обратили внимание русские правые. «Сознаться ли вам по секрету? — делился со своим дневником в 1905 г. Б. В. Никольский, один из лидеров русских черносотенцев и доверенное лицо Николая II. — Я думаю, что царя органически нельзя вразумить. Он хуже чем бездарен! Он — прости меня, Боже, — полное ничтожество!.. Нужно что-нибудь сербское»: Никольский. Из дневников. С. 77. «На монархические партии я не надеюсь, — писал московскому коллеге киевский профессор, исповедовавший правые взгляды (Ю. А. Кулаковский), — для того чтобы в них сказалась сила, нужно, чтобы был налицо монарх, а у нас какой-то жалкий кисель». Цит. по: Шевцов. Издательская деятельность русских несоциалистических партий. С. 26.

576

Назанский. Крушение великой России. С. 76–77.

577

Суворов. Трехсотлетие дома Романовых; Московские ведомости. 23.02.1913. С. 1; Wortman, Scenarios of Power, II: 439–80.

578

Сырцов. Сказание о Федоровской Чудотворной. Икону Федоровской Богоматери, известную также как Черная богородица, присвоила секта обновленцев, реставрировавшая ее в Москве в 1928 г. В 1944 г., когда обновленцы были распущены, икона снова оказалась во владении православной церкви; она по-прежнему находится в Костроме, хотя большевики и взорвали костромской Успенский собор, изначально служивший ее домом.

579

Семенников. Монархия перед крушением; Щеголев. Падение. Т. 4. С. 195–196.

580

Российская государственная библиотека, отдел рукописей (РГБ ОР). Ф. 126 (Киреевых-Новиковых).К. 13 (Дневник А. А. Киреева, 1900–1914). Л. 131. Через несколько лет Киреев продолжит эту тему: «Государь <…> непостоянен в такой степени, что полагаться на него невозможно». РГБ ОР. Ф. 126.К. 14. Л. 343 об. (22.12.1908) [обе цитаты приводятся в обратном переводе с англ.]. См. также: Елпатьевский. Воспоминания. С. 264.

581

Wortman, Scenarios of Power, II: 464, 466 (Иван Толстой).

582

Ананьич, Ганелин. Николай II; Lieven, Nicholas II; Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 1–37; Warth, Nicholas II.

583

Rogger, Russia in the Age of Modernization, 22–3.

584

Ремнев. Самодержавное правительство. С. 6, 471.

585

Защитники Витте впоследствии справедливо указывали, что он был предтечей Столыпина, предложив избавить крестьян от общины и наделив их частной собственностью и гражданскими правами, но эти защитники нередко забывают о том, что после того, как Столыпин предложил соответствующие законы, Витте выступал против них в Государственном совете. Сравнение Витте и Столыпина см. в: Struve, «Witte und Stolypin,» III: 263–73.

586

По словам британского профессора Бернарда Переса, услышавшего об этом в декабре 1911 г.: «Papers Communicated by Professor Pares, December 23, 1911,» in Lieven, British Documents on Foreign Affairs, VI: 185–8 (p. 187).

587

Горячкин. Первый русский фашист.

588

McDonald, «A Lever Without a Fulcrum,» 268–314.

589

Зато фашизм процветал среди русских эмигрантов. Из обширной литературы на эту тему см., например: Марков. Войны темных сил. Марков (младший из двух братьев Марковых, заседавших в Думе), страстный антисемит, стал нацистом.

590

Rogger, Jewish Policies, 190.

591

Daly, Watchful State, xi (ссылка на: А. Блок. Последние дни старого режима, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 4. С. 13).

592

Режим «находился в опасном положении, — объяснял один бывший заместитель министра внутренних дел. — В обычное время ни одно правительство не должно прибегать к методам, используемым революционерами, так как в его руках такие методы становятся обоюдоострым оружием»: Gurko, Features and Figures, 437.

593

В Великобритании с ее правовым государством переход от сильно ограниченного избирательного права (распространявшегося лишь на лиц мужского пола, обладавшего собственностью) к избирательному праву для всех мужчин занял 80 лет, с 1832 по 1912 г.

594

John Channon, «The Peasantry in the Revolutions of 1917», in Frankel, Revolution in Russia, p. 117.

595

Kurzman, Democracy Denied.

596

Зинаида Гиппиус записывала в своем дневнике в августе-сентябре 1915 г.: «Правые — и не понимают, и не идут, и никого никуда не пускают. Средние — понимают, но никуда не идут, стоят, ждут (чего?). Левые — ничего не понимают, но идут неизвестно куда и на что, как слепые». Гиппиус. Синяя книга. С. 32.

597

Наши цели [без подписи], в: Правда. 22.04.1912. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 2. С. 248–249.

598

Souvarine, Stalin, 133.

599

Ленин. ПСС. Т. 48. С. 162.

600

Medvedev, Let History Judge, 820–1.

601

Эта работа в следующем году была издана отдельной брошюрой (СПб.: Прибой, 1914); в сильно исправленном виде она напечатана в: Сталин. Сочинения. Т. 2. С. 290–367. См. также: Фельштинский. Разговоры с Бухариным. С. 10.

602

По состоянию на апрель 1912 г. на содержании у одной только московской охранки находилось около 55 революционеров: Смирнов. Репрессированное правосудие. С. 101–103.

603

Wolfe, «Lenin and the Agent»; Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 254; Vladimir Ilyich Lenin, «Deposition in the Case of R. V. Malinovsky: Protocols of 26 May 1917, N. A.,» in Pipes, Unknown Lenin, 35; Elwood, Roman Malinovsky.

604

Лучинская. Великий провокатор Евно Азеф; Geifman, Entangled in Terror. Азеф, в 1909 г. разоблаченный как агент охранки, бежал в Германию, где до 1917 г. находился в заключении, а через год после освобождения умер — как считается, от болезни почек.

605

Выступление Н. И. Бухарина. С. 78. В романе Г. К. Честертона «Человек, который был Четвергом» (1908) семеро анархистов, избравших в качестве кличек дни недели, замышляют взорвать Брайтонский пирс, но в итоге все они оказываются полицейскими агентами.

606

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 194.

607

Smith, «Monarchy Versus the Nation.»

608

Сотрудники российского министра иностранных дел жили в мире, далеком от вспышек социальной ненависти, вызывавших такой страх у Дурново: Gurko, Features and Figures, 481–562 (где речь в том числе идет о А. П. Извольском и С. Д. Сазонове).

609

Дурново — Плеве, в: Д. Н. Любимов. События и люди (1902–1906). РГАЛИ. Ф. 1447. Оп. 1. Д. 39. Л. 461 (цит. в обратном переводе с английского).

610

Новое время. 26.04.1912; Aldanov, «Durnovó», 39–40; Lieven, «Bureaucratic Authoritarianism». Послужной список Дурново (РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 190. Л. 82–109) см. в: Из глубины времен: альманах. 1995. № 4. С. 151–165. См. также: Бородин. П. Н. Дурново; Шикман. Деятели отечественной истории; Глинка. Одиннадцать лет в Государственной думе. Столыпин и Дурново стали врагами практически сразу же после того, как познакомились в 1904 г.: Ascher, P. A. Stolypin, 48–9.

611

По словам Владимира Гурко, заместителя Дурново, он «выделялся среди государственных деятелей той эпохи, включая Витте, своей отличной осведомленностью, независимыми идеями, отвагой при выражении своей точки зрения и пониманием событий, приличествующими ответственному политику»: Gurko, Features and Figures, 413–5.

612

McDonald, «The Durnovó Memorandum».

613

Lieven, Russia and the Origins, 5.

614

Кроме того, Дурново понимал, что война окажется затяжной, предугадал, к каким лагерям присоединятся Италия, Турция и балканские государства, и даже предвидел, что определенную роль сыграют Япония и США. Докладная записка Дурново была найдена большевиками среди бумаг Николая II и опубликована в 1922 г. Евгением Тарле: Записка П. Н. Дурново Николаю II. См. также: Тарле. Германская ориентация и П. Н. Дурново. Витте позволял себе бесцеремонно писать Николаю II о военном поражении во время Русско-японской войны: Dillon, Eclipse of Russia, 294–5 (где приводится ссылка якобы непосредственно на копию письма, полученного автором от Витте).

615

Ленин. Детская болезнь «левизны» в коммунизме. Пг., 1920. Цит. по: ПСС. Т. 41. С. 3–90 (на с. 10).

616

По сообщению М. Ф. фон Коттена, еще до войны, в 1913 г., элиты были охвачены массовым страхом перед возможностью того, что «призрак 1905 года стал бы вновь реальностью»: Корбут. Учет департаментом полиции опыта 1905 года. С. 219. В апреле 1914 г. граф В. В. Мусин-Пушкин, подводя итог царившим при дворе настроениям, писал своему тестю, что «большинство буржуазных кругов проникаются революционными идеями, и в провинции это дает о себе знать еще сильнее, чем в столице. Недовольство испытывают решительно все». К этому граф добавлял: «самое глупое и досадное то, что, по сути, причины для недовольства отсутствуют»: Cherniavsky, Prologue to Revolution, 12–3.

617

Shagrin and Todd, Landmarks, 81; Paleologue, An Ambassador’s Memoirs, III: 349–50.

618

На самом деле ни британцы, ни французы не были уверены в долговечности русско-германского противостояния, потому что между Санкт-Петербургом и Берлином не стояло какого-либо значимого конфликта интересов. Однако ведущие российские германофилы — Витте и Дурново — лишились возможности повлиять на Николая II. Докладная записка Дурново была составлена в феврале 1914 г. именно на фоне ослабления прогерманских настроений в Петербурге: Lieven, «Pro-Germans»; Бестужев. Борьба. С. 44–46.

619

Fischer, War of Illusions, 334–6.

620

Бывший заместитель Дурново отмечал, что его начальник «не мог проникнуть в психологические глубины народа»: Gurko, Features and Figures, 415.

621

«Управлять государством <…> есть дело суровое, — объяснял Дурново в конце 1910 г., — сама справедливость уступает перед требованиями государственных, высших интересов <…> Царь должен быть грозен, но милостив, сперва грозен, а потом уже милостив»: Государственный cовет: стенографический отчет. 6-я сессия, 17.12.1910, кол. 595; Lieven, «Bureaucratic Authoritarianism,» 395, n. 25.

622

Lieven, Russia’s Rulers, 277–308.

623

Как вспоминал Александр Наумов, еще один представитель правых в Госсовете, «Болезнь Наследника, нервность Императрицы, бесхарактерность Государя, появление Распутина, бессистемность общей политики — все это заставляло честных и серьезных государственных людей не без волнения задумываться о положении вещей и не без опаски смотреть на неопределенное будущее…»: Наумов. Из уцелевших воспоминаний. Т. 2. С. 214–215 (по этому же источнику приводятся и слова Дурново).

624

Много лет спустя в эмигрантской среде ходили рассказы о том, будто бы царь предложил Дурново стать премьер-министром и взять в свои руки бразды правления. «Ваше Величество, — якобы ответил на это Дурново, — моя система как главы правительства и министра внутренних дел не может дать быстрых результатов, она может сказаться только в несколько лет, и эти годы будут годами сплошного скандала: роспуски Думы, покушения, казни, может быть, вооруженные восстания. Вы, Ваше Величество, этих лет не выдержите и меня уволите; при таких условиях мое пребывание у власти не может принести пользы, а принесет только вред!». Идея о том, что Дурново еще раз попытался бы внушить свои взгляды Николаю II, а затем отклонил бы предложение встать во главе страны, представляется слишком фантастической. Тем не менее приписываемые ему фантастические слова отражают в себе реальное отчаяние, охватившее как его, так и остальных: Васильчиков. Воспоминания. С. 225; Lieven, Russia’s Rulers, 229–30.

625

Мальков. Первая мировая война. С. 99.

626

Mendel, «Peasant and Worker». Мендель ссылается на Леопольда Хаймсона, в своей влиятельной статье указывавшего, что революция в России была неизбежна вследствие двойного раскола общества: между трудящимися и остальной частью общества и между образованным обществом и самодержавием. Haimson, «Problem of Social Stability».

627

Dan, Origins of Bolshevism, 399. Первоначально издано на русском (1946), незадолго до смерти эмигранта Дана в Нью-Йорке.

628

Hosking, Russian Constitutional Experiment. Уточнения см. в: McKean, «Constitutional Russia», и в рецензии Питера Гатрелла (p. 82–94). Хотя гражданское общество при нелиберальном политическом строе невозможно, исследователи по-прежнему ухитряются находить гражданское общество в царской России, отталкиваясь от существования союзов, почти не защищенных законами и оказывавших незначительное влияние на государство: Walkin, Rise of Democracy; Bradley, Voluntary Association; Ely, «Question of Civil,» 225–42.

629

Шелохаев. Политические партии России.

630

Holquist, «Violent Russia,» 651–2.

631

Речь. 13.12.1916.

632

Тихомиров. Нужны ли принципы? С. 69.

633

Morris, Colonel Roosevelt, 56.

634

«Кайзер отправил меня паковать вещи как лакея», — писал озлобленный экс-канцлер. Впоследствии Бисмарк в каком-то смысле отмстил за себя, выбрав в качестве своей эпитафии слова: «Верный немецкий слуга кайзера Вильгельма I». Steinberg, Bismarck, 454–5, 463, 480. Кайзер, избавившись от Бисмарка, обошелся с ним примерно так же, как Николай II — с Витте.

635

Kennan, Fateful Alliance.

636

Offer, The First World War, 324–30. Третье место занимали США, на долю которых приходилось 11 % международной торговли: Kennedy, Over Here, 298.

637

Steinberg, Yesterday’s Deterrent.

638

Цит. по: Paul Kennedy, «The Kaiser and Weltpolitik: Reflexions on Wilhelm II’s Place in the Making of German Foreign Policy,» in Rohl and Sombart, Kaiser Wilhelm II, 143–68 (на p. 155). См. также: J. G. Rohl, «Introduction» и «The Emperor’s New Clothes: A Character Sketch of Kaiser Wilhelm II,» в том же сборнике (p. 1–62); Hull, Entourage of Kaiser Wilhelm II; Hewitson, «The Kaiserreich in Question.»

639

Neilson, Britain and the Last Tsar.

640

McClelland, German Historians and England; Sontag, Germany and England; Conrad, Globalisation and Nation.

641

Цит. по: Ronaldshay, Life of Lord Curzon, III: 117.

642

Kennedy, Rise of the Anglo-German Antagonism, 360.

643

Литература об общих причинах войн во многих отношениях исходит из опыта Великой войны: Blainey, The Causes of War; Howard, The Causes of Wars. К сожалению, политологическая литература, посвященная причинам войны, некоторое время назад зашла в тупик, из которого ей до сих пор не вполне удалось выбраться: Fearon, «Rationalist Explanations for War». Более полезна работа: Jervis, Perception and Misperception.

644

Gatrell, The Tsarist Economy, 31–2.

645

Stone, The Eastern Front, 42; Knox, With the Russian Army, I: xix.

646

Fischer, War of Illusions, 400; Berghahn, Germany and the Approach of War, 181. «Россия все растет и растет, — отмечал германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег. — Она нависает над нами подобно кошмару». См. также: Pollock, Creating the Russian Peril; Mombauer, Helmuth von Moltke. Британские судостроительные предприятия строили боевые корабли вдвое быстрее, чем в России, при вдвое меньших издержках, но Великобритания добровольно взвалила на себя бремя господства на мировых судоходных маршрутах: Gatrell, Government, Industry, and Rearmament.

647

Wohlforth, «The Perception of Power»; John C. G. Rohl, «Germany,» in Wilson, Decisions for War, на p. 33–8.

648

Halevy, The World Crisis, 24–5; см. также: Crampton, «The Balkans,» 66–79.

649

Fay, The Origins of the World War, II: 335; Albertini, Origins of the War of 1914, II: 74–88; Dedijer, The Road to Sarajevo; Vucinich, «Mlada Bosna and the First World War,» 45–70; Zeman, The Break-Up, 24–34; Remak, Sarajevo; MacKenzie, Apis, p. 123 и далее. 3 июня 1910 г. 22-летний серб Богдан Жераич пытался убить кайзера Франца-Иосифа; 12 дней спустя он совершил покушение на тогдашнего губернатора Боснии и Герцеговины генерала Марьяна Варешанина. Потерпев неудачу, Жераич покончил с собой.

650

Mark Cornwall, «Serbia,» in Wilson, Decisions for War, 55–96.

651

Троцкий. Сочинения. Т. 9. С. 3.

652

Агрессивная позиция Франца-Иосифа напоминала некоторым наблюдателям поведение Британии 15 годами ранее, во время Англо-бурской войны, когда Лондон, опасаясь лишиться своих владений в Южной Африке, изобрел концентрационные лагеря и поставил своей целью уничтожение «спесивого» африканерского (бурского) населения в Капской области: Lieven, «Dilemmas of Empire,» 187.

653

Wandruszka, House of Habsburg, 178.

654

Австрийское решение сурово критикуется некоторыми авторами (Taylor, The Struggle for Mastery, 521; Williamson, Austria-Hungary, 211). С другой стороны, см. проницательную защиту игры, которую вела Австро-Венгрия, в: Schroeder, «Stealing Horses,» 17–42. 3 августа 1914 г., когда войну объявила Великобритания, командующие британскими силами на Дальнем Востоке узнали об этом через четыре минуты по телеграфу.

655

Newton, Lord Lansdowne, 199.

656

Lieven, Russia and the Origins, 77–80. Не исключено, что на Николая повлияли не только взгляды Дурново и опыт злосчастной Русско-японской войны, но и книга русско-польского банкира Ивана Блиоха «Будущая война» (в 6 т., СПб.: Ефрон, 1898).

657

Ropponen, Die Kraft Russlands; Fuller, «The Russian Empire,» 110–20.

658

Сразу же после начала войны российский министр иностранных дел требовал от Сербии отказаться от территории Македонии (в пользу Болгарии): Paleologue, An Ambassador’s Memoirs, I: 22–23 (запись от 23.07.1914).

659

Albertini, Origins of the War of 1914, II: 352–62; Lieven, Russia and the Origins, 139–51; Spring, «Russia and the Coming of War», 57–86. Книга Альбертини отличается от прочих обзорных работ глубоким знакомством автора с российскими источниками.

660

Turner, «The Russian Mobilization in 1914,» 252–66; Geyer, Russian Imperialism, 312–3; Сазонов. Воспоминания. С. 248–249 (Сазонов был министром иностранных дел). Соответствующие документы см. в: Начало войны 1914 г.: поденная запись.

661

Hans Rogger, «Russia in 1914». Александра в письме Николаю, выдавая желаемое за действительное, утверждала, что война «принесла воодушевление, покончила с застоем в умах, обеспечила единство чувств» и называла ее «здоровой войной в нравственном смысле»: Pares, Letters of the Tsaritsa, 9 (24.09.1914). О публичном объявлении о войне, сделанном Николаем II с балкона Зимнего дворца, см.: Vasilyev, Ochrana, 36.

662

И далее: «Начинается вторая Великая Отечественная война»: Gatrell, Russia’s First World War, 18. О милитаристском угаре и в немецкой, и в российской прессе в 1914 г. см.: Fischer, War of Illusions, 370–88. «Почему вообще война, всякая, — зло, а только эта одна — благо?» — писала в своем дневнике в августе 1914 г. петербургская поэтесса Зинаида Гиппиус: Гиппиус. Синяя книга. С. 12.

663

Как отмечал Джон Ле Донн, «Это не были цели политического истеблишмента, утратившего выдержку и загипнотизированного германской угрозой». Вообще говоря, как справедливо отмечал Борис Нольде, империалистические военные цели России не стояли за решением о войне, будучи поставленными уже после начала войны. Тем не менее они возникли не на ровном месте. Задним числом один из главных виновников, бывший российский министр иностранных дел Александр Извольский, пытался оправдать Россию, утверждая, что ее решения диктовались лишь страхом перед германской гегемонией в Европе: Le Donne, Russian Empire and the World, 366–7; Б. Нольде. Цели и реальность в великой войне. С. 81–86; Izvolsky, Memoirs, 83.

664

Как пишет один исследователь, «Российское правительство, долгое время не желавшее войны из страха перед ее социальными последствиями, теперь решилось на нее по тем же самым причинам»: McDonald, United Government, 207.

665

Zuber, Inventing the Schlieffen Plan. См. также: Snyder, Ideology of the Offensive, chapters 4–5; Sagan, «1914 Revisited».

666

Forster, «Dreams and Nightmares: German Military Leadership and the Images of Future War,» 343–76 (особенно p. 360, 365, 372); Herwig, «Germany and the ‘Short War’ Illusion,» 688; Snyder, Ideology of the Offensive, 112, 122–24; Howard, The First World War, 28–9; Offer, «Going to War in 1914».

667

Lambert, Planning Armageddon. Один из аргументов Шлиффена о необходимости молниеносной победы заключался в предполагаемой неспособности выдержать войну на истощение с учетом новых ограничений, накладываемых на войну экономикой: Albertini, Origins of the War of 1914, III: p. 369 и далее.

668

Clark, Kaiser Wilhelm II, 214–18.

669

Посол князь Карл Макс Лихновский — в Берлин, 1.08.1914: Die deutschen Dokumente zum Kriegsausbruch, 2nd ed., 4 vols. (Berlin: Deutsche Verlagsgesellschaft für Politik und Geschichte, 1922), III: 66; Albertini, Origins of the War of 1914, III: 171–8, 380–6; Berghahn, Imperial Germany, 282–3. О беспокойстве и осторожности кайзера см. в: Stevenson, Cataclysm, 21–35.

670

Tuchman, Guns of August, 99 (где цитируются мемуары фон Мольтке).

671

Nicolson, King George V, 328–9 (где цитируется нота Грея, сохранившаяся в Королевском архиве); Young, «The Misunderstanding of August 1, 1914».

672

Von Moltke, Erinnerungen, 21; von Zwehl, Erich von Falkenhayn, 58–9.

673

В соответствии с заключенным в октябре 1907 г. соглашением, вступившим в силу 26 января 1910 г., международное право требовало объявлять войну перед тем, как начинать военные действия.

674

«[Германское] правительство, — с одобрением записывал в дневнике начальник военно-морского кабинета, — весьма успешно сумело выдать нас за жертв нападения»: Berghahn, Germany and the Approach of War, p. 213 и далее.

675

А. Дж. П. Тейлор дал этим событиям знаменитое определение «война по графику», несправедливо возложив вину на мобилизацию и даже утверждая, что ни одна из великих держав не стремилась к войне: Taylor, War by Timetable.

676

У британского правительства имелись средства для установления блокады, но не имелось возможности скоординировать действия многочисленных британских учреждений, от которых зависело ее проведение. Экономическая война превратилась из краеугольного камня в побочный аспект британской большой стратегии: Lambert, Planning Armageddon, цит. на p. 189 (Роберт Брэнд). См. также: Ferguson, Pity of War, 189–97; Ferguson, «Political Risk».

677

На утверждение Тейлора о том, что «мир через несколько лет принес бы Германии господство над Европой», Фергюсон возражает, что британский нейтралитет в самом худшем случае принес бы мир на умеренных условиях, навязанный Германией Франции, и будущую неприкосновенность Бельгии: Taylor, The Struggle for Mastery, 528; Ferguson, Pity of War, 168–73, 442–62.

678

Lieven, Russia and the Origins, 142–3.

679

Это вовсе не снимало с фон Мольтке ответственности: в июне 1915 г., после того, как его сменил Эрих фон Фалькенгайн, фон Мольтке, одержимый манией величия, в частном порядке сетовал другу: «ужасно быть осужденным на бездействие в этой войне, которую я подготовил и начал». Он умер год спустя: Mombauer, «A Reluctant Military Leader?» 419.

680

Stevenson, Armaments; Van Evera, «The Cult of the Offensive». См. также: Dickinson, International Anarchy.

681

Lieven, Russia and the Origins, 139–40. О чести см.: Offer, «Going to War in 1914».

682

В общих чертах о принятии решений в те дни см. в: Hamilton and Herwig, Decisions for War.

683

Привлечение внимания читателя к политическим фигурам посредством их мемуаров (а не закрытых на тот момент архивов) характерно для феноменально влиятельной работы: Tuchman, Guns of August. См.: Strachan, The First World War [2004], 68; Strachan, The First World War [2003], I: 4–162; Stevenson, Cataclysm; Van Evera, «Why Cooperation Failed».

684

Christensen and Snyder, «Chain Gangs,» 66.

685

Horne, A Companion to World War I, 249. «На сей день по моей скромной оценке все страны Европы, если можно так выразиться, сошли с ума», — еще за несколько лет до войны (в 1911 г.) отмечал премьер-министр Канады (Вильфрид Лорье). Цит. по: Offer, The First World War, 268.

686

French, British Strategy, xii, 200–1.

687

Pearce, Comrades in Conscience, 169; Keegan, The First World War, 278–99; Ferro, The Great War, 91–2. См. также: Prior and Wilson, The Somme.

688

Edgerton, The Shock of the Old, 142–6.

689

Ellis, Social History of the Machine Gun.

690

Haber, The Poisonous Cloud, 243.

691

Gumz, Resurrection and Collapse.

692

Russell, Justice in War Time, 13–4.

693

Harding, Leninism, 8–11, 113–41.

694

Большевик. 1949. № 1; Ленин. ПСС. Т. 49. С. 377–379 (на с. 378); Lih, Lenin, 13. К сожалению, Ли, чьи работы полны оригинальных идей, выдает Ленина за типичного европейского социал-демократа, примерно так же, как Вальтер Кауфман, переводивший Ницше на английский, превратил этого радикального немецкого мыслителя в американского либерала.

695

«Патриотизм лишь спорадически давал о себе знать и в 1915 году почти полностью исчез… Русские хорошо представляли себе, с кем они на этот раз воюют, но не представляли себе, за кого и ради чего»: Jahn, Patriotic Culture, 134, 173. Военный патриотизм был характерен для высших классов: Gurko, Features and Figures, 538.

696

Lieven, Empire, 46.

697

Hull, Absolute Destruction, 5–90.

698

Hochschild, King Leopold’s Ghost.

699

Prior and Wilson, The Somme, 222; de Groot, Douglas Haig, 242 (ссылка на: Haig, «Memorandum on Policy for the Press», 26.05.1916).

700

Kramer, Dynamic of Destruction. Как отмечал один историк, «Союзникам, и в первую очередь британцам, удавалось производить впечатление, что они сожалеют о свой жестокости и неразборчивости в средствах; немцы же, казалось, всегда получали от подобных поступков удовольствие». Хотя первоначальные неспровоцированные жестокости немцев в Бельгии преувеличиваются, они происходили на самом деле: Taylor, The First World War, 57.

701

Omissi, The Sepoy and the Raj, 117–8.

702

ПСС. Т. 49. С. 101, 161.

703

Thatcher, Leon Trotsky, 212. См. также: Мартынов. Об абстракции к конкретной деятельности; Thatcher, «Trotskii, Lenin, and the Bolsheviks».

704

Бюллетень оппозиции. 08.1930. № 14. С. 8; Trotsky, Stalin School of Falsification, 184–5. Последняя работа в томе 2 «Избранных сочинений» Сталина датируется январем-февралем 1913 г., а первая работа в томе 3 — мартом 1917 г.: Medvedev, Let History Judge, 37.

705

Van Ree, «Stalin and the National Question», на p. 224, 237, n. 64 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 30. Оп. 1. Д. 20; Ф. 558. Оп. 1. Д. 57); Швейцер. Сталин в туруханской ссылке. Эта неизданная статья, в рукописном виде якобы занимавшая две школьные тетради, не была найдена даже тогда, когда Сталин готовил к печати свои избранные сочинения: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 62. Л. 308 и далее, 424.

706

Van Ree, «Stalin and the National Question», 225; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 54, 56.

707

Свердлов. Избранные произведения. Т. 1. С. 386–390.

708

Красноярский рабочий. 25.07.2003 (ссылка на Государственный архив Красноярского края): web.archive.org; Печать и революция. 1924. Кн. 2. С. 66; Свердлов. Избранные произведения. Т. 1. С. 276–277; Волкогонов. Сталин: Политический портрет. Т. 1. С. 51. См. также: Свердлова. Яков Михайлович Свердлов [1985]. С. 171–208.

709

Эти слова были сказаны в октябре 1938 г.: Исторический архив. 1994. № 5. С. 13; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1122. Л. 55. Об обещании Сталина жениться см. в: Источник. 2002. № 4. С. 74.

710

Библиотека принадлежала Дубровинскому. В 1929 г., когда жандарму Михаилу Мерзлякову грозило исключение из колхоза из-за его прежней службы в царской полиции, он обратился к Сталину, который написал в сельсовет Мерзлякова: «Мих. Мерзляков относился к заданию пристава формально, без обычного полицейского рвения, не шпионил за мной, не травил, не придирался, сквозь пальцы смотрел на мои частые отлучки и нередко поругивал пристава за его надоедливые „указания“ и „предписания“. Все это я считаю своим долгом засвидетельствовать перед вами»: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 662. Л. 486.

711

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 21 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 53. Л. 1–3. 27.02.1915); Аллилуева. Воспоминания. С. 118. Другую из дочерей Сергея Аллилуева звали Анной: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 662. Сталин, в 1914–1916 гг. проживавший в Курейке, впоследствии рассказывал местным детям: «Я был раздражительным, иногда плакал: тяжелое, суровое существование». ЦХИДНИ Красноярского края. Ф. 42. Оп. 1. Д. 356. Л. 22 [цит. в обратном переводе с англ.].

712

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 414–418. Свердлов тоже не попал на войну, потому что был евреем.

713

Best, «The Militarization of European Society,» 13–29.

714

Российская армия двигалась на фронт главным образом пешим ходом и в телегах, запряженных лошадьми и волами, несмотря на то что российские солдаты были разбросаны по территории площадью примерно в 8 млн квадратных миль. Чтобы добраться до мобилизационных пунктов, каждому российскому призывнику в 1914 г. в среднем приходилось проделать в три раза более длинный путь, чем призывникам в Германии, Австро-Венгрии и Франции: Knox, With the Russian Army, I: xxxiii; Dobrorolski, Die Mobilmachung der russischen Armee, 28; Головин. Военные усилия России. Т. 1. С. 51, 61. Т. 2. С. 69–71; Брусилов. Мои воспоминания. С. 76; Данилов. Россия в мировой войне. С. 191–192; Ростунов. Русский фронт. С. 100–101.

715

Многие из раненых, «сваленных кучами на полу товарных вагонов и не получавших никакой медицинской помощи», умерли по пути в отдаленные тыловые госпитали. Из 5 млн госпитализированных русских солдат получивших ранения на войне было около половины; остальные страдали различными болезнями: сыпной и брюшной тиф, холера, дизентерия — и обморожениями, нередко приводившими к ампутациям: Viroubova, Memories of the Russian Court, 109. См. также: Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 199; Rodzianko, Reign of Rasputin, 115–7.

716

В 1916 г. запоздалое объявление призыва в царском Туркестане — наложившееся на принудительное изъятие лошадей и скота для армии по заниженным ценам — спровоцировало полномасштабное восстание. Эти кровавые события привели к гибели до 2500 русских и выселению не менее 300 тыс. кочевников-степняков, причем многие из них бежали через границу в Китай: Пясковский. Восстание 1916 года; Kendirbai, «The Alash Movement,» V: на p. 855; Pipes, Formation of the Soviet Union, 84. Англичане в годы войны тоже столкнулись с восстаниями в Индии, Египте, Ирландии и других частях своей империи.

717

Stone, The Eastern Front, 215.

718

Showalter, Tannenberg.

719

Golovine, The Russian Army, 220–1. См. также: Поливанов. Из дневников и воспоминаний. С. 186.

720

Stone, The Eastern Front, 12, 93. Созданные в 1912 г. российские военно-воздушные силы, насчитывавшие в 1914 г. до 360 самолетов и 16 дирижаблей, были самыми большими в мире, но по большей части из-за нехватки запасных частей они были прикованы к земле, что позволяло немцам незаметно перемещать свои войска.

721

Ольденбург. Государь Император Николай II Александрович (последующее дополненное издание: Ольденбург. История царствования Императора Николая II). Дело было не только в Думе. «Величайшее бедствие нашей политической жизни — противостояние императорской власти и гражданского общества, — сетовал в годы войны министр земледелия Александр Кривошеин. — Будущее России будет оставаться под угрозой до тех пор, пока правительство и общество будут упрямо относиться друг к другу как двум вражеским лагерям». Цит. по: Paleologue, La Russie, I: 289. В феврале 1914 г. Кривошеин, ссылаясь на слабое здоровье, отказался от должности премьер-министра.

722

Gurko, Features and Figures, 19; Мамонтов. На Государевой службе. С. 144–145, 151–153; Масолов. При дворе императора. С. 11–12; Lieven, Nicholas II, 117; Figes, A People’s Tragedy, 15–24.

723

Кроме того, Дума работала в июле-августе 1915 г., по случаю первой годовщины войны, в феврале-мае 1916 г. и в ноябре 1916 г. — феврале 1917 г.

724

Gurko, Features and Figures, 576. «Бороться надо, правительство — дрянь, — говорил Василий Шульгин из националистической партии. — Но так как мы не собираемся идти на баррикады, то не можем подзуживать и других»: Лапин. Прогрессивный блок в 1915–1917 гг. С. 114.

725

Щеголев. Падение. Т. 7. С. 116–175 (Родзянко), на с. 124. См. также: Gurko, Features and Figures, 521–2. В многотомном издании под редакцией Щеголева собраны материалы «Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств», созданной Временным правительством и распущенной большевиками, которые тем не менее частично опубликовали ее труды (редактором которых был поэт Александр Блок).

726

Государство выделило на похороны Дурново 4 тыс. рублей.

727

Кирьянов. Правые партии.

728

См. таблицу в: Ерошкин. Очерки истории. С. 310.

729

Гальперина. Совет министров Российской империи; Cherniavsky, Prologue to Revolution. В западных прифронтовых регионах российское верховное командование подменило собой гражданскую власть (что бы та собой ни представляла), но решение административных задач давалось военным с таким же трудом: Graf, «Military Rule Behind the Russian Front».

730

Jones, «Nicholas II»; Ol’denburg, Last Tsar, IV: 38–42; Brusilov, Soldier’s Note-book, 267–8; Gurko, Features and Figures, 567–71; Golder, Documents of Russian History, 210–1. Как отзывался о Николае II Витте, «легкая дымка мистицизма преломляет все, что он видит, и возвеличивает его собственные задачи и личность»: Dillon, Eclipse of Russia, 327 (автор ссылается на свою якобы имевшую место беседу с Витте).

731

Gourko, War and Revolution, 10–1; М. Лемке. 250 дней. С. 149; Fuller, Civil-Military Conflict, 41.

732

Jones, «Nicholas II».

733

Цит. по: Былое. 1923. № 22. С. 208–209.

734

Письма императрицы. С. 158 (22.08.1915).

735

Fuller, Foe Within; Шацилло. Дело полковника Мясоедова; Knox, «General V. A. Sukhomlinov».

736

Fulop-Miller, Rasputin, 215; Radzinsky, Rasputin File, 40.

737

Двор отрицал сексуальную распущенность Распутина: Viroubova, Souvenirs de ma vie, 115. Убийство в Сараево произошло 28 июня по западному григорианскому календарю и 15 июня по русскому юлианскому календарю; покушение на Распутина состоялось 29 июня по западному календарю и 16 июня по русскому календарю. Убить Распутина пыталась Хиония Гусева из Царицына.

738

Коковцов. Из моего прошлого. Т. 2. С. 40; Белецкий. Григорий Распутин. С. 32–36.

739

Kilcoyne, «The Political Influence of Rasputin».

740

Massie, Nicholas and Alexandra, 199–202; Fuhrmann, Rasputin, 93–8; Radzinsky, Rasputin File, 187. В левой ноге у Алексея атрофировались нервы, что в течение всего лета 1913 г. вызывало у него мучительные боли, но такой угрозы для его жизни, как в 1912 г., больше не возникало: Gilliard, Thirteen Years, 28–30. Жильяр, наставник Алексея, не был уведомлен о причине его болезни.

741

Crawford and Crawford, Michael and Natasha, 122–46.

742

Figes and Kolonitskii, Interpreting the Russian Revolution, 10; РГИА. Ф. 1278. Оп. 10. Д. 11. Л. 332; Maylunas and Mironenko, A Lifelong Passion, 529.

743

Граве. Буржуазия накануне Февральской революции. С. 78; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 156.

744

О том, что Холквист называет «парагосударственным комплексом» общественных организаций, возникших в годы войны в России, см.: Holquist, Making War, 4. Льюис Сайгельбаум указывает, что по сравнению с другими державами «в России в годы войны было наименее развито» сотрудничество с «заинтересованными кругами и группами общества, ранее существовавшими вне государственного аппарата и даже противостоявшими ему». Но это, по-видимому, неверно применительно к 1916 году: Siegelbaum, Politics of Industrial Mobilization, xi.

745

Lincoln, Passage Through Armageddon, 61.

746

Zagorsky, State Control of Industry, 46; Paleologue, La Russie, I: 231–2.

747

Stone, The Eastern Front, 227; Погребинский. Военно-промышленные комитеты; Gronsky and Astrov, The War and the Russian Government.

748

Алексеев возражал против планов Брусилова нанести удар на «широком фронте», настаивая, чтобы тот атаковал на узком 20-мильном участке, но Брусилов не пожелал изменять свой план; в итоге, как он и предполагал, противник не смог угадать, куда направлять резервы: Brusilov, Soldier’s Note-book, 204–75; Брусилов. Мои воспоминания. С. 237; Hart, The Real War, 224–7; Knox, With the Russian Army, II: 432–82; Ростунов. Русский фронт. С. 321–323; Ростунов. Генерал Брусилов. С. 154–155; Dowling, The Brusilov Offensive.

749

Stone, The Eastern Front, 243.

750

Впрочем, он также отмечал, что «порой в наших сражениях с русскими приходилось удалять горы вражеских трупов, наваленные перед нашими траншеями, чтобы иметь возможность вести огонь по новым волнам атакующих»: Von Hindenburg, Out of My Life, I: 193; II: 69. См. также: Asprey, German High Command.

751

Цит. по: McReynolds, «Mobilising Petrograd’s Lower Classes,» 171.

752

Knox, With the Russian Army, II: 462–9; Lyons, Diary, 103–10.

753

Daly, Watchful State, 180 (слова И. Г. Щегловитова).

754

Флеер. Рабочее движение. С. 309.

755

Резанов. Штурмовой сигнал П. Н. Милюкова. С. 43–61; Ol’denburg, The Last Tsar, IV: 99–104; Bohn, «‘Dummheit oder Verrat’?»; Lyandres, «Progressive Bloc Politics». Впоследствии Милюков пытался оправдаться за прозвучавшие в его речи клеветнические наветы: Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 276–277; Дякин. Русская буржуазия. С. 243. См. также: Riha, A Russian European; Stockdale, Paul Miliukov.

756

Pipes, Russian Revolution, 261–6; Golder, Documents of Russian History, 166–75. Пуришкевича ранее публично обвиняли в желании сместить Николая II: Современное правосудие, в: Дым отечества. 1914. № 22. С. 1–2. Британский посол Джордж Бьюкенен купился на слухи о немецких агентах при русском дворе, а в заговоре с целью убить Распутина, судя по всему, участвовал работник британской секретной разведывательной службы, опасавшейся возможного сепаратного мира между Россией и Германией: насколько известно, при убийстве присутствовал и на следующий день обедал с Юсуповым лейтенант Освальд Рейнер, с которым тот познакомился, когда учился в Оксфорде. На возможное участие Рейнера в заговоре указывает переписка между его начальством в Санкт-Петербурге: Cook, To Kill Rasputin.

757

Воейков. С царем. С. 178; Pipes, Russian Revolution, 266–7. Убийцы так и не были привлечены к суду.

758

Александр Михайлович. Книга воспоминаний. С. 186; A. Mikhailovich, Once a Grand Duke, 184. Александр Михайлович был сыном великого князя Михаила Николаевича, брата Александра II (деда Николая II). Князь Юсупов, один из убийц Распутина, был женат на дочери великого князя Александра Михайловича.

759

Lincoln, Passage Through Armageddon, 312 (ссылка на: «Telegramme secret de M. Paleologue au Ministere des Affaires Etrangeres», AdAE, Guerre 1914–1918, Russie, Dossier Generale no. 646: 78–9).

760

Buchanan, My Mission to Russia, II: 41.

761

Мартынов, руководитель московской охранки, отмечал, что причиной радикализации масс являлись не сторонние агитаторы, а ошибки правительства и падение царского престижа, равно как и придворные скандалы: Царская охрана о политическом положении в стране в конце 1916 г., в: Исторический архив. 1960. № 1. С. 204–209; Daniels, Russian Revolution, 9–12 (в этой публикации приводятся выдержки из: Покровский, Гелис. Политическое положение России накануне Февральской революции в жандармском освещении).

762

Февральская революция и охранное отделение. «На месте событий ни у одной из партий не нашлось авторитетных вождей. Все они находились в ссылке, тюрьме или за границей»: Sukhanov, Russian Revolution, I: 21.

763

Бурджалов. Вторая русская революция. С. 90–91, 107–108.

764

David Longley, «Iakovlev’s Question, or the Historiography of the Problem of Spontaneity and Leadership in the Russian Revolution of February 1917,» in Frankel, Revolution in Russia, 365–87.

765

Маниковский. Боевое снабжение русской армии [1923].

766

Matsuzato, «Soryokusensoto chihotochi».

767

Anstiferov, Russian Agriculture.

768

Китанина. Война, хлеб и революция. С. 170–171.

769

Кондратьев. Рынок хлебов. С. 137–138; Holquist, Making War, 31–2.

770

Lih, Bread and Authority; Holquist, Making War, 44–6. До войны на рынок попадала лишь треть произведенного в России зерна, причем половина этого количества шла на экспорт.

771

Кондратьев. Рынок хлебов. С. 127; Struve, Food Supply in Russia, 128; Житков. Продфуражное снабжение русских армий; П. Волобуев. Экономическая политика Временного правительства. С. 384–387; Yaney, Urge to Mobilize, 408–19; Китанина. Война, хлеб и революция. С. 217–218.

772

Lih, Bread and Authority, 12; Гибель царского Петрограда. С. 7–72. «Мы имеем зерно на той мельнице, на которой нет топлива, муку там, где нет вагонов для ее вывоза, вагоны там, где нет грузов для их наполнения», — сообщал московский градоначальник. Цит. по: Дякин. Русская буржуазия. С. 314.

773

Как предупреждал тот же агент, «Матери, изнуренные непрерывным стоянием в очередях и <…> глядящие на своих голодных, больных детей, вероятно, гораздо ближе к революции, чем господа Милюков и К° — то есть думский Прогрессивный блок». Однако он недооценивал Милюкова. Hasegawa, February Revolution, 201 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 111 (ПОО). Оп. 5. Д. 669 [1917]. Л. 25–33); Щеголев. Падение. Т. 1. С. 184 (Хабалов).

774

Gatrell, Russia’s First World War, 170.

775

Мильчик. Февральские дни.

776

Колоницкий. Символы власти и борьба за власть. С. 14–37. Как указывает Ричард Уортман, «символическое отречение Николая II произошло задолго до того, как он действительно сошел с престола в феврале 1917 года»: Wortman, «Nicholas II», 127. См. также: Steinberg, «Revolution», 39–65; Figes, A People’s Tragedy, 307–53.

777

Gurko, Features and Figures, 546. См. также: Кирьянов. Правые партии. Т. 2. С. 604–646; Садиков. К истории последних дней царского режима. С. 241–242.

778

Diakin, «Leadership Crisis»; Дякин. Русская буржуазия. С. 300–302; Golder, Documents of Russian History, 116; Современные записки. 1928. № 34. С. 279 (Маклаков); Александр Иванович Гучков рассказывает, в: Вопросы истории. 1991. № 7–8. С. 205; Rodzyanko, Reign of Rasputin, 244–5, 253–4; Gleason, «Alexander Guchkov»; Pares, Fall of the Russian Monarch, 427–9; Katkov, Russia, 1917, 215; Hasegawa, February Revolution, 187. Пайпс называет все эти заговоры пустой болтовней: Pipes, Russian Revolution, 269–70.

779

Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 72; Hynes, Letters of the Tsar, 315 (24.02.1917); Journal intime de Nicholas II, 93.

780

Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 73 (письмо Александры Николаю от 25.02.1917); Journal intime de Nicholas II, 92. Первая телеграмма Хабалова о петроградских беспорядках была получена в Ставке 25 февраля в 6.08 вечера, но не исключено, что Алексеев доложил о ней царю только 26-го: Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 4–5; Мартынов. Царская армия. С. 80–81.

781

«Какая еще революция?» — 25 февраля 1917 г. отмахивался от событий главный столичный большевик Александр Шляпников, с 1915 г. входивший в состав Центрального комитета и осведомленный о настроениях среди рабочих. — «Дайте рабочим кусок хлеба и они разойдутся!»: Hasegawa, February Revolution, 258 (цит. по: Свешников. Выборгский районный комитет. С. 83–84). См. также: Гибель царского Петрограда. С. 39–41; Щеголев. Падение. Т. 1. С. 191–194 (Хабалов). Т. 2. С. 231–233 (Беляев).

782

Воейков. С царем. С. 195–200.

783

Черменский. IV Государственная дума. С. 196. Прим. 4., С. 201; Daly, Watchful State, 189–92; Pares, Fall of the Russian Monarchy, 378–81, 393–96, 416–19.

784

Fuhrmann, Complete Wartime Correspondence, 6. Был еще военный министр Михаил Беляев, известный как «мертвая голова», функционер, которого Николай II называл «чрезвычайно слабым человеком, всегда во всем уступающим»: Hasegawa, February Revolution, 160–3.

785

Позже Балк первым обвинил Хабалова, как и Беляева, в нерешительности: Последние новости. 12.03.1921.

786

Гибель царского Петрограда. С. 32; Бурджалов. Вторая Российская революция. С. 96; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 121.

787

Ascher, Revolution of 1905, I: 225.

788

Burdzhalov, Russia’s Second Revolution, 91–3. Чрезвычайный план на случай подавления уличных выступлений в столице не предусматривал привлечение войск с фронта — что, возможно, было следствием создания отдельного Петроградского военного округа: Hasegawa, February Revolution, 163.

789

Телеграмма Николая II генералу Хабалову не сохранилась. В нашем распоряжении имеются только показания Хабалова: Щеголев. Падение. Т. 1. С. 190–191. Ср.: Мартынов. Царская армия. С. 81.

790

Гибель царского Петрограда. С. 38.

791

Там же. С. 39–41; Щеголев. Падение. Т. 1. С. 191–194 (Хабалов); Т. 2. С. 231–233 (Беляев).

792

Как русский народ завоевал свободу. С. 8.

793

Царские министры, всего несколько часов назад склонявшиеся к компромиссу с Думой, сейчас по собственной инициативе решили от имени царя распустить Думу! По версии Каткова, у главы правительства Николая Голицына имелся подписанный царем указ о роспуске Думы с непроставленной датой и он самовольно поставил на документе текущее число: Katkov, Russia, 1917, 287. См. также: Vasilyev, Ochrana, 215.

794

Суханов. Записки. Т. 1. С. 53, 59. См. также изложение этих событий с точки зрения полиции в: Daly, Watchful State, 201–6.

795

Burdzhalov, Russia’s Second Russian Revolution, 161; Бурджалов. Вторая русская революция. С. 182. Когда охранка попыталась проверить политическую надежность вооруженных сил, этому воспротивилось армейское руководство, отстаивая честь мундира. Слежка за военнослужащими едва ли бы что-нибудь изменила: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 333–6.

796

Некоторые бойцы Павловского батальона были взяты под стражу. «Ужасная брешь в твердыне царизма», — отмечал Суханов: Sukhanov, Russian Revolution, I: 29. Как вспоминал Балк, в связи со столкновениями 26 февраля его посетило множество полицейских чинов и должностных лиц, обеспокоенных ситуацией. «Беседуя с ними о переживаемом, про государственный переворот не упоминалось. Беспорядки — да, но Россия их знала за последние годы немало, а мы, служащие в Министерстве внутренних дел, были далеко не истеричны: привыкли к ним и понимали, что без жертв с обеих сторон, конечно, не обойдется, но предположение, что войска в конце концов не подавят волнение, в мыслях не допускали»: Гибель царского Петрограда. С. 42–43.

797

По словам генерала К. И. Глобачева: Ganelin, «The Day Before the Downfall,» 245–55; Ганелин и др. Воспоминания Т. Кирпичникова. С. 178–195. В декабре 1916 г. казаки на Дону отказались открыть огонь по женщинам, чьи мужья ушли на фронт: Engel, «Not by Bread Alone,» 712–6.

798

Февральская революция и охранное отделение, в: Былое. 29.01.1918. С. 175–176.

799

Hasegawa, February Revolution, 233–8. «Я не знаю, сколько случаев столкновения видал я за эти дни в городе», — вспоминал один из водителей броневиков, Виктор Шкловский: Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 17.

800

Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 8 (телеграмма Хабалова Николаю II от 27 февраля, отправлена в 12.10, получена в 12.20), 15–16 (телеграмма Хабалова Алексееву от 27 февраля, отправлена в 20.00, получена на следующий день в 0.55).

801

Очевидно, вечером 27 февраля Балк обратился к министру внутренних дел за разрешением отступить с войсками в Царское Село. «Как же вы, градоначальник, думаете уйти из Петрограда? Что же это такое будет?». Щеголев. Падение. Т. 2. С. 149–150 (Протопопов). Протопопов называет неверную дату.

802

Васильев, последний царский глава Департамента полиции, был прав, когда писал, что «возможности подавить бунт не было». Но, как и многие после него, он ошибочно объяснял эту невозможность отсутствием надежных военных частей в столице, утверждая, что «с несколькими надежными полками восстановить порядок в Петербурге было бы несложно»: Vasilyev, Ochrana, 221.

803

Щеголев. Падение. Т. 5. С. 39–42 (на с. 38) (Фредерикс).

804

Бубликов. Русская революция. С. 17; Канторович, Заславский. Хроника февральской революции. С. 28–29; Скобелев. Гибель царизма; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, I: 41–7; Abraham, Kerensky, 131–2; Черменский. Начало второй российской революции. С. 99. См. также: Lyandres, «On the Problem of ‘Indecisiveness’».

805

Известия. 28.02.1917; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 1. С. 41; А. Блок. Последние дни царизма, в: Былое. 1919. № 15. С. 28. В ноябре 1915 г. в качестве связующего звена между Военно-промышленным комитетом и рабочими была сформирована Центральная рабочая группа. Кроме того, у истоков создания Совета находилась и петроградская группа руководителей всех социалистических партий, начавшая складываться в ноябре 1916 г. и часто собиравшаяся во время февральских дней и непосредственно перед ними: Melancon, Socialist Revolutionaries, 256–64.

806

Шульгин. Дни. С. 127. Князь Николай Голицын, последний премьер-министр (назначен в декабре 1916 г.), объявлял себя больным и заклинал Николая II не назначать его на эту должность. Щеголев. Падение. Т. 1. С. 331 (Голицын). См. также: Гиппиус. Синяя книга. С. 75–76 (дневниковая запись от 25.02.1917).

807

Воейков. С царем. С. 175.

808

Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, I: 86; Ляндрес. О дворцовом перевороте я первый раз услышал после революции… С. 252.

809

Николай II отмечал «испуганные лица», а также то, что Алексеев хотел, чтобы в качестве ответственного за восстановление порядка был выбран «очень энергичный человек»: Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 83. См. также: Beckendorff, Last Days, 2–3.

810

Мартынов. Царская армия. С. 114–115; Спиридович. Великая война и февральская революция. Т. 3. С. 240 и далее; Щеголев. Падение. Т. 5. С. 317–318 (Иванов); Katkov, Russia, 1917, 315–6; Hasegawa, February Revolution, 461–4.

811

Hasegawa, February Revolution, 473–92.

812

Мартынов. Царская армия. С. 145; Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 31; С. Н. Вильчковский. Пребывание Государя Императора в Пскове 1 и 2 марта 1917 года, по рассказу генерал-адъютанта Н. В. Рузского, в: Русская летопись. 1922. № 3. С. 169. К тому времени Алексеев уже по собственной инициативе приказал Иванову воздержаться от каких-либо действий: Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 31.

813

Еще в феврале 1916 г., вместо того, чтобы вызвать депутатов Думы в Зимний дворец, как было заведено в тех редких случаях, когда Николай II удостаивал их аудиенции, царь сам отправился в Таврический дворец, отданный Думе. После благодарственного молебна Николай выступил с речью (которую многие не расслышали), после чего собравшиеся спонтанно запели российский гимн «Боже, царя храни». Однако хорошее впечатление, произведенное этим жестом Николая II, быстро рассеялось. Родзянко снова попросил его о создании «ответственного правительства». «Об этом я подумаю», — ответил Николай, покидая Думу: Родзянко. Крушение империи. С. 149–150; Дубенский. Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович. Т. 4. С. 221. См. также: Paleologue, La Russie, II: 196; Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 226.

814

Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 103–5; Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 55–59.

815

Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 72–73.

816

Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 93. Николай первоначально не упоминал об отречении Александры, которой лишь дали понять, что царь пошел на «уступки» (от которых, по ее мнению, можно было отказаться): Fuhrmann, Complete Wartime Correspondence, 699–701. «Никогда не забывай, что ты император-самодержец и должен им оставаться», — увещевала она мужа: Hynes, The Letters of the Tsar, 105.

817

Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 107; Journal intime de Nicholas II, 93. Согласно вполне правдоподобному утверждению Каткова, Николай II был сломлен уже в тот момент, когда согласился на парламентское правительство и тем самым пошел против самодержавного принципа, и потому само отречение, как ни странно, далось ему легче: Katkov, Russia, 1917, 323.

818

Ольденбург. Государь Император Николай II Александрович. С. 29–31; Ol’denburg, Last Tsar, IV: 152–61; Воейков. С царем. С. 207–219; Russky, «An Account of the Tsar’s Abdication»; Данилов. Мои воспоминания. С. 223–224; Danilov, «How the Tsar Abdicated»; Bark, «Last Days of the Russian Monarchy». Как резюмировал один исследователь, «по сути, армия разрушила старый режим, просто отказавшись защищать его»: Mayzel, Generals and Revolutionaries, 49.

819

К осени 1917 г. всего в России насчитывалось не менее 1 млн дезертиров: Френкин. Русская армия. С. 197.

820

Данилов. Мои воспоминания. С. 221; Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 37–40; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 120.

821

Airapetov, «Revolution and Revolt,» 94–118 (p. 114).

822

То, что действия по отрешению царя от власти, предпринятые Алексеевым, фактически представляли собой военный переворот, утверждается в: Lohr, «War and Revolution,» II: 658, 664–5. О захвате власти военными см.: Trimberger, Revolution from Above.

823

Fuller, Civil-Military Conflict, 228, 262.

824

Mayzel, Generals and Revolutionaries, 78–9; Shulgin, Days, 180–3; Fuller, Civil-Military Conflict, 259–63. См. также: Steinberg, All the Tsar’s Men.

825

Щеголев. Падение. Т. 6. С. 263–266 (Гучков); de Basily, Memoirs, 127–31. «Кто станет за него? — переживал за Николая II Шульгин. — У него — никого, никого…»: Шульгин. Годы. С. 459.

826

Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 96–100 (p. 98).

827

Chamberlin, Russian Revolution, I: 85; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 418–423; Швейцер. В ачинской ссылке; Швейцер. Сталин в Туруханской ссылке; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 662. Л. 275 (Швейцер); Байкалов. Мои встречи с Осипом Джугашвили. С. 118; Baikaloff, I Knew Stalin, 27–30; Tutaev, Alliluyev Memoirs, 189–90; Шляпников. Канун семнадцатого года. Ч. 2. С. 444–446; Montefiore, Young Stalin, 304.

828

VI съезд. С. 111–112, 114.

829

Троцкий. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 143 (слова представителя Думы Ф. И. Родичева, члена ЦК партии кадетов).

830

Карпинский. Владимир Ильич за границей. Т. 2. С. 105–106; Figes, A People’s Tragedy, 385. Месяцем ранее теряющий терпение Ленин сетовал, обращаясь к молодым швейцарским социалистам: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»: ПСС. Т. 30. С. 328; Tucker, Lenin Anthology, 292.

831

Корнаков. Знамена Февральской революции. С. 12–26; Корнаков. Опыт привлечения вексилологических памятников для решения геральдических проблем.

832

Keep, Russian Revolution, ix. До октября 1917 г. советы были созданы лишь в девяти селах.

833

White, «1917 in the Rear Garrisons,» 152–68 (на p. 152–3).

834

Steinberg, Moral Communities; Steinberg, «Workers and the Cross».

835

Rosenberg, «Representing Workers».

836

Kolonitskii, «Anti-Bourgeois Propaganda».

837

Кизеветтер. Мода на социализм.

838

Суханов. Записки. Т. 2. С. 265–266. Суханов, объявленный полицией в розыск, нелегально проживал в столице, скрываясь под своей настоящей фамилией (Гиммер), с помощью которой он получил в министерстве земледелия должность специалиста по орошению в Туркестане.

839

De Lon, «Stalin and Social Democracy», 198.

840

Правда. 18.04.1917 (1 мая по старому стилю). Цит. по: Сочинения. Т. 3. С. 37–38.

841

Во всех многочисленных произведениях Ленина, созданных с июля по октябрь 1917 г. (том 34 Полного собрания сочинений), имя Сталина упоминается лишь однажды: McNeal, Stalin’s Works, 51–7. Кроме того, Сталин участвовал в работе большевистской комиссии по подготовке к выборам в Учредительное собрание и фигурировал в списке кандидатов. Он выдвигался от Ставрополя, и его номинальным избирателям из этого города пришлось обратиться к нему с просьбой сообщить его подлинное имя, возраст, адрес и род занятий — сведения, требовавшиеся согласно правилам о регистрации кандидатов: McNeal, Stalin, 35–6 (ссылка на: Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б). Т. 1. С. 378).

842

Название этого партийного органа в 1917 г. менялось несколько раз в ответ на попытки закрыть его: «Правда» выходила как «Рабочий и солдат» (23 июля — 9 августа), «Пролетарий» (13–24 августа), «Рабочий» (25 августа — 2 сентября) и «Рабочий путь» (3 сентября — 26 октября).

843

«Ранний вариант (авторитаризма) представлял собой правление немногих от имени немногих; современный авторитаризм — правление немногих от имени многих»: Perlmutter, Modern Authoritarianism, 2.

844

Собрание узаконений и распоряжений правительства. 6.03.1917. № 54. С. 344; Golder, Documents of Russian History, 297–8; Щеголев. Отречение Николая II; Мартынов. Царская армия. С. 160; Last Days at Tsarskoe Selo, 46–7. «…разлучаться с ним я не могу», — заявил Николай Шульгину и Гучкову, имея в виду Алексея: Мельгунов. Мартовские дни. С. 192 (ссылка на стенограмму встречи в Пскове); Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 96–100.

845

De Basily, Memoirs, 119–20.

846

Мельгунов. Мартовские дни. С. 226–227; Miliukov, «From Nicholas II to Stalin». Четыре месяца спустя Керенский арестовал великого князя по сфабрикованному обвинению в измене; великий князь был казнен 12 июня 1918 г.

847

Гессен. Архив русской революции. Т. 6. С. 62 (Родзянко); Шульгин. Дни. С. 295–307; Мартынов. Царская армия. С. 181; Милюков. История второй русской революции. Т. 1. С. 53–55; Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 316–318.

848

Этими юристами были Владимир Набоков и Борис Нольде: Набоков. Временное правительство. С. 17–22; Б. Нольде. В. Д. Набоков в 1917 г., в: Гессен. Архив русской революции. Т. 7. С. 5–14 (на с. 6–8); Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 17–28, 49–55; Мельгунов. Мартовские дни. С. 356–357; Katkov, Russia, 1917, 409–15; Holquist, «Dilemmas». Дума также не могла легально передать верховную власть Временному правительству: согласно Основным законам 1906 г. Дума даже не имела полноценных законодательных полномочий и к тому же Николай II в любом случае уже распустил ее.

849

Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 299; Шульгин. Дни. С. 182; Набоков. Временное правительство. С. 67–68. По-видимому, Милюков самовольно принял решение о том, чтобы Временное правительство не опиралось на Думу, отчасти с тем, чтобы не допустить в него председателя Думы Михаила Родзянко. Кроме того, это была Дума, созванная после столыпинского избирательного «переворота» 1907 г., который осуждали кадеты. В 1920 г. Милюков уже сожалел о своем решении оттеснить Родзянко в пользу такого ничтожества, как князь Львов. Родзянко в 1920 г. эмигрировал в новосозданное Королевство сербов, хорватов и словенцев, где четыре года спустя умер неимущим в 64-летнем возрасте.

850

Какурин. Разложение армии. С. 25–27; Burdzhalov, Russia’s Second Revolution, 179.

851

Сторожев. Февральская революция 1917 г.; Набоков. Временное правительство. С. 39–40; Старцев. Внутренняя политика. С. 114–116. В конце концов Временное правительство сохранило царские законы, за исключением нарочно отмененных или исправленных, до того момента, когда сможет начать работу Учредительное собрание.

852

Государство субсидировало публикацию «резолюций» Думы в сотнях тысяч экземпляров. В июне 1917 г. съезд Советов проголосовал за «упразднение» Думы; Временное правительство формально ликвидировало Думу лишь 7 октября, о чем было объявлено в газетах: Владимирова. Контр-революция. С. 72; Дрезен. Буржуазия и помещики 1917 года. С. 4–5; Гальперина. Частные совещания Государственной думы. С. 111–117.

853

Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 1. С. 51; Miliukov, The Russian Revolution, I: 36.

854

Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, I: 135–6.

855

Kochan, «Kadet Policy in 1917». См. также: Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 1. С. 51; Miliukov, The Russian Revolution, I: 36.

856

Гайда. Либеральная оппозиция. Согласно более раннему портрету либералов военного времени, они не были властолюбивыми и трусливыми: Pearson, The Russian Moderates.

857

Hoover Institution Archives, Aleksandr F. Kerensky papers, box 1, folder 19: «The February Revolution reconsidered,» 12.03.1957, совместно с Леонардом Шапиро (машинопись с вычеркиваниями); Шапиро выражает восхищение Керенским. См. также: Rogger, Russia in the Age of Modernization, 25. Последний глава охранки признавался, что его ведомство учредило надзор за Керенским, но «к несчастью», их мишень «защищал иммунитет депутата Думы»; Васильев обратился к царскому министру юстиции с просьбой лишить Керенского иммунитета — но прежде чем он получил ответ, Керенский сам стал министром юстиции и прочел просьбу Васильева. «В своем [новом] качестве», — добавляет Васильев, — Керенский «принял к сведению сделанное мной предложение об ограничении его свободы»: Vasilyev, Ochrana, 213–4. Васильев умер в Париже в 1928 г.

858

Звягинцева. Организация и деятельность милиции Временного правительства России; Hasegawa, «Crime, Police and Mob Justice», 241–71. По крайней мере один талантливый шифровальщик-аналитик охранки бежал в Великобританию и на протяжении всех 1920-х гг. помогал Лондону взламывать советские шифры.

859

Авдеев. Революция 1917 года. Т. 1. С. 73; Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 62–3, 83–4; Дубенцов, Куликов. Социальная эволюция высшей царской бюрократии. С. 75–84; Orlovsky, «Reform During Revolution», 100–25; Rosenberg, Liberals, 59. О Февральской революции в провинции см.: Ferro, La revolution de 1917, 126–31. О революции в Москве см.: Burdzhalov, «Revolution in Moscow». О революции в Туркестане см.: Khalid, «Tashkent 1917».

860

Куликов. Временное правительство. С. 81–83; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 3. Об армиях в периоды политических кризисов и революций см.: Finer, Man on Horseback.

861

Melancon, «From the Head of Zeus».

862

Chernov, Great Russian Revolution, 103. В Совете были слабо представлены какие-либо партии, к большой досаде не одного лишь Чернова.

863

Boyd, «Origins of Order Number 1»; Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 170; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 189.

864

Hasegawa, February Revolution, 396.

865

Известия. 2.03.1917; Golder, Documents of Russian History, 386–7; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 848–9; Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 212–213; Злоказов. Петроградский Совет рабочих. С. 58–62; Миллер. Солдатские комитеты русской армии. С. 25–30. См. также слегка иной вариант приказа в: Правда. 9.03.1917.

866

Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 88; Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 236; Гапоненко. Революционное движение. С. 429–430. Сам Гучков сложил свои полномочия в мае.

867

Golder, Documents of Russian History, 386–90; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 851–4. Приказ № 2 не был опубликован в главном органе Совета. Приказ № 3, опубликованный там, подтверждал запрет на избрание офицеров: Известия. 8.03.1917.

868

Князь Е. Н. Трубецкой, член партии кадетов, уловил надежды элит, написав: «Все участвовали в этой революции, все ее делали, — и пролетариат, и войска, и буржуазия, даже дворянство»: Речь. 5.03.1917. Об опасениях элит см.: Pipes, Russian Revolution, 289.

869

Пуришкевич. Без забрала. С. 3–4. Кроме того, памфлет был напечатан в Москве и Могилеве и распространялся в машинописном виде в армии и на флоте.

870

Пуришкевич. Вперед! в: Московские ведомости. 23.07.1917. С. 1–3. См. также: П. Ш. Чхартишвили. Черносотенцы в 1917 году, в: Вопросы истории. 1997. № 8. С. 133–143.

871

Rendle, Defenders of the Motherland.

872

Новая жизнь. 29.06.1917. Горький в юности трудился на барже.

873

Daulet, «The First All-Muslim Congress of Russia»; Давлетшин. Советский Татарстан. С. 64–65; Rorlich, Volga Tatars, 127–9; Диманштейн. Революция и национальный вопрос. Т. 3. С. 294–295.

874

«Свершилось великое, — заявило Временное правительство 6 марта 1917 г. — Родилась новая свободная Россия»: Вестник временного правительства. 7.03.1917; Речь. 8.03.1917. С. 5; Степун. Бывшее и несбывшееся. Т. 2. С. 48–49.

875

Leonard Schapiro, «The Political Thought of the First Provisional Government», in Pipes, Revolutionary Russia, 97–113; White, «Civil Rights», 287–312.

876

Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. 8. В апреле 1917 г. Керенский заявил солдатам с фронта: «Мы можем сыграть колоссальную роль в мировой истории, если сумеем заставить другие народы идти нашим путем». А. Ф. Керенский об армии и войне. Одесса, 1917. С. 10, 32; Речь А. Ф. Керенского, военного и морского министра, товарища председателя Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, произнесенная им 29 апреля, в Совещании Делегатов Фронта (М., 1917). С. 4; Pitcher, Witnesses, 61. Ираклий Церетели, один из руководителей Совета, предвещал «конечную победу демократии внутри страны и за ее пределами»: Церетели. Воспоминания. Т. 1. С. 147.

877

«Сейчас у нас демократия без политической организованности общества», — отмечал в мае 1917 г. видный ученый и член партии кадетов Владимир Вернадский: Речь. 3.05.1917.

878

Классические либералы тоже быстро вспомнили о значении «государственности»: Rosenberg, Liberals, 134–69; Holquist, Making War, 49–51.

879

Антон Деникин, сражавшийся бок о бок с Корниловым в габсбургской Галиции, отмечал такие его черты, как «решимость и крайнее упорство в ведении самой тяжелой, казалось, обреченной операции; необычайная личная храбрость, которая страшно импонировала войскам и создавала ему среди них большую популярность»: Деникин. Очерки русской смуты. Т. 1. Вып. 1. С. 75. См. также: Kerensky, The Catastrophe, 297.

880

Kerensky, «Lenin’s Youth — and My Own», 69. Впоследствии Керенский даже утверждал, что «после смерти старика Ульянова мой отец благодаря своему близкому знакомству с семьей Ульяновых стал ее опекуном»: Kerensky, The Catastrophe, 79.

881

Chernov, Great Russian Revolution, 174.

882

Kolonitskii, «Kerensky», 138–49; Kolonitskii, «‘Democracy’ in the Consciousness of the February Revolution»; Станкевич. Воспоминания. С. 65.

883

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 48; White, «Civil Rights», 295.

884

«К нему шли и честные, и бесчестные, и искренние и интриганы, и политические деятели, и воины, и авантюристы. И все в один голос говорили: — Спаси!» — писал генерал Деникин. Деникин. Очерки русской смуты. Т. 1. Вып. 2. С. 195.

885

Fitzpatrick, «The Civil War», 57–76 (p. 74).

886

Daniels, Red October, 12–3.

887

Sigler, «Kshesinskaia’s Mansion»; Hall, Imperial Dancer; Trotsky, History of the Russian Revolution, III; 58–61. Особняк был захвачен вооруженными шайками в марте 1917 года. Адвокат Кшесинской тщетно требовал от Временного правительства восстановления справедливости, однако затем особняк был возвращен балерине решением суда (ордер о выселении большевиков, полученный лишь в июне, был исполнен далеко не сразу).

888

Кшесинская. Воспоминания. С. 191.

889

В ответ на слухи о том, что на вилле проводятся оргии и шабаши ведьм, а сама она превратилась в склад оружия, полиция с согласия Петроградского совета изгнала оттуда оккупантов. «Общим числом примерно в сотню человек они представляли собой подонки общества из петроградских трущоб, одетые в лохмотья, а их злобные лица несли на себе все признаки развращенности и порока», — вспоминал Борис Никитин, глава Контрразведывательного бюро, о котором тоже ходили самые дикие слухи. И далее: «Большинство из них, очевидно, годами не пользовались водой и мылом <…> Среди их узников насчитывалось около тридцати, которые, судя по их одежде, были женщинами»: Nikitin, Fatal Year, 82–98; Sukhanov, Russian Revolution, II: 386–8.

890

Вестник истории. 1957. № 4. С. 26.

891

Bennigsen and Wimbush, Muslim National Communism, 16.

892

Wade, «Why October?»

893

Временное правительство в марте обсуждало вопрос о том, впустить ли Ленина в страну, если он вернется: Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 143.

894

Проезд Ленина через Германию был организован Яковом Фюрстенбергом (он же Ганецкий), австрийско-польским социалистом и контрабандистом, который работал на Александра Гельфанда, известного как Парвус, родившегося в Минске еврея, немецкого социал-демократа и обладателя докторской степени, наживавшегося на войне. Евгения Суменсон, арестованная в июле 1917 г. контрразведкой Временного правительства, подтвердила, что она занималась передачей денег, в том числе получив от Ганецкого более 2 млн рублей. Считается, что переписку Ленина с Ганецким после февраля 1917 г. своими объемами превосходила только переписка с Инессой Арманд: Shub, Lenin, 182; Мельгунов. Золотой немецкий ключик. С. 157; Hahlweg, Lenins Ruckkehr nach Russland, 15–6; Ленин. ПСС. Т. 49. С. 406; Krupskaya, Memories of Lenin, II: 200–12. Ганецкий продолжал играть роль финансового агента Ленина и после того, как большевики пришли к власти, но в 1937 г. он был арестован, подвергнут пыткам и казнен как польско-немецкий шпион и троцкист; собственно говоря, Сталин в сентябре 1933 г. отправил Ганецкого в Польшу, чтобы тот вывез оттуда архив Ленина: Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 127–8. Не исключено, что обратиться к немцам первым предложил Мартов.

895

Scheidemann, Memoiren enies Sozialdemokraten, 427–8; Freund, Unholy Alliance, 1.

896

На границе Германии пассажиры пересели в поезд из двух вагонов (один для русских и второй для их немецкого конвоя), который довез их до порта на Балтике; далее шведский пароход доставил их в Швецию, откуда они на поезде добрались до Финляндии, после чего пересекли финскую границу на санях, а последние 20 миль до Петрограда проделали снова на поезде: Platten, Die Reise Lenins, 56; Зиновьев. Год революции. С. 503; Hahlweg, Lenins Ruckkehr nach Russland, 99–100; Шляпников. Канун семнадцатого года. Ч. 2. С. 77–78; Karl Radek, Living Age, 25.02.1922, p. 451; Senn, Russian Revolution in Switzerland, 224–8. Радек до октября оставался в Стокгольме.

897

Мартов и его товарищи-меньшевики дождались официального разрешения от российского министерства иностранных дел и прибыли в Россию 9 мая 1917 г., примерно через месяц после Ленина, из-за чего отвечать на «Апрельские тезисы» Ленина пришлось другим меньшевикам, уже находившимся в России: Getzler, Martov, 147–50.

898

Katkov, «German Foreign Office Documents».

899

Г. Я. Сокольников. Автобиография, в: Сокольников. Новая финансовая политика. С. 39–50 (с. 42).

900

Paleologue, La Russie, III: 305, 307–8. Много позже Милюков писал в своих мемуарах, что в тот момент он не имел понятия о «новой» позиции Ленина: Милюков. Воспоминания. Т. 1. С. 337.

901

Андреев. Воспоминания. С. 52–55.

902

Pallot, Land Reform in Russia; Пожигайло. П. А. Столыпин. Авторы, утверждающие, что накануне войны земельный вопрос в России потерял былую остроту, в чем-то правы: Frank, «The Land Question».

903

В 1914 г. в деревне жило менее половины дворян (не более одного или двух из пяти): Becker, Nobility and Privilege, 28.

904

По словам одного исследователя, «генералы своими словами и делами мало чем отличались от революционеров»: Yaney, Urge to Mobilize, 418.

905

Котельников, Мюллер. Крестьянское движение; Lohr, Nationalizing the Russian Empire; И. Соболев. Борьба с «немецким засильем». Крупными землевладельцами также были православная церковь и корона (императорская семья).

906

Shanin, Awkward Class, 145–61.

907

Келлер, Романенко. Первые итоги аграрной реформы. С. 105.

908

«The Peasants’ Revolution», in Daniels, Russian Revolution, 87–91. Пожалуй, самая интригующая трактовка крестьянской революции содержится в художественной прозе Замятина: Zamyatin, «Comrade Churygin Has the Floor», 193–203.

909

Antsiferov, Russian Agriculture, 290–6; Keep, Russian Revolution, 211–2.

910

См. описание локальной (как в смысле географии, так и в смысле целей) реакции на действия городских властей, в большинстве случаев не сочувствовавших крестьянам, у Файджеса. Кроме того, он отмечает, что крестьяне посредством земельных захватов прогоняли из деревни дворян, но не разрушали традиционные институты местного самоуправления: Figes, Peasant Russia, 42, 66–7.

911

Channon, «Tsarist Landowners». К концу 1927 г. в РСФСР в своих имениях по-прежнему проживало более 10 750 бывших помещиков, однако более 4 тыс. было изгнано, а их земли перешли крестьянам: Danilov, Rural Russia, 98.

912

Pipes, Russian Revolution, 717–8; Ким. История советского крестьянства. С. 16; Данилов. Перераспределение земельного фонда России. С. 283–287; Atkinson, End of the Russian Land Commune, 178–80; Малявский. Крестьянское движение.

913

Harding, Leninism, 92–5.

914

Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.), в: Вопросы истории КПСС. 1962. № 3. С. 143; Tucker, Stalin as Revolutionary, 163; Ulam, Stalin, 132–4.

915

Правда. 15.03.1917. Впоследствии Молотов вспоминал, что Каменев и Сталин «вышибли» его, потому что «были более авторитетные <…> И по возрасту на десять лет старше»: Чуев. Молотов. С. 215.

916

Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 219–220; Slusser, Stalin in October, 46–8. Впоследствии Сталин извинялся за свою «ошибочную позицию», которую он занял, прибыв в столицу в марте 1917 г.: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 333.

917

Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 54.

918

Lih, «The Ironic Triumph of ‘Old Bolshevism’».

919

Каменев. Между двумя революциями.

920

Вопросы истории. 1956. № 4. С. 51; Полетаев. Революционное движение. С. 15–16; Tucker, Stalin as Revolutionary, 168.

921

ПСС. Т. 31. С. 72–78; Slusser, Stalin in October, 60; Trotsky, History of the Russian Revolution [1961], 312–3. На следующий день после публикации «Тезисов», 8 апреля, Петербургский городской комитет большевиков на своем заседании выразил несогласие с позицией Ленина тринадцатью голосами против двух. (Столичный большевистский комитет не был переименован в Петроградский.)

922

Цапенко. Всероссийское совещание совета рабочих; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 1. С. 114, 162–163. «Это просто дерьмо!» — воскликнул Ленин, в изгнании читая речь Чхеидзе, главы Петроградского совета. «Владимир, что за язык!» — якобы упрекнула его Крупская. Ленин: «Я повторяю: дерьмо!». Futrell, Northern Underground, 154.

923

Суханов. Записки. Т. 3. С. 26–27; Т. 7. С. 44.

924

«Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран», — утверждал Ленин, и революционеры должны были использовать эту свободу в своих целях: ПСС. Т. 31. С. 113–116; Daniels, Red October, 4; Service, Lenin, II: 157.

925

Ленинский сборник. Т. 7. С. 307–308. Стенограмма выступления и последующей дискуссии не сохранилась, но у нас имеются заметки Ленина к выступлению: Ленинский сборник. Т. 21. С. 33. См. также: Раскольников. На боевых постах. С. 67.

926

Abramovitch, Soviet Revolution, 30.

927

Sukhanov, Russian Revolution, I: 287.

928

Угланов. О Владимире Ильиче Ленине. Еще в 1905 г. Мартов допускал, что в ходе грядущей буржуазной революции социалисты могут взять власть, но лишь в том случае, если революции будет угрожать опасность. В 1917 г. Мартов лез вон из кожи, пытаясь провести различие между борьбой за власть и борьбой за правительство: Getzler, Martov, 167 (ссылка на: Искра. 17.03.1905; Рабочая газета. 22.08.1917).

929

Service, Bolshevik Party in Revolution, 53–7. Многие провинциалы ни в коем случае не были ленинцами и на них пришлось сильно надавить, чтобы они забыли о своем желании воссоединиться с меньшевиками.

930

Ulricks, «The ‘Crowd’ in the Russian Revolution»; Trotsky, History of the Russian Revolution [1961], 124–66 (особенно p. 130–1).

931

Ни один из источников того времени не говорит, что Сталин присутствовал на вокзале. Не было там и Троцкого, еще не примкнувшего к большевикам: Slusser, Stalin in October, 49–52; Trotsky, Stalin, 194. Лишь впоследствии Сталина стали либо включать в группу, севшую вместе с Лениным на поезд с российской стороны от финско-русской границы (в Белоострове), либо называть главой тех, кто встречал Ленина на Финляндском вокзале. См. об этом: Зиновьев. О путешествии, в: Правда. 16.04.1924; Yaroslavsky, Landmarks, 94; Chuev, Molotov Remembers, 93. Молотов под конец жизни, вероятно, «вспоминал» советскую картину, изображавшую, как Ленин выходит на перрон, а за ним — Сталин.

932

«…это была глубоко ошибочная позиция, ибо она плодила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс»: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 333.

933

Цит. по: Волин. Седьмая (апрельская) конференция. С. ix-x.

934

Сталин. Землю крестьянам, в: Правда. 14.04.1917; переиздано в: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 34–36.

935

Service, Stalin, 128; Service, Lenin, II: 223–8.

936

VII апрельская всероссийская конференция. С. 225–228, 323.

937

Чуев. Молотов. С. 216–217, 297. Это немного дополненный вариант книги: Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. Chuev, Molotov Remembers, 93.

938

Аллилуева. Воспоминания. С. 185–190.

939

Alliluyeva, Twenty Letters, 90–4; Tutaev, Alliluyev Memoirs, 131–45, 168–75, 211–15.

940

Vasileva, Kremlin Wives, 56–8; Аллилуева. Воспоминания. С. 183–191; Kun, Unknown Portrait, 211–5; Montefiore, Young Stalin, ch. 40.

941

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 336. В другой работе Троцкий характеризует Сталина как «крепкого», хотя и «теоретически и политически примитивного организатора»: Троцкий. С. История русской революции. Т. 1. С. 285.

942

VII апрельская всероссийская конференция; Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). С. 324; Правда. 24.04–2.05.1917. Ленин услышал о Свердлове, находясь в изгнании, после чего вождь большевиков пытался переписываться с ним и приглашал его на партийные собрания за пределами царской России, но впервые они встретились лишь в 1917 г.: Duvall, «The Bolshevik Secretariat», 47 (ссылка на: L. D. Trotsky, Selected Works, II: 292).

943

Из переписки Свердлова, в: Печать и революция. 1924. № 2. С. 64; Trotsky, Stalin, 173; Wolfe, Three Who Made a Revolution, 623; Яков Михайлович Свердлов (1926).

944

Переписка секретариата ЦК РСДРП(б). Т. 1. С. v-ix; С. Пестковский. Воспоминания о работе в Наркомнаце. С. 126; Троцкий. Сочинения. Т. 8. С. 251. Т. 21. С. 336; Н. Бухарин. Товарищ Свердлов, в: Правда. 18.03.1919. С. 1.

945

White, Socialist Alternative to Bolshevik Russia, 15.

946

Oskar Anweiler, «The Political Ideology of the Leaders of the Petrograd Soviet in the Spring of 1917», in Pipes, Revolutionary Russia, 114–28; Anin, «The February Revolution». О коалиционном правительстве см.: Церетели. Воспоминания. Т. 2. С. 401–417.

947

Broido, Lenin and the Mensheviks, 14–5. Леонард Шапиро усматривал слабость умеренных социалистов в их щепетильности: Schapiro, Origin of the Communist Autocracy [1956]. Орландо Файджес трактует приверженность стратегии буржуазной революции скорее как неспособность воспользоваться имевшимися демократическо-социалистическими возможностями, нежели как неверный выбор целей: Figes, A People’s Tragedy, 331.

948

Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 3. С. 3–6; Miliukov, The Russian Revolution, III: 1–4. 22 мая Керенский заявил Петроградскому совету: «в данный момент для меня не существуют партии, потому что я — российский министр; для меня существует только народ и один священный закон — подчиняться воле большинства»: Radkey, Agrarian Foes, 225. В губерниях «коалиция» продержалась недолго: местные комитеты общественных организаций, созданные под знаменем либерализма, признавали существование, а порой и главенство организаций, представлявших рабочих, солдат и крестьян, но вскоре эти комитеты пали жертвой хаоса в управлении страной и в экономике, и тогда классовые подозрения расцвели вовсю: Rosenberg, Liberals, 59–66; White, «Civil Rights», 290–3 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 64).

949

Figes and Kolonitskii, Interpreting the Russian Revolution, 102.

950

Мельгунов. Мартовские дни. С. 105–113; Anin, «The February Revolution», 441.

951

Керенский впоследствии вспоминал дух «единства, братства, взаимного доверия и самопожертвования», царивший в Таврическом дворце в первые дни революции, и сетовал на то, что «впоследствии <…> среди нас обнаруживалось все больше и больше людей с личными амбициями, людей, не желавших упускать свой главный шанс, или просто авантюристов». Собственно говоря, если Карло Чхеидзе не шел против политики Совета и не желал, чтобы его выдвигали в кандидаты на один из портфелей во Временном правительстве, то после того, как Центральный исполнительный комитет не дал согласия на то, чтобы Керенский вошел в состав Временного правительства, тот 2 марта ворвался на заседание Совета и воскликнул: «Товарищи! Вы доверяете мне?». После этого он сделал вид, что лишился чувств, и сорвал овацию, которая выглядела как одобрение его назначения на должность министра юстиции. Таким образом Керенский стал единственным человеком, являвшимся членом и Совета, и Временного правительства. Вожди Петроградского cовета так и не простили Керенскому его манипуляций, граничивших с шантажом: Известия революционной недели. 3.03.1917; Сверчков. Керенский. С. 21; Kerensky, The Catastrophe, 21, 52–61.

952

Keep, «1917».

953

Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1305. Большинство на июньском съезде Советов проголосовало за проводившуюся Советом политику поддержки Временного правительства и войны. Ираклий Церетели, к тому моменту получивший портфель министра почт и телеграфа, заявил, что в стране нет партии, готовой единолично взять на себя ответственность за управление страной. Ленин возразил ему: «Есть!». Зал разразился смехом. Ленин. ПСС. Т. 31. С. 267; Service, Lenin, II: 181.

954

Chamberlin, Russian Revolution, I: 159; Keep, Russian Revolution, 131–2.

955

Мысль о мире претила российским либералам еще и потому, что за мир выступали социалисты. Было бы «абсурдно и преступно отказываться от главных плодов войны <…> во имя некоей гуманной и космополитической идеи международного социализма», — указывал Милюков: Richard Stites, «Miliukov and the Russian Revolution», предисловие к: Miliukov and Stites, The Russian Revolution, xii. Как отмечал Клаузевиц, война и классический либерализм плохо сочетаются друг с другом: Von Clausewitz, On War, 85.

956

Милюков, как всегда, вел себя с пагубным для него самого упрямством, однако Керенский признавал свою роль в «раздувании этого дела»: Kerensky, The Kerensky Memoirs, 246. Премьер-министр князь Львов сформировал «коалицию», то есть ввел в состав Временного правительства некоторых вождей Совета (помимо Керенского), тем самым вынудив Гучкова в знак протеста подать в отставку и неосмотрительно позволив Керенскому занять должность военного министра. Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1045 (Речь. 28.03.1917. С. 2), III: 1098 (Речь. 20.04.1917. С. 4); Суханов. Записки. Т. 3. С. 254–443 (особенно с. 304–307); Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 1. С. 91–117; Wade, Russian Search for Peace, 38–48; Речь. 28.03.1917. С. 2; Русские ведомости. 2.05.1917. С. 5. «На заседаниях кабинета между Керенским и мной шли бесконечные диспуты о том, какую линию следует занять во внешней политике и в политике вообще», — писал Милюков о двух месяцах своего пребывания в должности министра иностранных дел: Miliukov, «From Nicholas II to Stalin».

957

Heenan, Russian Democracy’s Fatal Blunder, 11–21. См. также: Rutherford, The Tsar’s War.

958

Pedroncini, Les mutineries de 1917; Smith, Between Mutiny and Obedience. Те, кто возлагает вину за приход большевиков к власти на союзников, настаивавших на том, чтобы Россия предприняла наступление, в какой-то степени правы: Wheeler-Bennet, Forgotten Peace, 51–2, 292.

959

В середине апреля генерал Алексеев прибыл с фронта, чтобы ознакомить Временное правительство с положением (встреча состоялась на квартире у военного министра Гучкова, потому что тот был болен), и сообщил об анархических настроениях в армии и развале дисциплины: Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 135, 140.

960

Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 3. С. 291–293 (30.03.1917, докладная записка Гучкову).

961

Brusilov, Soldier’s Note-book. См. также: «The Diary of General Boldyrev», in Vulliamy, From the Red Archives, 189–26.

962

Heenan, Russian Democracy’s Fatal Blunder, 51–2.

963

Как признавался Керенский в одной из версий своих мемуаров, в 1917 г., во время посещения фронта, он чувствовал, что «после трех лет жестоких страданий миллионы солдат, уставших от войны, задавались вопросом: „С какой стати я должен умирать именно сейчас, когда дома только начинается новая, свободная жизнь?“». Кроме того, он утверждал, что нашел кое-где «здоровый патриотизм» и стремился его поощрять: Kerensky, The Kerensky Memoirs, 276–7. О попытках Керенского найти компромисс между неизбежными уступками «демократии» в армии и поддержанием ее боеспособности см.: Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 882.

964

Станкевич. Воспоминания. С. 246. См. также: Heenan, Russian Democracy’s Fatal Blunder, 54; Wilcox, Russia’s Ruin, 196–7.

965

Pethybridge, Spread of the Russian Revolution, 154–70 (особенно p. 161).

966

Wildman, End of the Russian Imperial Army, II: 53 (Радко-Дмитриев, командующий 12-й армии).

967

Lewis, Eyewitness World War I, 279.

968

О бегстве от реальности в «окопный большевизм» писал Виктор Шкловский, комиссар Временного правительства в армейских частях: Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 71. «Достижения большевиков на фронте, — писал один историк, — были поистине поразительными»: Wildman, End of the Russian Imperial Army, II: 264. См. также: Ferro, «The Russian Soldier in 1917».

969

Церетели. Воспоминания. Т. 1. С. 364–681. 14 марта 1917 г. Петроградский совет принял манифест «К народам мира», в котором осуждал империалистическую войну и захватнические цели: Известия. 15.03.1917. С. 1.

970

Fainsod, International Socialism; Forster, Failures of the Peace, 113–25; Wade, Russian Search for Peace, 17–25; Wade, «Argonauts of Peace»; Kirby, War, Peace, and Revolution; Суханов. Записки. Т. 2. С. 336–342. Суханов приводит портрет Церетели (Записки. Т. 3. С. 131–138).

971

Правда. 29.04.1917. См. также: Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 38.

972

Совет вынудил Временное правительство дать обещание не посылать столичные части на фронт (и тем самым ослабить революцию): Brusilov, A Soldier’s Note-book, 291.

973

Wade, «Why October?», 42–3.

974

Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 1120–1; Getzler, Martov, 149–52. Остается неясным, насколько искренним было провозглашенное Временным правительством 3 июня 1917 г. желание провести межсоюзническую конференцию по пересмотру военных договоров.

975

Игнатьев. Русско-английские отношения. С. 42, 48, 50–51; Berner Tagwacht [Берн], 11, 13, 14.10.1916. См. также: Heenan, Russian Democracy’s Fatal Blunder, 8–9. Германская сторона выразила готовность уступить России габсбургскую Галицию и Буковину и черноморские проливы при условии, что русская армия сумеет захватить их, но взамен требовала Курляндии (Латвии) и протектората над преимущественно польскоязычными землями. С другой стороны, в случае победы союзников над Германией Россия должна была получить все это и многое другое — Буковину, турецкую Армению, часть Персии, — ничего не отдавая взамен.

976

Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 967; Feldman, «The Russian General Staff». Как и в 1916 г., Брусилов, ныне верховный главнокомандующий, поставил на острие атаки «ударные части», увлекавшие за собой пехоту из крестьян-призывников.

977

Fuller, Foe Within, 237–8; Knox, With the Russian Army, II: 462.

978

Как писал сэр Альфред Нокс, в ходе июльского наступления российская армия была «безвозвратно утеряна как боевая структура»: Knox, With the Russian Army, II: 648.

979

«Самое плохое в комитетах было то, что они страшно скоро отрывались от своих выборщиков», — писал фронтовой комиссар Временного правительства Виктор Шкловский. К этому он добавлял: «…делегаты Совета [от фронтовых частей] не являлись в свои части чуть ли не месяцами. Солдаты были совершенно не осведомлены о том, что делается в Советах». Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 21.

980

Figes, A People’s Tragedy, 380. Британский медиамагнат лорд Бивербрук в июне 1931 г. спрашивал у Керенского: «Смогли бы вы одолеть большевиков, если бы заключили сепаратный мир?». Керенский ответил: «Конечно, и сейчас мы бы были в Москве». Тогда Бивербрук задал вопрос, логично вытекавший из первого: «Почему же вы этого не сделали?». «Мы были слишком наивными», — отвечал Керенский. Lockhart, British Agent, 177.

981

Давид Бронштейн подвергся экспроприации во время революции; Троцкий назначил его управляющим реквизированной мельницы под Москвой, но в 1922 г. тот умер от тифа.

982

Зив. Троцкий. С. 12; см. также: Carr, Socialism in One Country, I: 163; Volkogonov, Trotsky, 5.

983

Терроризм и коммунизм; цит. по: Троцкий. Сочинения. Т. 12. С. 59.

984

Buchanan, My Mission to Russia, II: 120–1.

985

Рид. Десять дней. С. 41. «Троцкий в истории нашей партии явился несколько неожиданно и сразу с блеском», — писал Анатолий Луначарский. Луначарский. Революционные силуэты. С. 19.

986

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 289–290.

987

Слова Моисея Урицкого, цит. по: Луначарский. Революционные силуэты. С. 24.

988

Ленинский сборник. Т. 4. С. 303; Balabanoff, Impressions of Lenin, 127–8; Суханов. Записки. Т. 7. С. 44; Раскольников. В тюрьме Керенского. С. 150–152; Slusser, Stalin in October, 108–14; Liberman, Building Lenin’s Russia, 76.

989

Френкин. Захват власти большевиками; Станкевич. Воспоминания. С. 147–148; Деникин. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 127 и далее; Pipes, Formation of the Soviet Union, 52–6; Shankowsky, «Disintegration of the Imperial Russian Army», особенно p. 321–2.

990

Толпа запихнула Чернова в машину и объявила его «арестованным». Троцкий, выбежав наружу, добился того, чтобы Чернова отпустили: Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 1. С. 243–244; Суханов. Записки. Т. 4. С. 444–447; Владимирова. Июльские дни. С. 34–35; Раскольников. В июльские дни. С. 69–71; Rabinowitch, Prelude, 188. Утверждается, что полк из соседнего Царского Села, отправленный арестовать руководство Совета, вместо этого решил охранять Таврический дворец: Суханов. Записки. Т. 4. С. 448–449.

991

Суханов. Записки. Т. 4. С. 511–512; Никитин. Роковые годы. С. 148; Пролетарская революция. 1927. № 8–9. С. 62; Правда. 17.07.1927. С. 3 (Ф. Ф. Раскольников); Красная газета. 16.07.1920. С. 2 (Михаил Калинин); Петроградская правда. 17.07.1921. С. 3 (Г. Вейнберг); VI съезд РСДРП. С. 17 (Сталин); Trotsky, History of the Russian Revolution, II: 13; ПСС. Т. 32. С. 408–409; Drachkovitch and Lazitch, Lenin and the Comintern, I: 95 (ссылка на: Bulletin Communiste, 20.05.1920. P. 6); Buchanan, Petrograd, 131–46 (Бьюкенен была дочерью британского посла). См. также: Rabinowitch, Prelude, 174–5.

992

С 7 по 24 июля большевики не имели возможности издавать свою ежедневную газету в Петрограде: Будников. Большевистская партийная печать; Volkogonov, Trotsky, 197; Kolonitskii, «Anti-Bourgeois Propaganda», 184. Утверждается, что Ленин велел уничтожить досье Временного правительства на большевиков по делу об их измене. Считается также, что дошедшие до нас германские документы однозначно подтверждают факт германского финансирования: Zeman, Germany and the Revolution in Russia, 94; Латышев. Рассекреченный Ленин; Волкогонов. Ленин: политический портрет [1994]. Т. 1. С. 220–222; Hahlweg, Lenins Ruckkehr nach Russland. Однако в настоящее время досье Временного правительства опубликовано и оно не содержит документов, подтверждающих существование «немецких денег»: Следственное дело большевиков, 2012. Так называемые документы Сиссона разоблачены как фальшивка (состряпанная бывшими сотрудниками охранки): Kennan, «The Sisson Documents»; Stone, «Another Look»; Hill, Go Spy the Land, 200–1. Часто упоминаемые 66 телеграмм из Петрограда в Стокгольм и обратно, собранные министерством юстиции Временного правительства в порядке подготовки к судебному процессу в июле 1917 г. также не свидетельствуют о получении большевиками денег из-за границы: Semyon Lyandres, «The Bolsheviks’ ‘German Gold’ Revisited: An Inquiry into the 1917 Accusations», Carl Beck Papers, 1995. В настоящее время версия о «немецких деньгах» не имеет документального подтверждения: Белых. О создании финансовой истории КПСС, 2019.

993

Троцкий. О Ленине. С. 58; Trotsky, History of the Russian Revolution, III: 127. Временное правительство якобы приберегло самые сенсационные документы для открытого суда.

994

Никитин. Роковые годы. С. 115–116, 122–123; Vaksberg, Stalin’s Prosecutor, 13–27. О конкретных обвинениях см.: Речь. 22.07.1917.

995

Аллилуева. Воспоминания. С. 181–190; Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy, 24–6; Slusser, Stalin in October, 162–78, 139–50; Service, Lenin, 283–91; Kerensky, The Catastrophe, 229–44. Многие меньшевики требовали освобождения большевиков, полагая, что сегодня настала очередь большевиков, а завтра настанет очередь всего Совета.

996

Polan, Lenin and the End of Politics.

997

После публичных обвинений в получении денег от немцев, которые Ленин называл ложью, он стал вести себя более осторожно. Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 116–21. Материалы на Ленина по поручению Временного правительства собирал Павел Александров, в апреле 1939 г. арестованный (и содержавшийся в Бутырке). Он якобы свидетельствовал, что в тесном сотрудничестве с Керенским готовил процесс против Ленина, обвинявшегося в «измене» и «шпионаже». Следователи НКВД сочли материалы, собранные Александровым на большевиков, «сфабрикованными», и утверждается, что Берия поручил своим людям разыскать архивные документы Временного правительства, чтобы иметь улики против Александрова. Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 3, Постановление Кобулова, 16.04.1939.

998

Новая жизнь. 5.08.1917 (А. С. Зарудный); Живое слово. 6.07.1917. С. 1; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 3. С. 167; Polovtsoff, Glory and Downfall, 256–8.

999

Полнер. Жизненный путь князя Георгия Евгеньевича Львова. С. 258. В тот же день Керенский приказал отправить Николая II и царскую семью в Сибирь, где они должны были содержаться под стражей (этот приказ был исполнен 31 июля). 15 июля Временное правительство взяло под свой контроль «политических комиссаров», которых Совет посылал во фронтовые части параллельно с комиссарами правительства.

1000

Sanborn, «Genesis of Russian Warlordism», 205–6.

1001

Совещание представителей Генштаба высказалось за восстановление смертной казни в тылу, ограничение полномочий солдатских комитетов сферами экономики и просвещения и сокращение власти политических комиссаров в армии: Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 989–1010.

1002

Деникин. Очерки русской смуты. С. 446–447; Trotsky, History of the Russian Revolution, II 570; Суханов. Записки. Т. 4. С. 469–470.

1003

Русское слово. 21.07.1917. С. 2.

1004

Керенский в итоге одобрил проекты указов, предназначенные для их рассмотрения правительством, 17 августа: Мартынов. Корнилов. С. 74–75, 100; Kerensky, Prelude to Bolshevism, 27. Корнилов побывал в столице дважды, 3 и 10 августа. 3 августа он провел совещания с Керенским и Временным правительством (одна из газет сообщала: «Керенский низко кланяется генералу Корнилову»), но когда Корнилов приступил к обсуждению военных планов, Керенский и Савинков вполголоса призвали его к осторожности. Они опасались, что секретные российские военные планы будут разглашены кем-либо из министров правительства, словно вражескими агентами: Савинков. К делу. С. 12–13; Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 227; Loukomsky, Memoirs of the Russian Revolution, 99; Русское слово. 4.08.1917. С. 2. Петроградский совет осудил действия Корнилова и его визит в столицу: Известия. 4.08.1917.

1005

Вопросы истории. 1966. № 2. С. 12–13 (слова И. Г. Королева).

1006

VI съезд РСДРП. С. 250.

1007

VI съезд РСДРП. С. 28, 30–36; Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 17.

1008

Во время большевистского партийного съезда, 27 июля, грузинский большевик Григорий (Серго) Орджоникидзе, который вел переговоры о возможном появлении Ленина на суде, осведомился у представителей Санкт-Петербургского совета, как они относятся к выписанному Временным правительством ордеру на арест Ленина как немецкого шпиона. Меньшевики имели возможность жестоко отомстить Ленину, заявив большевикам, что будут стоять за него насмерть, а затем предав его. Однако председатель президиума Совета, грузинский меньшевик Карло Чхеидзе — которого Ленин демонстративно оскорбил в апреле после возвращения в Россию — был человеком принципиальным. «…если сегодня арестовали Ленина, то завтра будут арестовывать меня», — сказал он. По словам Орджоникидзе, «…вожди меньшевиков и эсеров не верили в вину Ленина <…> Они должны были потребовать энергично расследовать дело Ленина и Зиновьева, но они этого не сделали <…> Мы ни в коем случае не должны выдавать т. Ленина <…> мы должны <…> сохранить в безопасности наших товарищей до тех пор, когда будут даны гарантии справедливого суда». VI съезд РСДРП. С. 30–31.

1009

Tyrkova-Williams, From Liberty to Brest Litovsk, 167; Orlovsky, «Corporatism or Democracy», 67–90. 8–10 августа, также в Москве, по инициативе промышленника Рябушинского и под председательством Родзянко прошло Совещание общественных деятелей, которое, как утверждается, стало трибуной для обсуждения вопроса о путче. На нем присутствовало около 400 человек, а в кулуарах совещания состоялось множество частных бесед: Московские ведомости. 11.08.1917; Севостьянова. Дело генерала Корнилова. Т. 2. С. 223–224 (показания Львова); Katkov, The Kornilov Affair, 142–3 (ссылка на Маклакова).

1010

Известия. 13.08.1917. См., с другой стороны: Русское слово. 12, 13, 14, 15, 17.08.1917.

1011

Покровский, Яковлев. Государственное совещание. С. 335.

1012

Известия. 13.08.1917.

1013

Кроме того, тем же вечером Корнилов беседовал с Керенским по телефону: Русское слово. 15.08.1917. С. 3–4. Как утверждается, Корнилов считал, что Керенский не желал его присутствия на совещании: Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1546–54 (Лукомский). Судя по всему, Керенский принял Корнилова 14 августа, перед началом очередного заседания: Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 2. С. 134–135; Miliukov, Russian Revolution, II: 108.

1014

Holquist, Making War, 90–1 (ссылка на: Н. М. Мельников. А. М. Каледин, в: Донская летопись: в 3 т. [Вена: Донская историческая комиссия, 1923–1924]. Т. 1. С. 24–25).

1015

В заключение Корнилов заявил: «Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа, и я верю в спасение страны. Я верю в светлое будущее нашей родины, и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя <…> Нужна решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер. (Аплодисменты)». Покровский, Яковлев. Государственное совещание. С. 60–66; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1474–8; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 4. С. 54–55.

1016

Сталин. Против московского совещания, в: Рабочий и солдат. 8.08.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 193–195.

1017

Сталин. Куда ведет московское совещание? в: Пролетарий. 13.08.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 200–205 (на с. 201).

1018

«Сумеет ли Государственное совещание настоять на выполнении требований главнокомандующего или нет? — беспокоилась правая газета „Новое время“ уже в первые дни его работы. — Или все останется как прежде?»: Новое время. 13.08.1917. С. 5 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Речь. 12–17.08.1917. О непосредственной реакции печати на выступление Корнилова см.: Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1515–22. Второе совещание видных общественных фигур состоялось 12–14 октября, снова под председательством Родзянко, который отмечал: «Политический горизонт над нашей страною стал еще более темным»; «Нас называют реакционерами, корниловцами». Русские ведомости. 13.10.1917. С. 5; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1745–7.

1019

Miliukov, Russian Revolution, II: 100; Савич. Воспоминания. С. 247, 250–251.

1020

Керенский. Дело Корнилова. С. 81 [цит. в обратном переводе с англ.]. «Генерал Корнилов прибыл на Московское совещание с большой помпой, — впоследствии писал Керенский. — На вокзале его встречала вся столичная элита <…> На улицах Москвы людям раздавали брошюры, озаглавленные „Корнилов, национальный герой“»: Kerensky, The Catastrophe, 315. См. также: Милюков. История второй русской революции. Т. 2. С. 133; Miliukov, Russian Revolution, II: 107.

1021

Думова. Малоизвестные материалы по истории корниловщины. С. 78; Савич. Воспоминания. С. 246–250. См. также: Rosenberg, Liberals, 196–233, где демонстрируется как причастность кадетской партии к этим планам, так и ее раскол по вопросу о возможной диктатуре Корнилова. После ареста Корнилова Милюков под предлогом отпуска незаметно покинул столицу. Редактировавшаяся им газета «Речь» впредь подвергалась цензуре со стороны Временного правительства, а еще более правая газета «Новое время» вообще была закрыта.

1022

Георгий Катков приводит убедительные доказательства того, что все это было итогом провокации с участием Керенского, но добавляет к этому: «мы можем предположить, что Корнилов имел в виду некие планы на тот случай, если правительство не предпримет желательных шагов». Генерал Лукомский, конфидент Корнилова, признавал наличие у того именно таких планов: Katkov, Russia, 1917. Katkov, The Kornilov Affair, 65; Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 228–229; Loukomsky, Memoirs of the Russian Revolution, 100–1.

1023

Именно поэтому некоторые члены Генерального штаба, при всей их неприязни к «демократическим» силам (то есть к солдатским комитетам), считали, что без сотрудничества с ними невозможно ведение войны: Wildman, «Officers of the General Staff and the Kornilov Movement».

1024

Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 228, 232. «Господа, — заявил своим людям в июне 1917 г. Чавчавадзе, командир Дикой дивизии, — я очень сожалею, что молодым офицерам, недавно вставшим под наши знамена, приходится начинать свою боевую карьеру с выполнения полицейских обязанностей весьма омерзительного свойства»: Kournakoff, Savage Squadrons, 321.

1025

Lih, Lenin, 140.

1026

Рабочий. 25.08.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 251–255.

1027

См. обзор в: Munck, Kornilov Revolt. Большинство исторических источников по Корниловскому мятежу несут на себе след Керенского и его подручных. Тем не менее Р. Р. Раупах, член следственной комиссии, собрал множество свидетельских показаний в пользу Корнилова: Allan K. Wildman, «Officers of the General Staff and the Kornilov Movement», in Frankel, Revolution in Russia, 76–101 (на p. 101, n36). Корнилов был практически единственным участником этих событий, не оставившим их описания (на следующий год он погиб); о смещении Корнилова в сентябре 1917 г. см.: Katkov, Russia, 1917, appendix.

1028

«…корниловщина представляла из себя, с одной стороны, реакцию против разложения старой армии, с другой же — суммирование двух не совпадающих, но переплетенных друг с другом и в одну сторону направленных интриг» — то есть интриги Керенского и интриги Корнилова: Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 72–73. Есть и третья точка зрения, согласно которой причиной всех этих событий было недопонимание с обеих сторон; конечно, недопонимания хватало с избытком, но этим дело, увы, не ограничивалось.

1029

Русское слово. 31.08.1917 (Н. В. Некрасов); Мартынов. Корнилов. С. 101. В обстановке бесконечных слухов о большевистском заговоре день 27 августа выделялся как полугодовой юбилей Февральской революции, что, возможно, учитывал Корнилов в своих расчетах.

1030

Авдеев. Революция 1917 года. Т. 4. С. 98. См. также: Ukraintsev, «A Document on the Kornilov Affair» (Украинцев был членом Следственной комиссии, учрежденной Керенским, и его версия опровергает слова Керенского); Pipes, Russian Revolution, 448–64; Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 117–27.

1031

Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 242; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 4. С. 100–101; Новая жизнь. 31.08.1917; Керенский. Дело Корнилова. С. 104–105; Abraham, Kerensky, 277; Pipes, Russian Revolution, 457–9.

1032

Чугаев. Революционное движение. С. 446; Головин. Российская контр-революция. Т. 1. Ч. 2. С. 37; Pipes, Russian Revolution, 460.

1033

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 309.

1034

Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 148–9.

1035

Крымов якобы заявил: «Последняя возможность спасти родину упущена — жизнь утратила смысл» и оставил предсмертную записку, адресованную Корнилову, но ее текст не сохранился. Мартынов. Корнилов. С. 135–142, 14–51; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 4. С. 143, 343–350; Керенский. Дело Корнилова. С. 75–76; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1586–9.

1036

Сталин. Против соглашения с буржуазией, в: Рабочий. 31.08.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. С. 236–237. См. также: Сталин. Мы требуем, в: Рабочий. 28.08.1917 (переиздано в: Сталин. Сочинения. С. 256–260).

1037

Gilliard, Thirteen Years, 243; Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 198 (дневниковая запись самого Николая II).

1038

Столичных офицеров заранее предупредили с тем, чтобы они были наготове. (Rendle, Defenders of the Motherland, 182–3.) С их стороны не было предпринято почти никаких действий, но опять же, они и не могли ничем помочь: все кончилось еще до того, как Крымов вступил в Петроград. Поэтому неверно утверждать, что «поддержка со стороны твердолобых» была «чрезвычайно слабой» (Allan K. Wildman, «Officers of the General Staff and the Kornilov Movement», in Frankel, Revolution in Russia, 98). Кроме того, следует иметь в виду, что Керенский лгал и целенаправленно сообщал неверные сведения о происходящем, тем самым распространяя замешательство и пассивность среди потенциальных сторонников Корнилова (Pipes, Russian Revolution, 460–1). О неопределенном отношении элит к Корнилову см.: Rendle, Defenders of the Motherland, 234. Вместе с тем Уайлдмен прав, утверждая, что Корнилов пользовался наибольшей поддержкой среди наиболее высокопоставленных офицеров в Ставке, которые, как и он, были выпускниками Академии Генерального штаба.

1039

«…как это „повел“ Корнилов свои войска, когда сам он спокойно сидит в Ставке?» — отмечала в эти дни в своем дневнике Зинаида Гиппиус. Она уже тогда видела в происходящем провокацию со стороны Керенского, а не военный переворот: Гиппиус. Синяя книга. С. 180–181 (31.08.1917).

1040

Единственным корреспондентом, который в тот момент отмечал явный факт предательства Корнилова Керенским, был новозеландец Гарольд Уильямс: Zohrab, «The Socialist Revolutionary Party», 153–4.

1041

Колоницкий. Правоэкстремистские силы. Ч. 1. С. 111–124. В то же время не исключено, что сторонники Корнилова среди промышленников и финансистов из Петрограда и Москвы навредили ему своими взаимными интригами: White, «The Kornilov Affair».

1042

Верховное командование в большинстве своем презирало солдатские комитеты (советы), не в состоянии понять, что создание комитетов отчасти сдерживало разложение армии: Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 246.

1043

См. рассуждения сочувствовавшего Керенскому коллеги-юриста Владаса Станки (В. Б. Станкевича), главного политического комиссара Керенского в армии, указывавшего, что лишь действия Керенского, хотя они и оказались в конечном счете неэффективными, были совместимы с сохранением демократических ценностей: Станкевич. Воспоминания. С. 215–222. См. также: Keep, Soviet Studies.

1044

Нильсен, Вайль. Русская революция глазами петроградского чиновника. С. 9 (19.09.1917).

1045

Головин. Русская контр-революция. Т. 1. Ч. 2. С. 71, 101. Пайпс, подводя окончательный вердикт намерениям Корнилова, ссылается на наблюдения британских очевидцев: Wilcox, Russia’s Ruin, 276; Pipes, Russian Revolution, 464.

1046

Судя по всему, Алексеев согласился возглавить Генштаб, чтобы иметь возможность защитить Корнилова и других арестованных заговорщиков: Иванов. Корниловщина и ее разгром. С. 207.

1047

«Корниловщина совершенно разрушила престиж Керенского и Временного правительства, — писала жена Керенского, — и у него почти не осталось сторонников»: Figes, A People’s Tragedy, 455 (ссылка на: О. Л. Керенская. Отрывки воспоминаний. С. 8. House of Lords Record Office). Директория просуществовала до 25 сентября, когда ее сменила так называемая третья коалиция (представлявшая собой последний состав Временного правительства): Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 1659–61.

1048

На Третьей Всероссийской конференции профсоюзов, прошедшей в Петрограде с 20 по 28 июня 1917 г., большевики были представлены 73 делегатами из 211; меньшевики, эсеры и прочие умеренные социалисты находились в большинстве, что позволило им забаллотировать предложения большевиков об отказе от сотрудничества с «буржуазией»: Третья Всероссийская конференция профессиональных союзов (М.: ВЦСПС, 1917). В июне 1917 г. на городских выборах в Москве победу одержали эсеры (58 %); большевики оказались на четвертом месте, после кадетов и меньшевиков: Colton, Moscow, 83.

1049

Duvall, «The Bolshevik Secretariat», 57; Стеклов. Борцы за социализм. Т. 2. С. 397–398; Я. С. Шейнкман. Свердлов, в: Пути революции. [Казань], 1922. № 1. С. 7; Подвойский. Красная гвардия. С. 23; Свердлова. Яков Михайлович Свердлов [1957]. С. 301, 336; Свердлов. Избранные произведения. Т. 2. С. 38, 48–49, 277; Schapiro, Communist Party, 173. В секретариате у Свердлова работала жена Суханова Галина.

1050

Суханов. Записки. Т. 1. С. 201.

1051

Lih, «The Ironic Triumph of ‘Old Bolshevism’» (ссылка на: Листовки Московской организации большевиков, 1914–1925 гг. [М.: Политиздат, 1954]).

1052

Mel’gunov, Bolshevik Seizure of Power, 4.

1053

Kerensky, The Catastrophe, 321; Троцкий. История русской революции. Т. 2. С. 136–140; Chamberlin, Russian Revolution, I: 277; Wildman, End of the Russian Imperial Army, II: 185; Kolonitskii, «Kerensky», 146.

1054

Сталин. Своим путем, в: Рабочий путь. 6.09.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 272–274.

1055

Сталин. Две линии, в: Рабочий путь. 16.09.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 293–295.

1056

Ленин. ПСС. Т. 34. С. 340. См. также: Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, xxxi (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4269. Л. 1); Ленин. ПСС. Т. 34. С. 435–436.

1057

Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1641–2.

1058

«Сейчас в России все проходящие в публичных местах разговоры касаются темы еды», — писал один иностранец, посетивший Поволжье: Price and Rose, Dispatches from the Revolution, 65. По состоянию на 15 октября в столице оставалось продовольствия на 3–4 дня: Экономическое положение. Т. 2. С. 351–352. В начале октября управляющий Путиловского завода сообщал, что на заводе кончился уголь и 13 цехов завода закрываются: Экономическое положение. Т. 2. С. 163–164.

1059

Китанина. Война, хлеб и революция (Л., 1985). С. 332–333 (13.10.1917); Golovine, Russian Army, 175–6.

1060

Abraham, Kerensky, 244.

1061

Ленин. ПСС. Т. 34. С. 282.

1062

Сталин. Контрреволюция мобилизуется — готовьтесь к отпору, в: Рабочий путь. 10.10.1917. Цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 361–363.

1063

Троцкий. О Ленине. С. 70–73; Trotsky, History of the Russian Revolution [1961], 148–9; Slusser, Stalin in October, 226–36; Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 55; Куделли. Первый легальный Петербургский комитет большевиков. С. 316 (Калинин); Абросимова. Петербургский комитет РСДРП(б). С. 508; Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 209–16.

1064

Новая жизнь. 18.10.1917. С. 3. Каменев, которого беспокоило наличие якобы хорошо организованных и лояльных правительственных войск, казаков и юнкеров (воспитанников кадетских училищ), предупреждал, что провал восстания может привести к полному уничтожению партии. По словам Раскольникова, он спорил с Каменевым, но они не смогли переубедить друг друга: Ф. Ф. Раскольников. Накануне Октябрьской революции [написано в 1921–1922 гг.]. РГВА. Ф. 33 987. Оп. 2. Д. 141. Л. 463–500; Volkogonov papers, container 17.

1065

Ленин. ПСС. Т. 34. С. 419–427; Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 106–107. Подталкивая партию к перевороту, Ленин угрожал выйти из состава ЦК и публично выступать против него в качестве рядового члена партии, хотя он отказывал всем прочим в праве на это (Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 74).

1066

Новая жизнь. 18.10.1917; Протоколы центрального комитета РСДРП. С. 106–118; Slusser, Stalin in October, 234–37.

1067

Фофанова. Последнее подполье В. И. Ленина.

1068

Известия. 14.10.1917. С. 5; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 5. С. 70–71; См. также: Суханов. Записки. Т. 7. С. 40–41; Gronsky, The War and the Russian Government, 112. Троцкий, сообщая Петроградскому совету о создании ВРК, заявил: «Нам говорят, что мы готовим штаб для захвата власти. Мы из этого не делаем тайны». Троцкий. Сочинения. Т. 3. С. 15.

1069

После того как Временное правительство наконец назначило на 12 ноября выборы в Учредительное собрание, многие члены Совета предлагали отменить Второй съезд Советов, но большевики не позволили этому случиться, объявив в качестве его повестки дня выработку законодательных предложений для Учредительного собрания.

1070

Авдеев. Революция 1917 года. Т. 5. С. 109; Новая жизнь. 18.10.1917. С. 3.

1071

ВРК выбрал себе пятерых руководителей (трех большевиков и двух левых эсеров) и подчинил себе столичный гарнизон: Чугаев. Петроградский военно-революционный комитет. Т. 1. С. 63.

1072

Суханов. Записки. Т. 7. С. 91; Волкогонов. Троцкий. Кн. 1. С. 154.

1073

Чугаев. Петроградский военно-революционный комитет. Т. 1. С. 84, 86; Ditetrich Geyer, «The Bolshevik Insurrection in Petrograd», in Pipes, Revolutionary Russia, 164–79.

1074

Затем перед теми же людьми выступил Троцкий, подтвердив сообщение Сталина и отметив, что сплочение сил или выжидательная позиция позволит начать работу съезда. Судя по всему, большинство было готово проголосовать за передачу «всей власти советам»: Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 252–4; Alexander Rabinowitch, «The Petrograd Garrison and the Bolshevik Seizure of Power», in Pipes, Revolutionary Russia, 172–91. Впоследствии и Троцкий, и Сталин утверждали, что эта «оборонительная» позиция служила маскировкой: Троцкий. О Ленине. С. 69; Минц. Документы великой пролетарской революции. Т. 1. С. 3 (Сталин).

1075

«Нужно нынешнее правительство помещиков и капиталистов заменить новым правительством рабочих и крестьян», — утверждал Сталин в передовице конфискованного номера газеты. — «Если вы все будете действовать дружно и стойко, никто не посмеет сопротивляться воле народа»: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 388, 390. См. также: Речь. 25.10.1917. С. 2; Kerensky, The Catastrophe, 325–6; Известия. 25.10.1917. С. 7.

1076

Троцкий. История русской революции. Т. 2. Ч. 2. С. 112. См. также: Станкевич. Воспоминания. С. 258. 17 октября министр внутренних дел заявил, что в его распоряжении находится достаточно надежных войск, чтобы подавить любое восстание, хотя и недостаточно для того, чтобы разгромить левых в превентивном порядке. В ночь с 21 на 22 октября Керенский подтвердил верховному главнокомандующему генералу Духонину, что все равно прибудет на встречу с ним в Могилев, невзирая на «опасность каких-либо волнений, восстаний и пр.»: Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1744. Однако нервы были на пределе. «Я хочу лишь того, чтобы [большевики] выступили, после чего я с ними разделаюсь», — заявил Керенский британскому послу Бьюкенену: Buchanan, My Mission to Russia, II: 201. 22 октября, во время массовых митингов, на которых был провозглашен «День Петроградского совета», Суханов отмечал «настроения на грани экстаза»: Sukhanov, Russian Revolution, II: 584.

1077

«Правительство г-на Керенского было свергнуто восставшими большевиками, — справедливо отмечал корреспондент Manchester Guardian, — потому что у него не имелось поддержки в стране»: Manchester Guardian, 20.11.1017; цит. по: Price and Rose, Dispatches from the Revolution, 88. «Легкость, с которой Ленину и Троцкому удалось свергнуть последнее коалиционное правительство Керенского, обнаружила его внутреннее бессилие. Степень этого бессилия изумила тогда даже хорошо осведомленных людей»: Троцкий. История русской революции. Т. 2. Ч. 2. С. 308 (ссылка на Набокова, без указания источника).

1078

Рид. Десять дней. С. 79; Wade, Red Guards and Workers’ Militias, 196–207.

1079

Daniels, Red October, 166; Ставка 25–26 октября 1917 г. С. 286.

1080

Численность войск гарнизона в самом городе составляла около 160 тыс. человек, и еще 85 тыс. — в пригородах. По оценкам Суханова, в событиях участвовала в лучшем случае десятая часть городских войск, а скорее всего, еще меньше: Суханов. Записки. Т. 7. С. 161; Соловьев. Самодержавие и дворянский вопрос. С. 77; Ерыкалов. Октябрьское вооруженное восстание. С. 435.

1081

Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 87–89. Из Петропавловской крепости по Зимнему дворцу было сделано около тридцати пушечных выстрелов и два из них достигли цели (один попал в карниз). В ходе этого обстрела никто не был убит или хотя бы ранен: Авдеев. Революция 1917 г. Т. 5. С. 189.

1082

Милюков. История второй русской революции. Т. 3. С. 256.

1083

Лутовинов. Ликвидация мятежа Керенского — Краснова. С. 7.

1084

Ерыкалов. Октябрьское вооруженное восстание. С. 435; Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 305. Генерал Черемисов 14 октября издал приказ, согласно которому части петроградского гарнизона подлежали отправке на фронт.

1085

Рахья. Последнее подполье Владимира Ильича. С. 89–90; Рахья. Мои предоктябрьские и послеоктябрьские встречи с Лениным. С. 35–36; Daniels, Red October, 158–61: Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 266.

1086

Котельников. Второй Всероссийский съезд советов. С. 144–153.

1087

Там же. С. 4, 34–35; Суханов. Записки. Т. 7. С. 198–199; Мстиславский. Пять дней. С. 72; Mstislavskii, Five Days, 125.

1088

Суханов. Записки. Т. 7. С. 203. Троцкий. История русской революции. Т. 2. Ч. 2. С. 278 (ссылка на Суханова).

1089

Николаевский. Страницы прошлого, в: Социалистический вестник. Июль-август 1958. С. 150 [цит. в обратном переводе с англ.]. Большевиком, обратившимся к Мартову, был Иван Акулов.

1090

Park, Bolshevism in Turkestan, 12–3; Khalid, «Tashkent 1917», 279; Сталин. Вся власть Советам! в: Рабочий путь. 17.09.1917, цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 297–299; Blank, «Contested Terrain».

1091

Daniels, Red October, 226; Wade, Russian Revolution, 302–3.

1092

«Мы ушли, неизвестно куда и зачем, — писал впоследствии Суханов, — разорвав с Советом, смешав себя с элементами контрреволюции, дискредитировав и унизив себя в глазах масс <…> Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения». Суханов. Записки. Т. 7. С. 219–220. См. также: Schapiro, Origins of the Communist Autocracy [1965], 66–8. Покинувшие съезд создали «Комитет спасения Родины и революции», но ему не хватало магических воодушевляющих способностей Совета. 29 октября подчинявшиеся им юнкера захватили телефонную станцию, государственный банк и отель «Астория», а затем предприняли попытку штурма Смольного, но Военно-революционный комитет вернул себе все эти пункты и без труда рассеял юнкеров: Новая жизнь. 30.10.1917. С. 3.

1093

Исторические источники умалчивают о том, сколько именно делегатов покинуло зал: Котельников. Второй всероссийский съезд советов. С. 53–54; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, III: 1797–8; Декреты Советской власти. Т. 1. С. 1–2. Накануне восстания Луначарский выступал против него в печати вместе с Каменевым и Зиновьевым.

1094

Котельников. Второй Всероссийский съезд советов. С. 164–165; Известия. 26.10.1917. С. 5–6. 27.10. С. 4. 28.10. С. 4; Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 273–304; Daniels, Red October, 187–96. Согласно большинству учебников министры Временного правительства были арестованы в зале заседаний кабинета (в Малахитовом зале, выходящем окнами на реку), но на самом деле они успели перебраться в личную столовую Николая II, выходившую окнами на внутренний двор: М. Левин. Последние часы временного правительства в 1917 г., в: Красный архив. 1933. № 56. С. 136–138 (записки П. И. Пальчинского).

1095

Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 269–92; Figes, A People’s Tragedy, 485–95. Джон Рид, его жена Луиза Брайант и Альберт Райс Уильямс спокойно вошли в Зимний дворец, рассчитывая взять интервью у Керенского, побродили по дворцу и ушли, в то время как красногвардейцы находились снаружи; в конце концов те попали внутрь дворца через окна и незапертые двери. См.: Дело народа. 29.10.1917. С. 1–2 (С. Л. Маслов).

1096

Trotsky, Stalin, 228–34; Radzinsky, Stalin, 115–19.

1097

В апреле 1917 г. Ленин прибыл на Финляндский вокзал в элегантной шляпе (ее можно увидеть на его снимке, сделанном по пути в Стокгольм). Н. В. Подвойский. В. И. Ленин в 1917 г., в: Исторический архив. 1956. № 6. С. 111–132 (на с. 115).

1098

Рид. Десять дней. С. 116; Котельников. Второй всероссийский съезд советов. С. 59, 165–166; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 5. С. 179–180; Известия. 26.10.1917. С. 7. Помимо этого, примерно в 2.35 ночи 25 октября Ленин появился (вслед за Троцким) на параллельном заседании Петроградского совета.

1099

Волкогонов. Ленин. С. 29–30 (ссылка на: Общее дело [Париж]. 21.02.1921).

1100

Там же. С. 29 (ссылка на: Великий Ленин [М., 1982]. С. 16–17).

1101

Котельников. Второй Всероссийский съезд советов. С. 15–21, 59–68.

1102

Там же. С. 22.

1103

Суханов. Записки. Т. 3. С. 361.

1104

Котельников. Второй Всероссийский съезд советов. С. 25–30, 82–87.

1105

K. G. Idman, Maame itsenaistymisen vuosilta (Porvoo-Helsiniki, 1953), 216 (цит. по: McCauley, Russian Revolution, 282–3).

1106

Fulop-Miller, Mind and Face of Bolshevism [1927], 29. Как указывал Роберт Сервис, Ленин «в 1917 г. был [в России] никем; однако его слава росла в кругу российских подпольных политических групп»: Service, Lenin, I: 1.

1107

Павел Малянтович (меньшевик), незадолго до этого назначенный министром юстиции, в сентябре 1917 г. разослал по телеграфу всем губернским прокурорам указ о том, что ордер на арест Ленина по-прежнему остается в силе. Он был расстрелян 21 января 1940 г., в годовщину смерти Ленина.

1108

О Ленине как «гениальном революционере» см.: Schapiro, «Lenin After Fifty Years», 8.

1109

«Не будь меня в 1917 г. в Петербурге, Окт[ябрьская] рев[олюция] произошла бы — при условии наличности и руководства Ленина, — писал Троцкий в дневнике в конце марта 1935 г. — Если б в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Окт[ябрьской] революции»: Троцкий. Дневники и письма. С. 84.

1110

Bolshevik Propaganda: Hearings Before a Subcommittee on the Judiciary, United States Senate, 790; Hard, Raymond Robins’ Own Story, 52.

1111

Waters, Rosa Luxemburg Speaks, 367.

1112

Brinton, Anatomy of Revolution. Однако бринтоновский трехэтапный процесс радикализации (надежды, поляризация, радикализация) завершился контрреволюцией (Термидором).

1113

Lyttelton, Seizure of Power, 86.

1114

Wildman, End of the Russian Imperial Army, II: xv. За восемь месяцев мучительного существования Временного правительства в России произошло более тысячи забастовок: забастовочная активность резко ускорилась по сравнению с периодом перед свержением монархии; так, в марте 1917 г. бастовало 41 тыс. рабочих, в июле — 384 тыс., в сентябре — 965 тыс., в октябре — 441 тыс. Orlovsky, «Russia in War and Revolution», 244. Однако забастовки, не покончившие с монархией, не привели и к свержению Временного правительства.

1115

Maklakov, «The Agrarian Problem».

1116

«Окружили мя тельцы мнози тучны», в: Рабочий путь. 20.10.1917, цит. по: Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 383–386.

1117

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 107 (20.10.1917).

1118

Троцкий. История русской революции. Т. 1. Ч. 2. С. 191, 189. «Решающую ночь с 25-го на 26-е мы провели вдвоем с Каменевым в помещении Военно-Революционного Комитета, отвечая на телефонные запросы и отдавая распоряжения». И далее: «…я совершенно не могу ответить себе на вопрос, в чем, собственно, состояла в те решающие дни роль Сталина?». Троцкий. Сталинская школа фальсификаций. С. 26. Роль Сталина невысоко оценивали даже его родственники. «В те дни, — писал Федор Аллилуев, который был свидетелем ночевок Сталина в квартире своей семьи, — товарищ Сталин был по-настоящему известен только небольшому кругу людей, которые сталкивались с ним во время работы в политическом подполье»: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 668. Л. 30 (Ф. С. Аллилуев. В Москве (Встреча с т. Сталиным), машинопись без даты). Все главные большевики, находившиеся в октябре на переднем крае борьбы — Раскольников, Дыбенко, Подвойский, Крыленко, — были уничтожены сталинским режимом.

1119

Высказанную Такером идею о том, что «бурная массовая политика 1917 г. на самом деле не была стихией Сталина», опровергает участие Сталина в чиатурских событиях в 1905 г.: Tucker, Stalin as Revolutionary, 178.

1120

De Lon, «Stalin and Social Democracy», 204. После разгона Учредительного собрания в январе 1918 г. разочарованный Сагирашвили уехал из Петрограда в Тифлис.

1121

Котельников. Второй Всероссийский съезд Советов. С. 90, 174–175. Составителем списка, вероятно, был Каменев.

1122

Motherwell, Dada Painters and Poets, 78–9, 81.

1123

Мальков. Записки [1962]. С. 159.

1124

«Опыт показал, — добавляет Милюков, — что вся эта легкомысленная самоуверенность была глубоким заблуждением»: Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 3. С. 179. По словам Джона Рида, «никто, кроме Ленина, Троцкого и петроградских рабочих и простых солдат, не допускал мысли о том, что большевики удержат власть дольше трех дней»: Рид. Десять дней. С. 110.

1125

«Я предпочитаю Ленина, открытого врага, Керенскому, этому волку в овечьей шкуре», — писал 31 октября 1917 г. один чиновник: Нильсен, Вайль. Русская революция глазами петроградского чиновника. С. 21. Керенский презрительно осуждал подобных лиц как «правых большевиков».

1126

Trotsky, On Lenin, 114; Милютин. О Ленине. С. 4–5; Rigby, Lenin’s Government, 23.

1127

Figes, «Failure of February’s Men». См. также едкие замечания в: Chernov, Great Russian Revolution, 256–7.

1128

В 1918 г. юлианский календарь отставал от григорианского на 13 дней; сразу после среды 31 января 1918 г. в России наступил четверг 14 февраля. Впоследствии день «Февральской революции» отмечался 13 марта (по крайней мере до 1927 г., после которого празднования годовщины Февральской революции официально прекратились), а день «Октябрьской революции» — 7 ноября. Православное Рождество сместилось на 7 января.

1129

Ларин. У колыбели. С. 16–17; Пестковский. Об октябрьских днях в Питере. С. 99–100; Мальков. Записки [1967].C. 42–47; Чугаев. Петроградский военно-революционный комитет. Т. 1. С. 485.

1130

Гиль. Шесть лет с В. И. Лениным. С. 10–13. Кроме того, у Ленина был роскошный «делонэ-бельвиль-70», шестицилиндровый автомобиль передовой конструкции, приобретенный для Николая II.

1131

Крупская. Ленин в 1917 году, в: Известия. 20.01.1960, цит. по: О Ленине. С. 54. Эти воспоминания были написаны в 1934 г.

1132

Ирошников. Создание советского центрального государственного аппарата. С. 156–161. Из современников этот процесс наиболее удачно описал М. Лацис: Пролетарская революция. 1925. № 2. Особенно с. 144.

1133

11 июня 1917 г. Петроградский совет учредил комиссию по работе с Украинской радой (требовавшей автономии).

1134

Не исключено, что согласно первоначальным замыслам делами национальностей должна была заниматься скромная «комиссия», а не полноценный комиссариат: Городецкий. Рождение Советского государства. С. 158.

1135

«Ленин, — льстиво писал Пестковский, — не мог обходиться без Сталина ни одного дня»: Пестковский. Воспоминания о работе в наркомнаце. С. 128.

1136

Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 62–64; Суханов. Записки. Т. 7. С. 266; Залкинд. Н.К.И.Д. в семнадцатом году. См. также: Deutscher, Prophet Armed, 325.

1137

Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 155 (26.08.1918, письмо в Вологодский партийный комитет). По мнению Сагирашвили, ссылающегося на слова Орджоникидзе, близкого товарища Сталина, последний сам метил на должность Свердлова: De Lon, «Stalin and Social Democracy», 199. Свердлов от имени партийного секретариата много выступал на митингах и редко показывался в Смольном.

1138

В 1918 г. Ленин получил 24 683 р. 33 к.: 9683 р. 33 к. как председатель Совнаркома и 15 тыс. р. в качестве гонораров за свои публикации; выплаты производились через Бонч-Бруевича, который распоряжался партийной кассой. РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 11186. Л. 2 (20.09.1919).

1139

Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 185–7; Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1917. № 1. С. 10–11; Гойхбарг. Социальное законодательство советской республики; Goikhbarg, A Year in Soviet Russia; Trotsky, My Life, 342.

1140

Magerovsky, «The People’s Commissariat», I: 29–31.

1141

Пестковский. Об Октябрьских днях в Питере. С. 104; Trotsky, Stalin, 245.

1142

Известия. 27.11.1917. С. 6. Пестковский получил должность в банке благодаря Вячеславу Менжинскому, еще одному высокопоставленному поляку.

1143

Codrescu, Posthuman Dada Guide, 11.

1144

Sandqvist, Dada East; Dickerman, Dada.

1145

Нильсен, Вайль. Русская революция глазами петроградского чиновника. С. 13 (22.10.1917).

1146

Как справедливо полагает Ян Гросс, «архитекторы советского государства быстро осознали, что можно накапливать власть, просто не подпуская к ней других»: Gross, «War as Social Revolution», 32.

1147

Маркс, Энгельс. Сочинения. Т. 22. С. 201. См.: Gouldner, The Two Marxisms, 350–1. Первый ленинец Луи Огюст Бланки провел все время, пока существовала коммуна, в тюрьме.

1148

McLellan, Karl Marx: Selected Writings, 592–4; К. Маркс. Гражданская война во Франции, в: Маркс, Энгельс. Сочинения. Т. 17. С. 317–370; Marx and Engels, Selected Correspondence [1965], 318–20 (письма Кугельману, 12 и 17.04.1871).

1149

Заграничная газета. 23.03.1908.

1150

Ленин. ПСС. Т. 31. С. 111, 273.

1151

Там же. Т. 36. С. 53.

1152

Sakwa, «The Commune State in Moscow».

1153

Warth, The Allies, 159. Начальник канцелярии Временного правительства, к которому обратились с вопросом, может ли он достать автомобиль для бегства Керенского из России, решил, что за этой просьбой скрывается намерение украсть машину! Старцев. Бегство Керенского; Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 157–8. Керенский добрался до Царского Села (имевшего ключевое значение из-за находившегося там радиопередатчика), но был вынужден бежать дальше, в Псков (в ставку Северного фронта), где состоялось отречение Николая II. 30 октября на Пулковских высотах под Петроградом состоялся недолгий бой, но антибольшевистские силы были легко отброшены от города. Керенский так и не вернулся в Петроград.

1154

П. Н. Краснов. На внутреннем фронте, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 1. С. 148–151; Kerensky, The Catastrophe, 340–3; Daniels, Red October, 205–6.

1155

Новая жизнь. 30.10.1917. С. 3.

1156

Известия. 3.11.1917. С. 5; Kerensky, Russia and History’s Turning Point, 443–6.

1157

Новая жизнь. 30.10.1917. С. 3; Дело народа. 30.10.1917. С. 2; Известия. 30.10.1917. С. 2; Williams, Through the Russian Revolution, 119–49. См. также: Reed, Ten Days [1919], 193–207; Гиндин. Как большевики овладели государственным банком.

1158

Малышев. Оборона Петрограда.

1159

De Lon, «Stalin and Social Democracy», 257–8.

1160

Новая жизнь. 30.10.1917. С. 2; Keep, Debate on Soviet Power, 44–5; Вомпе. Дни октябрьской революции и железнодорожники. С. 10.

1161

Известия. 31.10.1917. С. 7–8; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 6. С. 23, 45.

1162

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б) 1958. С. 122–123; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 127–8.

1163

Авдеев. Революция 1917 года. Т. 4. С. 22–23. Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 271–272, прим. 156; Вомпе. Дни октябрьской революции и железнодорожники. См. также: Abramovitch, Soviet Revolution.

1164

Рабочий и солдат. 1.11.1917. См. также: Дело народа. 31.10.1917. С. 2 [цит. в обратном переводе с англ.].

1165

В стенограмме, изданной в 1927 г., опущены хвалебные слова в адрес Троцкого: Первый легальный Петербургский комитет большевиков. Троцкий воспроизвел снимок стенограммы заседания Петербургского комитета большевиков 1 ноября 1917 г. в: Бюллетень оппозиции. 1929. № 7. С. 30–32.

1166

Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году. С. 546. За твердую линию выступал и молодой Молотов (с. 544).

1167

Заседание ЦК 1 ноября 1917 г., в: Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 124–130. Сталин не упомянут среди присутствующих.

1168

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 272, прим. 162; Протоколы заседаний ВЦИК.

1169

Октябрьское восстание в Москве: Сборник документов (М.: Госиздат, Московское отделение, 1922). С. 97–98, перепечатано в: Bunyan and Fisher, The Bolshevik Revolution, 179; Pipes, Russian Revolution, 501–3; Koenker, Moscow Workers, 332–4; Pethybridge, Spread of the Russian Revolution, 198. См. также: Советы в октябре. С. 31–86; Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 277–382; Н. Н. Овсянников (ред.); Игнатьев. Октябрь 1917 года; Грунт. Москва, 1917-й. Гл. 6.

1170

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 133–134; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 138–40; Ленин в первые месяцы советской власти. С. 46.

1171

Переписка секретариата ЦК РСДРП(б). Т. 2. С. 27.

1172

Известия. 4.11.1917; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 6. С. 423–424; Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 133–137; Пролетарская революция. 1927. № 8–9. С. 321–351. № 10. С. 246–298. № 11. С. 202–214. 1928. № 2. С. 132–169.

1173

Декреты Советской власти. Т. 1. С. 20.

1174

Keep, Debate on Soviet Power, 86; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 48–9. Несколько иной подсчет голосов приводится в: Pipes, Russian Revolution, 524–5.

1175

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 146; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 151–2; Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 164; Новая жизнь. 9.11.1917.

1176

Стеклов. Борцы за социализм. Т. 2. С. 400–401; Паустовский. Повесть о жизни. Т. 1. С. 707–708; Троцкий. Сочинения. Т. 8. С. 254. Свердлов был вправе собственноручно принимать решения, однако он прилежно советовался с Лениным: Ирошников. Председатель совета народных комиссаров В. И. Ульянов (Ленин). С. 57 (ссылка на неопубликованные мемуары Панюшкина).

1177

О слухах о том, что главой нового правительства планировалось назначить Георгия Пятакова, см.: Правда. 15.12.1923, 16.12.1923 и 3.01.1924; и Бюллетень оппозиции. Апрель 1938. № 65. С. 13–14.

1178

Raleigh, Revolution on the Volga, 319.

1179

VII экстренный съезд РКП(б), март 1918 года. С. 6. Советские редакторы охарактеризовали это заявление Свердлова как «не точное» (с. 359).

1180

Фельштинский. Большевики и левые эсеры.

1181

Декреты советской власти. Т. 1. С. 24–25.

1182

Berlin and Jahanbegloo, Conversations, 4. См. также: Sorokin, Leaves from a Russian Diary, 105–6.

1183

Дело народа. 25.11.1917. С. 4.

1184

Известия. 28.10.1917. С. 2; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 220.

1185

Троцкий. О Ленине. С. 102.

1186

Holquist, Making War, 130–1.

1187

Известия. 30.04.1918. С. 1.

1188

McLellan, Karl Marx: Selected Writings, 592–4. См. также: В. И. Ленин. Уроки коммуны, в: Заграничная газета. 23.03.1908.

1189

«С чинами нашего ведомства, — писал чиновник из Министерства финансов, — большевики в Смольном были изысканно любезны и только, ничего не добившись, перешли на угрозы, что, если им не дать ассигновки на 15 миллионов, они захватят Государственный Банк и возьмут столько, сколько им понадобится», вскрыв хранилища. Служащие Министерства финансов (на Мойке) объявили забастовку. Нильсен, Вайль. Русская революция глазами петроградского чиновника. С. 14–15 (25.10.1917), 23 (6.11.1917).

1190

Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 225–31; Власть советов. 1919. № 11. С. 5; Троцкий. Воспоминания об октябрьском перевороте; Trotsky, My Life, 293.

1191

Денежное обращение и кредитная система Союза ССР за 20 лет. С. 1–2; Морозов. Создание и укрепление советского государственного аппарата. С. 52; Новая жизнь. 16.11.1917; Экономическая жизнь. 6.11.1918. С. 2–3 (В. Оболенский-Осинский). Менжинского иногда называют «временным» наркомом финансов или «исполняющим его обязанности». Номинально наркомом числился Скворцов-Степанов. В итоге большевики сумели склонить к сотрудничеству служащих Министерства финансов и директора казначейства (П. М. Трохимовского). Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 62–63; Ирошников. Создание советского центрального государственного аппарата. С. 195.

1192

Larsons, Im Sowjet-Labyrinth, 61–6.

1193

Нильсен, Вайль. Русская революция глазами петроградского чиновника. С. 40 (29 и 31.12.1917). Совет народных комиссаров издал указ о прекращении таких выплат 11 января 1918 г. Обзор финансового законодательства, 1917–1921 гг. (Пг., 1921). С. 15.

1194

Швиттау. Революция и народное хозяйство. С. 337; Дьяченко. История финансов СССР. С. 24–27; Свобода России. 19.04.1918. С. 5; Katzenellenbaum, Russian Currency and Banking, 55–60; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 607–9; Papers Relating to the Foreign Relations of the United States: Russia, III: 32–3.

1195

С 1909 по 1913 гг. на обслуживание долга в год уходила внушительная сумма в 345 млн рублей, но к 1918 г. она раздулась вследствие новых огромных долгов военного времени. Dohan, «Foreign Trade», 218.

1196

Монополией на выпуск денег (в 1891 г.) обладал Государственный банк. Величина золотых запасов в ноябре 1917 г. составляла 1,26 млрд рублей. Очерки по истории денежного обращения: атлас. С. 16–18; Carr, Bolshevik Revolution, II: 133–7.

1197

Lenin, Collected Works, XLII: 64. В феврале 1918 г., по оценкам Ленина, государственные расходы составляли 28 млрд рублей, а доходы, из-за неуплаты налогов, — всего 8 млрд рублей: Ленин. ПСС. Т. 35. С. 326–327, 331. Вскоре большевики начали опасаться того, что имевшиеся в наличии бумажные деньги могут пойти на финансирование контрреволюции: Правда. 19.04.1918. Менжинский недолго заведовал финансами: уже к апрелю 1918 г. он служил в ЧК.

1198

Owen, Russian Peasant Movement.

1199

Бруцкус родился в 1874 г. в Паланге (Поланген, Курляндская губерния Российской империи). Основная часть Курляндии сегодня входит в состав Латвии, Паланга находится на территории Литвы. — Прим. науч. ред.

1200

Brutzkus, «Die russische Agrarrevolution». Крестьянскую революцию на Украине, важнейшей житнице, кормившей десятки миллионов человек, сравнивали с циклоном: Arthur Adams, «The Great Ukrainian Jacquerie», in Hunczak, The Ukraine, 247–70.

1201

Pipes, Russian Revolution, 718–9. См. также: Channon, «The Bolsheviks and the Peasantry».

1202

С другой стороны, инфляция вскоре обесценила все их сбережения, которые они держали в государственном сберегательном банке либо закапывали в землю рядом со своими избами: Pipes, Russian Revolution, 719–21.

1203

Atkinson, End of the Russian Land Commune, 185.

1204

Новая жизнь. 31.12.1917. С. 2 (Колегаев). Либералы видели вдохновителя и воплощение хаоса, вызванного захватами земли, в Викторе Чернове, вожде партии социалистов-революционеров и министре земледелия в составе Временного правительства, однако в деревне к Чернову и партии эсеров относились как к предателям, так как те выступали против немедленного перераспределения земли. Местные эсеры порвали с лидерами своей партии, но в целом перераспределение земли не приписывалось усилиям эсеров. Чернов называл крестьянство «сфинксом политической истории России», однако то же самое можно сказать и о нем самом. Чернов. Рождение революционной России. С. 75. Большевики позаимствовали у эсеров не только аграрную программу. «Мы достали экземпляр эсеровской муниципальной программы (кажется, они приняли ее в 1905 г.), начали изучать ее и составили свою собственную муниципальную программу, во многом подражавшую ей», — вспоминал один из московских большевиков о весне 1917 г.: Волин. Вокруг Московской Думы. С. 98 [цит. в обратном переводе с англ.].

1205

Как вспоминал Бонч-Бруевич, «ни один закон не распубликовывался у нас так широко, как закон о земле»: Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 115. Анекдот о календарях не появлялся в первом издании мемуаров Бонч-Бруевича, вышедшем годом ранее (Федерация, 1930. С. 125–127). См. также: Pethybridge, Spread of the Russian Revolution, 154.

1206

Keep, Russian Revolution, 178.

1207

Siegelbaum, «The Workers Group», на p. 155.

1208

Gatrell, A Whole Empire Walking.

1209

Чугаев. Петроградский военно-революционный комитет. Т. 2. С. 111.

1210

«Утонувших выносили из погребов и складывали штабелями на Дворцовой площади»: Антонов-Овсеенко. Записки о гражданской войне. Т. 1. С. 19–20.

1211

Известия. 6.12.1917; Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 191. Кроме того, Бонч-Бруевич собирал слухи о замаскированных врагах, накапливавших оружие и подделывавших документы, на что он ответил превентивными арестами: Зубов. Ф. Э. Дзержинский. С. 161.

1212

Ирошников. Создание советского центрального государственного аппарата. С. 96, 201, 214–215; З. Серебрянский. Саботаж и создание нового государственного аппарата. С. 8–11.

1213

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 29–30, 30 об.; Известия. 10.12.1917; Цвигун. В. И. Ленин и ВЧК [1975]. С. 34. Прим. 1; Белов. Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии. С. 72–79; Красный архив. 1924. № 5. С. xiv-xv; ПСС. Т. 35. С. 156–158; Пограничные войска СССР, 1918–1928. С. 67; Чугаев. Петроградский военно-революционный комитет. Т. 3. С. 663–664; Лацис. Чрезвычайные комиссии. С. 7–8; В. Бонч-Бруевич. Как организовалась ВЧК, в: Огонек. 1927. № 3, переиздано в: Бонч-Бруевич. Воспоминания о Ленине. С. 134–139 (на с. 137), и в расширенном виде в: Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 193–203 (на с. 198–199); Carr, «Origins and Status». Обсуждение доклада Дзержинского в Совете народных комиссаров при последующей публикации приобрело облик «декрета» (и подверглось редактированию): Белов. Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии. С. 78–79. См. также: Пролетарская революция. 1924. № 10 (33). С. 5–6 (Петерс). 1926. № 9 (58). С. 82–83 (Вацетис); Правда. 18.12.1927. С. 2. Записку Ленина Дзержинскому см. в: ПСС. Т. 35. С. 156–158; Цвигун. В. И. Ленин и ВЧК [1975]. С. 37, и [1987]. С. 19, 22. Выражение «пролетарский якобинец» фигурирует в: Зубов. Ф. Э. Дзержинский. С. 162, и как «революционный якобинец» в более раннем издании: Феликс Эдмундович Дзержинский. Краткая биография. 2-е изд. (М.: ОГИЗ, 1942). С. 53. ЧК формально пришла на смену ВРК, обладавшему реальной властью и внезапно упраздненному 5 декабря 1917 г.: Rigby, «The First Proletarian Government»; Pietsch, Revolution und Staat, 44–66. Утверждение о том, что Ленин поспешно основал ЧК, потому что опасался, что левые эсеры, согласившиеся войти в правительство, будут настаивать на умеренном курсе, опровергается тем фактом, что он допустил левых эсеров в коллегию, руководившую ЧК: Лацис. Отчет ВЧК за четыре года ее деятельности, 20 декабря 1917 — 20 декабря 1921 г. М.: ВЧК, 1922. С. 8; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 81–7, 103. Однако ср.: Pipes, Russian Revolution, 536–7.

1214

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 270. Л. 32–33.

1215

В первую очередь с забастовкой удалось покончить благодаря роспуску Петроградской городской думы, пережившей переворот и служившей для забастовщиков сборным пунктом: Декреты Советской власти. Т. 1. С. 91.

1216

Петерс. Воспоминания о работе ВЧК. С. 10. Одним из немногих успешных шагов Временного правительства было создание учреждения, занимавшегося систематическим преданием огласке сенсационных тайных досье охранки с изложением грязных методов ее работы: Осоргин. Охранное отделение и его секреты; Аврех. Чрезвычайная следственная комиссия временного правительства; Перегудова. Деятельность комиссии Временного правительства и советских архивов; Ruud and Stepanov, Fontanka 16, 315–21. Полицейские архивы были разграблены и сожжены восставшими; некоторые руководители охранки забрали с собой свои досье, скрыв от истории свои неудачи, как и многое другое. Тем не менее труды комиссии — которую возглавлял Муравьев (ранее известный охранке как «Муха») — были опубликованы в семи томах [1927] и хранятся в: ГАРФ. Ф. 1647 (Аврех. Чрезвычайная следственная комиссия; Жилинский. Организация и жизнь охранного отделения. С. 4–6). Считалось, что архив парижского отделения охранки был уничтожен царским послом во Франции, но он был обнаружен в 1957 г. (и сейчас находится в архиве Института Гувера).

1217

«Врагами советской власти, — объяснял Дзержинский, — являются как наши политические противники, так и все бандиты, воры, спекулянты и прочие преступники»: Новая жизнь. 9.06.1918. С. 4.

1218

Клементьев. В большевицкой Москве. С. 53. Не исключено, что Клементьев, служивший артиллерийским офицером в российской императорской армии, был обязан своим присутствием в Москве генералу Корнилову; Клементьев и некий полковник (Перхуров) получили от лиц, утверждавших, что те связаны с Корниловым, приказание готовить в Москве выступление антибольшевистских сил, но Клементьев утверждает, что они сталкивались с одним лишь безразличием.

1219

Bunyan, Intervention, 229 (переведено из: Еженедельник чрезвычайной комиссии. 1918. № 4. С. 29–30).

1220

Leggett, The Cheka, 56.

1221

Мотивы для подобных «национализаций» (грабежей, а не учреждения государственного контроля) были самыми разными — от профессиональных амбиций (когда инициатор конфискации намеревался доказать, что он способен более умело распорядиться данной собственностью) до алчности (бывало так, что «конкурент [того или иного фабриканта] посещал президиум „губсовнархоза“ с приношениями»). Гессен. Архив русской революции. Т. 6. С. 310–311 (Гурович).

1222

1 января 1918 г. Ленин сел в машину, чтобы вернуться в Смольный из петроградского Михайловского манежа, где он выступал с речью перед пестрой «социалистической армией», отбывавшей на фронт. «Они проехали всего несколько метров, когда их машина была обстреляна сзади», — впоследствии сообщала «Правда». Находившийся в машине швейцарский социалист Фриц Платтен — выступавший посредником при передаче большевикам немецких денег и организатор возвращения Ленина в Россию в пломбированном вагоне — успел нагнуть Ленину голову; пуля якобы оцарапала Платтену руку. Правда. 3.01.1918, 14.01.1925 (вследствие перехода на новый календарь годовщина этого события отмечалась 14 января, 13 днями позже), 21.01.1926; Зиновьев. Пять лет (рукопись). РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 267. Л. 1–7, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 14; Бонч-Бруевич. Три покушения на В. И. Ленина. С. 3–77; Советская Россия. 3.01.1963; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 229. Речь, с которой в тот день выступил Ленин, была опубликована лишь много лет спустя (Правда. 17.01.1929). Кто стоял за этим покушением, неясно. Об этом инциденте первой сообщила газета (правых) эсеров, намекая, что покушение было провокацией большевиков с целью дискредитировать эсеров, но не исключено что вдохновителями покушения, неуклюже исполненного другими, были именно правые эсеры.

1223

Из истории ВЧК. С. 95–96.

1224

Рабинович. Большевики у власти. С. 159 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 1098. Л. 8), 97 (ссылка на: ЦА ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 25. Л. 1 (доклад Ивана Полукарова)).

1225

Сразу же после переворота 25 октября помощник Ленина Владимир Бонч-Бруевич отправился в Мариинский дворец на встречу с начальником канцелярии уже не существующего Временного правительства Владимиром Набоковым (отцом будущего писателя), участвовавшим в составлении сомнительного документа, положенного в основу Временного правительства, — манифеста об «отречении» Михаила Александровича. «Он приветствовал меня как старый друг, был подчеркнуто вежлив, — писал Набоков, — и пытался убедить меня, что власть большевиков не менее, если не более, законна, чем власть Временного правительства»: Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 170–2. См. также: Известия. 28.10.1917. С. 2.

1226

Первоначально Ленин предполагал «отложить» выборы: Trotsky, Lenin, 110. Декрет от 27.10.1917, подтверждавший, что выборы пройдут, как и намечалось, с 12 по 14 ноября, см. в: Декреты Советской власти. Т. 1. С. 25–26.

1227

Результаты выборов не были представлены Калужской губернией, Бессарабией и тремя дальневосточными округами: Камчатским, Якутским и Китайско-восточной железной дорогой, хотя голосование там состоялось. В Кубано-Черноморском округе Северо-Кавказской губернии выборы прошли только в его столице — Екатеринодаре.

1228

Известия. 10.12.1917. С. 3; Декреты Советской власти. Т. 1. С. 165–166; Белов. Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии. С. 66–68; Ленин. ПСС. Т. 36. С. 315; Цвигун. В. И. Ленин и ВЧК. С. 15–17.

1229

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 19–20; Volkogonov, Trotsky, 91.

1230

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 157 (29.11.1917); The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 164; Trotsky, Stalin, 240–1.

1231

Radkey, Russia Goes to the Polls.

1232

Holquist, Making War.

1233

Ленин. Сочинения (2-е и 3-е изд.). Т. 24. С. 631–649 (на с. 638).

1234

Radkey, Russia Goes to the Polls, 16, 34–5; Знаменский. Всероссийское Учредительное Собрание. С. 275, 338, 358, таблицы 1 и 2. Голосование производилось согласно избирательным спискам, при наличии пропорционального представительства; каждому кандидату позволялось выставляться одновременно не более чем в пяти округах, а тем, кто был выбран более чем в одном округе, следовало делать выбор.

1235

Radkey, Russia Goes to the Polls, 14–23.

1236

Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 16. Суханов сменил на посту редактора «Новой жизни» Максима Горького. Большевики закрыли «Новую жизнь» в 1918 г. после убийства германского посла графа Мирбаха.

1237

Во время большевистского митинга по поводу Учредительного собрания из пальто Ленина, висевшего на вешалке, был украден револьвер; виновным оказался матрос, которому полагалось охранять митинг. Его немедленно вывели и расстреляли. Ю. Фельштинский. Брестский мир, октябрь 1917 года — ноябрь 1918 г. (М., 1992). С. 219.

1238

Правда. 20.04.1924. С. 3 (Троцкий).

1239

Святицкий. Кого русский народ избрал. С. 10–11.

1240

Знаменский. Всероссийское Учредительное Собрание. С. 339; Протасов. Всероссийское Учредительное Собрание.

1241

В пику умеренным большевикам, всерьез относившимся к Учредительному собранию как к народному парламенту, Ленин и Свердлов манипулировали повестками дня заседаний и численностью большевистской фракции: Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 363; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 88–92.

1242

Рид. Десять дней. С. 205.

1243

Малчевский. Всероссийское Учредительное Собрание. С. 217; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 5. С. 180–181.

1244

Малчевский. Всероссийское Учредительное Собрание. С. 110.

1245

Некоторые исследователи утверждают, что вину за крах Учредительного собрания в конечном счете несет Временное правительство: если бы выборы были проведены раньше, то «парламентский режим в России, несомненно, имел бы шанс на победу»: Gill, Peasants and Government, 98. См. также: Jonathan Frankel, «The Problem of Alternatives», in Frankel, Revolution in Russia, 3–13. Не исключено, что Керенский пытался попасть в Учредительное собрание, но он не был избран в делегаты и получил отпор со стороны ЦК партии эсеров. Вишняк. Всероссийское учредительное собрание. С. 106; Вишняк. Дань прошлому. С. 365. Марк Вишняк (г. р. 1883) был секретарем Учредительного собрания и отважно вел протокол его работы; он пытался бороться с большевизмом, попал в Киеве в тюрьму и в апреле 1919 г. эмигрировал в Париж.

1246

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 177–8 (ссылка на: Архив ИНО ОГПУ. 17458. Т. 2. С. 215).

1247

«Следует ли созывать Учредительное собрание? — спрашивал Моисей Урицкий, которому было поручено надзирать за ним. — Да. Следует ли разгонять его? Возможно; все зависит от обстоятельств»: Chamberlin, Russian Revolution, I: 368.

1248

Троцкий. Сочинения. Т. 17. Ч. 1. С. 201. 19 декабря 1917 г. Троцкий требовал, чтобы «чугунный каток пролетарской революции прошелся по позвоночнику меньшевизма», имея в виду таких же, как он, социал-демократов, не говоря уже о том, что прежде сам Троцкий принадлежал к меньшевикам: Волкогонов. Троцкий. С. 138.

1249

По мнению Рэдки, с учетом слабости эсеров Учредительное собрание «рухнуло бы под собственной тяжестью»: Radkey, Sickle Under the Hammer, 466.

1250

Несколько гвардейских частей, совокупно насчитывавших до 10 тысяч бойцов, дали обещание в случае необходимости оказать помощь, но руководство социалистов-революционеров предпочитало обойтись без вооруженной защиты. ЦК эсеров даже учредил комиссию по расследованию попыток защитить Учредительное собрание силой оружия: Б. Ф. Соколов. Защита всероссийского учредительного собрания, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 13. С. 5–70 (на с. 40–41), 50, 60–61; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 380–4; Источник. 1995. № 1. С. 25–40; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 95 (ссылка на: Архив Соколова и Бахметьева, собрание Зензинова, протоколы Центрального комитета партии эсеров, с. 18–19). Впрочем, впоследствии один эсер утверждал, что «вооруженной попытки 5 января не было не потому, что мы ее не хотели, а потому, что у нас не было сил»: Правда. 15.06.1922 (Лихач). Меньшевики тоже едва ли чем могли ответить на решительные шаги большевиков. Незадолго до открытия Учредительного собрания, на съезде Российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков), на котором присутствовало около 100 делегатов, Юлий Мартов предложил резолюцию (принятую большинством голосов), в которой большевизм справедливо характеризовался как «режим постоянной анархии». Однако позиция самого Мартова была крайне уязвимой: он призывал меньшевиков бороться за создание коалиции всех социалистических сил — включая и большевиков, — несмотря на то что большевики не имели никакого желания делиться властью, и несмотря на то, что по мнению самого же Мартова подлинный социализм был в России на данном историческом этапе невозможен. Он приветствовал начавшуюся экспроприацию буржуазии и полагал, что рабочие каким-то образом помогут преодолеть фазу буржуазной революции: Burbank, Intelligentsia and Revolution, 13–6 (ссылка на: Новый луч. 3.12.1917. С. 4); Haimson, «The Mensheviks».

1251

Figes, Peasant Russia, Civil War, 40–69.

1252

В Москве 9 января 1918 г. на демонстрацию вышло до 2 тысяч человек; не менее 30 из них были затоптаны насмерть или застрелены: Правда. 22.01.1918. С. 3. 24.01.1918. С. 3; Yarkovsky, It Happened in Moscow, 267–75; Colton, Moscow, 87 (ссылка на: Центральный архив общественно-политической истории Москвы [ЦАОПИМ]. Ф. 3. Оп. 1. Д. 46. Л. 296).

1253

Вишняк. Дань прошлому. С. 289; Горький. Несвоевременные мысли и рассуждения. С. 110–111; Малчевский. Всероссийское учредительное собрание; Radkey, Sickle Under the Hammer, 386–416; Новицкая. Учредительное собрание; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 123–5; Bailey, «The Russian Constituent Assembly of 1918»; Avrich, Anarchist Portraits, 107–9. Считается, что Железняков принимал участие в «штурме» Зимнего дворца. В 1919 г. в 24-летнем возрасте он был убит на гражданской войне снарядом из пушки белых.

1254

Ленин сочинил два набора тезисов об Учредительном собрании — до и после его разгона. ГАРФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 7. Л. 15–16; Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 21; Правда. 12.01.1917, переиздано в: Ленин. ПСС. Т. 35. С. 162–166. Как и рассчитывали Ленин со Свердловым, левые эсеры, получив ряд второстепенных портфелей в Совете народных комиссаров, значительно охладели к идее защиты Учредительного собрания.

1255

Keep, Debate on Soviet Power, 247. С 24 по 27 декабря 1917 г. Ленин недолго пробыл на курорте в соседней Финляндии (27 декабря Сталин подписал декрет о национализации Путиловского завода «за председателя Совета народных комиссаров»: Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 14). Впрочем, Ленин не отдыхал, а был занят активным литературным трудом. Так или иначе, в Финляндию без предупреждения прибыли большевики из числа депутатов Учредительного собрания и увезли Ленина с собой.

1256

Одновременно работали два съезда: съезд крестьянских депутатов и съезд рабочих и солдатских депутатов, которые объединились 13 января 1918 г. Кроме того, съезд Советов подтвердил «право всех народностей на самоопределение, вплоть до полного отделения от России»: III всероссийский съезд советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (Пг., 1918). С. 73.

1257

Oldenbourg, Le coup d’etat bolcheviste, 169–70, 173–4. Когда съезд на следующий день одобрил «Декрет о мире», Ленин повторил свое предупреждение: «Войну нельзя кончить отказом, войну нельзя кончить одной стороне». Котельников. Второй Всероссийский съезд советов. С. 62.

1258

Авдеев. Революция 1917 года. Т. 4. С. 285–286; Kennan, Russia Leaves the War, 75–6.

1259

Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 268–75.

1260

Известия. 10.11.1917; Ирошников. Создание советского центрального государственного аппарата. С. 166–167; ДВП СССР. Т. 1. С. 11–14.

1261

Warth, The Allies, 168.

1262

Сюрреализм в отношениях между новой властью и армией был подмечен Александром Ильиным (г. р. 1894), известным со времен дореволюционной ссылки как Геневан, который служил секретарем в новом военном наркомате и имел возможность увидеть роскошь интерьеров царского военного министерства на набережной Мойки в Санкт-Петербурге: «Шелковая мебель, шелковые обои, портьеры на дверях и окнах, зеркала, резные люстры и толстые ковры, в которых буквально тонула нога». Ильин и такие же, как он, администраторы из числа большевиков старались есть точно такие же щи, которые «получали к обеду солдаты», с тем, чтобы все могли «убедиться в демократичности» их власти. В то же время Ильин вспоминает, как оскорбился Крыленко, когда его назначение осталось непризнанным («от всей его маленькой фигуры веяло подлинным ореолом власти»). Тем не менее эта властность не вызывала возмущения у Ильина, несмотря на «демократический» рацион, состоявший из щей. Как отмечал Ильин, «было очень важно твердо выдержать свою линию. Ведь власть только тогда может быть признанной властью, если она сама убеждена в своей правомочности и своими действиями внушает это убеждение другим». Ильин-Женевский. Большевики у власти. С. 11–12, 19; Il’in-Zhenevskii, Bolsheviks in Power.

1263

Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 232–42, 264–8; Спиридович. История большевизма в России. С. 406–407; Wildman, End of the Russian Imperial Army, II: 380–401.

1264

Новая жизнь. 13.12.1917; Русское слово. 6.12.1917; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 267–8; Masaryk, Making of a State, 163–4. Духонин был назначен временным верховным главнокомандующим только 3 ноября 1917 г., за 17 дней до своей гибели.

1265

Fischer, Germany’s Aims, 477; Wildman, End of the Russian Imperial Army, II: 400–1; Советско-германские отношения. Т. 1. С. 108; Niessel, Le triomphe des bolscheviks, 187–8.

1266

Правда. 15.11.1917. С. 1; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 258–9. См. также: Известия. 2.12, 3.12, 4.12, 5.12, 6.12, 9.12.1917; Каменев. Борьба за мир. В случае «всеобщего мира» немцы обязывались уйти из Бельгии, северной Франции, Сербии, Румынии, Польши, Литвы и Курляндии, тем самым стремясь лишить почвы заявление держав Антанты о необходимости дальнейшей борьбы ради освобождения этих территорий. Однако это обязательство было неискренним. Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 136.

1267

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 9. Л. 23.

1268

Buchan, History of the Great War, IV: 135. Эти дивизии были только что переброшены с Западного фронта в Ригу: Ludendorff, My War Memoires, II: 34.

1269

Freund, Unholy Alliance, 3. Радек сохранял австрийское подданство до 1918 г.

1270

Ottokar, In the World War [1920], 246; Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 113.

1271

Троцкий указывал на это в несколько иных выражениях: Trotsky, History of the Russian Revolution to Brest-Litovsk, 5.

1272

Советско-германские отношения. Т. 1. С. 194–196.

1273

Михаэль Гейер убедительно указывает, что наибольшие неурядицы и социальное напряжение были свойственны обществам, проводившим интенсивную мобилизацию (Российская империя, Германия) в отличие от экстенсивной (Франция и Великобритания, опиравшиеся на свои колонии, а также на американские займы). Geyer, «The Militarization of Europe», 65–102.

1274

Известия. 2.03.1922 (Иоффе).

1275

Proceedings of the Brest-Litovsk Peace Conference, 82; Trotsky, My Life, 311, 319–20; Trotsky, Lenin, 128; Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 359.

1276

Павлюченков. Крестьянский Брест. С. 22 (ссылка на ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 11. Л. 20: доклад Михаила Бонч-Бруевича, бывшего царского офицера, возглавившего красный генштаб, Совету народных комиссаров).

1277

Правда. 24.02.1918. С. 2–3 (Тезисы Ленина, оглашенные 7 января); Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 500–5; Ленин. ПСС. Т. 35. С. 243–251; Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 139. В город на грядущий съезд Советов съехались большевистские партийные функционеры со всей страны, и Ленин пригласил на заседание ЦК почти 50 местных партийных вождей, рассчитывая использовать их в качестве группы поддержки. Debo, Revolution and Survival, 72–90.

1278

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 171; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 177.

1279

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 173. См. также: VII экстренный съезд РКП(б), март 1918 года. С. xxvi — xxvii; Krupskaya, Reminiscences, 448.

1280

Ленин. ПСС. Т. 35. С. 253–254.

1281

Правда. 17 и 18.01.1918; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 36–37.

1282

Price, My Reminiscences, 224–5.

1283

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 174–180; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 185. 13 января состоялось совместное заседание ЦК большевиков и ЦК левых эсеров, на котором большинство высказалось за формулировку Троцкого «войну прекратить, мира не подписывать» (p. 283).

1284

Wargelin, «A High Price for Bread».

1285

Von Kuhlmann, Erinnerungen, 531.

1286

Как объяснял Гофман, «затруднения носили временный характер; в любой момент мы могли оказать [Раде] вооруженную поддержку и вновь поставить ее во главе страны»: Hoffmann, War Diaries, II: 216.

1287

Fedyshyn, Germany’s Drive to the East, 65–86.

1288

Fischer, Germany’s Aims.

1289

Иоффе. Мирные переговоры в Брест-Литовске. Т. 1. С. 207–208; Proceedings of the Brest-Litovsk Peace Conference, 172–3; Hoffmann, War Diaries, II: 218–9; Д. Г. Фокке. На сцене и за кулисами. С. 207; Wheeler Bennett, Forgotten Peace, 227–9; Freund, Unholy Alliance, 6; ПСС. Т. 22. С. 555–558.

1290

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 371. «Многогранный, утонченный и изящный, он мог очаровывать, когда находился в добродушном настроении, — писал о Троцком один исследователь. — Но в более характерные для него моменты презрительного гнева он пылал ледяным огнем»: Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 152.

1291

Il’in-Zhenevskii, Bolsheviks in Power, 21–2.

1292

Ottokar, In the World War [1919], 328; Hoffmann, War Diaries, II: 219. Благодаря сепаратному миру с Украиной Австро-Венгрия даже лишилась границы с Россией. (Поляки покидали ряды австрийской армии и шли на Украину, чтобы вернуть «польские» земли.)

1293

Fischer, Germany’s Aims, 501–5; Советско-германские отношения. Т. 1. С. 328.

1294

Magnes, Russia and Germany, 109–123.

1295

Nowak, Die Aufzeichnungen, I: 187 (запись от 22.02.1918).

1296

Khalid, «Tashkent 1917», 279.

1297

Chokaeiv, «Turkestan and the Soviet Regime», 406.

1298

Гордиенко. Образование Туркестанской АССР. С. 309–310.

1299

Khalid, Politics of Cultural Reform, 273–4. Эта работа, написанная на основе тюркоязычных газет того времени, исправляет версию, изложенную в: Сафаров. Колониальная революция. С. 64.

1300

Победа Октябрьской революции. Т. 2. С. 27.

1301

Park, Bolshevism in Turkestan, 15–22.

1302

Khalid, Politics of Cultural Reform, 277.

1303

Chokaiev, «Turkestan and the Soviet Regime», 408.

1304

Чайкин. К истории Российской революции. С. 133 [цит. в обратном переводе с англ.].

1305

Алексеенков. Кокандская автономия. С. 58.

1306

Etherton, In the Heart of Asia, 154.

1307

ПСС. Т. 35. С. 245–254; Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 217–39.

1308

The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 206; Протоколы Центрального комитета РСДРП(б) [1958]. С. 171–172, 199, 202–204, 212–213, 215–217; Деятельность Центрального комитета партии в документах (события и факты), в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 142–144.

1309

Trotsky, My Life, 382–4; Trotsky, Lenin, 106–10. Ленин поведал о своем соглашении с Троцким VII съезду партии в марте 1918 г.: «между нами было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума мы сдаем». Ленин. ПСС. Т. 36; Debo, Revolution and Survival, 80.

1310

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 204; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 210–1; VII экстренный съезд РКП(б), март 1918 года. С. 197–201; Ленин. ПСС. Т. 35. С. 486–487; Deutscher, Prophet Armed, 383, 390. «За» проголосовали Ленин, Сталин, Свердлов, Зиновьев, Сокольников, Смилга и Троцкий; «против» — Иоффе, Ломов, Бухарин, Крестинский и Дзержинский.

1311

Правда. 20.02.1918.

1312

Upton, Finnish Revolution, 62–144.

1313

Ленин. ПСС. Т. 36. С. 10.

1314

Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 254.

1315

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 374.

1316

Там же. С. 373.

1317

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 211–218; Правда. 24.02.1918; Proceedings of the Brest-Litovsk Peace Conference, 176–7; Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 255–7; Debo, Revolution and Survival, 142.

1318

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). С. 213–214; The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes, 223; Правда. 24.02.1918; ПСС. Т. 35. С. 369–370, 490. Волкогонов. Сталин: политический портрет. Т. 1. С. 86; Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy, 36. Другими воздержавшимися были Крестинский, Дзержинский и Иоффе. Бухарин проголосовал «против».

1319

Правда. 26.02.1918. С. 3.

1320

Ленин. ПСС. Т. 35. С. 381; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 172–8.

1321

Сокольников объявил «этот триумф империализма и милитаризма над всемирной Пролетарской Революцией <…> лишь временным и преходящим»: Proceedings of the Brest-Litovsk Peace Conference, 180.

1322

Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 521–3; Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 308.

1323

Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 275–6. Нежелание Ленина говорить о последствиях революции до захвата власти большевиками анализируется в: Kingston-Mann, «Lenin and the Beginnings of Marxist Peasant Revolution».

1324

Hahlweg, Diktatfrieden, 51; Новая жизнь. 30.04.1918. С. 2 (С. Загорский).

1325

Pipes, Russian Revolution, 595–7.

1326

Dohan, «Soviet Foreign Trade in the NEP Economy», 218.

1327

Утверждалось, что прогерманская ориентация Ленина, оттолкнув от большевиков таких союзников из числа левых, как левые эсеры, способствовала установлению диктатуры, но эта прогерманская ориентация в первую очередь едва не погубила самих большевиков: Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 345–8; Mawdsley, Russian Civil War, 39–44.

1328

VII экстренный съезд РКП(б), март 1918 года. С. 11–13, 127–129, 133, 176–177; Ленин. ПСС. Т. 36. С. 1–77; Кин, Сорин. Седьмой съезд.

1329

Эвакуации во внутренние районы страны подлежали и петроградские заводы: Авдеев. Революция 1917 года. Т. 5. С. 23, 30–31; Рабочий путь. 6.10.1917; Pethybridge, Spread of the Russian Revolution, 188; Colton, Moscow, 96. Согласно плану Керенского, Петроградский совет и его Центральный исполнительный комитет должны были сами позаботиться о себе, формально будучи «частными» организациями, а не государственными учреждениями: Miliukov, «From Nicholas II to Stalin».

1330

9 октября, когда Временное правительство объявило, что разместит до половины огромного столичного гарнизона (почти 200 тыс. человек) на подступах к городу с целью его обороны, это вызвало новые обвинения в желании задушить революцию посредством отправки (радикализованных) войск гарнизона на фронт: Авдеев. Революция 1917 года. Т. 5. С. 52.

1331

Из переписки Е. Д. Стасовой.

1332

Впоследствии Бонч-Бруевич утверждал, что планы переезда в Нижний Новгород на Волге составляли часть хитрой игры с профсоюзом железнодорожников (Викжелем), который контролировали эсеры: Бонч-Бруевич. Переезд Советского правительства. См. также: Малиновский. К переезду ЦК ВКП(б). Рязанов проводил аналогии с Парижской коммуной 1871 г., которая пала вместе с городом.

1333

Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 1. С. 105.

1334

Сидоров. Революционное движение; Крастиньш. История Латышских стрелков; Germanis, Oberst Vacietis; Из воспоминаний главкома И. И. Вацетис.

1335

Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 201 (ссылка на: ЦА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 116. Л. 34–56об.).

1336

Мальков. Записки коменданта [1967]. С. 133–135.

1337

Известия. 17.03.1918. С. 2. Совет постфактум одобрил «временный» перенос столицы. Зиновьев выступал против переезда в Москву; он отдавал предпочтение Нижнему Новгороду, именно потому, что этот город был бы временной столицей.

1338

«Московское царство» было формально распущено только 9 июня 1918 г. под предлогом «экономии»: Ленин. Ленинские декреты о Москве. С. 62–63; Игнатьев. Москва. С. 85–87. В августе 1918 г. Ленину удалось упразднить губернский совет и поставить Каменева во главе Москвы в качестве председателя Московского совета.

1339

История Москвы. Т. 2. С. 127.

1340

2-м домом Советов стала гостиница «Метрополь», а 3-м домом Советов, где находились не только жилые, но и административные помещения — Духовная семинария, расположенная на московском Садовом кольце. Название 4-й дом Советов получило здание на Воздвиженке, в котором разместился аппарат ЦК партии. 5-м домом Советов назывался жилой комплекс в Шереметевском переулке (переименованном в улицу Грановского). Кроме того, аппарату ЦК досталась и часть московской гостиницы «Дрезден».

1341

Красная Москва. С. 347; Известия. 25.01.1917. С. 4; Народное хозяйство. 1918. № 11. С. 11–14 (В. Оболенский-Осинский).

1342

В декабре 1920 г. штаб-квартира ЧК была перенесена в здание страховой компании «Россия» на Лубянской площади, 2: Leggett, The Cheka, 217–20 (Справочник учреждений РСФСР, 22.01.1920. С. 215–228). ЧК, перебравшись в Москву в марте 1918 г., через несколько недель после этого начала устраивать крупномасштабные налеты на два с лишним десятка «анархистских» помещений, включая знаменитый особняк Рябушинского, построенный архитектором Федором Шехтелем в стиле модерн — причем милиция не делала никаких попыток рассеять толпы зевак: пусть массы смотрят на работу ЧК! МЧК. С. 20; Клементьев. В большевицкой Москве. С. 139.

1343

Соломон [Исетский]. Среди красных вождей. Т. 1. С. 192–194. Георгий Исетский (1868–1934), известный также как Соломон, выходец из дворянской семьи, был близок к Ленину. По утверждению Исетского, первоначально он проживал в колоссальном здании своего наркомата (Наркомвнешторга) в Милютинском переулке.

1344

Послевоенное, так называемое Веймарское правительство Германии (получившее название по месту своего основания), не пожелало въезжать в берлинский дворец Гогенцоллернов с его 1200 помещениями, стремясь избегать ассоциаций с монархией и старым милитаристским режимом. Гитлер и нацистский режим тоже старались держаться подальше от дворца Гогенцоллернов и его коннотаций с прусской монархией.

1345

Согласно одному очевидцу, в 1918 г. присутствовавшему на заседаниях Совнаркома, первые два этажа огромного здания под крылом, занятым Лениным, пустовали: Бортневский, Варустина. А. А. Борман. Т. 1. С. 115–149 (на с. 129).

1346

Мальков. Записки [1967].C. 116–120; Malkov, Reminiscences, 123–4. В Петрограде должностные лица нового режима ездили в реквизированных трамваях: Мальков. Записки [1967]. С. 43.

1347

Мальков. Записки [1967]. С. 133–135.

1348

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 339; Троцкий. Портреты революционеров. С. 54–55.

1349

С. Пестковский. Воспоминания о работе в наркомнаце (1917–1919 гг.), в: Пролетарская революция. 1930. № 6. С. 124–131 (на с. 130).

1350

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 5. С. 307–308. Точная дата свадьбы Сталина не зафиксирована в официальных источниках и не фигурирует в хронике его жизни за 1918 г.: Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 445–456. Впоследствии Сталин всего три раза возвращался в Петроград: в 1919 г., когда городу угрожали антибольшевистские силы, в 1926 г., в ознаменование разрушения зиновьевского аппарата, и в 1934 г., когда был убит Киров. McNeal, Stalin, 342, n1.

1351

Аллилуева. Двадцать писем к другу [1990]. С. 76 (письмо Алисе Радченко).

1352

Аллилуев. Хроника одной семьи. С. 27.

1353

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 663. Л. 18 (Ф. С. Аллилуев. В Москве (Встреча с т. Сталиным), рукопись без даты); Аллилуева. Воспоминания. С. 187.

1354

Московский Кремль — цитадель России. М., 2008. С. 185.

1355

Троцкий. Портреты революционеров. С. 54–55.

1356

Astrov, Illustrated History, II: 509.

1357

В. И. Ленин. Доклад о ратификации мирного договора 14 марта, в: Правда. 16–17.03.1918, цит. по: Ленин. ПСС. Т. 36. С. 92–111.

1358

Кроме того, 16 марта 1918 г. съезд с запозданием формально одобрил перенос столицы в Москву. Данные о числе делегатов не сходятся друг с другом: Известия. 17.03.1918. С. 2.

1359

IV Всероссийский съезд советов. С. 30–33; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 532.

1360

Warth, The Allies, 199–205, 235–41.

1361

George, War Memoirs, II: 1542–3, 1550–1, 1891–2, 1901; Kettle, Allies and the Russian Collapse, 172–3. Британская интервенция в России, представляя собой попытку получить большие выгоды путем по видимости низких издержек, в этом отношении носила сходство со злополучной Дарданелльской кампанией.

1362

Не случайно многие британские разведчики, работавшие в России, обладали индийским опытом: Occleshaw, Dances in Deep Shadows.

1363

ГАРФ. Ф. р-130. Оп. 2. Д. 1 (Заседание Совнаркома 2.04.1918).

1364

Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. С. 263–270 (речь Ленина 14.05.1918).

1365

Правда. 26.03, 27.03.1918.

1366

Правда. 3.04, 4.04.1918.

1367

А. Гольденвейзер. Из Киевских воспоминаний (1917–1921 гг.), в: Гессен. Архив русской революции. Т. 6. С. 209–216; Н. Могилянский. Трагедия Украины, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 9. С. 84–90; Bunyan, Intervention, 6–17.

1368

Bunyan, Intervention, 4; К. Росс. Доклад… о положении дел на Украине, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 1. С. 288–292; Fedyshyn, Germanys’ Drive to the East, 133–83.

1369

Мартов. Артиллерийская подготовка, в: Вперед! 18.03.1918 [цит. в обратном переводе с англ.].

1370

Правда. 1.04.1918; Заря России. 17.04.1918.

1371

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 3. Л. 1–63; Оп. 2. Д. 42. Главный защитник Сталина на этом процессе, редактор «Правды» Сосновский, погиб во время чисток.

1372

Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Collection, no. 6, box 2, folder 27; Г. Аронсон. Сталинский процесс против Мартова, в: Социалистический вестник. № 19/7–8 (28.04.1930). С. 84–89; Вперед! 14.04, 26.04.1918; Wolfe, Three Who Made a Revolution, 470–1 (ссылка на устные интервью с Николаевским, Рафаилом Абрамовичем и Самуэлем Левитасом); Chavichvili, Revolutionnaires russes à Geneve, 74–91; Trotsky, Stalin, 101–10; Дело Ю. Мартова в революционном трибунале, в: Обозрение. 1985. № 15. С. 45–46. № 16. С. 43–46; Kun, Unknown Portrait, 81–4. Впоследствии меньшевик Николаевский, чрезмерно бурно реагируя на мемуары прочих меньшевиков, несправедливо утверждал, что роль Сталина «в деятельности группы Камо… позднее была сильно преувеличена»: Николаевский. Тайные страницы истории. С. 88. Судьба письменных показаний, полученных Николаевским от грузин, остается загадкой.

1373

Окороков. Октябрь и крах русской буржуазной прессы. С. 275–277.

1374

Этот эпизод нередко излагается в искаженном виде: Antonov-Ovseenko, The Time of Stalin, 3–7.

1375

Н. Рутич (ред.). Дневники, записи, письма генерала Алексеева и воспоминания об отце В. М. Алексеевой-Борель, в: Грани. № 125. 1982. С. 175–185.

1376

Lincoln, Red Victory, 48 (ссылка на: К. Н. Николаев. Мой жизненный путь. С. 150–151, Bakhmeteff Archive, Columbia University, K. N. Nikolaev Collection).

1377

С. М. Пауль. С Корниловым, в: Белое дело. 7 т. (Берлин: Медный всадник, 1926–1933). Т. 3. С. 67, 69.

1378

Lincoln, Red Victory, 88 (ссылка на: А. Богаевский. Первый кубанский поход (Ледяной поход). С. 82, Bakhmeteff Archive, Columbia University); Хаджиев. Великий бояр. С. 369, 396.

1379

Деникин. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 301.

1380

Речь в Московском совете… 23 апреля 1918 г., в: Правда. 24.04.1919; Известия. 24.04.1919; цит. по: Ленин. ПСС. Т. 36. С. 232–237.

1381

Jászi, Dissolution.

1382

Россия в мировой войне 1914–1918. С. 41.

1383

Klante, Von der Wolga zum Amur, 318; Bradley, Allied Intervention, 65–105.

1384

Fić, The Bolsheviks and the Czechoslovak Legion, 206, 242, 262, 307–8, 313. Легионеры по большей части размещались на Украине, а в феврале 1918 г., когда на Украину вторглись германская и австрийская армии, Чехословацкий корпус отступил в Советскую Россию.

1385

В марте 1918 г. Омский Совет дал понять, что он не желает принимать Чехословацкий корпус, считая его контрреволюционной силой: 26 марта 1918 г. Сталин дал телеграмму о том, что это было решение Совнаркома. Bunyan, Intervention, 81–2.

1386

Максаков, Турунов. Хроника гражданской войны. С. 168. 20–21 мая 1918 г. Троцкий получил телеграмму ЧК о сербском офицере Георгии Вукмановиче, находившемся в Чехословацком корпусе: «Убежден, что организация этих частей носит контрреволюционный характер, они были специально сформированы для отправки во Францию, но в то же время <…> они намереваются сосредоточить свои части на железнодорожных станциях в Сибири и в случае японского нападения железная дорога окажется в их руках». Телеграмма была заверена Дзержинским, который приложил к ней рукописную записку, отмечая в ней, что скептически относится к этому сербу («аферисту») и его мнимому большевизму, но все же не отказывается принимать его всерьез: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 13. Л. 1 [цит. в обратном переводе с англ.]

1387

Bunyan, Intervention, 86–92.

1388

Bullock, Russian Civil War, 46.

1389

Bunyan, Intervention, 277, n1.

1390

Пестковский. Воспоминания о работе в наркомнаце. С. 130.

1391

Сталин. О юге России, в: Правда. 30.10.1918. «Среди всех вопросов, волнующих наши сердца, есть… вопрос, который… весит тяжелее, чем все другие. Это — вопрос о хлебе насущном», — отмечал Троцкий в своей речи 9 июня, ссылаясь на бесчисленные телеграммы о голоде и тифе. Bunyan, Intervention, 468; Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 1. С. 74–86 (на с. 74).

1392

Исраэлян. Неоправдавшийся прогноз графа Мирбаха.

1393

Правда. 27.04.1918. Радек отмечал «ненависть, с которой каждый трудящийся в Москве приветствует сегодня представителя германского капитала»: Известия. 28.04.1918.

1394

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 10.

1395

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 143–144.

1396

Наше слово. 15.05.1918. С. 2.

1397

Драбкина. Документы германского посла в Москве Мирбаха. С. 124; Pipes, Russian Revolution, 617 (ссылка на: Winfried Baumgart, Vierteljahreshefte fur Zietgeschichte, 16/1 [1968]: 80).

1398

В том же месяце Свердлов разослал всем партийным организациям еще несколько циркуляров, в которых подчеркивал этот момент: Правда. 19.05, 22.05, 29.05.1918; Переписка секретариата ЦК РКП(б). Т. 3. С. 64, 72–74, 81–83; Sakwa, «The Commune State in Moscow», 443–7; Hegelsen, «The Origins of the Party-State Monolith».

1399

Ленин. ПСС. Т. 50. С. 88.

1400

Николаевский. Тайные страницы истории. С. 384–386 (слова Курта Рицлера).

1401

Ludendorff, My War Memories, II: 658; Bunyan, Intervention, 177–9; Деникин. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 82–83. 9 июня 1918 г. Людендорф отправил обширный меморандум канцлеру империи.

1402

Менее чем через полгода покончено было уже с самим Вильгельмом II: Zeman, Germany and the Revolution in Russia, 126–7, 137–9. «Прошу вас, не скупитесь на деньги, — писал германский статс-секретарь германскому министру (послу) в Москве графу Мирбаху 18 мая 1918 г. — так как выживание большевиков в целом отвечает нашим интересам». К этому он добавлял: «Если понадобятся еще деньги, прошу вас, телеграфируйте, сколько именно. Отсюда очень трудно сказать, какое течение поддерживать, если большевики падут»: Zeman, Germany and the Revolution in Russia, 128–9.

1403

Wheeler-Bennet, Forgotten Peace, 348–55.

1404

Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 84.

1405

В то время как Германия, вопреки положениям Брестского мира, продолжала захватывать бывшие царские земли (Украину), Ленин даже просил рейхсвер об усмирении вышедших из повиновения красных частей (!): Память. 1979. № 2. С. 44.

1406

Н. Рожков. Исключение оппозиции из ЦИК, в: Новая жизнь. 18.06.1918; Драбкина. Москва 1918.

1407

Hafner, Die Partei der linken Sozialrevolutionare; Леонтьев. Партия левых социалистов-революционеров. Левые эсеры существовали как отдельная партия лишь с ноября 1917 г.

1408

Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 129–130; Гусев. Крах партии левых эсеров. С. 193–194. Книга о ЧК вскоре была изъята из обращения и вновь переиздана во время Перестройки (М.: Политиздат, 1989).

1409

Литвин. Левые эсеры и ВЧК. С. 69–73 (ЦА ФСБ. Д. Н-2. Т. 2. Л. 10). Это собрание документов усиливает звучание работы: Макинциан. Красная книга ВЧК.

1410

V Всероссийский съезд советов. С. 5–37; Rabinowitch, «Maria Spiridonova’s ‘Last Testament’», 426; Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 288 (ссылка на: ЦА СПб. Ф. 143. Оп. 1. Д. 224. Л. 75).

1411

Bunyan, Intervention, 198, n57.

1412

V Всероссийский съезд советов. С. 22–23; Bunyan, Intervention, 200.

1413

V Всероссийский съезд советов. С. 50–61; Известия. 5.07.1918. С. 5; Bunyan, Intervention, 207–9. Левых эсеров разъярило и восстановление смертной казни, жертвами которой порой становились явные герои. Еще вполне целый Балтийский флот находился на своей главной базе в Гельсингфорсе (Хельсинки), но высадка немецких войск на юго-западе Финляндии в марте 1918 г. поставили под угрозу и флот, и Петроград. Англичане, опасаясь захвата Балтийского флота немцами, вступили в сговор с Троцким с тем, чтобы увести корабли. В марте-апреле 1918 г. командующий Алексей Щастный буквально чудом перевел флот в Кронштадт, расчищая путь ледоколами. Однако Троцкий несправедливо заподозрил Щастного в том, что тот саботировал исполнение его приказов о подготовке флота к уничтожению. В мае Щастный подал в отставку. Троцкий, не удовлетворенный этим, лично организовал суд и добился для Щастного смертного приговора по сфабрикованному обвинению в попытке свержения петроградского правительства. Единственным свидетелем, которому было позволено выступить на процессе, был Троцкий. Рабинович. Досье Щастного.

1414

V Всероссийский съезд советов. С. 72; Bunyan, Intervention, 210.

1415

V Всероссийский съезд советов. С. 63, 69; Гоголевский. Декреты Советской власти о Петрограде. С. 171.

1416

Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 185.

1417

Там же. С. 201–206 (Блюмкин). Т. 2. С. 224–233. См. также: Неизвестная Россия. XX век (М., 1992). Т. 2. С. 55.

1418

Пролетарская революция. 1926. № 9. С. 90.

1419

Sadoul, Notes sur la revolution bolchevique, 305; Lockhart, British Agent, 295. И Садуль, и Локхарт были свидетелями ее выступления.

1420

РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 527. Л. 13 (воспоминания Данишевского).

1421

Strauss, «Kurt Riezler, 1882–1955»; Thompson, Eye of the Storm.

1422

Erdmann, Kurt Riezler, 713–4 (показания, полученные в 1952 г.); von Bothmer, Mit Graf Mirbach in Moskau, 72, 78; Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 196–197; Hilger and Meyer, Incompatible Allies, 5–6, 8–9; Jarausch, «Cooperation or Intervention?». Андреев умер от тифа в 1919 г. На их мандате также стояла подпись Ксенофонтова, секретаря ЧК.

1423

Германский военный атташе Ботмер поспешил в отель «Метрополь», в наркомат иностранных дел, и заместитель наркома Лев Карахан позвонил оттуда Ленину: Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 5. С. 606.

1424

Erdmann, Kurt Riezler, 715; Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 228, n71; Chicherin, Two Years of Soviet Foreign Policy; Sadoul, Notes sur la revolution bolchevique, 405. Согласно некоторым свидетельствам, Ленин расписался в книге соболезнований.

1425

Правда. 8.07.1918, цит. по: Дзержинский. Избранные произведения. С. 111–116 (на с. 114). Эта цитата была сохранена и в последующих изданиях: (М., 1967). Т. 1. С. 265; (М., 1977). Т. 1. С. 176–179.

1426

«Он [Дзержинский] считает, что тов. Ленин делает в скрытом виде то, что в октябре делали Зиновьев и Каменев, — зафиксировано в протоколе большевистского партийного съезда. — Мы — партия пролетариата и должны ясно видеть, что пролетариат не пойдет за нами, если мы подпишем мир». VII экстренный съезд РКП(б): март 1918 года. С. 245.

1427

Бонч-Бруевич. Убийство германского посла Мирбаха и восстание левых эсеров. С. 27. См. также: Спирин. Крах одной авантюры. С. 38. Вместе с Дзержинским в заложники был взят Абрам Беленький.

1428

Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 194.

1429

Литвин. Левые эсеры и ВЧК. С. 97 (Лацис: ЦА ФСБ. Д. Н-8. Т. 9. Л. 8); Владимирова. Левые эсеры. С. 121.

1430

Steinberg, «The Events of July 1918», 122.

1431

Паустовский. Повесть о жизни. Т. 1. С. 720–722; Lockhart, British Agent, 294–300.

1432

Литвин. Левые эсеры и ВЧК. С. 211–2 (Шляпников: За землю и волю, 16–19.07.1918).

1433

Steinberg, «The Events of July 1918», 20.

1434

Ленин. ПСС. Т. 50. С. 114.

1435

Письмо В. И. Ленину, в: Сочинения. Т. 4. С. 118–119; Правда. 21.12.1929; Ворошилов. Ленин, Сталин и Красная армия. С. 43; Большевик. 1936. № 2. С. 74.

1436

Вацетис. Гражданская война: 1918 год. С. 26–27.

1437

Муравьев начал свою карьеру как ответственный за порядок в Петрограде в 1917 г. В феврале 1918 г. он разгромил Украинскую раду, затем был отправлен в Бессарабию. В апреле Дзержинский приказал арестовать Муравьева за мародерство, бессудные казни, дискредитацию советской власти и участие в заговоре московских анархистов. Однако 13 июня 1918 г. верховное главнокомандование назначило бесстрашного, ни перед чем не останавливающегося Муравьева верховным командующим большевистскими силами на ключевом Поволжском фронте. Между тем сотрудник германского посольства в Москве Курт Рицлер давал Муравьеву взятки, чтобы тот боролся с мятежными чехословаками — и об этом стало известно ЧК. 10 июля, после того, как мятеж левых эсеров в Москве был подавлен, Муравьев заявил, что он решил обратить оружие против Германии, «авангарда мирового империализма», и призвал чехословаков, с которыми он только что сражался, присоединяться к нему. В тот момент он командовал крупнейшими свежими красными силами и его предательство грозило отрезать большевиков от всего стратегически важного Поволжского региона с его запасами продовольствия — что могло стать поворотной точкой гражданской войны. Молодой литовский рабочий-большевик из Симбирска Иосиф Варейкис спас положение, заманив Муравьева в ловушку, и тот 11 июля был застрелен и заколот штыками. (После этого Вацетис был отправлен на восток с целью навести порядок.) Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 25 (ссылка на: Известия. 2.11.1917); Савченко. Авантюристы гражданской войны. С. 44–64 (на с. 56); Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 227; Erdmann, Kurt Riezler, 474, 711; Baumgart, Von Brest-Litovsk, 76 (Alfons Paquet); Pipes, Russian Revolution, 631; Декреты Советской власти. Т. 3. С. 9–10; Владимирова. Левые эсеры. С. 120, 131; Лаппо. Иосиф Варейкис. С. 13–14; Спирин. Классы и партии. С. 193–194; Mawdsley, Russian Civil War, 56–7.

1438

Вацетис. Гражданская война: 1918 год. С. 16. Многие латышские части были отправлены в Поволжье.

1439

Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 294 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 1098. Л. 2).

1440

Вацетис. Гражданская война: 1918 год. С. 40–41. По словам Вацетиса, бои продолжались семь часов, с пяти утра до полудня, но это крайне сомнительно. См. также: Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 201–204 (Саблин).

1441

В. Берзинс. Первый главком и его рукопись, в: Даугава. 1980. № 2–5 (мемуары Вацетиса 1919 г.); В. Д. Бонч-Бруевич — И. В. Сталину, в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 199–201.

1442

Leggett, The Cheka, 70–83; Steinberg, «The Events of July 1918», 21–2 (ссылка на Лациса); Steinberg, Spiridonova, 216.

1443

Известия. 8.07.1918. Но и в тот момент один из полевых командиров латышских стрелков отмечал, что, по мнению его соотечественников, дни большевиков были сочтены: Swain, «Vacietis», 77 (ссылка на: Латвийский государственный архив. Ф. 45. Оп. 3. Д. 11. Л. 3).

1444

Чудаев. Борьба Коммунистической партии за упрочение Советской власти. С. 177–226. В тот же день, когда Дзержинский был освобожден (7 июля), он подал в отставку с поста главы ЧК. О его отставке, вопреки обыкновению, оповестили все газеты и афиши, развешенные по столице. Его, по крайней мере формально, сменил Екаб (Яков) Петерс, этнический латыш, один из основателей ЧК и человек, выбивший боевой отряд левых эсеров из здания ЧК на Лубянке. (Вскоре после этого Петерс хвастался газетному корреспонденту: «Я вовсе не такой кровожадный, как думают люди»). Тем не менее Дзержинский провел все лето в Москве, и насколько он поступился своими полномочиями, остается неясно. 22 августа он вновь был формально назначен главой ЧК. Цвигун. В. И. Ленин и ВЧК. С. 69, 83; Бонч-Бруевич. Воспоминания о Ленине [1969]. С. 316; Утро Москвы. 4.11.1918. См. также: Петерс. Воспоминания о работе в ВЧК, в: МЧК. С. 77–79; Leggett, The Cheka, 251. Эпизод с отставкой Дзержинского невнятно описывается в: Макинциан. Красная книга ВЧК. Еще в июне 1919 г., почти через год после разгрома левых эсеров, в коллегии Московской городской ЧК, ее руководящем органе, присутствовали два бывших левых эсера: МЧК. С. 154.

1445

Блюм. За кулисами «министерства правды». С. 34.

1446

Erdmann, Kurt Riezler, 715; Известия. 14.07.1918. С. 4. Попов был заочно приговорен к смерти; его удалось схватить лишь в 1921 г. Литвин. Левые эсеры и ВЧК. С. 145–156 (Попов: ЦА ФСБ. Д. Н-963. Л. 50–55).

1447

V Всероссийский съезд советов. С. 108–128; Троцкий. Сочинения. Т. 17. Ч. 1. С. 451–476; Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 1. С. 266–274. См. также: Зиновьев, Троцкий. О мятеже левых с. р.; Эрде. Азеф и Азефщина, в: Известия. 9.07.1918. Вацетис тоже утверждал, что левые эсеры предприняли попытку переворота, но им просто не хватило решимости: Вацетис. Гражданская война: 1918 год. С. 19.

1448

Литвин. Левые эсеры и ВЧК. С. 99 (Ефретов: ЦА ФСБ. Д. Н-8. Т. 1. Л. 177); Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 294, 443, n. 48 (ссылка на: ЦА ФСБ. Д. Н-8. Т. 1а. Л. 58; РГАЛИ СПб. Ф. 63. Оп. 1. Д. 4. Л. 155 (Прошьян)); Рабинович. Большевики у власти. С. 455. Сн. 48; Владимирова. Левые эсеры. С. 122–123; Ленин. ПСС. Т. 23. С. 554–556; Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 148–155. Прошьян избежал ареста, но вскоре после этого умер от тифа в провинциальной больнице по поддельному паспорту, и Ленин написал ему некролог! Литвин. Левые эсеры и ВЧК. С. 14; Ленин. ПСС. Т. 37. С. 385.

1449

Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 129–130, 186; Hafner, «The Assassination of Count Mirbach»; V Всероссийский съезд советов. С. 132, 208; Правда. 9.07.1918. С. 1, 3; Известия. 10.07.1918. С. 5. Петр Смидович еще во время этих событий понял, что это не путч: Известия. 8.07.1918. С. 5. Кроме того, левые эсеры убили германского главнокомандующего на Украине (30 июля 1918 г.).

1450

V Всероссийский съезд советов. С. 109.

1451

Schapiro, Origin of the Communist Autocracy (1977), x.

1452

Trotsky, History of the Russian Revolution, III: 305. Спиридонова считала себя ответственной за разгром левых эсеров: Rabinowitch, Bolsheviks in Power, 308 (ссылка на: ЦА ФСБ. Д. Н-685. Т. 6. Л. 35 об. (письмо Спиридоновой из тюрьмы 4-му съезду партии левых эсеров)); Макинциан. Красная книга ВЧК. С. 200–201.

1453

Paquet, Im kommunistischen Russland, 26. См. также: Erdmann, Kurt Riezler, 467.

1454

Знамя труда. 19.04.1918. «Мы против войны и мы не призываем страну продолжать войну, — заявила Спиридонова на 3-м съезде партии левых эсеров в июне 1918 г. — Мы требуем разорвать в клочки мирный договор». Цит. по: Владимирова. Левые эсеры. С. 113 [цитаты приводятся в обратном переводе с англ.].

1455

Во время эсеровского мятежа с его смятением и неразберихой Курт Рицлер отправил в Берлин телеграмму, в которой предсказывал, что «Благодаря немедленным безжалостным действиям и хорошей организации большевики одержат победу и, если только их не подведут войска, снова добьются успеха»: Jarausch, «Cooperation or Intervention?», 388. При Сталине Спиридонова была в 1937 г. снова арестована в Уфе, где она проживала в ссылке, вместе с десятком других левых эсеров. Войска НКВД расстреляли ее и многих других в лесу около Орловской тюрьмы в сентябре 1941 г., при приближении вермахта.

1456

Большевик и бывший бундовец С. М. Нахимсон писал в секретариат партии в июне 1918 г. (за месяц до того, как он погиб во время мятежа левых эсеров в Ярославле), что «Все советские и другие учреждения являются лишь подсобными органами для партии». Нахимсон председательствовал на «суде» над меньшевиками и эсерами, прошедшем в Ярославле уже в апреле 1918 г.: Д. Б. Павлов. Большевистская диктатура. С. 3 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 4. Д. 91. Л. 24); И. Рыбальский. Ярославский пролетариат на скамье подсудимых, в: Вперед! 25.04.1918; Г. Б. Рабинович. Кто судит ярославских рабочих (открытое письмо), в: Вперед! 27.04.1918.

1457

Быков. Последние дни Романовых. С. 121; Соколов. Убийство царской семьи. С. 266; Smirnoff, Autour de l’Assassinat des Grand-Ducs; Crawford and Crawford, Michael and Natasha, 356–61; Иоффе. Революция и судьба Романовых. Гл. 8. Убийц возглавлял Гавриил Мясников, в 1921 г. исключенный из Коммунистической партии и в 1923 г. арестованный за принадлежность к «Рабочей оппозиции». Сына Михаила Романова Георгия (графа Брасова) тайно вывезли из России; он погиб в 1931 г., накануне своего 21-го дня рожденья, в автомобильной катастрофе. Впавшая в нищету жена Михаила Наталья Брасова умерла в 1952 г. в парижской больнице для бедных.

1458

Георг V опасался, что Виндзорский дом лишится популярности из-за присутствия свергнутого самодержца в Великобритании: Rose, King George V, 211–5.

1459

Pipes, Russian Revolution, 745–88; Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 169–376.

1460

Steinberg, Spiridonova, 195; Вечерний час. 12.01.1918; Наше слово. 13.04.1918; Советская Россия. 12.07.1987. С. 4 (Г. Иоффе).

1461

Pipes, Russian Revolution, 763 (ссылка на дневник Троцкого (9.04.1935), Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, bMS/Russ 13, T-3731, p. 110).

1462

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 257n (ссылка на: Chicago Daily News, 23.06.1920: 2, где цитируется дневник императрицы Александры). Эта книга была найдена среди вещей Александры в Екатеринбурге: Соколов. Убийство царской семьи. С. 281.

1463

Важнейшие оригинальные документы на эту тему приводятся и разбираются в: Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 287–93, 310–5, 351–66.

1464

До сих пор не обнаружено какого-либо приказа об убийстве царской семьи, исходящего от Ленина или Свердлова. Однако сообщения из вторых рук — в первую очередь дневниковые записи Троцкого — указывают на то, что убийство было совершено по их приказу: Pipes, Russian Revolution, 770 (ссылка на дневник Троцкого (9.04.1935), Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, bMS/Russ 13, T-3731, p. iii). Местный приказ об убийстве Николая II был отдан в тот же день, когда Свердлов уведомил о событиях в Екатеринбурге членов Совнаркома: ГАРФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 2 (заседание Совнаркома 17.07.1918). После того как европейская печать преждевременно сообщила о казни бывшего царя, Ленин составил телеграмму на английском: «Слухи неверны бывший царь жив все слухи лишь ложь капиталистической прессы Ленин». Николай был убит несколько часов спустя: Pipes, Unknown Lenin, 47.

1465

Известия. 19.07.1918; Правда. 19.07.1918; Декреты. Т. 3. С. 22.

1466

Коковцов. Из моего прошлого. Т. 2. С. 468. «…говорили только, что нужно обождать, когда… вытравят все социалистические бредни, — вспоминал бывший царский премьер-министр Коковцов, оказавшийся в Кисловодске. — Нарождалась Добровольческая армия, и, по слухам, все шло к тому, чтобы спасти с юга нашу родину от большевистского засилья… Никто ничего не знал толком, и все строили самые невероятные комбинации, доходившие до того, что немцы двигаются на выручку Кисловодска, и проживавшая здесь великая княгиня Мария Павловна [жена третьего сына Александра II] серьезно говорила мне, что она имеет точные сведения о том, что на днях… прибудет за ней поезд, который отвезет ее в Петроград, где все готово к реставрации» старого строя: Коковцов. Из моего прошлого. Т. 2. С. 489.

1467

Pipes, Russian Revolution, 654–5.

1468

Chicherin, Two Years of Soviet Foreign Policy, 15–17.

1469

Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 244; Freund, Unholy Alliance, 252–3; Mawdsley, Russian Civil War, 42–3.

1470

Память. 1979. № 2. С. 43–44; Erdmann, Kurt Riezler, 112–3.

1471

Примерно через полгода расследование началось всерьез: белые арестовали одного из бывших охранников и откопали большое число вещей, оставшихся от царской семьи. Главный следователь белых Николай Соколов при помощи шифровальщиков установил факт расправы над всей царской семьей и необычайной жестокости этого акта: Соколов. Убийство царской семьи. С. 247–253. См. также: Bulygin, Murder of the Romanovs; Мельгунов. Судьба императора Николая II; Bruce Lockhart, British Agent, 303–4; Радзинский. Убийство царской семьи; Rappaport, Last Days of the Romanovs.

1472

«Тем не менее, — уверял Ленин Цеткин, — мы твердо верим, что избегнем этого „обычного“ (как в 1794 и 1849 г.) хода революции и победим буржуазию». Ленинский сборник. Т. 21. С. 249 (26.07.1918).

1473

Mawdsley, Russian Civil War, 49–52. См. также: Fischer, Soviets in World Affairs, I: 128 (ссылка на беседы с Чичериным).

1474

Viktor Bortnevski, «White Intelligence and Counter-intelligence», 16–7; Макинциан. Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 120; Бартневский, Варустина. А. А. Борман. Т. 1. С. 115–149 (на с. 139).

1475

Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 237–8; Pipes, Russian Revolution, 656.

1476

Paquet, Im kommunistischen Russland, 54.

1477

Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Collection, no. 128, box 1, file 9: Карл Хельферих. Моя Московская миссия. С. 17; Jarausch, «Cooperation or Intervention?», 392–4; Brovkin, Mensheviks After October, 272. Всего Хельферих провел в Москве девять дней, после чего был отозван министерством иностранных дел.

1478

Pipes, Russian Revolution, 660–1; Helfferich, Der Weltkrieg, III: 653; Ленин. ПСС. Т. 50. С. 134–135; Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 108–10; Erdmann, Kurt Riezler, 472n; Г. Чичерин. Ленин и внешняя политика, в: Мировая политика в 1924 году. С. 5; Freund, Unholy Alliance, 23–4.

1479

Чичерин. Внешняя политика Советской России за два года. С. 5; Pearce, How Haig Saved Lenin, 71; Wheeler-Bennett, Forgotten Peace, 436.

1480

Документы внешней политики. Т. 1. С. 467; «Geheimzusatze zum Brest-Litowsker Vertrag», Europaische Gesprache, 4 (1926): 148–53; Pipes, Russian Revolution, 664–5.

1481

В этом же письме от 21 августа 1918 г., адресованном в Швецию, Вацлаву Воровскому, Ленин, кривя душой, добавлял: «„помощи“ никто не просил у немцев, а договаривались о том, когда и как они, немцы, осуществят их план похода на Мурман и на [генерала] Алексеева». Волкогонов. Ленин. Кн. 1. С. 213; РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 122. Л. 1.

1482

Jarausch, «Cooperation or Intervention?», 394.

1483

Meijer, Trotsky Papers, I: 117. Красные вернули Казань в начале сентября 1918 г.

1484

Савельев. В первый год великого октября. С. 109.

1485

Service, Spies and Commissars, ch. 9 (ссылка на меморандум Стивена Элли, полученный автором от Эндрю Кука). Элли, британский агент в России, в марте 1918 г. вернулся в Англию, где в конце концов был переведен в МИ-5. Помимо этого, его подозревали в причастности к убийству Распутина. У него имелись связи на Кавказе: до революций 1917 г. он участвовал в прокладке нефтепровода к Черному морю.

1486

Зубов. Ф. Э. Дзержинский. С. 187.

1487

Ленин. ПСС. Т. 37. С. 83–85 (Известия. 1.09.1918); Бонч-Бруевич. Покушение на Ленина.

1488

Костин. Выстрел в сердце революции. С. 84. Перед Лениным выступал левый большевик В. Осинский (Оболенский), противник Брестского мира.

1489

Бонч-Бруевич. Избранные сочинения. Т. 3. С. 275–290.

1490

РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 91. Л. 1–3 [цит. в обратном переводе с англ.].

1491

McNeal, Bride of the Revolution, 209.

1492

Бонч-Бруевич. Три покушения на В. И. Ленина. С. 79–80.

1493

Гиль. Шесть лет с В. И. Лениным. С. 23–24.

1494

Голинков. Крушение антисоветского подполья в СССР. Т. 1. С. 188–190.

1495

Орлов. Миф о Фанни Каплан. С. 70–71; Фанни Каплан; Лесков. Охота на вождей. С. 75. Допрос, на котором созналась Каплан, вел Петерс. Коноплева, оставшаяся вне подозрений, в 1921 г. вступила в Коммунистическую партию, а в 1937 г. была расстреляна.

1496

Известия. 31.08.1918. С. 1.

1497

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 18. Л. 3–5 (а также телеграммы командующим фронтов: Л. 6–13).

1498

Троцкий. О раненом, в: О Ленине. С. 151–156.

1499

Известия. 4.09.1918; Malkov, Reminiscences, 177–80; Мальков. Записки [1959]. С. 160; Fischer, Life of Lenin, 282. Подробности о сожжении тела Каплан содержатся только в издании «Записок коменданта Московского Кремля» 1959 г.: Источник. 1993. № 2. С. 73.

1500

Латышские стрелки вследствие того, с чем они столкнулись в Советской России, после своей репатриации не пожелали защищать Латвийскую Советскую Социалистическую Республику, созданную в январе 1919 г. и свергнутую в мае: Swain, «The Disillusioning».

1501

Baumgart, Deutsche Ostpolitik 1918, 315–6; Pipes, Russian Revolution, 661–2.

1502

Бонч-Бруевич. Воспоминания о Ленине [1965]. С. 376–381.

1503

Ленин. ПСС. Т. 50. С. 182; Tumarkin, Lenin Lives!, 67. Первый каменный памятник Карлу Марксу был воздвигнут лишь 1 мая 1920 г.: Красная Москва. С. 568–569 (вклейка).

1504

К 1922 г. было переименовано более 200 улиц: Пегов. Имена московских улиц.

1505

Беляев. Михаил Кольцов. С. 162; Димитриев. Советский цирк. С. 29; Von Geldern, Bolshevik Festivals, 114; Цирк. В 1920 г. Станевский вернулся в свою родную Польшу (к тому времени уже независимую). Радунский вскоре последовал за ним, но в 1925 г. вернулся в Советский Союз и восстановил дуэт Бима и Бома с новым Бимом.

1506

Зиновьев. Н. Ленин: Владимир Ильич Ульянов. С. 70.

1507

Гиль. Шесть лет с В. И. Лениным. С. 27–28; Tumarkin, Lenin Lives! 90.

1508

Декреты Советской власти. Т. 3. С. 291–292 (5.09.1918); Bunyan, Intervention, 239.

1509

Известия. 7.09.1918. С. 3.

1510

Берберова. Железная женщина. С. 93. «При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел, — указывал в своей директиве нарком внутренних дел (Петровский). — Местные Губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу»: Еженедельник чрезвычайных комиссий по борьбе с контр-революцией и спекуляцией. 22.09.1918. С. 11.

1511

Известия. 3.09.1918. С. 1. См. также: Красная газета. 1.09.1918.

1512

Ватлин. Паника. С. 78–81.

1513

Chamberlin, Russian Revolution, II: 453; Daniels, «The Bolshevik Gamble», 334, 339.

1514

П. Струве. Размышления о русской революции, в: Русская мысль. 1921. № 1–2. С. 6 (ноябрь 1919).

1515

Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 5-го созыва. С. 80. См. также: Троцкий. О военных комиссарах [осень 1918], в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 183–184.

1516

Goulder, «Stalinism». Государственное строительство давно признавалось в качестве одного из принципиальных итогов гражданской войны в России, однако своеобразие этого государства не получило такого же однозначного признания: Moshe Lewin, «The Civil War: Dynamics and Legacy», in Koenker, Party, State, and Society, 399–423; Moshe Lewin, «The Social Background of Stalinism», in Tucker, Stalinism, 111–36 (на p. 116).

1517

Большевики сами сетовали на то, что их пропаганда неэффективна и по большей части ведется лишь в городах: Kenez, Birth of the Propaganda State 44–9, 53–6.

1518

Tilly, Coercion, Capital, and European States; Tilly, «War Making and State Making as Organized Crime», 169–91.

1519

Как справедливо указывается в одной работе, «гражданская война стала для нового режима крещением огнем. Но большевики и Ленин как будто бы сами стремились к этому крещению»: Fitzpatrick, «The Civil War», 57–76 (на p. 74).

1520

Fitzpatrick, «The Civil War», 57–76.

1521

Ленин. ПСС. Т. 38. С. 137–138.

1522

Как справедливо отмечал один исследователь, петроградский переворот «перерос в общенациональную революцию лишь в ходе нескольких лет гражданской войны»: Pethybridge, Spread of the Russian Revolution, 176–180. Другой исследователь указывал, что «конкретные формы и методы проявления власти [во время революций] сильно отличаются от тех, которые практикуются в „нормальные“ времена», и это верно, но в ходе русской революции чрезвычайные правила были институционализованы навсегда: Kolonitskii, «Anti-Bourgeois Propaganda».

1523

Holquist, Making War. В другой своей работе, представляющей собой наилучший краткий анализ войны, революции и гражданской войны, Холквист выдвигает любопытный тезис о том, что благодаря статусу России как внутренней колониальной империи в ней получили развитие антиповстанческие технологии управления, оказавшиеся актуальными вследствие кровавых событий 1905–1907 гг. и обстоятельств, связанных с мировой войной. Более того, к этому Холквист прибавляет изощренное утверждение о ключевой роли марксистских идей: Holquist, «Violent Russia».

1524

Reginald E. Zelnik, «Commentary: Circumstance and Political Will in the Russia Civil War», in Koenker, Party, State, and Society, 374–81 (на p. 379).

1525

См., например, декрет Троцкого от имени Центрального исполнительного комитета Совета от 29.10.1917: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 1. Л. 3.

1526

К этому он добавлял: «Ежедневно 25–30 случаев сыпного тифа». Нильсен, Вайль. Русская революция глазами петроградского чиновника. С. 46 (12.03.1918).

1527

Gerson, The Secret Police, 147–8 (ссылка на: Еженедельник ВЧК. 13.10.1918. С. 25).

1528

Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 262ff.

1529

Одним из таких людей был Дмитрий Оськин (р. 1892), крестьянин из-под Тулы, промышленного города к югу от Москвы, который в 1913 г. пошел добровольцем в царскую армию, за отвагу на фронте получил четыре Георгиевских креста и рос в чинах по мере того, как его командиры — сифилитики и трусы — погибали или становились калеками. Самому Оськину ампутировали ногу. На протяжении 1917 г. он все сильнее склонялся влево, подобно массам в целом, и к 1918 г. стал «комиссаром» в Туле. Он защищал «революцию» от «контрреволюции», не стесняясь в средствах. Когда к городу приблизились антибольшевистские силы, Оськин поспешно объявил военное положение, заставил население рыть окопы и вел себя как деспот. Figes, A People’s Tragedy, 264–5; Оськин. Записки солдата. Впоследствии Оськин стал крупным военачальником.

1530

Правда. 18.10.1918. С. 1. (Духовский, служащий наркомата внутренних дел (НКВД), являвшегося отдельной структурой по отношению к ЧК.)

1531

Gerson, The Secret Police, 195.

1532

Цит. по: Stites, Revolutionary Dreams, 39. В своей книге, написанной в 1919 г. в большевистской тюрьме, Штейнберг писал, что революция — это «великая трагедия, в которой и героем и жертвой часто является народ»: Штейнберг. От февраля по октябрь 1917 г. С. 128–129.

1533

McAuley, Bread and Justice, 3–6, 427–8.

1534

Известный писатель Пришвин отмечал в дневнике: «все люди самые лучшие, самые умные и ученые начинают вести себя так, будто на дворе бешеная собака». Пришвин. Дневники. Т. 2. С. 169 (сентябрь 1918).

1535

Holquist, «Information Is the Alpha and Omega»; Brovkin, Behind the Front Lines, 5–8, 104–5, 149–55. См. также сборник документов: Воронович. Зеленая книга. Специалисты советского государства имели представление о реквизициях, проводившихся во время Первой мировой войны как Антантой, так и Центральными державами: Вишневский. Принципы. С. 65.

1536

Новая жизнь. 2.11.1917.

1537

Ленин в «Очередных задачах Советской власти» (оглашенных 7 апреля и опубликованных спустя три недели) предлагал использование «буржуазных специалистов» во всех областях: ПСС. Т. 36. С. 178. В 1920 г. Троцкий пытался вместо партийных ячеек учредить на железных дорогах «политотделы», чтобы ходили поезда, но его предложение не было принято. Впрочем, вскоре после этого партийные ячейки приобрели вид назначенных сверху политотделов.

1538

Отчет ВЧК за четыре года ее деятельности. С. 82, 274.

1539

Ю. М. Шашков. Модель численности левых эсеров в центральном аппарате ВЧК в 1918 г., в: Актуальные проблемы политической истории России: тезисы докладов и сообщений. Брянск, 1992. Т. 2. С. 70.

1540

Из истории ВЧК. С. 174.

1541

Кроме того, он отмечал, что ЧК «располагала запасом водки, которая позволяла при необходимости развязать языки»: Agabekov, OGPU, 3, 6–7, 10.

1542

25 июля 1918 г. председатель «чрезвычайного революционного штаба» в Вологде (Ветошкин) жаловался Ленину, что «нередко приходят товарищи с письменными мандатами от Чрезвычайной комиссии, дающими им необычайно широкие полномочия, дезорганизующие работу местной ЧК и обнаруживающие наклонность к тому, чтобы сделать ЧК главным политическим органом, стоящим над исполкомом». Эти люди участвовали в делах, компрометировавших советскую власть — таких, как финансовые махинации и аресты всех, кто вставал у них на пути. В заключение Ветошкин писал: «Спаси нас бог от таких архиреволюционных друзей, а с врагами мы справимся сами»: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 13. Л. 24–25 [цит. в обратном переводе с англ.].

1543

«Только подозрительные, ожесточенные, твердые, садистские характеры охотно и рьяно отдавались подобной работе [в ЧК], — такими словами Виктор Кибальчич (известный как Виктор Серж), родившийся в Бельгии в семье русских эмигрантов, описывал психологию сотрудников тайной полиции, которых он наблюдал в Петрограде в 1919 г. — Застарелые комплексы неполноценности из-за низкого общественного положения, воспоминания об унижениях и страданиях в царских тюрьмах делали их несгибаемыми, и поскольку профессиональные изменения личности происходили быстро, Чрезвычайные Комиссии неизбежно заполнились людьми с искаженной психологией, склонными видеть повсюду заговорщиков и самим жить в атмосфере непрекращающегося заговора»: Серж. От революции к тоталитаризму. С. 100; Leggett, The Cheka, 189.

1544

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 58.

1545

Brinkley, Volunteer Army; Kenez, Civil War in South Russia; Lehovich, White Against Red.

1546

Drujina, «History of the North-West Army», 133.

1547

Гинс. Сибирь. Т. 2. С. 368.

1548

Квакин. Окрест Колчака. С. 124, 167–168. См. также: Berk, «The Coup d’État of Admiral Kolchak». «В „Известиях“ похабная статья: „Ты скажи нам, гадина, сколько тебе дадено?“ — записывал в дневнике писатель Иван Бунин. — …[Я] Перекрестился с радостными слезами». Бунин. Окаянные дни. С. 142 (запись от 4 июня 1919 г.).

1549

На практике реставрация оставалась невозможной. Впрочем, среди офицеров, участвовавших в белом движении, встречались монархические настроения: Ward, With the «Die-Hards» in Siberia, 160.

1550

Кавтарадзе. Военные специалисты. С. 21–24.

1551

Там же. С. 176–177.

1552

Golovine, Russian Army, 278; Kenez, «Changes in the Social Composition of the Officer Corps»; Bushnell, «Tsarist Officer Corps». В 1917 г. образованными рядовыми в российской армии были почти исключительно евреи, благодаря своему образованию выходившие на передний план при создании солдатских советов. Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 29.

1553

Там же. С. 8.

1554

John Erickson, «The Origins of the Red Army», in Pipes, Revolutionary Russia, 224–58. Официальной датой основания Красной армии считается 23 февраля 1918 г., хотя, по сути, это была неудачная попытка.

1555

Городецкий. Рождение Советского государства. С. 399–401; Декреты Советской власти. Т. 2. С. 334–335.

1556

Троцкий. Красная армия, в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 101–122 (22.04.1918, на с. 117–118). Французский социалист Жан Жорес еще в 1911 г. утверждал, что демократическая армия не будет страдать от низкой боеспособности: Jaures, L’Organisation socialiste.

1557

Декреты советской власти. Т. 2. С. 63–70.

1558

Троцкий. История русской революции. Т. 1. С. 274.

1559

Голуб. Когда же был учрежден институт военных комиссаров Красной Армии? С. 157.

1560

Рабочая и Крестьянская красная армия и флот. 27.03.1918; Правда. 28.03.1918. Бенвенути (Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 29–30) указывает, что Троцкий не стал включать это интервью в свой обширный компендиум «Как вооружалась революция».

1561

Троцкий. Внутренние и внешние задачи Советской власти, в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 46–67 (21.04.1918, на с. 63–64).

1562

Ленин. Удержат ли большевики государственную власть? в: Ленин. ПСС. Т. 34. С. 289–339 (на с. 303–311); Rigby, «Birth of the Central Soviet Bureaucracy». Даже в таких дореволюционных фантазиях Ленина о разрушении государства, как «Государство и революция» [1917], где он осуждал мнение о том, что «буржуазное» государство удастся поставить на службу пролетариату, как «оппортунистическое», он четко дает понять, что большевикам следует принять меры к тому, чтобы сохранить ценный «буржуазный» опыт.

1563

«…советская власть, — с горечью сетовал Деникин, — может гордиться тем искусством, с которым она поработила волю и мысль русского генералитета и офицерства, сделав их невольным, но покорным орудием своего укрепления». Деникин. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 146.

1564

История гражданской войны. Т. 3. С. 226.

1565

Кавтарадзе. Военные специалисты. С. 175–178, 183–196. Сколько именно генералов и штаб-офицеров переметнулось к белым или покинуло службу и эмигрировало, неизвестно. В целом около 70 % царского офицерского корпуса (250 тысяч) служило либо у красных (75 тысяч), либо у белых (100 тысяч).

1566

Слова о необходимости новых комиссаров прозвучали уже в октябре 1917 г. на 2-м съезде Советов, на котором был провозглашен захват власти: Von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship, 27. Большевистские политические комиссары подчинялись всероссийскому Бюро военных комиссаров при Совнаркоме, а не партии (еще не имевшей бюрократического аппарата).

1567

Политотделы фактически заменили в армии партийные ячейки уже к январю 1919 г.; они назначались, а не выбирались, и подчинялись военным специалистам: Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 52–64 (ссылка на: Правда. 10.01.1919); Петров. Партийное строительство. С. 58–59.

1568

Военно-революционные комитеты действующей армии. С. 30–31, 75–76. См. также: Колесниченко, Лунин. Когда же был учрежден институт военных комиссаров Красной Армии? С. 123–126.

1569

«Комиссар не отвечает за целесообразность чисто военных, оперативных, боевых приказов», — писал Троцкий (6 апреля 1918 г.) в одной из крайне немногочисленных директив центра (подписанной им одним), которые обозначали полномочия комиссаров. Комиссар был вправе отменить приказы командира лишь в случае выявления «контрреволюционных намерений». Известия. 6.04.1918.

1570

Как указывал один исследователь, «Потенциал для хаоса и конфликтов в армии возрастал и благодаря наличию у партийных работников формальных полномочий на вмешательство буквально во все вопросы управления войсками, что обеспечивалось имевшимся у них правом контроля и второй подписи»: Colton, «Military Councils», 37, 56.

1571

Argenbright, «Bolsheviks, Baggers and Railroaders».

1572

Gill, Peasants and Government.

1573

Lih, Bread and Authority, 95–6, 106–8. В начале августа Временное правительство утверждало, что не станет повышать государственные закупочные цены на хлеб: Pethybridge, Spread of the Russian Revolution, 99 (ссылка на: Вестник временного правительства. 5.08.1917).

1574

Цит. по: Holquist, Making War, 81.

1575

Carr, Bolshevik Revolution, II: 227–44; Malle, Economic Organization of War Communism, 322–6; Perrie, «Food Supply».

1576

Holquist, Making War, 108–9 (ссылка на: Кондратьев. Рынок хлебов. С. 222).

1577

Наш век. 10.07.1918. С. 4.

1578

Mary McAuley, «Bread Without the Bourgeoisie», in Koenker, Party, State, and Society, 158–79.

1579

Свобода России. 18.04.1918. С. 5; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 666–8.

1580

Павлюченков. Крестьянский Брест. С. 26–29 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 158. Оп. 1. Д. 1. Л. 10). Цюрупа переиграл Троцкого, чья Чрезвычайная комиссия исчерпала срок своих полномочий.

1581

О разработке В. И. Лениным продовольственной политики 1918 г. С. 77.

1582

Гулевич, Гассанова. Из истории борьбы продотрядов рабочих за хлеб. С. 104; Lih, Bread and Authority, 126–37; Malle, Economic Organization of War Communism, 359–61.

1583

Протоколы заседаний ВЦИК. С. 47–48.

1584

Как указывал один исследователь, «реальные взаимоотношения между военной необходимостью и идеологическим радикализмом представляли собой противоположность этой гипотетической цепи: гражданская война вызвала сознательный отказ от идеологических амбиций», что верно на уровне напыщенной риторики, но не слишком верно на уровне практики. Lih, «Bolshevik Razvesrtka», 684–5.

1585

«Остается единственный выход, — указывал Ленин весной 1918 г.: на насилия владельцев хлеба над голодающей беднотой ответить насилием над владельцами хлеба». Стрижков. Продовольственные отряды. С. 56. «…мы не остановились перед тем, чтобы насильственной рукой отнять землю у помещиков… и перед тем, чтобы вооруженной рукой снять корону с тупой царской головы, — напоминал Троцкий. — Так остановимся ли мы перед тем, чтобы вырвать хлеб из рук… кулаков…?». Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 1. С. 81–82. См. также: Изюмов. Хлеб и революция.

1586

Figes, Peasant Russia.

1587

Водолагин. Красный Царицын. С. 10; Raleigh, «Revolutionary Politics».

1588

Какурин. Как сражалась революция. Т. 1. С. 261.

1589

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 6175; Юдин. Ленин писал в Царицын. С. 3–12; Правда. 31.05.1918; Генкина. Царицын в 1918. С. 73 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 53. Д. 1. Л. 106), 75; Trotsky, Stalin, 283. Назначение Сталина состоялось всего через несколько недель после того, как он выиграл в суде дело о клевете против вождя меньшевиков Юлия Мартова (в апреле 1918 г.).

1590

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 5–10 (убийственный доклад Снесарева и Носовича от 29.05.1918), воспроизведено (без упоминания Носовича) в: Гончаров. Возвышение Сталина. С. 361–367 (на с. 365). Данная работа является переизданием книги: Меликов. Героическая оборона Царицына, с дополнительными документами в приложении. См. также: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 17–20 (доклад Снесарева от 30.06.1918); Добрынин. Борьба с большевизмом на юге России. С. 111.

1591

Из истории гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 563–564 (слова К. Я. Зедина).

1592

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 663. Л. 35–39 (Ф. С. Аллилуев. Встречи с Сталиным).

1593

Правда. 21.12.1929; Ворошилов. Ленин, Сталин и Красная армия. С. 43; Письмо В. И. Ленину, в: Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 118–119.

1594

Правда. 11.06.1918.

1595

Правда. 3.01.1935; Генкина. Царицын в 1918. С. 87–88. В мае 1918 г. кавказский большевик Серго Орджоникидзе, только что бежавший из Ростова, участвовал в подавлении анархистского бунта в Царицыне; он телеграфировал Ленину о том, что «нужны решительные меры, а местные товарищи слишком дряблы, всякое желание помочь рассматривается как вмешательство в местные дела». Напротив, Сталин без стеснения навязывал свою волю. ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 26. Л. 12; Серго Орджоникидзе; Генкина. Царицын в 1918. С. 59–64. Сергей Минин, главный царицынский большевик, тоже опасался вмешательства Сталина в местные дела, но не мог ничего поделать с его волей и авторитетом. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 663. Л. 57 (Ф. С. Аллилуев. Обед у Минина).

1596

Gerson, The Secret Police, 139–43 (ссылка на доклады комиссии Деникина, U. S. National Archives, Washington, D. C., RG 59, roll 36, frames 0248–0250).

1597

Bullock, Russian Civil War, 36.

1598

Gerson, The Secret Police, 142–3 (ссылка на: U. S. National Archives, Washington, D. C., RG59, roll 36, frames 0248–0250).

1599

При царском режиме Червяков был исключен из военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге за политическую деятельность, но он сумел закончить факультет права (!) в Московском университете и работал инспектором Коммерческого училища в своем родном городе Луганске в Донбассе. В 1918 г. при приближении частей рейсхвера он бежал из Украины на восток и оказался в Царицыне вместе со своим луганским приятелем, который стал «следователем» в местной ЧК: www.researchgate.net; Argenbright, «Red Tsaritsyn», 171. После того как Альфред Карлович Борман, начальник царицынской ЧК, велел арестовать Иванова, приятеля Червякова, тот арестовал Бормана и освободил Иванова: Невский. Доклад от народного комиссара путей сообщения. С. 28.

1600

Раскольников. Рассказы мичмана Ильина. С. 31–33. См. также: Генкина. Приезд тов. Сталина в Царицын. С. 82.

1601

«Враг состоит из остатков армии Корнилова, казаков и прочих контрреволюционных частей, а также, возможно, германских отрядов», — отмечалось в рапорте от 10 июля: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 23–25 (З. Шостак, военный инспектор на Северном Кавказе) [цит. в обратном переводе с англ.].

1602

Письмо В. И. Ленину, в: Сочинения. Т. 4. С. 120–121. В телеграмме Троцкому (11.07.1918), копия которой была послана Ленину, Сталин говорил про Снесарева, что тот «вялый военрук», и спрашивал: «Нет ли у Вас других кандидатов». Квашонкин. Большевистское руководство. С. 42–44 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 1812. Л. 1–3). Сталин сообщал Ленину и Троцкому (22.06.1918), что Снесарев, объезжая линию фронта, едва избежал пленения, словно бы беспокоился о благополучии Снесарева, но в реальности сеял в отношении него сомнения: Большевистское руководство. С. 40–41 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5404. Л. 3). См. также: Клюев. Борьба за Царицын.

1603

Далее Троцкий допускал, что ведение военных операций может быть поручено новому военному совету. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 44 [цит. в обратном переводе с англ.]. Сталин послал в Москву телеграмму с требованием сместить Снесарева: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 258. Л. 1; Водолагин. Красный Царицын. С. 80 (РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 11. Л. 92, 17.07.1918, резолюция, принятая в Царицыне).

1604

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 5. С. 645–646. Первоначально в состав Царицынского реввоенсовета входили Сталин, Минин и «военный руководитель, который будет назначен дополнительно по представлению наркома Сталина и военкома Минина». Этим лицом поначалу был А. Н. Ковалевский, но 5 августа его сменил Ворошилов, а Ковалевский был арестован: Голубев. Директивы главного командования. С. 74–75 (РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 90. Л. 268–269); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 14; Гончаров. Возвышение Сталина. С. 391–392 (РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 947. Л. 71–71а); Квашонкин. Большевистское руководство. С. 40–41 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5404. Л. 3: 22.06.1918); Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 1. С. 289–290 (РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 947. Л. 71–71а). Приказ Реввоенсовета Республики (присланный по телеграфу) был издан 24 июля — по-видимому, в связи с расследованием, которое проводил на месте Николай Подвойский, начальник военной инспекции Красной армии.

1605

24 июля Ленин из Москвы сообщал Сталину по аппарату Юза: «…о продовольствии должен сказать, что сегодня вовсе не выдают ни в Питере, ни в Москве. Положение совсем плохое. Сообщите, можете ли принять экстренные меры, ибо, кроме как от Вас, добыть неоткуда». Но Сталин делал все что мог. Белые затягивали петлю. Сталин лично объезжал железнодорожные линии на бронепоезде, инспектируя их починку: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 663. Л. 90 (Ф. С. Аллилуев. Т. Сталин на бронепоезде). 26 июля, после рекогносцировки на Кубани («До сих пор у нас имелись только неподтвержденные сведения, а теперь есть факты»), Сталин расценивал ситуацию как критическую («весь Северный Кавказ, закупленное зерно и все собранные пошлины, армия, созданная нечеловеческими усилиями, будут безвозвратно потеряны») и умолял немедленно прислать дивизию (предназначавшуюся для Баку). «Жду ответа. Ваш Сталин». РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 35 [цит. в обратном переводе с англ.]. Бонч-Бруевич, посылавший кое-какие части из Воронежа и дивизию из Москвы, должен был до тех пор продержаться. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 37–38.

1606

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 37–38. В опись от руки вписана вторая пишмашинка «ремингтон».

1607

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 41, прим. 2; Генкина. Царицын в 1918. С. 121.

1608

К. Е. Ворошилов. Автобиография, в: Гамбаров. Энциклопедический словарь. Т. 41. Ч. 1. С. 96.

1609

В. Парийский, Г. Жаворонков. В немилость впавший, в: Советская культура. 23.02.1989.

1610

Ленинский сборник. Т. 18. С. 197–199; Сочинения. Т. 4. С. 122–126.

1611

Colton, «Military Councils», 41–50.

1612

Черноморцев [полковник Носович]. Красный Царицын. Дата этой телеграммы не указывается. Хмельков. К. Е. Ворошилов на Царицынском фронте. С. 64 (3 октября, Сталин и Ворошилов — Ленину, Свердлову и Троцкому). Окулов входил в состав реввоенсовета Южного фронта в Царицыне (в октябре-декабре 1918 г.), но Ленин отозвал его в Москву «Ввиду крайне обострившихся отношений Ворошилова и Окулова»: Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 94 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 486).

1613

Argenbright, «Red Tsaritsyn»; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 5. С. 630, 640; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 290; Юдин. Ленин писал в Царицын. С. 61–62; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 116–117; Ленинский сборник. Т. 38. С. 212.

1614

Argenbright, «Red Tsaritsyn», 165.

1615

Argenbright, «Red Tsaritsyn», 166 (ссылка на: Невский. Доклад от народного комиссара путей сообщения. С. 17–18). Доклад Махровского был подан Ленину в качестве приложения к докладу наркома путей сообщения (В. И. Невского).

1616

27 августа 1918 г. — в тот же день, когда в Берлине был подписан добавочный договор с Германией, — Ленин потребовал от начальника местной ЧК освободить Махровского и беспартийного специалиста Алексеева, но из ЧК ответили, что последний уже расстрелян. 4 сентября Свердлов повторил приказ освободить Махровского; тот был освобожден 21 сентября бывшим бакинским чекистом, работавшим в Главном нефтяном комитете: Argenbright, «Red Tsaritsyn», 175–6 (ссылка на: Салько. Краткий отчет о деятельности Главного Нефтяного Комитета). В мае 1921 г. Махровский попал под суд за хищения в нефтяной промышленности и был приговорен к расстрелу, хотя впоследствии приговор был смягчен до пяти лет тюрьмы. Жена Махровского (Бурцева) тоже получила тюремный срок: Гудок. 20.05.1921.

1617

Царицынская ЧК в своем бюллетене утверждала, что арестовала «около 3000 красноармейцев», но расстреляла только 23 вождей: Известия Царицынской губернской чрезвычайной комиссии. Октябрь 1918. С. 16–22. Ноябрь 1918. С. 36, Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Collection, no. 89, box 143, folder 11.

1618

Магидов. Как я стал редактором «Солдата революции». С. 30.

1619

Meijer, Trotsky Papers, I: 134–7; Trotsky, Stalin, 288–9.

1620

Если бы город был взят казаками, то баржа была бы взорвана и потоплена — откуда, судя по всему, и пошли последующие слухи о том, что Сталин специально утопил ее вместе с заключенными: Черноморцев [полковник Носович]. Красный Царицын; Khrushchev, Memoirs, II: 141, n. 2; Известия КПСС. 1989. № 11. С. 157, 161–162.

1621

Известия Царицынской губернской чрезвычайной комиссии. Ноябрь 1918. С. 16, Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Collection, no. 89, box 143, folder 11; Генкина. Царицын в 1918. С. 126, 154.

1622

В газетном интервью того времени Сталин отмечал «два отрадных явления: первое — выделение в тылу фронта администраторов из рабочих, умеющих не только агитировать за Советскую власть, но и строить государство на новых, коммунистических началах, и второе — появление нового командного состава из офицеров, вышедших из солдат и получивших практику в империалистической войне, которому всецело доверяют солдаты Красной Армии». Известия. 21.09.1918; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 131.

1623

Толчком к этому назначению (состоявшемуся 6 сентября 1918 г.) послужил доклад Александра Егорова от 23 августа 1918 г. о необходимости единоначалия в армии: Краснов, Дайнес. Неизвестный Троцкий. С. 72–75.

1624

Deutscher, Prophet Armed, 420. Бывший царский прапорщик Николай Крыленко подал в отставку с должности верховного главнокомандующего красных из-за несогласия с решением о создании регулярной армии; он перешел на службу в наркомат юстиции.

1625

Кроме того, Троцкий приказал отправлять в бой пленных белогвардейцев, подписавших клятву верности красным, но удерживать членов их семей в качестве заложников: Известия. 11.08.1918; Троцкий. Приказ [8.08.1918], в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 235. Той осенью 1918 г. Троцкого вывело из себя предложение поднимать на баржах, перевозивших хлеб вверх по Волге, флаг Красного креста, чтобы они не были потоплены. «Шарлатаны и дураки, — телеграфировал он Ленину, — подумают, будто перевозка хлеба означает, что есть шанс на примирение и что гражданская война не нужна». Volkogonov, Trotsky, 125 (ссылка на: РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Д. 7. Л. 79).

1626

Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy, 40.

1627

Черноморцев. Красный Царицын, цит. по: Носович. Красный Царицын. То, что Черноморцев — «полковник Носович», догадался не кто иной, как Ворошилов: Ворошилов. Ленин, Сталин и Красная армия. С. 45–47. Носович утверждал, что специалист Алексеев действительно вступил в заговор с участием сербских офицеров, но они плохо понимали друг друга. Согласно лживому заявлению Носовича, он был шпионом в лагере красных, а не человеком, добровольно пошедшим к ним на службу (белые так и не избавились от подозрений в его адрес). При всем лукавстве Носовича ему все же следует воздать должное как человеку, написавшему первый точный портрет одной из главных фигур в мировой истории. О подозрениях белых в отношении Носовича см.: Meijer, Trotsky Papers, I: 178–9. Советские авторы принимали заявления Носовича за чистую монету: Генкина. Царицын в 1918. С. 126–127 (ссылка на доклад Носовича Деникину, поданный в декабре 1918 г.); Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 177. № 20. Вскоре после этого Носович эмигрировал во Франции, прожил долгую жизнь и в 1968 г. умер в Ницце: Носович. Записки вахмистра Носовича.

1628

До нас не дошло никаких описаний того, что переживал Сталин в тот момент. Вместе с Мининым и Ворошиловым они издали в Царицыне публичный приказ о том, что «перебежчиков от белых, добровольно сдавших оружие, нельзя арестовывать или подвергать оскорблениям», — соответствовавший политике режима, но, судя по всему, не сложившейся в Царицыне практике. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 114; Солдат революции. 1.09.1918 [цит. в обратном переводе с англ.].

1629

Деникин впоследствии писал, что в 1917 г. Сытин обращался к нему и к прочим генералам с предложением спасти Россию, безвозмездно передав крестьянам, сражавшимся на фронте, земли помещиков, государства и церкви. Генерал Каледин, застрелившийся в начале 1918 г., якобы ответил на это: «чистая демагогия!». Деникин. Очерки русской смуты. Т. 1. С. 93.

1630

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 51 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5412. Л. 2); Хмельков. Сталин в Царицыне. С. 50–51; Липицкий. Военная деятельность ЦК РКП(б). С. 126–129. В ответ на эти неустанные требования — не только боеприпасов, но и орудий, броневиков, аэропланов, пилотов — Троцкий неизменно указывал на расточительное расходование материальной части, что, вероятно, было правдой, но не позволяло удовлетворить непосредственные потребности. Meijer, Trotsky Papers, I: 162; Голубев. Директивы главного командования. С. 89–90; Великий поход К. Е. Ворошилова. С. 175.

1631

Волкогонов. Троцкий. Т. 2. С. 37 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 19. Л. 16–17).

1632

Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 1. С. 345–348 (РГВА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 123. Л. 29–30); Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 91.

1633

Колесниченко. К вопросу о конфликте. С. 44.

1634

Свердлов. Избранные произведения. Т. 3. С. 28.

1635

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 60.

1636

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 52–53 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5413. Л. 1–2).

1637

Knei-Paz, Social and Political Social Thought.

1638

Meijer, Trotsky Papers, I: 134–6; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 54, прим. 2 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2433. Л. 33); Trotsky, My Life, 443. Троцкого выводил из себя не только Сталин («Пришлите мне коммунистов, умеющих выполнять приказы», — телеграфировал он Ленину с фронта в 1918 г.). Schapiro, Communist Party, 262.

1639

Kenez, Civil War in South Russia, I: 176. Казачий атаман Краснов основал «Донскую республику», незамедлительно признанную Германией, но Деникин осуждал этот ход как сепаратизм. После того как Германия в ноябре 1918 г. капитулировала, армия Краснова распалась; он был вынужден перейти в подчинение к Деникину, но вскоре покинул юг страны и присоединился к силам Юденича, действовавшим из Эстонии. В 1920 г. он эмигрировал на Запад, а впоследствии сотрудничал с нацистами.

1640

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 64; Volkogonov, Trotsky, 132 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 40. Д. 29); Квашонкин. Большевистское руководство. С. 54 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5414. Л. 2–4: 5.10.1918); Meijer, Trotsky Papers, I: 134–6. См. также: Троцкий. Приказ [4.11.1918], в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 350–351. Впоследствии Троцкий писал, что «Атмосфера Царицына с ее административной анархией, партизанским духом, неуважением центра <…> и вызывающей грубостью по отношению к военным специалистам, разумеется, не способна была расположить этих последних к себе и сделать из них слуг нового режима»: Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 97; Trotsky, Stalin, 273, 280–1, 288–9.

1641

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 68. 5 октября 1918 г. Троцкий сообщал Свердлову: «вчера я говорил по прямой линии и возложил ответственность на Ворошилова как командующего Царицынской армией. Минин в Военном рев. совете 10-й царицынской армии. Вопроса о Сталине я не поднимал»: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 67 [цит. в обратном переводе с англ.].

1642

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 46–47 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также записку Свердлова Ленину от 5.10.1918: Свердлов. Избранные произведения. Т. 3. С. 36.

1643

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 6. С. 156; Генкина. Царицын в 1918. С. 183. В тот же день (8 октября 1918 г.) Сталин в телеграмме Ворошилову и Минину предположил, что все можно уладить «без шума»: Колесниченко. К вопросу о конфликте. С. 45–46. Ленин отмечал, что прятать деньги от Сталина было неправильно: Л. А. Фотиевой и Л. В. Красину, в: Ленин. ПСС. Т. 50. С. 187 (9.10.1918).

1644

Данилевский. В. И. Ленин и вопросы военного строительства. С. 37–38.

1645

Декреты Советской власти. Т. 5. С. 663; Trotsky, Stalin, 291–2; А. Л. Литвин и др. Гражданская война: ломка старых догм и стереотипов, в: Историки спорят. М., 1969. С. 63; Южный фронт. С. 19.

1646

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 1. Л. 20 (16.10.1919).

1647

Meijer, Trotsky Papers, I: 158–64, 196.

1648

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 71; Голубев. Директивы главного командования. С. 84–85.

1649

Троцкий. Приказ [5.10.1918], в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 347–348. В Москву был отправлен состав с целью доставить оттуда хоть сколько-нибудь припасов, в первую очередь боеприпасы. 24 октября из Москвы прибыл полк Красной армии, состоявший из рабочих с двух заводов. На следующий день в Москве Центральный комитет рассмотрел письмо от Сталина с требованием суда над командующим Южным фронтом (Сытиным) и прочими (Окуловым) за саботаж снабжения 10-й армии в Царицыне; Свердлов отверг это требование. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 71, 79, 82; Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 101. Ленин, 23 октября приняв в Москве Сталина, судя по всему, сумел склонить его к миру, о чем Свердлов от имени Ленина телеграфировал Троцкому: Meijer, Trotsky Papers, I: 158–60; Ленинский сборник. Т. 37. С. 106.

1650

Д. П. Жлоба. От Невинномысской до Царицына, в: Бубнов. Гражданская война. Т. 1. С. 28–34, 32–34; Азовцев. Гражданская война в СССР. Т. 1. С. 229; В. Штырляев. Герой гражданской войны Дмитрий Жлоба, в: Военно-исторический журнал. 1965. № 2. С. 44–46; Сухоруков. XI армия. С. 81, 83–95. О военной ситуации см. доклад Вацетиса Ленину (13.08.1918): РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 8. Л. 51–66.

1651

П. Н. Краснов. Великое войско донское, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 5. С. 190–320 (на с. 244–245).

1652

Известия. 30.10.1918; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 146–147. Жлоба (г. р. 1887), принадлежавший к тому типу командиров из числа крестьян-самоучек, которым обычно благоволил Сталин, оказался одним из немногих людей, не боявшихся перечить царицынскому властелину — что в глазах Сталина было более серьезным грехом, чем вскоре обнаружившаяся слабая одаренность Жлобы как военачальника: Носович. Красный Царицын. С. 60–61. Еще до конца 1918 г. Стальная дивизия влилась в ряды конницы под командованием Бориса Думенко, против которого Жлоба повел интригу, в итоге заняв его место. (Думенко был арестован и казнен своими по явно надуманным обвинениям в убийствах.) В 1920 г. красная конница Жлобы попала в окружение во время боев с Врангелем в Крыму. В 1922 г. Жлоба уволился из Красной армии. В 1938 г. он был казнен по приказу Сталина.

1653

Почти в то же самое время, в конце октября 1918 г., перед революционным трибуналом по обвинению в измене предстал Роман Малиновский, агент охранки из числа большевиков. Обвинение установило, что он выдал царским властям 88 революционеров, однако подсудимый выразил раскаяние в отношении только двух, «моих лучших друзей, Свердлова и Кобы. Это два моих истинных преступления». Шестеро судей приговорили Малиновского к смерти и ранним утром 6 ноября, за день до первой годовщины захвата власти, он был расстрелян. Он был первым предателем в рядах большевиков. Halfin, Intimate Enemies, 7–17 (ссылка на: Дело провокатора Малиновского (М.: Республика, 1992). С. 159, 216, 108). Минин (Правда. 11.01.1919) первым изобразил неумелую оборону Царицына в 1918 г. как уверенную победу красных, и эта тенденция в годы правления Сталина лишь усилилась: Ворошилов. Ленин, Сталин и Красная армия. С. 42–48; Меликов. Героическая оборона Царицына. С. 138–139; Генкина. Борьба за Царицын в 1918 году.

1654

О традициях рискованной игры у германских военных см.: Hull, Asbolute Destruction, 291ff.

1655

Deist and Feuchtwanger, «Military Collapse of the German Empire».

1656

Lieven, «Russia, Europe, and World War I», 7–47; Jones, «Imperial Russia’s Forces», I; Pearce, How Haig Saved Lenin, 7.

1657

Koehl, «Prelude to Hitler’s Greater Germany», 65. См. также: Liulevicius, War Land on the Eastern Front; Kitchen, Silent Dictatorship; Lee, The Warlords; Ludendorff, My War Memories. Ср. с оккупацией Галиции русской армией в 1915 г.: Von Hagen, War in a European Borderland.

1658

Цит. по: Деникин. Очерки русской смуты. Т. 1. С. 48–49. Начальник германского военно-морского штаба адмирал Георг фон Мюллер в своем дневнике выдвигал обвинения в адрес Гинденбурга и Людендорфа: «Одна ошибка громоздилась на другую, и в первую очередь был бездарно использован мир с Россией, крах которой был для нас бесценным подарком судьбы и должен был обеспечить высвобождение войск для Западного фронта. Но мы вместо этого захватили Латвию и Эстонию и ввязались в финские дела — что было следствием чрезмерной мании величия». Von Muller, The Kaiser and His Court, 398 (29.09.1918). Аналогичным образом и генерал-майор Гофман сетовал на то, что части, крайне необходимые на западе, остались на востоке, вследствие чего «наша победоносная армия на Восточном фронте оказалась заражена большевизмом»: Wheeler-Bennet, Forgotten Peace, 352 (ссылка на: Chicago Daily News, 13.03.1919).

1659

Wheeler-Bennet, Forgotten Peace, 327; Wheeler-Bennet, «The Meaning of Brest-Litovsk Today».

1660

Geyer, «Insurrectionary Warfare».

1661

Ленин. ПСС. Т. 37. С. 150, 164. 7 ноября 1918 г., в первую годовщину Октябрьской революции, Ленин демонстративно посетил клуб ЧК (на Лубянке, 13). Его неожиданное появление было встречено бурной овацией. На следующий день Ленин снова прибыл туда и два часа отвечал на вопросы: Известия. 9.11.1918; Виноградов. Архив ВЧК. С. 92–93 (ссылка на внутреннее издание); Лацис. Отчет Всероссийской чрезвычайной комиссии. С. 81; В. И. Ленин в воспоминаниях чекистов. С. 111–112. См. также: Правда. 18.12.1927; Ленин. ПСС. Т. 37. С. 174.

1662

Девять дней спустя, 18 ноября 1918 г., об отречении кайзера объявил имперский канцлер принц Баденский Макс. Вильгельм, ни в чем не нуждаясь, провел остаток жизни в голландском изгнании и умел от естественных причин в июне 1941 г., когда Нидерланды уже находились под нацистской оккупацией: Hull, Entourage of Kaiser Wilhelm II; Clark, Kaiser Wilhelm II.

1663

Stevenson, Cataclysm, 379–406.

1664

Wheeler-Bennet, Forgotten Peace, 370–1, 450–3.

1665

«Тот период нашей пролетарской революции, когда она особенно резко разошлась с меньшевистской и эсеровской демократией, был исторически необходим», — писал Ленин, добавляя: «…нелепо и смешно было бы настаивать на одной только тактике подавления и террора по отношению к мелкобуржуазной демократии, когда ход вещей заставляет ее поворачивать к нам». Правда. 21.11.1918. См. также: Ленин. ПСС. Т. 37. С. 207–233 (выступление 27.11.1918).

1666

Broadberry and Harrison, Economics of World War I.

1667

Bond, War and Society in Europe, 83–4.

1668

Knobler, Threat of Pandemic Influenza, 60–1. Эти оценки учитывают 15 млн умерших в России, 13,1 млн в Германии, 8 млн во Франции (почти 80 % от довоенной численности населения в возрасте от 15 до 49 лет), 5,25 млн в Великобритании (почти половина довоенной численности мужского населения в возрасте от 15 до 49 лет), а также 3,7 млн в британских колониях, 7,8 млн в Австро-Венгрии, 5,6 млн в Италии, 4,3 млн в США, 2,9 млн в Османской империи, 750 тыс. в Румынии и 1,2 млн в Болгарии.

1669

В ходе боевых действий погибло до 775 тыс. человек; кроме того, умерло до 970 тыс. человек из 2,6 млн раненых.

1670

Около 182 тыс. русских военнопленных умерло: Peter Gatrell, Russia’s First World War, 255, 259; Россия в мировой войне 1914–1918 года. С. 4; Кривошеев. Россия и СССР. С. 101–196. Общая численность британских, французских и немецких пленных составляла 1,3 млн человек, австро-венгерских — 2,2 млн.

1671

Ленин. ПСС. Т. 37. С. 260.

1672

Там же. Т. 36. С. 116 (15.03.1918).

1673

«…то, что у вас проектируется, проводится и у нас. Это вы называете „коммунизмом“, а у нас это называется „государственным контролем“» — говорил в 1918 г. немецкий участник экономических переговоров в Берлине польскому большевику Мечиславу Бронскому, получившему в Цюрихе степень доктора экономики (и вместе с Лениным уехавшему из Швейцарии в Россию в запломбированном вагоне, предоставленном немцами): Труды I Всероссийского Съезда Советов Народного Хозяйства. С. 157. (Бронский, родившийся в 1882 г. в Лодзи, был отцом Вольфганга Леонарда). Именно к Людендорфу восходит понятие «тотальная война»: Honig, «The Idea of Total War», 29–41; Chickering, «Sore Loser», особенно p. 176–7.

1674

«Немцы, — вспоминал один еврей родом из Вильно, подданный Российской империи, — обращались с местными жителями так, словно те были животными, приносящими пользу их хозяину, но не имеющими абсолютно никаких прав». И это относилось не только к евреям. На территориях, находившихся под русской властью, в годы Первой мировой войны и сразу же после нее участились погромы. Abramowicz, Profiles of a Lost World, 199; Roshwald, Ethnic Nationalism, 122–4.

1675

Holquist, Making War, 205, 285–7.

1676

Генкина. Царицын в 1918. С. 202. 10-я армия была лишь одной из нескольких большевистских армий на Южном фронте: Найда. О некоторых вопросах истории гражданской войны. С. 106–111.

1677

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 93. Как утверждал Минин на VIII съезде партии, Троцкий «заявил нам с Ворошиловым, что я вас привезу под конвоем в Москву»: Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 153. Минин вскоре (в декабре 1918 г.) перешел в наркомат внутренних дел. Сытин в середине ноября был переведен в Москву.

1678

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 117 (12.12.1918) [цит. в обратном переводе с англ.].

1679

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 4. Л. 65; РГВА. Ф. 33 987. Оп. 2. Д. 96. Л. 10, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 17 (телеграмма Пятакова из Курска Сталину в Кремль, с копиями Ленину и Свердлову); Квашонкин. Большевистское руководство. С. 75 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 12. Л. 70: 4.01.1919).

1680

Для Украины Троцкий рекомендовал кого-нибудь другого, хотя бы Моисея Рухимовича (которого он тоже невысоко ставил в этом отношении). В конце концов назначение на Украину получили и Ворошилов, и Рухимович. Как полагает Дойчер, Троцкий должен был укорять себя за то, что не обошелся более сурово со своими критиками-интриганами, особенно Ворошиловым, но в реальности Троцкий пытался сурово обойтись с ними: Deutscher, Prophet Armed, 431–2 (без ссылки на источник). Главой украинского правительства вместо Пятакова, который сам просил Троцкого об этом, был назначен Федор Сергеев (Артем): РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 78. Сергеев познакомился со Сталиным в 1906 г.; в Царицыне он жил в одном вагоне со Сталиным (и с Надей). Командование 10-й армией в Царицыне перешло к Александру Егорову.

1681

Deutscher, Prophet Armed, 425–6.

1682

Правда. 25.12.1918.

1683

Троцкий. По науке или кое-как? [10.01.1919], в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 169–173 (на с. 170–172).

1684

Согласно трактовке Роберта Макнила, Сталину все же удалось раздобыть какое-то количество хлеба и тем самым склонить чашу войны на сторону большевиков, а Ленин не желал отзывать Сталина, несмотря на требования Троцкого, и впоследствии давал Сталину новые важнейшие задания: MacNeal, Stalin, 55–8. С другой стороны, Роберт Конквест только осуждает своеволие Сталина и его эгоизм: Conquest, Stalin, 81, 85.

1685

Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 89–91. Три эти доклада (от 1.01, 13.01 и 31.01.1919) можно найти в: Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 197–224; Переписка секретариата ЦК РКП(б). Т. 5. С. 182–183.

1686

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 230 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 26388. Л. 1–2); Ульянова. О Ленине и семье Ульяновых. С. 113–117; Гиль. Шесть лет с В. И. Лениным. С. 28–34; Malkov, Reminiscences, 190–2; Намного более живописная версия этих событий содержится в: Radzinsky, The Last Tsar, 247 (без ссылки на источник). Дело было раскрыто после того, как ленинский «роллс-ройс» был найден врезавшимся в стену поблизости от московского Храма Христа Спасителя, и чекисты проследили ведущие от машины по снегу следы через замерзшую Москву-реку до квартиры, в которой забаррикадировался главный налетчик, Яшка Кошельков. Банда Кошелькова с момента революции убила около двух десятков милиционеров и чекистов. Он «оказал при аресте отчаянное сопротивление, — вспоминал комендант Кремля Петр Мальков. — Его взяли лишь после того, как он расстрелял всю обойму своего маузера»: Мальков. Записки. С. 159. После покушения на Ленина, случившегося в августе 1918 г., к нему были приставлены 17 сменявших друг друга телохранителей, но Ленин не любил охрану и в тот день его сопровождал только один из них. Главным телохранителем Ленина с октября 1918 г. был Абрам Беленький, участвовавший в допросе после покушения, но в тот день его не было с Лениным. Согласно докладу политотдела 13-й армии от ноября 1919 г., задание убить Ленина якобы получили двенадцать шпионов: ГАРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 306. Л. 4, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 21.

1687

132 млрд золотых марок в 1919 г. были приблизительно равны 442 млрд долларов (или 284 млрд фунтов стерлингов) в 2013 г. Дважды, в 1924 и 1929 гг., немцам удавалось договориться о списании части контрибуции. В 1933 г. Гитлер в одностороннем порядке прекратил платежи. В 2010 г. Германия наконец завершила выплату контрибуции. В целом с учетом инфляции Германия заплатила Великобритании и Франции меньше, чем Франция заплатила Германии после поражения в Франко-прусской войне (1870–1871 гг.).

1688

MacMillan, Paris 1919. Гарольд Николсон в своей книге Nicolson, Peacemaking, изображает кучку стариков, не ведающих, что творят (последняя глава книги называется «Фиаско»).

1689

Steiner, The Lights That Failed, 772.

1690

Более чем типичен следующий пассаж из дневника британского посла во Франции (апрель 1916 г.): «Хотя русским, быть может, и приходится терять двух людей против каждого немца, но людей в России достаточно, чтобы перенести эту диспропорцию в потерях». Цит. по: Карлинер. Англия и Петроградская конференция Антанты 1917 года. С. 329.

1691

Neilson, Strategy and Supply.

1692

Thompson, Russia, Bolshevism and the Versailles Peace, 398.

1693

Thompson, Russia, Bolshevism and the Versailles Peace, 310, 395.

1694

Один из аргументов Джона Мэйнарда Кейнса против Версальского мира заключался в том, что он может привести к сближению изгоя Германии с изгоем Россией, и Ленин с одобрением отмечал эту точку зрения. Кейнс предупреждал, что Германия тоже может заразиться левыми настроениями: Keynes, Economic Consequences, 288–9; Ленин. ПСС. Т. 42. С. 67, 69. Т. 44. С. 294–295.

1695

Садуль утверждал, что «с начала до конца делегаты пребывали в наилучшем настроении», и отмечал бесконечный звонкий смех Ленина, от которого тряслись его плечи и живот — олимпийский смех Дантона и Жореса, едкую иронию Троцкого, добродушную насмешливость Бухарина, сардонический юмор Чичерина. Ко всем этим оттенкам российской веселости примешивается шумная веселость [Фрица] Платтена, [Гуго] Эберлейна, Грюбера [Карла Штейнхардта] и тонкая ирония, скорее парижская, чем румынская, — [Христиана] Раковского (на самом деле Раковский был болгарином). Sadoul, «La Fondation de la Troisieme international», p. 180; Садуль. Как был создан III Интернационал. С. 13. См. также книгу британского журналиста Рэнсома: Ransome, Russia in 1919, 215, 217.

1696

Ватлин. Коминтерн. С. 57 (РГАСПИ. Ф. 488. Оп. 1. Д. 13. Л. 13–19).

1697

Рождение третьего интернационала, в: Правда. 7.03.1919 (Осинский).

1698

Правда. 6.03.1919, цит. по: Троцкий. Пять лет Коминтерна. Т. 2. С. 28–30.

1699

Riddell, Founding the Communist International, 8.

1700

Schurer, «Radek and the German Revolution».

1701

Кроме того, делегаты одобрили манифест Троцкого с заявлениями о распаде капитализма и победном шествии коммунизма: Первый конгресс Коминтерна. Особенно с. 250–251 (список делегатов); Riddell, Founding the Communist International, особенно p. 18–9; Carr, Russian Revolution, 14.

1702

Версию об ударе тяжелым предметом поддерживает Аркадий Ваксберг, утверждая, что причиной тому была еврейская национальность Свердлова: Ваксберг. Из ада (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2159. Л. 36–37).

1703

Троцкий, 13.03.1925, напечатано в: Fourth International, 7/11 (1946): 327–30. 11 марта Ленин отбыл на поезде в Петроград, вернувшись 14 марта, на похороны М. Т. Елизарова.

1704

Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 164.

1705

VIII съезд РКП(б), 18–23 марта 1919 г., в: Ленин. ПСС. Т. 38. С. 127–215 (На съезде Ленин брал слово десять раз). Два года спустя, на X съезде партии в марте 1921 г., память о Свердлове, напомнив о его важной роли, почтил вставанием Крестинский, а вместе с ним и все делегаты: X съезд [1921]. С. 267–270; X съезд [1933]. С. 499–504.

1706

В Советской России насчитывалось около 8 тыс. партийных комитетов, объединенных примерно в 40 губернских партийных организаций при общем членстве в 220 495 человек. Еще 29 706 членов насчитывалось в партийных организациях Красной армии и 63 565 членов — в партийных организациях Финляндии, Литвы, Латвии, Белоруссии и Польши: VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 274. См. также: История гражданской войны. Т. 3. С. 312–313 (Стасова).

1707

Помимо этого, 7 % были латышами, 4 % — украинцами и 3 % — поляками: VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 451. Эти цифры мало изменились к 1920 г., когда состоялся IX съезд партии, за исключением того, что среди 500 с лишним делегатов доля русских достигла 70 %, а доля евреев сократилась до 14,5 %: IX съезд РКП(б). С. 551. О еврейском вопросе см.: Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 99–114.

1708

В лондонской The Times (5.03.1919) утверждалось, что евреям принадлежит 75 % высших должностей в Советской России: Medvedev, Let History Judge, 560; Trotsky, History of the Russian Revolution, I: 225–6.

1709

Протоколы съезда издавались трижды (в 1919, 1933 и 1959 гг.), но ни одно из этих изданий не является полным; во всех трех опущены отдельные заседания по военному вопросу 20–21 марта. Однако выступление Ленина на закрытом заседании 21 марта было опубликовано (Ленинский сборник. Т. 37. С. 135–140). Фрагменты выступления Сталина были опубликованы гораздо позже (Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 249–250). См. также: Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 106. Дискуссия по военному вопросу была в конце концов опубликована в эпоху гласности: Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 134–190. № 10. С. 171–189; № 11. С. 144–178.

1710

Ленин. ПСС. Т. 38. С. 137–138.

1711

Аралов. Ленин вел нас к победе. С. 96–97. Аралов был членом Реввоенсовета Республики.

1712

Как писал Троцкий, накануне съезда, под градом обвинений в измене царских офицеров он уведомил Ленина, что в рядах Красной армии служило не менее 30 тыс. бывших царских офицеров, что делало относительное число случаев измены ничтожным. Ленин якобы выразил изумление (которое он был способен симулировать): Deutscher, Prophet Armed, 429–30; Ленин. Собрание сочинений [1920–1926]. Т. 16. С. 73.

1713

Троцкий. Сочинения. Т. 17. Ч. 1. С. 362.

1714

Правда, Известия. 25.02.1919, перепечатано в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 175–181. В состав военной оппозиции входили Смирнов, Георгий Сафаров (Вольдин), Григорий (Юрий) Пятаков, Андрей Бубнов, Емельян Ярославский, В. Г. Сорин, Ворошилов, Сергей Минин, Филипп Голощекин, Александр Мясников, Н. Г. Толмачев, Р. С. Самойлова (Землячка) и другие.

1715

Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 171–173.

1716

Некоторые отмечали, что решение состоит в подготовке молодых красных командиров, но «царицынец» Сергей Минин указывал, что выдвижению молодых пролетарских командиров препятствует «белогвардейщина» — бывшие царские офицеры на службе у красных. Ему возражал Семен Аралов, член московского Реввоенсовета Республики: «Какую область вы не возьмете — снабжение, технику, связь, артиллерию… — для этого всюду нужны специалисты, а их у нас нет». Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 153. № 10. С. 183–189. № 11. С. 156–159, 159–166; Данилевский. В. И. Ленин и вопросы военного строительства. С. 76.

1717

Покровский, Яковлев. Государственное совещание. С. 61–66.

1718

Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 162–164.

1719

Троцкий тоже считал, что крестьянство предаст революцию, как только его интересы будут удовлетворены: Meyer, Leninism, 142. О почти единодушной враждебности российских социал-демократов к крестьянству см.: Deutscher, Unfinished Revolution, 17.

1720

Аралов. Ленин вел нас к победе. С. 101–102.

1721

В августе 1919 г. Ленин приказывал Михаилу Фрунзе, командовавшему Туркестанским фронтом, «истребить всех казаков поголовно, если они подожгут нефть»: Pipes, Unknown Lenin, 69. О жестокости Ленина см. также: Пролетарская революция. 1924. № 3. С. 168–169; Pipes, Unknown Lenin, 50.

1722

Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 170; Ленинский сборник. Т. 30. С. 138–139.

1723

Данилевский. В. И. Ленин и вопросы военного строительства. С. 88. Некоторые делегаты, поддерживавшие позицию Троцкого и Сокольникова, ушли со съезда после выступления Григория Евдокимова.

1724

VIII съезд РКП(б). С. 273, 339–340, 412–423.

1725

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 173.

1726

Не кто иной, как Зиновьев, который в своем выступлении на съезде нападал на Троцкого — представлявшего собой большую, заманчивую мишень, удар которой позволял оратору повысить свой собственный статус, — теперь телеграфировал ему о том, что «военной оппозиции» сделаны уступки, и предлагал ему относиться к этому как к «предупреждению». В своем выступлении (29 марта 1919 г.) перед петроградской партийной организацией, которая находилась в его ведении, Зиновьев указывал, что Троцкому необходимо усвоить идею о том, что в армии партия должна играть более значительную роль, потому что «военным специалистам» доверять нельзя: Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 185–198 (на с. 192–195).

1727

Правда. 1.03.1919; Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 72–4.

1728

VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 177. О нехватке продовольствия см. также: Brovkin, «Workers’ Unrest».

1729

О доле, достававшейся армии (25 % всей муки, 40 % кормов), см.: Осинский. Главный недостаток, 236.

1730

Пять лет власти Советов. С. 377; Malle, Economic Organization of War Communism, 407, 425.

1731

Scheibert, Lenin an der Macht.

1732

Красная Москва. С. 54. Карточная система, учрежденная еще Временным правительством, теперь была организована по классовому признаку: рабочие, занятые тяжелым физическим трудом, составляли высшую категорию, ниже которой находились работники, не занимавшиеся физическим трудом (включая чиновников), и еще ниже — нетрудовые элементы, или эксплуататоры, жившие за счет чужого труда (например, буржуазия), которые были малочисленными, но занимали важное место в символической системе. Люди стремились перейти в более высокую категорию. Еще до окончания гражданской войны на смену «классовым нормам» перешли «трудовые нормы», зависевшие от того, сколько данное лицо трудилось в последнее время.

1733

Borrero, Hungry Moscow. Единственной важной культурой, на которую государство не объявило монополии, был картофель (по состоянию на конец 1919 г.).

1734

Emmons, Time of Troubles, 237 (31.01.1919), 392 (6.12.1920).

1735

VIII съезд РКП(б) [1933]. С. 170.

1736

История гражданской войны. Т. 4. С. 46.

1737

Одним из первых глубину и размах неприязни к Троцкому оценил Франческо Бенвенути, писавший: «За свой вклад в создание советских вооруженных сил Троцкий был награжден недоверием и ненавистью со стороны многих его товарищей по партии». Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 216.

1738

Schapiro, Communist Party (ссылка на: Ленин. Сочинения. Т. 25. С. 112).

1739

Политбюро функционировало уже в декабре 1918 г.; оргбюро существовало с января 1919 г.: Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 6. С. 284, 319, 328, 435, 577, 588.

1740

Сейф Свердлова был вскрыт лишь в 1935 г., о чем было надлежащим образом доложено Сталину: Куда хотел бежать Свердлов? в: Источник. 1994. № 1. С. 3–4. В 1919 г. ходили слухи, что большевики вывозят за границу деньги и золото, как бы в преддверии возможного бегства: Стасова. Страницы жизни и борьбы. С. 103. Борис Бажанов утверждал, что во время гражданской войны конфискованные драгоценные камни накапливались на всякий случай, и что эти камни, запертые в письменном столе, включая и крупные бриллианты, судя по всему, изъятые из Государственного алмазного фонда, были доверены в том числе Клавдии Новгородцевой, вдове Свердлова: Бажанов. Воспоминания [1990]. С. 96.

1741

Carsten, Revolution in Central Europe.

1742

Nettl, Rosa Luxemburg.

1743

Luxemburg, Die russische Revolution, 109.

1744

Weitz, Creating German Communism, 93.

1745

Правда. 22.04.1930.

1746

Mitchell, Revolution in Bavaria; Waite, Vanguard of Nazism.

1747

Weitz, Weimar Germany; Mawdsley, Russian Civil War, 15.

1748

Hoover Institution Archives, Thomas T. C. Gregory Papers, box 2: Hungarian Political Dossier, vol. 1: Алонсо Тейлор — Герберту Гуверу, 26.03.1919.

1749

Degras, The Communist International, I: 52.

1750

Телеграммы Куна от 2.02 и 19.04.1919: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 46. Л. 1–2; письмо Троцкого Х. Г. Раковскому, Н. И. Подвойскому и В. А. Антонову-Овсеенко: РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 404. Л. 86 (18.04.1919); телеграмма Ленина С. И. Аралову и Ю. Вацетису: Л. 92 (21.04.1919); телеграмма Ю. Вацетиса и С. И. Аралова В. А. Антонову-Овсеенко: Оп. 109. Д. 46. Л. 3–5 (23.04.1919).

1751

Mitchell, 1919: Red Mirage, 221 (ссылка на корреспондента Manchester Guardian, без указания издания).

1752

Tokés, Béla Kun; Janos and Slottman, Revolution in Perspective.

1753

Bortnevskii, «White Intelligence and Counter-Intelligence»; Kenez, Civil War in South Russia, I: 65–78; Holquist, «Anti-Soviet Svodki».

1754

Bortnevskii, «White Administration», 360 (ссылка на: Н. М. Мельников. Почему белые на Юге России не победили красных? С. 29, N. M. Melnikov Collection, Bakhmetev Archives, Columbia University).

1755

Mawdsley, Russian Civil War, 275–81.

1756

Baron, The Russian Jew, 219.

1757

Цитата и данные из: Будницкий. Российские евреи между красными и белыми. С. 275–276. Антисемитизм работал в обе стороны, и привлекая (особенно на Украине), и отталкивая возможных сторонников белых: Kenez, «The Ideology of the White Movement», 83.

1758

Kenez, Civil War in South Russia, I: 281–4; Филатьев. Катастрофа Белого движения. С. 144.

1759

Депеши от Деникина к Колчаку и обратно могли идти целый месяц: Деникин. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 85–90.

1760

Kenez, Civil War in South Russia, II: xiii. Бывшие царские дипломаты, все еще находившиеся в столицах Антанты — Сергей Сазонов (в Париже), Борис Бахметьев (в Вашингтоне), Василий Маклаков (в Лондоне) — переводили средства со старых счетов Временного правительства на счета белых армий, несмотря на свою уверенность в некомпетентности антибольшевистского движения.

1761

Erickson, Soviet High Command, 59–63.

1762

Kenez, Civil War in South Russia, I: 90.

1763

См. также телеграммы Смилги Ленину и Троцкому о спасении Царицынского фронта (октябрь 1919 г.): РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 48–50.

1764

Lincoln, Red Victory, 217 (ссылка на: Речь генерала Деникина в Царицыне, 20 июня 1919 г. Bakhmeteff Archive, Denikin Collection, box 20); Деникин. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 108–109; Пионтковский. Гражданская война в России. С. 515–516. Белые отказывались признать произведенный большевиками переход на григорианский календарь и их календарь отставал на 13 дней.

1765

Сувениров. Трагедия РККА 1937–1938. С. 69; Медведев. Они окружали Сталина. С. 229–230; Рапопорт, Геллер. Измена родине. С. 385.

1766

Троцкий. Сочинения. Т. 8. С. 272–281.

1767

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 346.

1768

Argenbright, «Documents from Trotsky’s Train», куда включено и прощальное письмо Троцкого команде его поезда (15.07.1924).

1769

Trotsky, My Life, 411–22 (особ. p. 413); Volkogonov, Trotsky, 164 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 25. Л. 16–44). В состав команды поезда входило много латышей, а возглавлял ее Рудольф Петерсон. В конце концов поезд Троцкого пришлось разделить надвое.

1770

Tarkhova, «Trotsky’s Train», 27–40.

1771

Lunacharsky, Revolutionary Silhouettes, 68.

1772

Argenbright, «Honour Among Communists», 50–1.

1773

Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине [1979]. Т. 3. С. 446 (К. Данилевский).

1774

Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 123–8. 17 мая 1919 г. Троцкий отправил срочное послание Ленину с требованием отстранить Антонова, Подвойского и Бубнова от руководства военными действиями на Украине: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 12. Л. 17 (отправлено Ленину через Склянского).

1775

Meijer, Trotsky Papers, I: 578–80 (протокол пленума 3 июля).

1776

Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 273; Корнатовский. Сталин — руководитель обороны Петрограда; Корнатовский. Разгром контрреволюционных заговоров. Сталин требовал немедленного проведения пленума уже в июне: Найда. О некоторых вопросах истории гражданской войны. С. 183–185. Ситуация на Петроградском фронте стала причиной для нового столкновения Сталина с Алексеем Окуловым, и Ленин отозвал Окулова во второй раз (в первый — из-за Царицына): Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 94–95.

1777

Erickson, Soviet High Command, 63. См. также мемуары командира, ненадолго сменившего Каменева: Самойло. Две жизни. С. 250 и далее.

1778

Trotsky, Stalin, 313–4. Преследование Колчака за Уралом принесло неожиданный подарок в виде пополнения Красной армии за счет уральских заводских рабочих.

1779

Ближайшими сторонниками Троцкого, выведенными из состава Реввоенсовета, были Иван Смирнов и Аркадий Розенгольц; еще один ставленник Троцкого, Федор Раскольников, лишился места в Реввоенсовете еще в мае 1919 г. В число других, покинувших Реввоенсовет, входили Константин Мехоношин, Семен Аралов, Николай Подвойский, Константин Юренев и Алексей Окулов. Сталин снова стал членом Реввоенсовета 18 мая 1920 г. (и оставался в его составе до 1 апреля 1922 г.). То описание заседания Реввоенсовета Республики в расширенном составе, которое приводит Бонч-Бруевич, по большей части является вымыслом: Бонч-Бруевич. Вся власть советам. С. 351–352. Бонч-Бруевич находился на ножах с Вацетисом (Там же. С. 334–335).

1780

Meijer, Trotsky Papers, I: 590–3; Trotsky, My Life, 453.

1781

Командующим Восточным фронтом вместо Каменева стал Михаил Фрунзе.

1782

Известия. 08.07.1919 и 10.07.1919; Trotsky, My Life, 398, 452.

1783

Есть указания на то, что Троцкий не желал продолжать работу во главе военного ведомства и его пришлось упрашивать об этом: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 705 (8.09.1927, стенограмма заседания политбюро).

1784

Эти слова едва ли могли стать для Троцкого таким сюрпризом, как он утверждает: Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 427.

1785

Ленин. ПСС. Т. 37. С. 525–527; Бубнов. Гражданская война. Т. 1. С. 246–249.

1786

Deutscher, Prophet Armed, 413.

1787

Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 143–61, 216–7.

1788

Gorky, Lenine et la paysan russe, 95–6. Эти слова были изъяты из советских изданий Горького.

1789

Весной 1919 г. Ленин презрительно отзывался о царских офицерах («старый командный состав набирался главным образом из развращенных и испорченных капиталистических сынков») и предполагал назначить главнокомандующим партийного функционера Михаила Лашевича, но уступил требованию Троцкого, желавшего видеть на этой должности настоящего военного специалиста; однако теперь Ленин поддержал Сергея Каменева, у которого произошел конфликт с Троцким: Mawdsley, Russian Civil War, 178–9.

1790

Вскоре Сталин начал скрывать, что первоначально выступал против этого плана: Сталин. Новый поход Антанты на Россию, в: Правда. 26.05.1920; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 275–277. Сталинская историография, не упоминая Троцкого, использовала его теорию о гостеприимных и негостеприимных местностях с тем, чтобы объяснить досадную сдачу Царицына: Генкина. Царицын в 1918.

1791

Наш век. 10.07.1918. С. 4.

1792

Williams, The Russian Revolution, 63.

1793

И далее: «несмотря на спецпаек правительственного функционера, я бы умер от голода без сложных махинаций на черном рынке, где выменивал всякую мелочь, привезенную из Франции». Серж. От революции к тоталитаризму. С. 88, 99.

1794

Deutscher, Prophet Armed, 442–3.

1795

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 93–5.

1796

Зиновьев. Борьба за Петроград. С. 52–53; Deutscher, Prophet Armed, 445. В 1925 г. Лашевич стал заместителем наркома по военным и морским делам. В том же году он поддержал Зиновьева, а в 1926 г. — Объединенную оппозицию (Зиновьева и Троцкого); Сталин отправил его в Харбин (Китай) в качестве представителя на контролируемой советским правительством Китайско-восточной железной дороге (1926–1928 гг.). На XV съезде партии в 1927 г. Лашевич был исключен из нее, а на следующий год умер в Харбине при загадочных обстоятельствах.

1797

Юденич так и умер в 1933 г. на Ривьере, тихо проживая там в изгнании: Рутыч. Белый фронт генерала Юденича.

1798

Троцкий. Сочинения. Т. 17. Ч. 2. С. 196–197.

1799

Какурин. Как сражалась революция. Т. 2. С. 242–245, 306.

1800

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 413; Троцкий. Сочинения. Т. 17. Ч. 2. С. 310. Об этом эпизоде с награждением Орденом Красного Знамени в ноябре 1919 г. известно только со слов Троцкого, однако его рассказ о гражданской войне подтверждается во всех случаях, когда его можно проверить на основе документов.

1801

Квакин. Окрест Колчака. С. 175–176.

1802

New York Times, 30.09.1919.

1803

Будницкий. Деньги русской эмиграции.

1804

Литвин. Красный и белый террор. С. 55–56; Holquist, «State Violence», 19–45 (на p. 27, ссылка на: Квашонкин. Большевистское руководство. С. 150).

1805

Кривошеев. Гриф секретности снят. С. 54.

1806

Как признавал Троцкий, «Каждую борьбу, каждую войну, каждую кампанию мы вели слишком долго»: Троцкий. Речь [2.11.1921], в: Как вооружалась революция. Т. 3. Ч. 1. С. 57–71 (на с. 60).

1807

Белые имели возможность перехватывать радиосообщения красных, но все равно проиграли; у каждой из сторон имелись шпионы в противоположном лагере, но никто не знал наверняка, являются ли они двойными агентами.

1808

Как указывал Троцкий уже в сентябре 1918 г., поскольку на горизонте маячила очередная и потенциально затяжная война, большевикам следовало разработать план оснащения армии, восстановления производства на всех имеющихся военных заводах и мобилизации общества на обеспечение военных нужд (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 6. Л. 10). Порой местным жителям удавалось кое-где восстановить производство: Соколов. От военпрома к ВПК. С. 8–28.

1809

Маниковский. Боевое снабжение русской армии [1930]. Т. 2. С. 332–335.

1810

Mawdsley, Russian Civil War, 184–5.

1811

Даже имея царские запасы, красные с большим трудом вели боевые действия. Утверждается, что красные еще и в 1928 г. пользовались кое-какими царскими запасами: Бубнов. Гражданская война. Т. 2. С. 373 (А. Вольпе).

1812

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 89–90.

1813

Мельгунов. Трагедия Адмирала Колчака. Т. 3. Ч. 1. С. 69–70; Mawdsley, Russian Civil War, 214. Пайпс расценивает задачу, стоявшую перед белыми, как «невыполнимую»: Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 10.

1814

Какурин. Как сражалась революция. Т. 1. С. 135.

1815

Von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship, 69–79; Schapiro, «The Birth of the Red Army», 24–32.

1816

Гапоненко, Кабузан. Материалы сельско-хозяйственных переписей 1916–1917 гг. С. 102–103.

1817

В свою очередь, большевики не могли выделить достаточно войск для того, чтобы одержать победу в гражданских войнах в странах Прибалтики и Финляндии, но тот факт, что они все же посылали туда войска, пагубно сказывался на обороне центральной России: Mawdsley, Russian Civil War, 123.

1818

Chamberlin, Russian Revolution, II: 268–9; Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 119–21.

1819

Ленинский сборник. Т. 37. С. 167.

1820

Правда. 23.09.1919; Известия. 27.09, 5.10, 12.10.1919. См. также: Дзержинский. Избранные произведения. Т. 1. С. 197–198 (выступление перед московским партийным комитетом 24.09.1919); Фомин. Записки старого чекиста. С. 108.

1821

Макинциан. Красная книга ВЧК. С. 315–316; Из истории ВЧК. С. 325–326, 349–354 (внутренний доклад ЧК, 28.12.1919).

1822

Однажды, где-то после 11 декабря 1919 г., Ленин в 2 часа ночи без предупреждения явился в штаб к верховному главнокомандующему Сергею Каменеву, задал несколько вопросов, поговорил по прямому проводу с Харьковом и вернулся в Кремль.

1823

Согласно агиографии Ленина, без его участия не было принято ни одно из важных решений гражданской войны: Аралов. Ленин и Красная армия. С. 32.

1824

Волкогонов оценивает Троцкого как военного «дилетанта»: Волкогонов. Троцкий [1992]. Т. 1. С. 254. По оценке Михаила Бонч-Бруевича, бывшего царского офицера, приближенного к Троцкому, его начальник не проявлял интереса к технической стороне военного искусства, но обладал достаточным умением и влиянием для того, чтобы выступать от имени военных: Бонч-Бруевич. Вся власть советам. С. 269–271.

1825

В этом смысле Троцкий представлял собой полную противоположность Колчаку. «Он рвется к народу, к солдатам, — писал о Колчаке один очевидец, — а когда видит их, не знает, что им сказать»: Гинс. Сибирь. Т. 2. С. 367.

1826

Trotsky, «Hatred of Stalin?», in Writings of Leon Trotsky, 67–71; Medvedev, Let History Judge, 72.

1827

Trotsky, Stalin, 243, 270; Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 193 (слова Леонида Серебрякова).

1828

Kenez, Civil War in South Russia, II: 61. До сих пор остается в силе суровое суждение Э. Х. Карра: «Ни один разумный человек уже не может расценивать кампании Колчака, Юденича, Деникина и Врангеля иначе как трагические ошибки грандиозных масштабов. Они представляют собой монументы безрассудства с точки зрения замысла и некомпетентности при исполнении; они обошлись, прямо и косвенно, в сотни тысяч жизней; и за исключением того, что они, возможно, лишь усилили ожесточение советских вождей по адресу „белых“ русских и союзников, нерешительно поддерживавших их, они ни на йоту не изменили хода истории». Если бы Карр проявил такую же проницательность в отношении большевизма! Davies, «Carr’s Changing Views», 95.

1829

Соответствующие параллели проводили и советские функционеры, вернувшиеся из Китая. Декларация Карахана (25.07.1919) характеризовала Колчака как «контрреволюционного деспота <…> опиравшегося на иностранные штыки и иностранное золото»: Waldron, «The Warlord». См. также: Sanborn, «Genesis of Russian Warlordism».

1830

Ожесточившийся Алексеев заявлял в 1918 г. британскому агенту Брюсу Локкарту, что скорее станет сотрудничать с Лениным и Троцким, чем с Керенским: Lockhart, British Agent, 288. На протяжении всей гражданской войны Керенский, который фигурировал в сводках советской тайной полиции под кличкой «Клоун», скрывался в России или в соседней Финляндии. В 1922 г. он навсегда уехал в Берлин, а затем в Париж.

1831

Mawdsley, Russian Civil War, 99.

1832

Pereira, White Siberia.

1833

Будберг. Дневник. С. 269; Mawdsley, Russian Civil War, 155.

1834

Деникин. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 262–263. Т. 4. С. 45–48.

1835

Mawdsley, Russian Civil War, 215 (ссылка на: «Final Report of the British Military Mission, South Russia» [март 1920], PRO, WO 33/971: 29).

1836

Ушаков. Белый юг; Слащов-Крымский. Белый Крым. С. 185–193. В число гражданских министров Врангеля входили Петр Струве и Александр Кривошеин, главноуправляющий землеустройством и земледелием, в 1910 г. сопровождавший Столыпина в инспекционной поездке в Сибирь.

1837

Lazarski, «White Propaganda Efforts». Борис Бахметьев, посол Временного правительства в США, по-прежнему остававшийся в посольстве в Вашингтоне, 19 января 1920 г. писал Василию Маклакову, что антибольшевистские движения потерпели поражение, потому что у них не имелось убедительной контридеологии. Бахметьев мечтал о платформе «национально-демократического возрождения России», основанной на частной собственности, подлинном суверенитете народа, демократии, патриотизме и децентрализованной политической системе. Это была классическая либеральная точка зрения о причинах поражения. Будницкий. Совершенно лично и доверительно! Т. 1. С. 160–165 (на с. 161).

1838

Деникин. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 118.

1839

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 14 (ссылка на: Русская мысль. Май-июль 1921. С. 214). «Стране была нужна победа любой ценой и следовало не жалеть никаких усилий, чтобы обеспечить ее, — говорил Колчак большевистским следователям накануне своей смерти. — Я не ставил перед собой абсолютно никаких политических целей». Разумеется, достижение военной победы было возможно лишь благодаря удачной политике. Varneck, Testimony of Kolchak, 187. Также и Деникин впоследствии писал, что он пытался «отгородить себя и армию от мятущихся, борющихся политических страстей и основать ее идеологию на простых, бесспорных национальных символах. Это оказалось необычайно трудным. „Политика“ врывалась в нашу работу»: Деникин. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 129.

1840

Конспект выступления на X съезде Советов, назначенном на декабрь 1922 г.: Getzler, «Lenin’s Conception»; За деревьями не видят леса, в: Ленин. ПСС. Т. 34. С. 79–85 (на с. 80); Третий Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, в: Ленин. ПСС. Т. 35. С. 261–279 (на с. 268); I Всероссийский съезд по внешкольному образованию, в: Ленин. ПСС. Т. 38. С. 329–372 (на с. 339); Конспект речи на X Всероссийском съезде Советов, в: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 440–441 (на с. 440). Обычно исследователи цитируют сетования Ленина на «бюрократические извращения» и на то, что аппарат, порожденный к жизни социализмом, душит любые начинания, но он сетовал на это главным образом в период своей болезни и вынужденного бездействия. Во время гражданской войны Ленин придерживался воинственных взглядов на государственное строительство. Создание государственного аппарата в годы гражданской войны он превозносил как «великое» дело: Ленин. ПСС. Т. 44. С. 106.

1841

Унификация; приобщение к господствующей идеологии (в фашистской Германии).

1842

Keep, Russian Revolution, ix — x, 471.

1843

McAuley, Bread and Justice.

1844

Троцкий. Терроризм и коммунизм, в: Троцкий. Сочинения. Т. 12. С. 154.

1845

Thomas F. Remington, «The Rationalization of State Kontrol», in Koenker, Party, State, and Society, 210–31.

1846

МЧК. С. 247; Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 136.

1847

Красная Москва. С. 631.

1848

Trotsky, My Life, 477.

1849

Как отмечал в личном письме меньшевик Мартов, подчеркнуто используя старорежимную социальную терминологию, «в том, что касается „комиссарского“ сословия, оно почти не скрывает того, что живет намного лучше окружающих»: Brovkin, Dear Comrades, 210 (Мартов — Давиду Шупаку, 20.06.1920). Ленин обладал чуткостью к настроениям; в письме Молотову (от 4 мая 1921 г.), Ленин, отмечая, что он обнаружил дом отдыха, обслуживавший исключительно сотрудников Совнаркома, писал: «Боюсь, что это может вызвать жалобы». Заведение было переименовано в Дом отдыха № 9 и формально перешло в совместное пользование Совнаркома и наркомата земледелия: РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 18552. Л. 1–2 [цит. в обратном переводе с англ.].

1850

В аналогичном ключе в мае 1920 г. Троцкому конфиденциально писал Адольф Иоффе: «Существует огромное неравенство, и материальное положение человека зависит в первую очередь от его должности в партии; вы согласитесь, что это опасная ситуация». Как далее сетовал Иоффе, имея в виду коммунистов, находящихся у власти, «исчез прежний революционный дух, дух революционного бескорыстия и товарищеской преданности!». Письма тульского большевика и Иоффе цит. по: Figes, A People’s Tragedy, 695–6 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 1. Д. 245. Л. 397–398; РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 46. Л. 143).

1851

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 14–15; Рыков. Избранные произведения. С. 10; Ирошников. К вопросу о сломе буржуазной государственной машины в России.

1852

Анненков. Дневник моих встреч. Т. 2. С. 120–128; Fulop-Miller, Mind and Face of Bolshevism [1928], 136. См. также: Пиотровский. За советский театр!; Никулин. Записки спутника; Evreinoff, Histoire du Theâtre Russe; Петров. 50 и 500. Постановщиком этого спектакля, организованного Политическим управлением Красной армии, стал небольшевик Николай Евреинов, потерявший голос, выкрикивая команды, но премированный лисьей шубой; прочие участники получили табак или мороженые яблоки. Крейсеру «Аврора», специально пришедшему из Кронштадта, предстояло сделать три выстрела, после чего оркестр должен был сыграть победную музыку, но хотя техники нажимали на кнопку в попытках остановить канонаду, она никак не прекращалась. Это вызвало у Евреинова приступ смеха.

1853

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 84.

1854

В конце 1919 г. Ивар Смилга на собрании армейских политработников заявил: «Мы должны подумать о том, как упразднить институт комиссаров». Его предложение не было принято. Правда. 13.12.1919; Benvenuti, Bolsheviks and the Red Army, 155–7.

1855

Молотов. На шестой год.

1856

Такер близко подошел к истине, когда написал: «[Гражданская] война принесла Троцкому много славы и мало власти, а Сталину — мало славы и много власти», однако он недооценивает отрицательное отношение к Троцкому. Кроме того, он не желает расставаться с явно ложными оценками: «Хотя Сталин за время гражданской войны приобрел значительный военный опыт, среди партийцев он не приобрел репутации первоклассного военного ума». А кто приобрел? Ленин? Зиновьев? Каменев? Троцкий хотя бы? Впрочем, Такер подчеркивает, что Сталин «за годы войны зарекомендовал себя в качестве сильного лидера, способного быстро разобраться в сложной ситуации и предпринять решительные меры»: Tucker, Stalin as Revolutionary, 206, 209.

1857

«Завтра, — обращался он осенью 1918 г. к новоиспеченным младшим командирам, — вы окажетесь во главе взводов, рот, баталионов, полков, и вы призваны настоящим образом командовать новой формируемой армией». Троцкий. Унтер-офицеры [осень 1918 г.], в: Как вооружалась революция. Т. 1. С. 176–180.

1858

Trotsky, Stalin, 279. Согласно другим оценкам, доля военных специалистов оставалась более высокой: Бубнов. Гражданская война. Т. 2. С. 95; Erickson, Soviet High Command, 33.

1859

Макнил указывал, что «вклад Сталина в победу красных уступал только вкладу Троцкого»: McNeal, Stalin, 50. По словам Моше Левина, в ходе гражданской войны «Сталин открыл для себя тайну победоносной политики в самых сложных ситуациях: государственное принуждение как секрет успеха; мобилизация, пропаганда, военная мощь и террор как ингредиенты власти». Разумеется, этот урок выучили почти все большевики, некоторые — еще в годы Первой мировой войны. Moshe Lewin, «Stalin in the Mirror of the Other», in Lewin, Russia/USSR/Russia, 214.

1860

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 88.

1861

Lockhart, Memoirs of a British Agent, 225.

1862

Волкогонов. Троцкий. Т. 1. С. 60 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 21. Л. 35–41). Этот кореец, Нигай, советовал «создать могучую еврейскую армию и вооружить ее с ног до головы».

1863

Картевский. Язык, война и революция. С. 36.

1864

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 13с, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 19 (Otto von Kurfell). Нацист Альфред Розенберг писал, что «с момента своего возникновения большевизм был еврейским начинанием» и что «пролетарская диктатура над одурманенным, разоренным, голодающим народом была придумана в еврейских ложах Лондона, Нью-Йорка и Берлина»: Rosenberg, Der jüdische Bolschewismus. См. также: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 144.

1865

Carr, Socialism in One Country, I: 157.

1866

Еврейские корни в семье Ульяновых были обнаружены сестрой Ленина Анной Ульяновой (1864–1935), которая в 1932 г. сообщила о них в письме Сталину, подчеркивая, как полезно было бы всем знать о том, что Ленин был на четверть евреем. Однако Сталин запретил публичное разглашение этого факта: Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 9. В 1972 г. все сохранившиеся документы о происхождении Ленина были собраны в «особой папке».

1867

Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy, 44–5.

1868

Бортневский, Варустина. А. А. Борман. С. 115–149, на с. 119. Борман бежал из России через Финляндию. (Как он впоследствии хвастался, чекисты «по большей части занимались арестами невинных людей, в то время как их настоящие враги разъезжали в комиссарских поездах и занимали важные должности в наркоматах и военных штабах».) Bortnevskii, «White Intelligence and Counter-intelligence», 16; ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 81 (Борман. В стане врагов: воспоминания о Советской стране в период 1918 года). Л. 42.

1869

Горький. В. И. Ленин [1924, 1930], в: Горький. Собрание сочинений. Т. 17. С. 5–46, перепечатано в: Бялик. В. И. Ленин и А. М. Горький. С. 238–278 (на с. 262). Горький жил на Капри с 1907 по 1913 гг., Ленин гостил у него в 1908 г. Кроме того, Ленин посетил Горького в 1910 г.

1870

X съезд [1933]. С. 573–583; Всесоюзная Коммунистическая Партия (б) в резолюциях [5-е изд.]. Т. 1. С. 393.

1871

Столыпин, по словам специалиста по финансовым вопросам местного самоуправления, с которым он периодически консультировался, в мае 1911 г., за четыре месяца до своей гибели, сделал наброски ряда идей о реорганизации государства. Эти наброски не были найдены в государственных архивах, а заметки этого консультанта о его якобы имевшей место беседе со Столыпиным не сохранились; в нашем распоряжении имеются лишь воспоминания консультанта. Согласно его сообщению, Столыпин предполагал развитие и укрепление самоуправления на местах, а также развитие и реорганизацию системы центральных министерств, включая создание ряда новых: труда, социального обеспечения, естественных ресурсов, исповеданий, а также, что самое неожиданное, министерства национальностей. В отношении последнего Столыпин якобы полагал, что «Все <…> лица, населяющие Россию, независимо от их национальности и вероисповедания, должны быть совершенно равноправными гражданами» и что новое министерство национальностей «должно создать условия, при которых культурные и религиозные пожелания каждой нации должны быть, по возможности, полностью удовлетворены». Но в то же время он полагал, что некоторые меньшинства, например поляки и украинцы, имевшие соплеменников в соседних государствах, представляют собой особую угрозу. По этой причине новое министерство «должно не забывать о тех внешних и внутренних врагах России, которые всячески стремятся к расчленению России. Всякого рода неопределенности и колебания со стороны Правительства по отношению к отдельным народностям, под влиянием пропаганды врагов России, легко могут создать осложнения внутри Государства». А. В. Зеньковский. Правда о Столыпине (Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1956). С. 79–81. Зеньковский работал главным специалистом по финансам в Киевском земстве в 1903–1919 гг.

1872

Ленин. ПСС. Т. 37. С. 153; Debo, Revolution and Survival, 408 (речь Ленина на VI Всероссийском съезде Советов).

1873

Carr, Bolshevik Revolution, III: 231–7.

1874

White, Siberian Intervention; Teruyuki, Shibberia shuppei; Stephen, Russian Far East, 132, 142–5; Coox, Nomonhan, 9.

1875

«Гражданская война между красными и белыми велась всегда относительно ничтожными меньшинствами при изумительной пассивности огромного большинства населения», — отмечал Петр Струве, и с этой оценкой согласен Пайпс: Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 136–8 (ссылка на: Русская мысль. Май-июнь 1921. С. 211). Напротив, Файджес утверждает, что «пока белые внушали страх крестьянам, те пусть неохотно, но выполняли требования советского режима… Таким образом, большевистская диктатура оседлала крестьянскую революцию»: Figes, Peasant Russia, 354.

1876

Adelman, «Development of the Soviet Party Apparat», 97.

1877

Laruelle, L’ideologie eurasiste russe; Widerkehr, «Forging a Concept».

1878

Исход к востоку. С. vii.

1879

Riasanovsky, «The Emergence of Eurasianism», 57. См. также: Glebov, «The Challenge of the Modern». Люди, называвшие себя «евразийцами», стояли на самых разных политических позициях — от национал-большевизма (Петр Савицкий) и троцкизма (Петр Сувчинский) до антисоветизма (князь Николай Трубецкой).

1880

McNeal, «Stalin’s Conception». Сталин о русификации: Carr, Bolshevik Revolution, I: 102.

1881

«Необходимо, чтобы Советская власть стала столь же родной и близкой для народных масс окраин России, — писал Сталин в „Правде“ (10.10.1920). — Но для того, чтобы сделаться родной, Советская власть должна стать прежде всего понятной для них. Поэтому необходимо, чтобы все советские органы на окраинах, суд, администрация, органы хозяйства, органы непосредственной власти (а также и органы партии) составлялись по возможности из местных людей, знающих быт, нравы, обычаи, язык местного населения». Политика советской власти по национальному вопросу в России, в: Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 351–363 (на с. 358–360).

1882

Rieber, «Stalin: Man of the Borderlands».

1883

Сталин раньше Ленина обратился к теме колониального и национального вопроса: Boersner, The Bolshevik, 32–58.

1884

К. Маркс. О книге Фридриха Листа «Национальная система политической экономии», в: Маркс, Энгельс. Сочинения. Т. 42. С. 244.

1885

Smith, Bolsheviks and the National Question, 9.

1886

Люксембург написала для своего краковского журнала Przeglad socialdemokratyczny шесть статей на эту тему, пять из которых доступны в переводе на английский по адресу: www.marxists.org.

1887

Bauer, «The Nationalities Question».

1888

Rieber, «Stalin, Man of the Borderlands», n. 113. С аналогичной критикой австрийских взглядов на культурную автономию выступал и грузин Филипп Махарадзе: Jones, Socialism, 228. Статья Сталина носит сходство с работой голландского социал-демократа Антона Паннекека: Van Ree, Political Thought of Joseph Stalin, 67

1889

В начале января 1913 г., когда Сталин прибыл в Краков, где он недолго пробыл, его статья существовала лишь в черновике; так же недолго он пробыл и в Вене: Van Ree, «Stalin and the National Question», на p. 220–1. Ленин в частных письмах отмечал, что статья Сталина 1913 г. «очень хороша», но не счел нужным упоминать о ней в своей собственной статье: Ленин. ПСС. Т. 48. С. 169 (25.02.1913), 173 (29.03.1913). В другой работе Ленина по национальному вопросу, появившейся год спустя, также не имеется никаких упоминаний о Сталине и о его статье: О праве наций на самоопределение, в: Ленин. Сочинения. 2-е и 3-е изд. Т. 17. С. 427–474. (Ленин. ПСС. Т. 25. С. 255–320). После издания статьи Сталина Ленин писал Степану Шаумяну, в 1906 г. опубликовавшему обширную статью с нападками на южно-кавказский федерализм: «Не забывайте также искать товарищей кавказцев, которые бы могли писать статьи о национальном вопросе на Кавказе <…> Популярная брошюра по национальному вопросу очень нужна». Трудно себе представить, чем была статья Сталина, если не «популярной брошюрой». Ленин. Сочинения. Т. 17. С. 91.

1890

В. И. Ленин. О национальной гордости великороссов, в: Социал-Демократ. 2.12.1924; Ленин. ПСС. Т. 26. С. 106–110. См. также: Smith, Bolsheviks and the National Question, 7–28. В корпус работ Ленина по национальному вопросу, особенно написанных в 1915–1918 гг., год за годом вносились все новые и новые изменения, и потому иногда необходимо обращаться к более ранним изданиям его трудов, а не к ПСС.

1891

Троцкий. Литература и революция. С. 68.

1892

Ленин. ПСС. Т. 26. С. 109.

1893

Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи, в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 11–31 (на с. 11, 22).

1894

Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 32–55; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 7 (черновики).

1895

Van Ree, «Stalin and the National Question», 218 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 183. Л. 106–107).

1896

Smith, «Stalin as Commissar for Nationality Affairs», 54. Время от времени Сталин тоже выступал с осуждением великорусского шовинизма. Но в более типичной для него манере, обращаясь 1 января 1921 г. к тюркским коммунистам, он назвал русских правящей нацией, которых национализм обошел стороной. Однако тюркские коммунисты, «сыны угнетенных народов», должны сохранять бдительность в отношении националистических настроений, которые служат «тормозом в деле кристаллизации коммунизма на Востоке нашей страны»: Правда. 12.01.1921; Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 1–3.

1897

Поскольку специальное учреждение по делам национальностей не фигурировало в многочисленных работах Ленина, написанных перед Октябрьской революцией, и не упоминалось Львом Караханом, излагавшим планы большевиков Джону Риду, создание этого учреждения выглядело в глазах людей, не вполне разбиравшихся в тех событиях, событием несколько загадочным, а не очевидной реакцией на эти события: Blank, Sorcerer as Apprentice; Tucker, Stalin as Revolutionary, 181. См. также: Rigby, Lenin’s Government, 5; Reed, Ten Days [1960], 77.

1898

Blank, Sorcerer as Apprentice, 13–6; Пестковский. Октябрьские дни в Питере. С. 101–105; Пестковский. Воспоминания о работе в Наркомнаце. С. 124–131; История национально-государственного строительства. Т. 1. С. 48; Манусевич. Польские социал-демократические и другие революционные группы. С. 131–133.

1899

Правда. 19.05.1918; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 88 и далее.

1900

Carr, Bolshevik Revolution, I: 135–6.

1901

Carr, Bolshevik Revolution, I: 137.

1902

Против федерализма, в: Правда. 28.03.1917; Сталин. Сочинения. Т. 3. С. 23–28 (на с. 27).

1903

Сочинения. Т. 4. С. 32–33, 66–73, 79–80; Гурвич. История советской конституции. С. 147–148 (проект Сталина).

1904

Гурвич. История советской конституции. С. 33, 146–147 (тезисы Сталина).

1905

Hardy, «The Russian Soviet Federated Socialist Republic»; Чистяков. Образование Российской Федерации, 1917–1920 гг.; Чистяков. Формирование РСФСР как федеративного государства.

1906

Carr, Bolshevik Revolution, I: 124–50, особенно p. 139.

1907

Одна из очередных задач, в: Правда. 9.04.1918; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 74–78. См. также: Организация Российской федеративной республики, в: Правда. 3.04, 4.04.1918; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 66–73.

1908

На этот момент указала Изабелла Крейндлер, ошибочно приписывавшая его открытие и реализацию Ленину: Kreindler, «A Neglected Source of Lenin’s Nationality Policy».

1909

VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 46–48, 77–81. См. также: Ненароков. К единству равных. С. 91–92 (Лацис), 92–93 (Иоффе); Slezkine, «USSR as a Communal Apartment», 420–1. До 1917 г. многие либералы тоже считали идею федерации утопией. См. аргументы барона Б. Э. Нольде, сына прибалтийского немца и украинки, который в 1907–1917 гг. участвовал в выработке государственной политики и ее проведении в жизнь: Holquist, «Dilemmas», 241–73. Сталин старался держаться средней позиции, повторяя свой призыв к созданию национальных служилых классов и указывая, что лозунг национального самоопределения «должен быть подчинен принципам социализма»: Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 158.

1910

VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 55.

1911

Там же [1919]. С. 343–344.

1912

Там же [1959]. С. 425; Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 177.

1913

Davies, White Eagle, Red Star, 23.

1914

Территория, находившаяся в подчинении руководства германскими войсками на Восточном фронте во время Первой мировой войны. — Прим. науч. ред.

1915

De Gaulle, Lettres, II: 27–8 (23.05.1919, письмо матери).

1916

На большевистском «Западном фронте», созданном в конце 1918 г., было задействовано менее 10 тыс. бойцов: Какурин. Русско-польская кампания 1918–1920. С. 14. Примерно в то же время в Латвии произошел переворот, организованный немецким генералом, а Финляндия объявила войну России из-за Карелии.

1917

Debo, Survival and Consolidation, 191–212 (особенно p. 202), 191 (ссылка на: DBFP, I: 694, 696–8, 689–91, 710–5); Davies, White Eagle, Red Star, 91; Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. 2. С. 339–343.

1918

Carley, «The Politics of Anti-Bolshevism».

1919

Debo, Survival and Consolidation, 191–212 (особенно p. 202), 404, 406. См. также: Korbel, Poland Between East and West, 79–93.

1920

Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921; Wandycz, Soviet-Polish Relations. См. также: D’Abernon, The Eighteenth Decisive Battle of the World. Польские войска в 1918–1922 гг. одновременно участвовали в шести войнах: Pogonowski, Historical Atlas of Poland.

1921

В путеводителе Бедекера по Российской империи (1914) утверждалось, что «западные губернии (бывшее королевство Польша), прибалтийские губернии и Финляндия сохранили свои национальные особенности», и что «собственно Россия начинается за линией, идущей от Санкт-Петербурга через Смоленск и Киев к Бессарабии». Это заявление оказалось пророческим. Baedeker, Russia, with Teheran, xv.

1922

В. И. Ленин. Телеграмма Л. Д. Троцкому, в: Ленин. ПСС. Т. 51. С. 145–146 (27.02.1919); Davies, White Eagle, Red Star, 98; Костюшко. Польско-советская война. Т. 1. С. 40, 43, 47; Blank, «Soviet Nationality Policy». 17 марта 1920 г. сборище фрайкоровцев и прочих головорезов из военизированных организаций во главе с консервативным монархистом Вольфгангом Каппом предприняло в Германии попытку переворота; Ленин отправил Сталину телеграмму с требованием поскорее вышвырнуть белых из Крыма, «чтоб иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам». После того как путч Каппа провалился, Ленин стал видеть в нем повторение корниловского мятежа, предвещавшее решительный поворот к революции: Ленин. ПСС. Т. 40. С. 179–180; Адибеков, Ширина. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 39; Ленин. ПСС. Т. 40. С. 235–236 (выступление на IX съезде партии, 29.03.1920), 332 (29.04.1920). См. также: Balabanoff, Impressions of Lenin, 109–12; Buber-Neumann, Von Potsdam nach Moskau, 8.

1923

Chamberlin, Russian Revolution, II: 301; Wandycz, Soviet-Polish Relations, 94–100; Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 27–9. См. также: Dziewanowski, Joseph Piłsudski. Поляки в обоснование своих претензий на приграничные территории (по-польски — kresy wschodnie) поспешили напомнить о том, что летом 1918 г. большевики отреклись от всех договоров, заключенных Российской империей, включая и те, которые узаконивали раздел Польши: Horak, Poland’s International Affair, doc. 223.

1924

Reshetar, The Ukrainian Revolution, 301–2; Wandycz, Soviet-Polish Relations, 191–2; Palij, The Ukrainian-Polish Defensive Alliance.

1925

Правда. 23.04.1920. На собрании в Москве один из ораторов, Михаил Ольминский [Витимский], давний почитатель Ленина, вспоминал ту ожесточенность, которая была свойственна ему еще до революции. «…о Ленине была тогда [18 лет назад] слава как о человеке очень самовластном, стремящемся к самодержавию, отрекающемся от старейших лучших вождей социал-демократии, всех ругающем и со всеми воюющем», — отмечал Ольминский, добавляя, что Ленин был прав, выдвигая «Принцип недемократический… принцип военной организации». Буков. Недорисованный портрет. С. 29, 31. См. также: Tumarkin, Lenin Lives!, 103.

1926

Буков. Недорисованный портрет. С. 34.

1927

РГАСПИ. Ф. 44. Оп. 1. Д. 5. Л. 11 (Политический доклад Ленина на IX партийной конференции).

1928

Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 63–8.

1929

Троцкий. Смерть польской буржуазии [29.04.1920], в: Как вооружалась революция. Т. 2. Ч. 2. С. 91. См. также речь, с которой Ленин в тот же день выступил перед Всероссийским съездом рабочих стекло-фарфорового производства: Ленин. ПСС. Т. 40. С. 331–332.

1930

Trotsky, Stalin, 328. Однако см. также: Правда. 6.05.1920.

1931

Сталин. Новый поход Антанты на Россию, в: Правда. 25 и 26.05.1920; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 319–328. Об отношении Сталина к польскому национализму см. в: Правда. 14.03.1923; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 167.

1932

Tiander, Das Erwachen Osteuropas, 137.

1933

Zamoyski, Warsaw 1920, 25–6.

1934

Буденный. Пройденный путь. Т. 1. С. 245.

1935

Кузьмин. Крушение последнего похода Антанты. С. 133–135; Тюленев. Советская кавалерия в боях за Родину. С. 169–174.

1936

Davies, White Eagle, Red Star, 120.

1937

Директивы главного командования Красной Армии. С. 735.

1938

Кантор. Война и мир. С. 13–36.

1939

Рубцов. Маршалы Сталина. С. 72–73 (воспоминания В. Н. Посторонкина, который пошел на службу к белым).

1940

Одним из тех, кто дал ему рекомендацию, был Авель Енукидзе, секретарь Центрального исполнительного комитета Совета: В. О. Дайнес. Михаил Тухачевский, в: Вопросы истории. 1989. № 10. День 41; Волков. Трагедия русского офицерства. С. 314.

1941

Easter, Reconstructing the State, 98, ссылка на: РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 302. Л. 4.

1942

Гуль. Красные маршалы. С. 23. Разгромом Колчака в Сибири руководил Иван Смирнов.

1943

Ленин. ПСС. Т. 51. С. 206–208.

1944

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 74. Л. 28 [цит. в обратном переводе с англ.].

1945

Zamoyski, Warsaw 1920, 60.

1946

Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 329–334; Михутина. Польско-советская война. С. 182–183.

1947

Перепечатано в приложении к: Скворцов-Степанов. С Красной армией. С. 78.

1948

Буденный. Пройденный путь. Т. 2. С. 168–210.

1949

Л. Д. Троцкий — С. С. Каменеву, с копиями Э. М. Склянскому, Ленину и ЦК, 17.07.1920: Краснов, Дайнес. Неизвестный Троцкий. С. 307.

1950

Радек. Война польских белогвардейцев против Советской России. С. 17; К. Радек. Польский вопрос и интернационал, в: Коммунистический интернационал. 1990. № 12. С. 2173–2188; Zetkin, Reminiscences of Lenin (London: Modern Books, 1929), 20 (опущено в последующих изданиях); Lerner, Karl Radek, 100–1; Carr, Bolshevik Revolution, III: 321. Задним числом Радек скрывал наличие у него разногласий с Лениным и вставал на его точку зрения: «Session of the Zentrale with the Representative of the Executive Committee for Germany, Friday, January 28, 1921», in Drachkovitch and Lazitch, The Comintern, 285. См. также: Радек. Внешняя политика советской России. С. 62.

1951

Правда. 11.07.1920; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 324, 333, 336–341. См. также: Ullman, Anglo-Soviet Accord, 166.

1952

Hooker, «Lord Curzon and the ‘Curzon Line’», 137.

1953

Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 79–82; Wandycz, Soviet-Polish Relations.

1954

Meijer, Trotsky Papers, II: 228–31; Trotsky, My Life, 455–7. 12–13 июля Ленин отправил Сталину телефонограмму с просьбой сообщить его мнение о ноте Керзона, отмечая: «Я же лично думаю, что это сплошное жульничество ради аннексии Крыма, которая нагло выдвигается в ноте. У нас хотят вырвать из рук посредством жульнических обещаний победу». Ленин. ПСС. Т. 51. С. 237–238.

1955

Бабель. Дневник 1920 г.; Бабель. Конармия.

1956

Айрапетян. Легендарный Гай. С. 51.

1957

Pipes, Unknown Lenin, 85–8. Мирный договор был подписан 12 июля 1920 г.: Gerutis, Lithuania, 164–5; Debo, Survival and Consolidation, 222–3.

1958

Senn, «Lithuania’s Fight for Independence».

1959

Айрапетян. Легендарный Гай. С. 124.

1960

Михутина. Польско-советская война. С. 303–305 (АВП РФ. Ф. 04. Оп. 32. Д. 25. Пап. 205. Л. 30–31).

1961

Meijer, Trotsky Papers, II: 228–31; Deutscher, Prophet Armed, 463–7.

1962

Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 117; Документы внешней политики. Т. 3. С. 47–53; Михутина. Польско-советская война. Т. 1. С. 143, прим. 1, 142–143.

1963

Ленин. ПСС. Т. 51. С. 240. 15 июля 1920 г. Ленин телеграфировал в Минск Уншлихту с вопросом: «Считаете ли вероятным и как скоро Советский переворот в Польше». Уншлихт льстиво ответил, что он считает «Советский переворот в Польше с подходом наших войск к ее границам… в ближайшее время вполне вероятным», но признался, что не может сказать точно, когда следует ожидать восстания в Польше: Михутина. Советско-польская война. С. 173–174; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 9. С. 102. Большевистская пропаганда утверждала, что это не вторжение: «Пробиваться на запад не с целью захвата Польши, Германии, Франции, а для соединения с польскими, немецкими и английскими рабочими — вот наша главная задача, — объясняла газета „Красноармеец“ наступающим советским войскам. — Именно поэтому белая Польша должна быть уничтожена, создана будет Польша пролетарская, и красное знамя должно развеваться над Варшавой». Цит. по: Вышчельский. Варшава, 1920. С. 67.

1964

Голубев. Директивы главного командования. С. 643–644.

1965

Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 326; Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 225–226.

1966

Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 3. Документы 260, 227.

1967

Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 87 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14673: Каменев о положении на 13 июля). Записка Троцкого о Румынии: 17.07.1920.

1968

Pipes, Unknown Lenin, 90–1; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 148. См. 348); Service, Lenin, III: 120.

1969

Согласно переписи 1921 г., из общего населения города в 79 792 человека евреи составляли 39 602 человека, или 51,6 %, причем считается, что их доля снизилась по сравнению с предыдущими годами. Доля поляков составляла 46,6 %, немцев — 1,9 %, русских — 1,8 % и белоруссов — 0,8 %. Bender, Jews of Bialystok, 18.

1970

Юлиан Мархлевский, глава привезенного Революционного комитета, так и не смог наладить контакт с городской ячейкой Коммунистической партии (насчитывавшей 80 членов): Михутина. Польско-советская война. С. 190.

1971

Lerner, «Attempting a Revolution»; Костюшко. Польское бюро ЦК РКП(б); Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б); Ulam, Expansion and Coexistence, 109.

1972

Скворцов-Степанов. С Красной Армией. С. 92–95. Скворцов-Степанов, очевидец, записывавший свои мысли в реальном времени, отмечал характерный для тех мест антисемитизм: «Во времена германской оккупации евреи работали на железных дорогах. Теперь польские железнодорожные рабочие белостокского узла отказывают им в приеме» (С Красной Армией. С. 29). Однако он не упоминает еврейского исхода накануне (и во время) присутствия в городе красных, экспроприации и разграбления польских предприятий и собственности и упразднения чекистами еврейских общинных организаций: Bender, Jews of Bialystok, 20 (ссылка на: Heschel Farbstein, Invazja Bolszewicka a Zydzi: Zbior dokumentow [Warsaw, 1921], I: 13–5).

1973

Davies, «Izaak Babel’s ‘Konarmiya’ Stories», 847; Голубев. Директивы главного командования. С. 643–644, 649.

1974

Zamoyski, Warsaw 1920, 64, 69. См. также: Путна. К Висле и обратно. С. 31.

1975

Erickson, Soviet High Command [1962], 101.

1976

Ленин. ПСС. Т. 51. С. 248.

1977

Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 338–339; Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 244–245; Найда. О некоторых вопросах истории гражданской войны. С. 224.

1978

Михутина. Польско-советская война. С. 196; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 336; Ленинский сборник. Т. 36. С. 115–116.

1979

Буденный. Пройденный путь. Т. 2. С. 281.

1980

Егоров, командированный в Крым на борьбу с Врангелем, желал забрать конницу Буденного с собой. Буденный, Ворошилов и Минин в телеграмме Троцкому (от 10 августа) под разными предлогами просили отменить директиву об их подчинении Западному фронту (в частности, они ссылались на угрозу усугубления проблем со снабжением). В ходе разговора по прямому проводу между Каменевым и Тухачевским последний стоял на своем: он хотел получить Первую конную. Какурин, Меликов. Война с белополяками. С. 504–506; Кузьмин. Об одной не выполненной директиве Главкома. С. 62.

1981

Голубев. Директивы главного командования. С. 707–708.

1982

Тухачевский и Каменев в ходе переговоров по прямому проводу, состоявшихся около полуночи в ночь с 9 на 10 августа, разделились во мнениях по поводу местоположения основной части польских сил: находились ли те к северу от Буга (как считал Тухачевский) или к югу (Каменев). Голубев. Директивы главного командования. С. 650–652.

1983

Brown, «Lenin, Stalin and the Failure».

1984

Голубев. Директивы главного командования. С. 709–710; Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 258–259 (разговор Егорова и Каменева по прямому проводу, 18 августа, вскоре после полуночи).

1985

Tucker, Stalin as Revolutionary, 205.

1986

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 133. Последующие авторы подхватили эту идею: Seaton, Stalin as Military Commander, 72.

1987

Буденный. Пройденный путь. Т. 2. С. 204, 294.

1988

Егоров. Львов — Варшава. С. 97; Найда. О некоторых вопросах истории гражданской войны. С. 226. Следует отметить, что 12 августа Ленин продемонстрировал понимание ситуации, написав Склянскому: «Не надо ли указать Смилге, что надо поголовно (после сбора хлеба) брать в войско всех взрослых мужчин? Надо. Раз Буденный на юг, надо усилить север». Найда. О некоторых вопросах истории гражданской войны. С. 228; Голубев. Директивы главного командования. С. 615. В конце концов Егоров уступил требованиям верховного главнокомандующего, но Сталин как комиссар отказался ставить свою подпись под приказом Егорова о передаче Первой конной армии Западному фронту, и потому Буденный предпочел проигнорировать его.

1989

Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 103 (ссылка на: РГВА. Ф. 104. Оп. 4. Д. 484. Л. 11).

1990

Davies, White Eagle, Red Star, 217; Буденный. Пройденный путь. Т. 2. С. 191–339; Егоров. Львов — Варшава. С. 26–27. См. также картину Герасимова «Первая конная армия» 1935 г. в т. 1, между с. 288 и 289.

1991

Цит. по: von Riekhoff, German-Polish Relations, 30.

1992

Голубев. Директивы главного командования. С. 655; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2136 (Виктор Копп — Ленину, 19.08.1920); Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 86; Himmer, «Soviet Policy», 672; Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 189–90.

1993

217 делегатов из 36 стран, включая 169 с правом голоса: Riddell, Workers of the World, I: 11.

1994

Ленин. ПСС. Т. 41. С. 219.

1995

Коммунистический труд. 29.07.1920; Farbman, Bolshevism in Retreat, 137. Романтическое описание Второго конгресса Коминтерна см. в: Carr, Bolshevik Revolution, III: 196.

1996

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 177; Degras, Communist International [London], I: 111–13.

1997

Ф. Иссерсон. Судьба полководца, в: Дружба народов. 1988. № 5. С. 184, 187.

1998

Голубев. Директивы главного командования. С. 662.

1999

Ленин. ПСС. Т. 51. С. 264.

2000

Там же. Т. 51. С. 266–267; Meijer, Trotsky Papers, II: 260–1.

2001

Debo, Survival and Consolidation, 243 (ссылка на: Lloyd George Papers, F/203/1/9, F/203/1/10, 24 августа).

2002

Путна. К Висле и обратно. С. 242. Почести, выпавшие на долю польского маршала после того, как его коллеги дважды отказались удовлетворять его просьбу об отставке, временная утрата Красной армией радиосвязи в критический момент, когда она имела преимущество, и снятие Тухачевского с должности не менее абсурдны, чем составленный Пилсудским план сражения, найденный у пленного поляка.

2003

Borzecki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 95.

2004

Brown, «Lenin, Stalin and the Failure», 43; Каряева. Директивы командования фронтов. Т. 4. С. 180–182; Meijer, Trotsky Papers, II: 240; Меликов. Сражение на Висле. С. 125–127. «Катастрофа на фронте подготовлялась давно, — сообщал Троцкому один командир. — …в этой операции [Варшавской] польские силы превосходили нас более чем в три, а местами в шесть раз». Симонова. Мир и счастье на штыках. С. 63 (слова Н. Муранова).

2005

Краткая история гражданской войны в СССР. С. 444. Комиссаром Реввоенсовета Юго-западного фронта вместо Сталина стал Сергей Гусев.

2006

Сумбадзе. Социально-экономические предпосылки победы Советской власти. С. 211 (Микоян — Ленину), 212 (местный представитель — Сталину); Гражданская война в СССР. Т. 2. С. 330.

2007

Meijer, Trotsky Papers, II: 147 (Троцкий — Ленину и Чичерину, 20.04.1920).

2008

Reissner, Oktober, 163–5. В 1906–1911 гг. Орджоникидзе участвовал в восстаниях в Табризе (Северный Иран).

2009

Советы считали Кучек-хана националистом, а не коммунистом: Известия. 16.06.1920 (Вознесенский); Красная газета. 20.06.1920 (Султан-Галиев).

2010

Zabih, Communist Movement in Iran, 18; Lenczowski, Russia and the West in Iran, 9–10, 52–9; Коминтерн и Восток. С. 75; Chaquéri, The Soviet Socialist Republic of Iran, 166–213. Султан-Галиев добивался создания отдельного Коминтерна Востока и Мусульманской Красной армии с целью дальнейшего распространения революции при использовании Азербайджана в качестве трамплина. К советизации Ирана стремились и армянские коммунисты. С этим не был согласен Нариман Нариманов, азербайджанский партийный вождь, считавший иранских левых слабыми и выступавший за создание антиимпериалистической коалиции с буржуазными националистами.

2011

Володарский. Советы и их южные соседи Иран и Афганистан. С. 67–72.

2012

Chaquèri, The Soviet Socialist Republic of Iran, 214–75.

2013

В число организаторов съезда входили Орджоникидзе и Стасова: Гафуров. Ленин и национально-освободительное движение. С. 77.

2014

Впоследствии Зиновьев признавал, что большинство участников съезда были беспартийными: Carr, Bolshevik Revolution, III: 261, n. 1 (ссылка на: Коммунистический интернационал. 6.11.1920). См. также: Fischer, Soviets in World Affairs, I: 283–4.

2015

Riddell, To See the Dawn, 45–52, 231–2.

2016

Первый Съезд народов Востока. Стенографические отчеты. С. 48.

2017

«Движение Мустафы Кемаля — это национально-освободительное движение, — указывал один из делегатов съезда в Баку. — Мы его поддерживаем, но как только кончится борьба с империализмом, мы верим, это движение перейдет в социальную революцию». Первый съезд народов востока. С. 158.

2018

Безрассудные призывы Зиновьева к священной войне с британским империализмом могли выйти большевикам боком, так как исламские джихадисты, не подконтрольные Москве, могли втянуть ее в крупную войну, в то время как националисты-пантюркисты и прочие движения, имевшие свою собственную политическую повестку дня, получали свободу действий: Blank, «Soviet Politics», 187.

2019

Smith, «Stalin as Commissar for Nationality Affairs», 58; Smith, Bolsheviks and the National Question, 32–4.

2020

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 33; Trotsky, Stalin [1968], 255–62.

2021

«…„судьба“ не дала ему [Сталину] ни разу за три с половиной года быть ни наркомом РКИ [Рабоче-крестьянской инспекции], ни наркомом национальностей», — писал Ленин в 1921 г. другому функционеру, Адольфу Иоффе: ПСС. Т. 52. С. 99–101. Стивен Бланк, не приводя сравнений с работой других наркоматов, распоряжавшихся ресурсами аналогичных размеров, утверждает, что целью Сталина было не позволить наркомату по делам национальностей справляться со своими обязанностями, чтобы у коммунистов из числа национальных меньшинств не появилось мощного инструмента для выполнения их собственной повестки дня: Blank, Sorcerer as Apprentice, 53, 64, 223–4.

2022

Филомонов. Образование и развитие РСФСР. С. 163. В июле 1919 г. правление наркомата даже выдвинуло предложение об его упразднении, но Совет народных комиссаров ответил на него отказом. В то же время некоторые губернские советы уже ликвидировали местные филиалы наркомата по делам национальностей: Smith, Bolsheviks and the National Question, 33 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 2. Л. 104). См. также: Макарова. Народный Комиссариат по делам национальностей. Сталин продолжал донимать Ленина: «Настаиваю на упразднении (раз есть Союз Республик, нам не нужен НКнац)», но Ленин написал на записке Сталина: «Нкнац необходим, чтобы остались довольны нац. [меньшинства]». АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 97. Л. 136–137, 137 об., Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 23 [цит. в обратном переводе с англ.].

2023

Гиззатуллин, Шарафутдинов. Мирсаид Султан-Галиев. С. 386.

2024

Там же. С. 52.

2025

Тоган. Воспоминания. С. 197. В годы гражданской войны Сталин написал ряд других статей по национальному вопросу, нередко выдержанных в заискивающем тоне. Например, в «Известиях» (22.02.1919) он повторил идею Ленина о двух лагерях, согласно которой мир раскололся на «лагерь империализма и лагерь социализма»: в первый входили «Америка и Англия, Франция и Япония», а во второй «Советская Россия с молодыми советскими республиками, с нарастающей пролетарской революцией в странах Европы». Сталин уверенно предсказывал империализму «неизбежную катастрофу» и оценивал шансы европейских революций на успех как крайне высокие, но в то же время отмечал, что «рокот» социалистических революций могут услышать «в странах угнетенного Востока». [Сталин. Два лагеря, в: Сталин. Cочинения. Т. 4. С. 232–235].

2026

Тоган. Воспоминания. С. 199, 229–230, 256.

2027

2 января 1920 г. Центральное бюро коммунистических организаций народов Востока во главе с Султан-Галиевым обратилось к Троцкому с просьбой отозвать Сталина с фронта с тем, чтобы тот мог «непосредственно руководить внутренней национальной политикой и внешней политикой Советской власти на Востоке» и тем самым покончить с недовольством и преодолеть хаос. Как указывалось в прошении, Джугашвили имел «колоссальный авторитет» среди людей Востока как выходец с Кавказа и специалист по национальному вопросу: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 76. Л. 1–1об. [цит. в обратном переводе с англ.].

2028

Schafer, «Local Politics», passim. См. также: Pipes, «First Experiment»; Zenkovsky, «The Tataro-Bashkir Feud»; Zenkovsky, Pan-Turkism, 161–9; Blank, «Struggle for Soviet Bashkiria».

2029

Тоган. Воспоминания. С. 193.

2030

О башкирах см.: Steinwedel, «Invisible Threads of Empire».

2031

Даже если бы Сталин в 1918 г. не препятствовал созданию Большой Татарии, она бы не пережила превратностей гражданской войны и необходимости каким-то образом склонить башкир к лояльности. Изданный в марте 1918 г. декрет с призывом к созданию единой Татаро-башкирской республики был формально аннулирован лишь в декабре 1919 г.: Юлдашбаев. Образование Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики. С. 423.

2032

Schafer, «Local Politics», 165–90.

2033

Ibid., 176 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 45. Л. 9, 44; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 22. Л. 218); Тоган. Воспоминания. С. 293; Султан-Галиев. Статьи, выступления, документы. С. 437.

2034

Schafer, «Local Politics», 176; Кульшапиров. З. Валидов. С. 128–139 (Валиди — Сталину, 3.05.1919); Муртазин. Башкирия и башкирские войска. С. 207–211; Тоган. Воспоминания. С. 292–295.

2035

Тоган. Воспоминания. С. 250–251.

2036

Там же. С. 251.

2037

Известия. 20.05.1920 и 29.05.1920; Правда. 29.05.1920; Политика советской власти. С. 101–102; Batsell, Soviet Rule in Russia, 142.

2038

Smith, Bolsheviks and the National Question, 47–8 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 68. Л. 4).

2039

Магеровский. Союз Советских Социалистических Республик. С. 16; Pipes, Formation of the Soviet Union, 247.

2040

Rorlich, Volga Tatars, 137–8, 146–9.

2041

ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 42–43 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 100. Л. 83–83 об., 4).

2042

В 1919 г. Сталин якобы сказал своему заместителю Семену Диманштейну: «Султан-Галиев давно смотрел на нас искоса и лишь в последнее время немного успокоился». Blank, «Struggle for Soviet Bashkiria».

2043

Дахшлейгер. В. И. Ленин. С. 186–187; Муртазин. Башкирия и башкирские войска. С. 187–188; Пролетарская революция. 1926. № 12. С. 205–207; Zenkovsky, Pan-Turkism, 205–6.

2044

Тоган. Воспоминания. С. 265–267.

2045

Там же. С. 267–269. В конце 1922 г. Валиди отправил письмо с просьбой об амнистии; Рудзутак обратился за советом к Сталину, и Сталин согласился удовлетворить просьбу Валиди при условии, что тот выступит с публичным отречением и обратится к басмачам с призывом сложить оружие. Считается, что больше о Валиди ничего не было слышно: Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 93. Валиди много лет сражался против Советов, впоследствии эмигрировав в Иран, а затем в Турцию, где он взял себе фамилию Тоган.

2046

Заголовок этого раздела — Central Asian Ark. Здесь игра слов — ark — ковчег и Арк — название крепости в Бухаре. — Прим. науч. ред.

2047

Bailey, Mission to Tashkent, 119–21. Этот военный комиссар, Осипов, бежал в Иран.

2048

Жизнь национальностей. 2.03.1919; Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 230–231.

2049

Marshall, «Turkfront».

2050

Frank, Bukhara.

2051

Документы внешней политики. Т. 2. С. 657 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14345. Л. 13).

2052

Елеуов. Иностранная военная интервенция. Т. 2. С. 513 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14884. Л. 1).

2053

Litvak and Kuznetzov, «The Last Emir of Noble Bukhara and His Money». См. также: Becker, Russia’s Protectorates, 273–95.

2054

Генис. «С Бухарой надо кончать». С. 39–44, 49–56; Источник. 1994. № 5. С. 38–48.

2055

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 245, прим. 2 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 315. Л. 83: Чичерин — Молотову).

2056

В настоящее время — Бишкек, столица Киргизии. — Прим. науч. ред.

2057

Гвардейцы Октября. С. 269 (РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1474. Л. 3–5: автобиография 1928 г.); Beatty, Red Heart of Russia, 134–5. У Петерса была жена-англичанка и сам он говорил по-английски с лондонским акцентом.

2058

Петерс писал в Москву: «По моему мнению, о походе на Бухару должна быть назначена следственная комиссия и привлечены к ответственности те, которые не приняли меры к устранению всех этих безобразий». Генис. «С Бухарой надо кончать». С. 49.

2059

Генис. «С Бухарой надо кончать». С. 39–49 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 234. Л. 5; Д. 357. Л. 1); Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 596 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 357. Л. 1: Зиновию Кацнельсону, 14.03.1925).

2060

Уразаев. Туркестанская АССР.

2061

Schapiro, «General Department».

2062

Исторический архив. № 1 (1992). С. 14–29. См. также: Westad, Global Cold War, 46. Речь Ленина не была включена в стенографический отчет IX партийной конференции, опубликованный в 1972 г.

2063

Service, Lenin, III: 140–5.

2064

Правда. 29.09.1920.

2065

IX конференция РКП(б). С. 34–36 (Радек), 60–62 (Сталин), 75–79 (Троцкий), 82 (Сталин), 372–373, прим. 18. См. также: Trotsky, Stalin, 327–8; Tucker, Stalin as Revolutionary, 203.

2066

«…наш безумно смелый, победоносный авангард, — в частном порядке говорил Ленин немецкой коммунистке Кларе Цеткин, — не мог получить никакого подкрепления со стороны пехоты, не мог получить ни снаряжения, ни даже черствого хлеба в достаточном количестве», что вынуждало красноармейцев реквизировать все необходимое у «польских крестьян и мелкой буржуазии», которые «готовы были видеть в красноармейцах врагов, а не братьев-освободителей»: Цеткин. Воспоминания о Ленине. С. 18–19; Zetkin, Reminiscences of Lenin, 20. Эти воспоминания были впервые опубликованы в 1924 г. См. также: Правда. 9 и 10.10.1920. Вскоре Ленин говорил на X съезде партии: «При нашем наступлении, слишком быстром продвижении почти что до Варшавы, несомненно, была сделана ошибка. Я сейчас не буду разбирать, была ли это ошибка стратегическая или политическая, ибо это завело бы меня слишком далеко, — я думаю, что это должно составлять дело будущих историков». В. И. Ленин. Отчет о политической деятельности ЦК РКП(б) [8.03.1921], в: Ленин. ПСС. Т. 43. С. 11.

2067

Davies, White Eagle, Red Star, 208–10.

2068

Даже если бы поляки не выбили Тухачевского из Варшавы так же, как Пилсудский был выбит из Киева, неужели Великобритания и Франция не стали бы вмешиваться и безучастно взирали бы на попытку советизировать Польшу?

2069

Польские рабочие с ненавистью встречали солдат Красной армии, которых советские агитаторы называли «освободителями»: Путна. К Висле и обратно. С. 137–138; Carr, Bolshevik Revolution, III: 215, n. 2; Михутина. Польско-советская война. С. 191–195.

2070

Как вспоминал один анонимный польский коммунист, «В 1920 и отчасти в 1921 г.» партия питала «иллюзии в отношении темпов развития революции»: Dziewanowski, Communist Party of Poland, 95 (ссылка на: K., «Poland», Communist International, 1924, no. 1).

2071

Большевики продержались в Белостоке с 28 июля по 22 августа 1920 г. Как отмечал один восторженный свидетель, «С Польским Ревкомом пока приехало очень мало работников. Красная Польша в свое время создаст их в процессе работы»: Скворцов-Степанов. С Красной армией. С. 47.

2072

Lerner, «Poland in 1920», на p. 410 (Юлиан Мархлевский). См. также разбор в: Суслов. Политическое обеспечение советско-польской кампании.

2073

Осенью 1920 г. в разговоре с немецкой коммунисткой Кларой Цеткин Ленин признавал: «…в Польше случилось то, что должно было, пожалуй, случиться… Крестьяне и рабочие, одураченные сторонниками Пилсудского и [вице-премьера Игнацы] Дашинского, защищали своих классовых врагов, давали умирать с голоду нашим храбрым красноармейцам, завлекали их в засаду и убивали»: Цеткин. Воспоминания о Ленине. С. 18–19; Zetkin, Reminiscences of Lenin, 20. См. также: Правда. 9.10.1920 и 10.10.1920.

2074

Lerner, «Poland in 1920». Лернер ошибочно полагает, что Тухачевский не получил прямого приказа идти на Варшаву. Однако он такой приказ, безусловно, получил: Мельтюхов. Советско-польские войны. С. 74.

2075

Тухачевский. Поход за Вислу. Гл. 8. Глава «Революция извне» была опущена в последующих изданиях.

2076

Он уклончиво писал: «Те усилия, которые были предприняты главным командованием для перегруппировки основной массы Юго-Западного фронта на люблинское направление, к сожалению, в силу целого ряда неожиданных причин успехом не увенчались». Тухачевский. Избранные произведения. Т. 1. С. 154.

2077

Шапошников. На Висле. См. в более широком плане в: McCann, «Beyond the Bug».

2078

Линии о неподчинении Сталина приказам придерживались многие биографы: Tucker, Stalin as Revolutionary, 203–5. Одним из первых исключений была работа: Ulam, Stalin, 188–9. Последователи Ленина старались защитить его репутацию за счет Сталина. «…кто же на Варшаву ходит через Львов!» — якобы говорил Ленин по словам Бонч-Бруевича, явно придумавшего эту реплику: Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 283.

2079

Кантор. Война и мир. С. 206 (цитируется «Записка о жизни от 27.09.1921» Тухачевского из его следственного дела: ЦА ФСБ. АСД № Р-9000).

2080

Lewis and Lih, Zinoviev and Martov.

2081

Fischer, Stalin and German Communism, 146 (ссылка на: Zinoviev, Zwolf Tage, 74).

2082

Angress, Stillborn Revolution, 71–2; Carr, Bolshevik Revolution, III: 217–20; Debo, Survival and Consolidation and Survival, 308–9; Weitz, Creating German Communism, 98.

2083

Broue, German Revolution, 502.

2084

Советы объявили Бессарабию советской территорией, оккупированной Румынией. Договор не был ратифицирован США и Японией. В 1924 г. СССР в пику Румынии создал на Украине, на левом берегу реки Днестр, Молдавскую автономную советскую социалистическую республику.

2085

Вышчельский. Варшава, 1920. С. 256.

2086

Мельтюхов. Советско-польские войны. С. 104–105.

2087

Ленин. Наше внешнее и внутреннее положение и задачи партии, в: Ленин. ПСС. Т. 42. С. 17–38 (на с. 22; речь на Московской губернской конференции РКП(б), 21.11.1920).

2088

Piłsudski, Year 1920, 222.

2089

Правда. 7.11.1920.

2090

Даватц, Львов. Русская армия на чужбине. С. 7. Согласно Врангелю, из Крыма эвакуировалось 160 тыс. человек: Hoover Institution Archives, Maria Dmitrevna Vrangel’ Collection, box 145, folder 28.

2091

Зарубин. Без победителей; А. Л. Литвин. ВЧК в современной исторической литературе, в: Виноградов. Архив ВЧК. С. 51–70 (на с. 59). Начальником особого отдела Южного фронта был Ефим Евдокимов.

2092

Chamberlin, Russian Revolution, II: 431.

2093

Kalyvas, Logic of Violence, 389.

2094

Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 238.

2095

Осипова. Классовая борьба в деревне. С. 315, 317, 321; Abramovitch, Soviet Revolution, 143–5; Яров. Крестьянское волнение на Северо-Западе Советской России. С. 134–159; Arthur Adams, «The Great Ukrainian Jacquerie», in Hunczak, The Ukraine, 247–70; Грациози. Большевики и крестьяне на Украине; Аршинов. История махновского движения; Данилов. Нестор Махно; Алешкин, Васильев. Крестьянские восстания; Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War.

2096

Новая жизнь. 26.03.1918. С. 4. 19.04.1918. С. 4 (цит. по: Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 664); Правда. 17.03.1918.

2097

Graziosi, «State and Peasants», 65–117 (на p. 76–7, 87).

2098

Landis, Bandits and Partisans; Данилов. Крестьянское восстание. Из более ранних работ можно назвать: Singleton, «The Tambov Revolt»; Radkey, Unknown Civil War; Delano DuGarm, «Local Politics and the Struggle for Grain in Tambov, 1918–1921», in Raleigh, Provincial Landscape, 59–81.

2099

Баранов. Крестьянское восстание. С. 79.

2100

Аптекарь. Крестьянская война. С. 50–55 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 6. Оп. 12. Д. 194; Ф. 235. Оп. 2. Д. 56. Л. 6: Шикунов).

2101

X съезд [1921]. С. 231.

2102

Шишкин. Сибирская Вандея. Т. 2. С. 128.

2103

Литвин. Красный и белый террор. С. 379 (13.02.1921).

2104

Landis, Bandits and Partisans, 165–6.

2105

«Надо бороться с создавшимся положением, которое ухудшилось и во внутреннем и в международном отношении, — заявил Ленин 24 февраля 1921 г., выступая на собрании московского партийного актива. — Мир с Польшей до сих пор еще не заключен, внутри — рост бандитизма и кулацкие восстания. С продовольствием и топливом громадное ухудшение». Вину за это он возлагал на влияние эсеров. «Главные силы их за границей; они мечтают каждую весну свергнуть Советскую власть». Ленин. ПСС. Т. 42. С. 348–349.

2106

Маслов. Россия после четырех лет революции. Т. 2. С. 133.

2107

Правда. 12.02.1921.

2108

Экземпляр принятой на Балтийском заводе резолюции из 9 пунктов попал и к Ленину. «1. Долой коммунизм и коммунистическую власть в Российской Социалистической Республике, не соблюдающую интересы большинства трудового населения Российской Социалистической Советской Республики. 2. Да здравствует Советская власть, т. е. власть, работающая в интересах трудящихся народов Российской Социалистической Советской Республики» и т. д. Рабочие требовали создания государства, не прибегающего к кровопролитию, и завершали свою резолюцию призывом: «Да здравствует правда, свобода слова и печати в свободной Социалистической Республике». РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 561. Л. 40 [цит. в обратном переводе с англ.].

2109

Доклад начальника 1-го специального отдела ВЧК Фельдмана в особый отдел ВЧК [10.12.1920], в: Avrich, Kronstadt, 1921, 19–23. 28 февраля политбюро в Москве заняло жесткую позицию в отношении Кронштадта, а заместитель председателя ЧК Ксенофонтов в своем приказе заявил, что «эсеры и меньшевики, пользуясь естественным недовольством рабочих трудными условиями жизни, пытаются призвать к забастовочному движению против Советской власти и Российской Коммунистической партии и придать ему организованный, всероссийский характер»: Приказ ВЧК «Об усилении борьбы с контрреволюцией», в: Avrich, Kronstadt, 1921, 36–7.

2110

Известия Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих. 3.03.1921; Avrich, Kronstadt, 1921, 50–1; Кронштадтская трагедия. С. 114–115; Getzler, Kronstadt, 205–45 (особенно p. 213–4). Утверждается, что архивах ФСБ содержится более 300 томов архивных документов и публикаций по Кронштадтскому мятежу, полученных от многочисленных учреждений, включая и саму ЧК: Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 30. Павел Милюков в Париже ссылался на выдвинутый в Кронштадте лозунг «Советы без коммунистов», который с тех пор повторяется многими авторами, хотя на самом деле он был выдуман советской пропагандой: Последние новости. 11.03.1921.

2111

Правда. 3.03.1921; Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 130–131. 1 марта Троцкий сетовал на то, что не в состоянии получить надежную информацию о событиях в Кронштадте. На следующий день Зиновьев, Калинин и Лашевич сообщали по телефону заместителю Троцкого Грушину: «Сейчас мы убеждены, что события в Кронштадте представляют собой начало мятежа… Требуется ваша помощь». Они потребовали прислать броневики и надежные войска (эта фраза была вычеркнута из отправленного варианта телеграммы): Avrich, Kronstadt, 1921, 59. В составе Революционного комитета из 15 человек не было ни одного бывшего царского офицера, однако некоторых офицеров пригласили участвовать в выработке плана по обороне Кронштадта.

2112

Avrich, Kronstadt, 1921, 60, 68.

2113

Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 215; Brovkin, Behind the Front Lines, 396–7. В число заложников входили все, связанные хоть каким-то родством с Козловским (27 человек, включая его жену и детей) и с Петриченко (помимо его родственников, в заложники попали и просто его однофамильцы).

2114

Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 3. Ч. 1. С. 202; Berkman, Kronstadt, 31–2. Редактор кронштадской газеты А. Ламанов оказался в числе казненных. В Кронштадте из партии вышли не менее 900 из 2680 коммунистов и кандидатов в члены партии, причем многие требовали, чтобы об этом было напечатано в газете.

2115

Краснов, Дайнес. Неизвестный Троцкий. С. 339–341.

2116

Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 287.

2117

Краснов, Дайнес. Неизвестный Троцкий. С. 345.

2118

Тухачевский был потрясен, узнав, что Сибирская пехотная дивизия, считавшаяся абсолютно надежной, и специально отобранная им для штурма, отказывается выступать против матросов. «Если этого не сделает 27-я дивизия, — отмечал 14 марта один функционер режима, — то этого не сделает никто». 15 марта революционный трибунал приговорил многих бойцов, отказывавшихся выполнять приказ, к расстрелу, о чем широко извещали газеты. Avrich, Kronstadt, 1921, 188 (В. Насонов); Минаков. Советская военная элита. С. 269.

2119

X съезд. С. 750–765.

2120

Социалистическое строительство СССР. С. 2–3; Гладков. Советское народное хозяйство. С. 151, 316, 357; Клепиков. Статистический справочник по народному хозяйству. С. 26 (табл. 8); S. G. Wheatcroft, «Agriculture», in Davies, From Tsarism to the New Economic Policy, на p. 94.

2121

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 6. Л. 80.

2122

Гимпельсон. Советский рабочий класс. С. 80–82; Селунская. Изменения социальной структуры советского общества. С. 258. Как едко заметила Дайан Кенкер, «большевистские партийные вожди, видя, как от них ускользает поддержка, обвиняли в этом физическое исчезновение своих сторонников, а не изменение настроений»: Diane Koenker, «Introduction: Social and Demographic Change in the Civil War», in Koenker, Party, State, and Society, на p. 51.

2123

Chamberlin, Russian Revolution, II: 431–6; Carr, Bolshevik Revolution, I: 197–200.

2124

XX съезд. С. 98 (Рафаил); Павлюченков. Орден меченосцев. С. 37–48.

2125

Lenin, Collected Works, 32: 41, 43, 52, 86. «Было большой ошибкой выносить эти разногласия на широкое обсуждение в партии и на партийный съезд», — указывал Ленин, поскольку в ходе дебатов обнаружилось, что «партия больна». Harding, «Socialist, Society, and the Organic Labour State», 33.

2126

X съезд [1921]. С. 1; X съезд [1933].C. 4. Рабочая оппозиция вынесла на обсуждение свои собственные резолюции (это был последний раз, когда резолюции предлагались кем-либо, помимо аппарата), но они не были поставлены на голосование.

2127

Ленин. ПСС. Т. 43. С. 49.

2128

X съезд [1921]. С. 207; X съезд [1933].C. 380–381. Тогда же, ссылаясь на идею Троцкого о мобилизации людей в трудовые армии, Ленин произнес свои слова, нередко вырываемые из контекста, о том, что «Прежде всего мы должны убедить, а потом принудить… Мы не сумели убедить широкие массы». X съезд [1921]. С. 208; X съезд [1933]. С. 382.

2129

Вышло так, что этот договор подписал лично Ленин. Carr, Bolshevik Revolution, I: 386; Arthur Adams, «The Great Ukrainian Jacquerie», in Hunczak, The Ukraine, 247–70 (на p. 260).

2130

Borys, Sovietization of the Ukraine. См. также: Wolfe, «The Influence of Early Military Decisions».

2131

Magerovsky, «The People’s Commissariat», I: 179–84.

2132

Об очередных задачах партии в национальном вопросе: тезисы к X съезду РКП(б), в: Правда. 10.02.1921; Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 15–29 (на с. 21–22). Георгий Чичерин, нарком иностранных дел, выступал против тезисов Сталина, утверждая, что проводимое Сталиным различие между национальными и многонациональными государствами устарело, поскольку в мире появилось детище империализма и глобальных финансовых организаций — наднациональное государство. Таким образом, борьба ведется не между сильными и слабыми странами, независимыми государствами и колониями, а между революционным рабочим классом и наднациональными капиталистическими трестами: Чичерин. Против тезисов Сталина, в: Правда. 6, 8, 9.03.1921.

2133

Borys, Sovietization of the Ukraine, 343.

2134

X съезд [1933].C. 184–191; Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 33–44.

2135

X съезд [1933]. С. 191–192; X съезд [1963]. С. 187.

2136

X съезд [1933]. С. 192–205; X съезд [1921]. С. 189–196. Это смелое утверждение — о том, что в Туркестане не революция следовала за партией, а партия за революцией — стало основой для изданной Сафаровым в том же году книги «Колониальная революция», впервые опубликованной в виде короткой статьи в: Коммунистический интернационал. 1920. № 14. С. 2759–2768. Сафаров входил как в число тех, кто прибыл вместе с Лениным в запломбированном вагоне, так и в число тех, кто в сентябре 1919 г. пострадал в результате взрыва бомбы в здании московской партийной организации в Леонтьевском переулке. После диспута с Томским, главой Туркестанского бюро партии, оба они были отозваны из Туркестана.

2137

X съезд [1933]. С. 210. «Нужно учесть местные обстоятельства, нужно к ним приспособиться», — заявил Микоян съезду: X съезд [1933]. С. 211.

2138

Там же. С. 214.

2139

Там же. С. 214–217; Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 45–49.

2140

X съезд [1933]. С. 573–583, 749; Всесоюзная Коммунистическая Партия (б) в резолюциях [5-е изд]. Т. 1. С. 393.

2141

РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 527. Л. 38 (Данишевский); Ф. 17. Оп. 84. Д. 200. Л. 18; Павлюченков. Крестьянский Брест. С. 261.

2142

X съезд [1921]. С. 327; X съезд [1933]. С. 856–857; Известия. 23.03.1921.

2143

X съезд [1921]. С. 222; X съезд [1933]. С. 406.

2144

Malle, Economic Organization of War Communism, 446–7 (Осинский).

2145

Сахаров. На распутье. С. 12–13. На X съезде партии Троцкий напомнил делегатам, что он годом ранее предлагал подобные меры, но тогда ЦК отверг его предложение (X съезд. С. 349–350). С целью преодоления «хозяйственной деградации» он предлагал заменить «изъятие излишков известным процентным отчислением (своего рода… натуральный налог), с таким расчетом, чтобы более крупная запашка или лучшая обработка предлагали все же выгоду». Далее он предлагал установить «большее соответствие между выдачей крестьянам продуктов промышленности и количеством ссыпанного ими хлеба». Иными словами, для того, чтобы крестьяне увеличили производство хлеба, нужно было обеспечить им стимулы и предложить более выгодные условия. Предложение Троцкого, «Основные вопросы продовольственной и земельной политики», было издано в 1926 г.: Троцкий. Сочинения. Т. 17. Ч. 2. С. 543–544. Троцкий, в эмиграции называя себя провозвестником нэпа, очень сильно грешил против истины: Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 199. См. также: Павлюченков. Крестьянский Брест. С. 158–159. Ср.: Danilov, «We Are Starting to Learn About Trotsky».

2146

Баранов. Крестьянское восстание. С. 14–15. На Всероссийском совещании по продовольствию в июне-июле 1920 г. некоторые функционеры предлагали включить в повестку дня вопрос о натуральном налоге. Ленин создал правительственную комиссию, чтобы изучить этот вопрос, в том числе и следствие введения такого налога — необходимость легализовать частную торговлю излишками, оставшимися после уплаты налога. Эта тема обсуждалась в «Правде» (17 и 26.02.1921). Генкина. В. И. Ленин и переход к новой экономической политике. С. 11.

2147

И это относилось не только к большевикам: меньшевик Федор Дан в декабре 1920 г. предлагал ввести продовольственный налог, но при этом отрицал, что тем самым добивается свободной торговли: Lih, Bread and Authority, 220.

2148

X съезд [1921]. С. 223–224; X съезд [1933]. С. 409.

2149

«Почему реквизиции хлеба продолжались осенью 1920 г. и весной 1921 г., когда уже была одержана победа в гражданской войне, а продовольственный кризис охватил всю страну?» — спрашивает Орландо Файджес. Его ответ: должностные лица, проводившие реквизиции на местах, были либо беспрекословными исполнителями центральной политики, либо фанатиками, готовыми на все необходимое для защиты нового режима. Figes, Peasant Russia, 271–2. См. также: Chamberlin, Russian Revolution, II: 375.

2150

X съезд. С. 224, 468; Ленин. ПСС. Т. 43. С. 69–70. Рязанов в ноябре 1917 г. помогал Каменеву при попытке сформировать коалиционное правительство с участием всех социалистических партий.

2151

X съезд [1921]. С. 281; X съезд [1933]. С. 523–524.

2152

X съезд [1933]. С. 736. Против «партийного единства» выступали лишь члены «Рабочей оппозиции» — которые не одобряли и возвращения свободной торговли. Один из руводителей «Рабочей оппозиции» Юрий Лутовинов (г. р. 1887), рабочий-металлист и профсоюзный деятель из Луганска, шахтерского города, из которого был родом и Ворошилов, в 1924 г. покончил с собой из-за бюрократизации страны и новой экономической политики. Он был первым, чью память вожди страны почтили тем, что на его похоронах (10 мая 1924 г.) поднялись по деревянным ступеням на куб только что построенного мавзолея Ленина и обратились к толпе с его трибуны: Известия. 11.05.1924. Вскоре Сталин запретил использовать этот ритуал при похоронах самоубийц.

2153

X съезд [1921]. С. 289; X съезд [1933]. С. 540; X съезд. С. 533–534. Согласно Бармину, впоследствии ставшему перебежчиком, Радек в начале 1921 г. сказал группе курсантов московского Военного училища, что рабочие голодают, обессилены и не намерены идти на новые жертвы, но вместо того, чтобы уступать (реальным) желаниям рабочих, партия должна сохранять твердость и сражаться до победного конца. Курсантов вооружили винтовками, с которыми им предстояло вступить в борьбу с контрреволюцией, но это вполне могло означать, что их бросят против тех самых рабочих, во имя которых и существовал режим, — что стало бы решающей проверкой их убеждений: Barmine, One Who Survived, 94.

2154

Зиновьев. Сочинения. Т. 6. С. 626.

2155

Павлова. Сталинизм. С. 47–48 (ссылка на: ПАНО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 12а. Л. 14, 18, 20: К. Данишевский — Ивану Смирнову, тогдашнему партийному боссу в Сибири).

2156

Краснов, Дайнес. Неизвестный Троцкий. С. 346; Ворошилов. Из истории подавления Кронштадтского мятежа. С. 22. Режим распространял клеветнические слухи о том, что в Кронштадте восстали не «сознательные» матросы 1917 года, а новобранцы из деревни, включая переведенных с Черноморского флота «украинских» крестьян (что было клеветой уже на целую нацию). Таким образом, всякий истинный социалист мог убивать их без всяких угрызений совести. Это обвинение использовали еще меньшевики, пытаясь объяснить поддержку большевиков рабочими в 1917 г.: Service, Bolshevik Party in Revolution, 44. См. также: Figes, A People’s Tragedy, 830.

2157

Млечин. Русская армия между Троцким и Сталиным. С. 194. По пути в Петроград делегаты встретились с Зиновьевым, который направлялся в Москву, чтобы отчитаться перед съездом, и тот обрисовал обстановку вокруг Кронштадта в самых мрачных красках.

2158

Были схвачены лишь трое из 15 членов Революционного комитета: Петр Михайлович Перепелкин (1890–1921), Сергей Степанович Вершинин (1886–1921) и Владислав Антонович Вальк (1883–1921). Avrich, Kronstadt, 1921, 179. Большинство изгнанников вернулось в страну после объявления амнистии.

2159

Getzler, «The Communist Leaders’ Role», 35–7.

2160

Avrich, Kronstadt, 1921, 252–6 (АПРФ. Ф. 26. Оп. 1. Д. 80. Л. 26–34).

2161

Когда делегаты съезда, отправившиеся на подавление мятежа, вернулись в Москву, Ленин 21 марта снялся вместе с ними на память. Им были вручены медали. В 1930-е гг. руководители подавления мятежа были казнены. Ворошилов. Из истории подавления Кронштадтского мятежа.

2162

Deutscher, Prophet Unarmed, 55–6; Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 3. Ч. 1. С. 81.

2163

ДВП СССР. Т. 3. С. 607–614; Известия. 7.05.1921 (Красин); Красин. Вопросы внешней торговли. С. 286–288. См. также: Шишкин. Становление внешней политики постреволюционной России и капиталистический мир. С. 101–116.

2164

Glenny, «The Anglo-Soviet Trade Agreement». Как указывает Дебо, соглашение, заключенное в 1920 г. в Копенгагене Литвиновым и Джеймсом О’Грэди, «открыло путь к последовавшим более всесторонним переговорам»: Debo, «Lloyd George and the Copenhagen Conference».

2165

Andrew, Her Majesty’s Secret Service, 262–73; Andrew and Gordievsky, KGB, 76–9.

2166

Documents on British Foreign Policy, VIII: 886–9.

2167

«…где достать товары? Ведь свобода торговли требует товаров, и крестьяне — очень умные люди и умеют великолепно издеваться»: X съезд [1921]. С. 227; X съезд [1933]. С. 413.

2168

Польша приобрела территории площадью в 52 тыс. квадратных миль в Западной Белоруссии и в Западной Украине, а ее население на 30 % оказалось разбавлено меньшинствами (5 млн украинцев, 1,5 млн белорусов, 1 млн немцев и 3 млн евреев), что представляло собой потенциальный источник внутренней нестабильности. Великие державы поначалу отказывались признавать новую восточную границу Польши. Антанта неохотно признала польскую восточную границу в марте 1923 г., а Германия так и не последовала ее примеру: Wandycz, Soviet-Polish Relations, 250–90.

2169

Благодаря дипломатическому маневрированию между Советами и поляками Литве, как и Эстонии с Латвией, тоже удалось отстоять свою независимость. Советская Россия замышляла отдать Вильно/Вильнюс с преобладающим польским населением Литве, рассчитывая таким макиавеллиевским способом заложить мину под литовское национальное государство, но в конце концов согласилось не вмешиваться в польско-литовский конфликт из-за этого оспариваемого города, тем самым фактически обеспечив его переход под власть Польши: Borezcki, Soviet-Polish Treaty of 1921, 220–1. В 1923 г. Москва приостановила предусмотренные договором репарационные платежи; кроме того, миллиону с лишним польских беженцев не было позволено покинуть СССР. Обе стороны ожесточенно спорили по поводу доли золотого запаса царской России, причитающегося Польше; Москва так и не выплатила обговоренную сумму в 30 млн золотых рублей (притом что Польша первоначально претендовала на 300 млн). В 1927 г., получив две крупные выплаты в драгоценных камнях, поляки отказались от получения оставшейся суммы, взамен договорившись о возврате польских культурных ценностей.

2170

Gruber, International Communism, 316; Angress, Stillborn Revolution, 109–10.

2171

Angress, Stillborn Revolution, 163 (cсылка на: Rote Fahne, 4.04.1921).

2172

25 июня 1921 г. Зиновьев выступил с итоговым докладом на 3-м конгрессе Коминтерна в Москве, чему предшествовала многодневная дискуссия, во время которой он, Бухарин и Радек защищали «мартовское выступление» в Германии, а Ленин, Троцкий и Каменев осуждали его. Сталин в тот момент отсутствовал, и как впоследствии отмечал один немецкий делегат конгресса, «в 1921 г. можно было провести в Москве полгода и не узнать о его существовании». К этому он добавлял: «в Ленине не было ничего поразительного, ничего впечатляющего <…> Однако в ходе дискуссии, находясь в маленькой группе на возвышении над этим чудовищным скоплением людей, он проявлял поразительное умение убеждать — своими аргументами, тоном своего голоса, логической последовательностью своих заявлений, приводивших его к соответствующим выводам»: Reichenbach, «Moscow 1921», 16–17.

2173

Angress, Stillborn Revolution, 137–196.

2174

X съезд [1933]. С. 35; ПСС. Т. 43. С. 24.

2175

Маркина, Федорова. Балтийские моряки. С. 322–323; Getzler, Kronstadt, 219. См. также: Getzler, «The Communist Leaders’ Role».

2176

Avrich, Kronstadt, 1921, 138–9 (5 марта). Отсутствие доказательств роли, сыгранной Козловским, не принималось во внимание: 25 марта политбюро создало комиссию для изучения положения в Кронштадте во главе с Семеном Соренсеном, известным как Яков Агранов (г. р. 1893), бывшим эсером и оперработником ЧК; в его докладе для внутреннего пользования указывается, что «Быстрая ликвидация мятежа не дала возможности окончательно проявиться открытым белогвардейским элементам и лозунгам». Кронштадтская трагедия. Т. 2. С. 33–43, на с. 42–43 (ЦА ФСБ РФ. Д. 114 728. Т. 1А); Avrich, Kronstadt, 1921, 230–42. ЧК занималась и Российским Красным Крестом, представители которого прибыли 8 марта в Кронштадт через Финляндию и привезли с собой сотню мешков муки и кое-какие медикаменты. В состав миссии входил и бывший командир линкора «Севастополь» барон Павел Викторович Вилькен, эмигрировавший в Финляндию. Матросы поначалу не желали принимать представителей Красного Креста, несмотря на отчаянную нужду в продовольствии и лекарствах. Миссия Красного Креста отбыла через день после прибытия; Вилькен остался в Кронштадте, но матросы отвергли его предложение привести на подмогу до восьмисот вооруженных людей, зная, что он монархист.

2177

Ленин. ПСС. Т. 43. С. 130–143 (речь на съезде транспортных рабочих, 27.03.1921). Ленин понимал, что кронштадтские матросы, по сути, не являются белогвардейцами. Как он 15 марта убеждал делегатов X съезда, всякий «сознательный крестьянин» должен понимать, что «что всякий поворот назад означает возвращение к старому, царскому правительству. Это показывает кронштадтский опыт. Там не хотят белогвардейцев, не хотят нашей власти, — а другой власти нет, — и находятся в таком положении, которое является лучшей агитацией за нас и против всякого нового правительства». Иными словами, предполагалось, что не существовало иных политических альтернатив, помимо большевизма и белогвардейской реставрации. И все же кронштадтские матросы не были белогвардейцами: X съезд [1921]. С. 227–228; X съезд [1933]. С. 417.

2178

Вместо этого ЧК выступила с сенсационной публикацией «Сообщение о раскрытии в Петрограде заговора против Советской власти», в которой шла речь о «Петроградской боевой организации» во главе с профессором В. Н. Таганцевым (арестованным в мае 1921 г.): Известия. 31.08.1921.

2179

Похоже, что вождь эсеров Виктор Чернов постоянно вызывал подозрения у Дзержинского: он ссылался на публикации Чернова, проживавшего в изгнании в Ревеле, как на свидетельство его сотрудничества с белыми: Дзержинский. Доклад Всероссийской чрезвычайной комиссии о раскрытых и ликвидированных на территории РСФСР заговорах против советской власти в период мая-июня 1921 года. ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 10. Л. 1–20; Виноградов. Архив ВЧК. С. 593–612. Чернов не был причастен к кронштадтским событиям: курьер из Эстонии доставил кронштадтскому Революционному комитету его записку, в которой он сообщал, что в качестве председателя (разогнанного) Учредительного собрания прибудет на остров с целью возглавить борьбу за возобновление его работы, однако на митинге 12 марта лишь один матрос поддержал эту идею, которая была сочтена несвоевременной. Петриченко 13 марта отправил Чернову послание с выражениями благодарности, но не принял предложения Чернова: Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 403; Avrich, Kronstadt, 1921, 124–5.

2180

Социалистический вестник. 18.03.1921. С. 6 [цит. в обратном переводе с англ.].

2181

Мартов. Кронштадт, в: Социалистический вестник. Апрель 1921. № 5. С. 5; Бургин. Социал-демократическая меньшевистская литература. С. 297.

2182

Getzler, Martov, 204–17; Burbank, Intelligentsia and Revolution, 59.

2183

ПСС. Т. 43. С. 241–242.

2184

Есиков, Канишев. Антоновский НЭП. С. 60–72.

2185

Записка Э. М. Склянского 26 апреля 1921 г., в: В. И. Ленин. Неизвестные документы. С. 428–429, 459–460. Не позднее 19 декабря 1920 г. Ленин встретился в Москве с Тухачевским; они обсудили положение на Южном фронте, и Ленин потребовал от Тухачевского доклад (чтобы переслать его Склянскому). Ленин снова принял Тухачевского в конце апреля 1921 г., когда тот получил назначение в Тамбов: Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 8. С. 130.

2186

Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 291 (Зиновьев).

2187

Баранов. Крестьянское восстание. С. 147–148; Meijer, Trotsky Papers, II: 460–2 (Троцкий задним числом неверно относит это событие к июню; назначение Тухачевского было утверждено политбюро 28 апреля 1921 г.).

2188

Landis, Bandits and Partisans, 209–41.

2189

Аптекарь. «Химчистка» по-тамбовски. С. 56 (РГВА. Ф. 190. Оп. 3. Д. 514. Л. 73; Ф. 34228. Оп. 1. Д. 383. Л. 172–4; Ф. 7. Оп. 2. Д. 511. Л. 140, 151; Ф. 235. Оп. 2. Д. 82. Л. 38; Оп. 3. Д. 34. Л. 1об.); Баранов. Крестьянское восстание. С. 179. О затруднениях, связанных с попыткой оценить, насколько широко использовался хлор, см.: Landis, Bandits and Partisans, 265–9.

2190

Сфотографированные речи: говорят участники ликвидации антоновщины, в: Отечественные архивы. 1996. № 2. На с. 65 (начальник тамбовских лагерей, утверждавший, что у него в подчинении находятся 2 тыс. заключенных); Werth, «A State Against Its People», 110–17. Тухачевский вскоре изложил уроки своей антиповстанческой кампании на бумаге: «Если выселение трудно сорганизовать сразу, то необходимо устройство широких концентрационных лагерей». М. Тухачевский. Борьба с контрреволюционными восстаниями, в: Война и революция. 1926. № 6. С. 6–9. № 7. С. 11–13. Иногда в качестве мест заключения использовались концентрационные лагеря времен Первой мировой войны.

2191

Баранов. Крестьянское восстание. С. 223–224, 226–227. С марта по сентябрь 1922 г. в Тамбове из партии добровольно вышло 217 человек, в то время как ее ряды пополнились всего 29 новыми членами, причем среди них почти не было рабочих: Павлюченков. Орден меченосцев. С. 275 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 110. Л. 163).

2192

Жданович. Органы государственной безопасности. С. 236–238; Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 360; Landis, Bandits and Partisans, 277–9.

2193

Мнацаканян. Посланцы Советской России. С. 56–57.

2194

King, Ghost of Freedom, 169.

2195

Kazemzadeh, Struggle for Transcaucasia, 288–9; Искендеров. Из истории борьбы Коммунистической партии Азербайджана за победу советской власти. С. 527–529.

2196

Как объяснял в 1918 г. Жордания, ссылаясь на авторитет Каутского, «первыми шагами победившего пролетариата станут не социальные реформы, а учреждение демократических институтов, реализация партийной программы-минимум, и лишь затем — постепенный переход к социалистической программе-максимум»: Suny, Georgian Nation, 195.

2197

Jordania, «Staline, L’Écho de la lutte»; Вакар. Сталин; Kazemzadeh, Struggle for Transcaucasia, 184–210; Suny, Transcaucasia, 249.

2198

«Свободное и независимое Грузинское социал-демократическое государство, — писал один проницательный очевидец событий в меньшевистской республике, — навсегда останется в моей памяти как классический пример империалистической „малой нации“. И в том, что касалось территориальных захватов за ее рубежами, и в том, что касалось внутренней бюрократической тирании, ее шовинизм переходил все пределы»: Bechhofer, In Denikin’s Russia, 14.

2199

Правда. 8.05.1920; Мирный договор между Грузией и Россией. В секретную группу грузинских переговорщиков входили Григорий Уратадзе, Давид Сагирашвили (который в 1917 г. возглавил совет в Царицыне, где он находился в ссылке) и Аристотель Мирский-Кобахидзе. Не исключено, что именно последний, отправленный в Грузию с целью подрывной деятельности, инициировал мирные переговоры, находясь в заключении в Метехском замке. По пути в Москву делегатов перехватил Орджоникидзе, заявивший, что именно ему поручено вести переговоры. Мирский-Кобахидзе сумел связаться с Лениным, который взял дело в свои руки. Со стороны России договор подписал Лев Карахан (Караханян), заместитель Чичерина; со стороны грузинского правительства — Уратадзе. 10 мая 1921 г. Ленин принял Уратадзе в своем кабинете. Кроме того, Уратадзе и Сагирашвили принял и Сталин. Грузинская колония в Москве устроила в их честь банкет: De Lon, «Stalin and Social Democracy». Уратадзе не счел нужным упоминать Сагирашвили и Мирского в своем изложении этих событий: Уратадзе. Воспоминания. В том же 1921 г. ЧК арестовала Сагирашвили и снова посадила его в Метехский замок; в ноябре 1922 г. он был выслан в Германию в составе большой группы.

2200

Секретное дополнение см. в: Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. С. 16.

2201

Глеб Максимилианович Кржижановский. С. 33–34.

2202

David Dallin, «Between the World War and the NEP», in Haimson, The Mensheviks, 191–239 (на p. 236). Меньшевик Даллин тоже присутствовал на этом съезде.

2203

Smith, Bolsheviks and the National Question, 4 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 74. Л. 3; Д. 122. Л. 2; Д. 46. Л. 3; Д. 55. Л. 5).

2204

Boersner, The Bolsheviks, 63.

2205

Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 408. В «Правде» (за 4.12) Сталин назвал дашнаков «агентами Антанты»: Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 413–414.

2206

Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 162, 237, 372. Еще один импульс, возможно, исходил от призрака Карла Каутского, bête noire большевизма и героя грузинских меньшевиков, который с конца сентября 1920 г. по январь 1921 г. находился с визитом в Грузии — небольшевистской социалистической республике — и объявил, что независимая «Грузия имеет все для того, чтобы стать не только одной из самых красивых, но и одной из самых богатых стран мира»: Kautsky, Georgia, 14.

2207

Jones, «Establishment of Soviet Power», 620–1.

2208

Smith, «The Georgian Affair of 1922», 523 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 122. Л. 2; Оп. 2. Д. 46. Л. 3; Д. 55. Л. 5; Д. 56. Л. 1); Махарадзе. Победа социалистической революции в Грузии. С. 420–423; Жордания. Моя жизнь. С. 109–112. Троцкий, находившийся на Урале, потребовал расследования. Махарадзе в конце 1921 г. жаловался Цхакая, грузинскому представителю в Москве: «В Кавказском бюро даже сейчас имеются товарищи, которые не признают формального существования закавказских республик, считая их губерниями РСФСР». Smith, «The Georgian Affair of 1922», 524 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1/с. Д. 14. Л. 1–5).

2209

Ленин. ПСС. Т. 42. С. 367. 2 марта Ленин в письме Орджоникидзе указывал: «необходима особая политика уступок по отношению к грузинской интеллигенции и мелким торговцам <…> гигантски важно искать приемлемого компромисса для блока с Жордания или подобными ему грузинскими меньшевиками <…> Прошу помнить, что и внутренние, и международные условия Грузии требуют от грузинских коммунистов не применения русского шаблона, а умелого и гибкого создания своеобразной тактики, основанной на большей уступчивости всяческим мелкобуржуазным элементам»: Там же.

2210

Орджоникидзе. Статьи и речи. Т. 1. С. 172.

2211

Орджоникидзе хотел «каленым железом, выражаясь словами товарища Сталина, выжигать остатки национализма», как он заявлял в Тифлисе в конце ноября 1921 г.: Орджоникидзе. Статьи и речи. T. 1. С. 216.

2212

King, Ghost of Freedom, 173; Авалов. Независимость Грузии. С. 285.

2213

Ibid., 171.

2214

См. обширный меморандум Черчилля от 16.08.1919, частично приведенный в: Churchill, World Crisis, 251–3.

2215

Авалов. Независимость Грузии. С. 288–289; Avalishvili, Independence of Georgia, 266–8. Этим британским комиссаром был Оливер Уордроп, исследователь грузинской литературы и истории.

2216

Документы внешней политики. Т. 2. С. 755; Гарафов. Русско-турецкое сближение. С. 247.

2217

Грузинам так и не удалось создать культурный центр за рубежом: Rayfield, Literature of Georgia, 234.

2218

Во время Первой мировой войны в царской армии сражалось более 150 тыс. грузин, однако многие из них погибли на поле боя, попали в плен или дезертировали, и генералу Квинитадзе удалось набрать в свою армию всего 10 тыс. человек. Генерал Георгий Квинитадзе [Чиковани] (1874–1970) родился в Дагестане и учился в Константиновском пехотном училище в Санкт-Петербурге, а затем в Академии Генерального штаба. Он не говорил по-грузински и не ладил с Жорданией, но тот все равно предложил ему должность главнокомандующего. Грузинские меньшевики отталкивали Квинитадзе своим злоупотреблением властью, которое сопровождалось цветастой риторикой о социализме и интернационализме и их заигрываниями с «народной милицией» вместо настоящей армии. Сперва они отказались от его услуг, а затем вновь вспомнили о нем в момент кризиса. В 1922 г. в Париже Квинитадзе написал мемуары, а впоследствии был похоронен на том же кладбище, что и Жордания: Квинитадзе. Мои воспоминания.

2219

17–18 марта Жордания отправил эмиссаров на переговоры с большевиками, находившимися рядом с Батумом (деверем Сталина Алексеем Сванидзе, Авелем Енукидзе и Мамией Орахелашвили); меньшевики согласились впустить Красную армию в Батум, чтобы тот не был захвачен турками, и предоставить вагоны для конницы Дмитрия Жлобы. Большевики взамен обещали им амнистию и должности в советском правительстве, но меньшевики отнеслись к их обещаниям с недоверием.

2220

Жордания обосновался южнее Парижа; впоследствии он нашел покровителя в лице Пилсудского.

2221

Кулешов. Лукуллов пир. С. 72–73 (РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 46. Л. 1, 3).

2222

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 675. Л. 1–23.

2223

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24278. Л. 1–2 [цит. в обратном переводе с англ.].

2224

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 6. С. 390. Т. 9. С. 348, 618. Т. 10. С. 348, 566, 588, 639. Т. 11. С. 47, 113, 128; Meijer, Trotsky Papers, II: 26–9, 66–7; McNeal, Stalin, 50. Одновременно двухмесячный отпуск был предоставлен и Троцкому: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 149. Л. 93.

2225

ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 47–49 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3530. Л. 1–2; Коммунист [Баку]. 31.07.1921). Амаяк Назаретян, один из пяти членов Кавказского бюро, в 1922 г. стал главным московским помощником Сталина.

2226

De Lon, «Stalin and Social Democracy», 125.

2227

Trotsky, Stalin, 359–60; Lang, Modern History, 238–9 (без ссылок на источники; судя по всему, на основании свидетельств эмигрантов-меньшевиков); Payne, The Rise and Fall of Stalin, 275–6 (где воспроизводится изложение этих событий Лангом).

2228

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 57–62.

2229

Правда Грузии. Июль 1921. С. 13; Сталин. Об очередных задачах коммунизма в Грузии и Закавказье, в: Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 88–100 (на с. 95).

2230

Белов. Барон Унгерн фон Штернберг; Palmer, Bloody White Baron.

2231

Alioshin, Asian Odyssey, 167, 183–7. Бестселлером стала книга о бароне, написанная близко знавшим его поляком, профессором Омского университета: Ossendowski, Beasts, Men, and Gods.

2232

Торновский. События в Монголии-Халхе. С. 168–328 (на с. 208–213); Alioshin, Asian Odyssey, 231.

2233

Кузьмин. История барона Унгерна. С. 184–185.

2234

Юзефович. Самодержец пустыни. С. 3, 133–137.

2235

Кузьмин. История барона Унгерна. С. 410–413; Alioshin, Asian Odyssey, 229.

2236

Главным образом это произошло с подачи англофоба Чичерина, указывавшего, что в число народов Востока входят не только мусульмане, но и буддисты. Монголия и Тибет были потенциальными шипами в боку Британской Индии: Амур Санай. Ключи к востоку, в: Жизнь национальностей. 26.05.1919.

2237

См. о них с советской точки зрения: Северная Азия. 1928. № 2. С. 79–81.

2238

Baabar, Twentieth-Century Mongolia, 202; Рощин. Политическая история Монголии. С. 35–36.

2239

Murphy, Soviet Mongolia, 13–4.

2240

Rupen, Mongols of the Twentieth Century, I: 139; Шумяцкий. На заре освобождения Монголии, в: Правда. 26.07.1920.

2241

Baabar, Twentieth-Century Mongolia, 216; Rupen, Mongols of the Twentieth Century, I: 141, 155. Задним числом эта конференция была названа 1-м съездом партии.

2242

И. И. Ломакина. Комментарии, в: Першин. Барон Унгерн. С. 189–259 (на с. 176–177).

2243

Лепешинский. Революция на Дальнем Востоке. С. 429–432; Кузьмин. История барона Унгерна. С. 238.

2244

К монгольским силам во главе с Сухэ-Батором присоединилась многочисленная конница Константина Рокоссовского (г. р. 1896), командира Красной армии родом из Варшавы, но Рокоссовский был ранен и отправился в тыл: Рощин. Политическая история Монголии. С. 20–21; Кузьмин. История барона Унгерна. С. 244–245, 263.

2245

Правда. 9.07.1921. [Ленин. ПСС. Т. 44. С. 38. — Прим. науч. ред.]; Eudin and North, Soviet Russia and the East, 196–7. III конгресс Коминтерна проходил в Москве с 22 июня по 12 июля 1921 г. Сталин не вошел в число пяти советских представителей (Зиновьев, Бухарин, Радек, Ленин и Троцкий), избранных в исполком Коминтерна. Во время конгресса он отдыхал на юге.

2246

Morozova, Comintern and Revolution in Mongolia, 16 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 20. Л. 1–7).

2247

Alioshin, Asian Odyssey, 266.

2248

Кузьмин. История барона Унгерна. С. 287–288.

2249

Palmer, Bloody White Baron, 228 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 9427. Оп. 1. Д. 392. Л. 36). См. также: Кузьмин. Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 199–242 (РГВА. Ф. 16. Оп. 3. Д. 222. Л. 123–124об., 125, 1–19; Ф. 16. Оп. 1. Д. 37. Л. 128, 337, 333, 329; ГАРФ. Ф. 9427. Оп. 1. Д. 392. Л. 7–13, 47–60, 35–46); Советская Сибирь. 13.09.1921 (Иван Павлуновский, сибирская ЧК).

2250

Кузьмин. Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 198–199 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 195. Л. 1; Оп. 163. Д. 178. Л. 5; Оп. 163. Д. 180. Л. 3–3ob.). Москва, желая иметь гарантии, что не случится ничего непредвиденного, прислала в качестве прокурора Минея Губельмана, известного как Емельян Ярославский; он был евреем, хотя этот факт, судя по всему, никак не сказался на решении о том, кого назначать в судьи над бароном, известным своим оголтелым антисемитизмом, поскольку Ярославский происходил из Восточной Сибири (он был сыном ссыльного) и незадолго до этого был назначен секретарем ЦК.

2251

В настоящее время — Новосибирск. — Прим. науч. ред.

2252

Советская Сибирь. 16.09.1921, 17.09.1921, 18.09.1921, 20.09.1921; Дальневосточная правда. 25.09.1921; Кузьмин. Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 242–263; Кузьмин. История барона Унгерна. С. 294–304.

2253

Кузьмин. Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 263 (РГВА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 37. Л. 330).

2254

Misshima and Tomio, Japanese View of Outer Mongolia, 27.

2255

Nyamaa, Compilation of Some Documents, 7–8.

2256

Славинский. Советский Союз и Китай. С. 51–53 (АВП РФ. Ф. 08. Оп. 5. Пап. 3. Д. 17. Л. 1–2; Д. 18. Л. 4–5); Цзюн. Советская Россия и Китай. С. 54–55.

2257

Рощин. Политическая история Монголии. С. 37 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 152. Д. 9. Л. 12–14: Борис Шумяцкий — Чичерину, 12.08.1921); Кузьмин. Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 264 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 145. Л. 38: письмо Иоффе); Кузьмин. История барона Унгерна. С. 199. См. также: Murphy, Soviet Mongolia; Hammond, «Communist Takeover of Outer Mongolia».

2258

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 152. Д. 11. Л. 19–23.

2259

Чичерин, встретивший монголов с одобрением, писал Ленину, что монгольское «революционное правительство — козырной туз в наших руках. Его создание срывает планы Японии создать антиреволюционный фронт от Тихого океана до Каспийского моря. Благодаря дружественной Монголии наша граница становится совершенно безопасной»: Luzyanin, «Mongolia», 76.

2260

Рощин. Политическая история Монголии. С. 70 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 152. Д. 9. Л. 65); Baabar, Twentieth-Century Mongolia, 222 (ссылка на центральный архив иностранных дел, F-117, H/N-01); Morozova, Comintern and Revolution in Mongolia, 43 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 152. Д. 9. Л. 63–64).

2261

Лишь в начале января 1922 г., примерно два месяца спустя, до пекинского правительства начали доходить слухи о содержании советско-монгольского договора: Elleman, «Secret Sino-Soviet Negotiations».

2262

Большевистские функционеры понимали, что в Монголии не существует серьезных классовых различий, а высшие классы не настолько богаты, чтобы их стоило экспроприировать (как сообщал исследователь Иван Майский, участвовавший в советской экспедиции во Внешнюю Монголию): Майский. Современная Монголия. С. 127.

2263

Malle, Economic Organization of War Communism, 506–11.

2264

Lih, Bread and Authority; Нарский. Жизнь в катастрофе. С. 5.

2265

Ленин. ПСС. Т. 43. С. 18, 24; Т. 44. С. 159.

2266

Вайсберг. Деньги и цены. С. 10.

2267

Нэповские указы издавались до конца 1923 г.: была легализована частная деятельность в издательской сфере и в области кредитов, сбережений и займов, государственные предприятия было разрешено отдавать в аренду, и им же разрешалось вести дела с частными торговцами, которых презрительно называли нэпманами.

2268

Согласно указу от 17 октября 1921 г. о конфискациях и реквизициях требовалось, чтобы в случае любой конфискации составлялся протокол с указанием имен тех, чье имущество конфисковывалось, тех, кто производил конфискацию, и тех, кто принимал эти вещи для их хранения на складе, а также полный список конфискованного. Протокол был недействителен без подписей, включая подписи не менее двух понятых (обычно их роль играл кто-то из соседей). Кроме того, вводился принцип компенсации за реквизиции, а пользование конфискованным имуществом допускалось исключительно в контексте законной кары: Известия. 26.10.1921; Тимашев. Публично-правовое положение личности. Т. 1. С. 177–178. Авторы инструкций по исполнению этих указов пытались подвести черту под прежними практиками и положить конец бесплодным попыткам оспорить прежние законные права на проведение конфискаций. Однако в 1922 г. был издан новый указ о конфискациях, представлявший собой еще одну попытку подвести черту под ураганом революционных изъятий собственности 1917–1922 гг. и объявлявший тех, у кого оказались конфискованные вещи, их законными владельцами: Известия. 29.03.1922.

2269

Smith, «Stalin as Commissar for Nationality Affairs».

2270

VIII съезд РКП(б). С. 82.

2271

Рижский мирный договор (1921), положивший конец Польско-советской войне, подтверждал курс на создание федеративной структуры: в число сторон, подписавших договор, входили Белоруссия и Украина. Сталин в сотрудничестве с Александром Мясниковым (Мясникяном), обрусевшим армянским большевиком, сыграл заметную роль в «аннексии» Советской Социалистической Республики Белоруссии в Минске в декабре 1919 г. Прокламация об этом была издана на русском, польском, на идиш, но не на белорусском — языке крестьян: Известия. 18.12.1919; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 71–75.

2272

Способ совместного существования (лат.). — Прим. науч. ред.

2273

В октябре 1920 г. Сталин отмечал, что «Требование отделения окраин от России… должно быть исключено не только потому, что оно противоречит самой постановке вопроса об установлении союза между центром и окраинами, но, прежде всего, потому, что оно в корне противоречит интересам народных масс как центра, так и окраин»: Сочинения. Т. 4. С. 352.

2274

Мировой политики (нем.). — Прим. науч. ред.

2275

Ленин. ПСС. Т. 53. С. 189–190. Этими функционерами были Михаил Томский и Георгий Сафаров. Данный вопрос 13 сентября разбирался на политбюро, а через месяц произошла смена большевистской верхушки в Туркестане.

2276

Именно в этом контексте Каменев в 1922 г. издал толстый сборник своей публицистики «Между двумя революциями» (второе издание — в 1923 г.). Задним числом складывалось впечатление, что Каменев оказался победителем в знаменитых дебатах с Лениным в апреле 1917 г., когда вождь большевиков, вернувшись из изгнания, на Финляндском вокзале нападал на Каменева (и Сталина), выступавших против захвата власти на том основании, что «буржуазно-демократическая» революция продлится еще долго: Lih, «The Ironic Triumph of ‘Old Bolshevism’».

2277

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 299. Л. 55 [цит. в обратном переводе с англ.].

2278

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 68. Л. 47.

2279

Tucker, Stalin in Power, 45–9.

2280

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 223–227 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 315. Л. 252–253, 260).

2281

Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 117–127 (на с. 118–119); Carr, Bolshevik Revolution, III: 349–50.

2282

Сталин. О Ленине. Переиздано в: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 52–64 (на с. 61).

2283

Sering, Die Umwalzung der osteuropaischen Agrarverfassung, 5–6; Antsiferov, Russian Agriculture During the War, 382–3.

2284

Ленин. ПСС. Т. 34. С. 80. См. много других фанатичных высказываний Лени- на в: Getzler, «Lenin’s Conception» (ссылка на: ПСС. Т. 35. С. 268; Т. 38. С. 339). Вообще говоря, после того как в середине 1921 г. разразился голод и Ленин обратился за помощью к международному сообществу, он утверждал, что гражданская вой на «была навязана рабочим и крестьянам помещиками и капиталистами всех стран»: Lenin, Collected Works, 32: 502.

2285

Ленин. О временном революционном правительстве [май 1905 г.], в: Ленин. ПСС. Т. 10. С. 227–250; Седьмая (апрельская) всероссийская конференция РСДРП(б) [апрель 1917 г.], в: Ленин. ПСС. Т. 31. С. 339–381 (особенно с. 353–354). Поразительно, но Рабинович (снова) утверждает, что диктатура была навязана Ленину и большевикам, хотя сам же Рабинович снова и снова показывает, что в ответ на кризисы, нередко спровоцированные самими большевиками, они прибегали к арестам и обману (например, к подтасовке итогов голосований), неизменно стремясь оправдать их ссылками на «классовую вой ну» и борьбу с «контрреволюцией» (то есть со всеми, кто выступал против них). Rabinowitch, Bolsheviks in Power.

2286

Правда. 28.08.1919; ПСС. Т. 39. С. 158.

2287

Polan, Lenin and the End of Politics.

2288

Маркс тоже так и не создал своей собственной политической теории. Явным образом он никогда не признавал возможности существования соперничающих политических платформ, состязающихся на открытом политическом поле; когда же такие критики, как Михаил Бакунин, указывали на вероятные последствия такой позиции, Маркс лишь отмалчивался. Единственное, что имело для Маркса значение, было выражение «интересов» пролетариата, от имени которого он выступал вместе с Энгельсом; они осуждали других социалистов, претендовавших на иное выражение интересов пролетариата. Маркс никогда не рассматривал политику как законное занятие само по себе и тем более никогда не считал ее необходимостью.

2289

Ленин. ПСС. Т. 33. С. 109; Правда. 15.01.1919 (Осинский, левый коммунист). Находясь у власти, Ленин в сделанных им для самого себя заметках писал, что государство — «орудие пролетариата в его классовой борьбе. Особая дубинка, rien de plus!» [Больше ничего (фр.). — Прим. науч. ред.]. О диктатуре пролетариата, см. в: Ленинский сборник. Т. 3 (1925), переиздано в: Ленин. ПСС. Т. 39. С. 261–269 (на с. 262). Ленин так и не написал брошюру «О диктатуре пролетариата», для которой предназначались эти заметки.

2290

Carr, Bolshevik Revolution, I: 155 (ссылка на сотрудника наркомата юстиции).

2291

Polan, Lenin and the End of Politics, особенно p. 91–2.

2292

Вопросы истории КПСС. 1988. № 10. С. 6; см. также: Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 128.

2293

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 410.

2294

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 21. Л. 18; Д. 71. Л. 2; Оп. 3. Д. 174. Л. 5; Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 129, 130, 137; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 11. С. 47.

2295

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 240. Л. 1.

2296

Огонек. 1990. № 4. С. 6 (доктор Осипов). См. также: Ленин. ПСС. Т. 54. С. 203 (Ленин — Варге).

2297

Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 131–132 (Даркшевич). 6 марта Ленин сообщил коммунистической фракции на съезде профсоюза металлистов: «…моя болезнь <…> несколько месяцев не дает мне возможности непосредственно участвовать в политических делах» — тем самым разгласив государственную тайну. Ленин. ПСС. Т. 45. С. 6.

2298

Сахаров. Политическое завещание. С. 160 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 263. Л. 1; Д. 265. Л. 1–2), 162–167. Началось с того, что 22 августа 1921 г. Сталин был поставлен во главе отдела агитпропа; 13 сентября 1921 г. политбюро постановило, чтобы он три четверти своего времени уделял партийной работе, а четверть — Рабкрину. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 193. Л. 2; Д. 201. Л. 5–6. См. также: Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 181, 229–230.

2299

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 78. Л. 7; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 267; Сахаров. Политическое завещание. С. 170–171; Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 181. Измышления о том, что на должность генерального секретаря предлагались и другие кандидаты (Иван Смирнов, Ян Рудзутак, Михаил Фрунзе), см. в: Павлова. Сталинизм. С. 56. См. также: Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 173–174.

2300

Сахаров. Политическое завещание. С. 172–177.

2301

Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 181; Сахаров. Политическое завещание. С. 170–171 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 21. Л. 1–469); Сахаров. На распутье. С. 9596 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 78. Л. 2, 6–7 об.; ПСС. Т. 45. С. 139). У фамилий Молотова и Куйбышева Ленин приписал «секретарь». Среди этих 27 кандидатов Сталин в итоге занял десятое место с точки зрения того, сколько голосов было подано против него. Результаты выборов в новый ЦК на XI съезде были показательными: за Ленина — 477 голосов из 478; за Троцкого — столько же (такое случилось в последний раз); за Сталина — 463; за Каменева — 454, за Зиновьева — 448. Таким образом, мнение о том, что Каменев и Зиновьев имели в партии большее влияние, чем Сталин, неверно.

2302

XI съезд ВКП(б). С. 84–85, 143; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 122.

2303

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 241. Л. 2. В феврале 1922 г. своего «генерального секретаря» (Рудзутака) получил и Профинтерн (Интернационал профсоюзов). РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 361. Л. 15. Ленин выступил против требования Зиновьева перевести Коминтерн в Петроград, и назначение Куусинена (в Москве) стало компромиссом.

2304

Кто-то — судя по всему, Ленин — наложил вето на выдвинутое 3 апреля на пленуме ЦК предложение назначить постоянного председателя ЦК, которому бы подчинялся генеральный секретарь. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 78. Л. 2, 6.

2305

Через три дня после формального назначения Сталина генеральным секретарем Ленин заказал в кремлевской аптеке целую коробку немецкого сомнацетина и веронала. В. И. Ленин: неизвестные документы. С. 529 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 23036).

2306

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 412–3. Из планов отправить Ленина лечиться куда-нибудь в горы — на Кавказ или на Урал — ничего не вышло. В. И. Ленин: неизвестные документы. С. 379, 537; Ленинский сборник. Т. 36. С. 468–469; ПСС. Т. 54. С. 229–230; Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 133–134 (РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 3. Д. 20); ПСС. Т. 54. С. 241–242; Цвигун. В. И. Ленин и ВЧК [1987]. С. 536. Неожиданно вновь объявился старый кавказский бандит Камо (ТерПетросян), поклявшись охранять Ленина на Кавказе и оказывать ему услуги. Ленин. ПСС. Т. 54. С. 230–231.

2307

Клемперер сообщил корреспонденту New York Times, что Ленин «болен, но не очень серьезно», не раскрыв его диагноза. New York Times, 4.04.1922. Нарком здравоохранения писал в газете, что пули, предназначенные Ленину, были отравлены кураре — ядом, которым, как известно, смазывают свои стрелы американские индейцы и который убил бы Ленина еще в 1918 г., если бы это было правдой. Tumarkin, Lenin Lives!, 114 (ссылка на: Беднота. 22.04.1922 (Семашко)). Известия об «отравлении» Ленина, что бы ни было их источником — фиктивный диагноз Клемперера или ложные утверждения Семашко, — породили отголоски за границей: Руль. 26.03, 29.03, 13.06, 15.06, 18.06, 21.06, 19.07, 1.08, 2.08.1922.

2308

Правда. 28.04.1922.

2309

В записке Ленина поднимался вопрос об учреждении нескольких образцовых санаториев в пределах 600 верст от Москвы. К этому Ленин присовокупил как бы конспиративное («P. S. Секретно») указание организовать поставки продовольствия и транспорт в Зубалово, где у Сталина и Каменева имелись государственные дачи и где строилась дача для Ленина. Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 34 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 694. Л. 2). По некоторым сведениям, в Зубалово также находились дачи Каменева и Дзержинского.

2310

Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине [1956–1961]. Т. 2. С. 342 (Розанов В. Н. Записки врача.) [цит. в обратном переводе с англ.].

2311

В официальном жизнеописании Ленина удар датируется 25–27 мая: Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 349. См. также: Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине [1979]. Т. 3. С. 320; Молодая гвардия. 1924. № 2–3. На с. 113; Фотиева. Из жизни. С. 178–179; Огонек. 1990. № 4. С. 6; Ленин. ПСС. Т. 54. С. 203; Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 215; Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 130–136; Trotsky, My Life [1930], 475.

2312

Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 193.

2313

Например, в конце 1921 г. Ленин писал о Каменеве: «Бедняга, слабый, боязливый, запуганный» — притом что Ленин был достаточно высокого мнения о Каменеве и «больше любил» его, чем Зиновьева (как вспоминал Молотов). Pipes, Unknown Lenin, 138 (1.12.1921); Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 183. См. также: Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 61. В предисловии к сборнику своих сочинений Ленин включил материалы, убийственные для Зиновьева, и изъял их лишь в последний момент (Сталин настаивал на том, чтобы оставить их). Сахаров. Политическое завещание. С. 143–146.

2314

Личный секретариат Ленина в августе 1918 г. возглавила Лидия Фотиева; к 1920 г. он насчитывал семерых человек (включая Фотиеву): пятерых помощников и двух делопроизводителей. Среди подчиненных Фотиевой ключевую роль играли Гляссер и Володичева. В число других входили Н. С. Красина и Н. С. Лепешинская. Надя Аллилуева, жена Сталина, какое-то время отвечала за архив Ленина и наиболее секретные документы. Rigby, Lenin’s Government, 103–5; Колесник. Хроника жизни семьи Сталина. С. 28; Rosenfeldt, The «Special» World, I: 123. Горбунов (сменивший Бонч-Бруевича) остался управляющим делами Совнаркома и личным секретарем его председателя и при Рыкове.

2315

«Я плохо разбираюсь в людях, я не понимаю их», — якобы сказал Ленин одному из своих подчиненных, который отмечал, что Ленин «пытался советоваться со своими давними товарищами, Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной» (Яков Шатуновский, цит. по: Шатуновская. Жизнь в Кремле. С. 36–37 [цит. в обратном переводе с англ.]). «В обществе, где личные связи являлись составной частью социальной организации, отчужденность Ленина была в культурном смысле революционной»: Jowitt, New World Disorder, 7.

2316

Мальков. Записки. С. 150–152, 154, 181; Бонч-Бруевич. Три покушения на В. И. Ле-нина. С. 102; McNeal, Bride of the Revolution, 185–6. Именно во время этой передышки осенью 1918 г. Ленин под липами в Горках сочинил свой хлесткий ответ Каутскому.

2317

В те дни, когда не ожидалось гостей, семья ела в кухне. Дверь столовой вела в комнату Ленина, обстановку которой составляли письменный стол, стоявший перед окном — которое выходило на Сенатскую площадь, — еще один стол и небольшая кровать. Одним из немногих людей, которых в этой квартире приглашали к столу, была Вера Дридзо, секретарь Крупской. Дридзо. Надежда Константиновна Крупская.

2318

Здесенко. Горки Ленинские. С. 115, 144 (снимок Rolls-Royce, оборудованного гусеницами для езды по снегу).

2319

Троцкий, находясь в сговоре с Зиновьевым и Каменевым, впоследствии утверждал, что Ленин оказался в изоляции вследствие происков Сталина (и с этой трактовкой согласны многие историки). На самом же деле все условия, окружавшие пребывание Ленина в Горках, были единогласно утверждены политбюро, включая и Троцкого.

2320

В 1922 г. Сталин побывал в Горках 30 мая, 10 и 30 июля, 5, 9, 15, 19, 23 и 30 августа, и 12, 19 и 26 сентября. Ульянова. Об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину. С. 198; Ульянова. О Владимире Ильиче. № 4. С. 187. Каменев посетил Горки четыре раза: 14 июля, 3 и 27 августа и 13 сентября; Бухарин — тоже четыре раза: 16 июля, 20, 23 и 25 сентября; Зиновьев — два раза: 1 августа и 2 сентября. Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 200–201.

2321

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 46–53.

2322

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 183–187; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 411–2 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 136–137); Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 326.

2323

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 185.

2324

«Лукавите?» — сказал Ленин, по словам Марии Ульяновой. «Когда же вы видели, чтобы я лукавил», — якобы ответил на это Сталин. Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 197–198.

2325

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 198.

2326

Сахаров. Политическое завещание. С. 132–133; Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 121 (коллективное письмо политбюро от 31.12.1923); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 209. Л. 9–11 (пленум 1 января 1926 г.); М. И. Ульянова об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину, в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 196–199 (на с. 197); РГАСПИ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 398. Л. 1–8. Как вспоминал Емельян Ярославский, верный сторонник Сталина, Ленин «смертельно устал» от Троцкого и непрерывно ведущейся им публичной полемики по вопросам политики и доктрины. Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 189.

2327

Pipes, Unknown Lenin, 124 (13.03.1921).

2328

16 июня 1921 г. на политбюро был поставлен вопрос о том, чтобы отправить Троцкого на Украину в качестве наркома снабжения. Троцкий отказался выполнять решение политбюро, и это ускорило созыв пленума ЦК для обсуждения данного вопроса. Между тем Троцкий связался по телефону с Христианом Раковским, украинским партийным боссом, и тот якобы сказал ему, что все меры по завозу хлеба на Украину уже приняты. При этом документы, полученные Лениным, противоречили этой картине. Ленин и Троцкий с 16 по 23 июля несколько раз встречались для продолжительных дискуссий. 27 июля 1921 г. Ленин, в очередной раз приняв Троцкого, отступился. Между собой они пришли к известному компромиссу в отношении поведения Троцкого. Тот остался во главе советских вооруженных сил. Сахаров. Политическое завещание. С. 135–142 (ссылка на: Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 187; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 190. Л. 4; Вопросы истории. 1989. № 8. С. 138–139; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 11. С. 105–106; Ленинский сборник. Т. 39. С. 359; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 71. Л. 5, 24; Ф. 2. Оп. 1. Д. 200015. Л. 1–1 об., 5, 24–25; ПСС. Т. 54. С. 148).

2329

Чуев. Сто сорок бесеД с Молотовым. С. 193. См. также: Ulam, Stalin, 207–9; Service, Stalin, 189–90.

2330

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 357; Фотиева. Из жизни. С. 183–184. 13 июня 1922 г. Ленин, судя по всему, чувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы его перевели из флигеля в главный усадебный дом, но на следующий день он испытал спазм кровеносных сосудов в голове и сказал Кожевникову: «Вот история, так будет кондрашка». Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 353–354; Volkogonov, Lenin, 414. 18 июня в «Правде» был напечатан бюллетень, в котором сообщалось, что Ленин чувствует себя хорошо, но недоволен строгим режимом, предписанным ему врачами.

2331

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 198–200; Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 23–25.

2332

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 197–198; Волкогонов. Троцкий. Т. 2. С. 23.

2333

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2397. Л. 1.

2334

Ленин. ПСС. Т. 54. С. 273; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 359. Эта записка Сталину от 18 июля начинается с загадочной фразы: «Очень внимательно обдумал Ваш ответ и не согласился с Вами». Ее смысл остается не ясен.

2335

В. И. Ленин: неизвестные документы. С. 547; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 257 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 25996. Л. 1).

2336

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 416 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 23); Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 334. На данном заседании присутствовали Каменев, Троцкий, Сталин, Томский, Молотов, Зиновьев, Рыков, Радек, Бухарин и Чубарь.

2337

Микоян. На Северном Кавказе. С. 202. См. также: Правда. 6.08.1922.

2338

Фотиева. Из жизни. С. 285–286.

2339

В. И. Ленин: неизвестные документы. С. 548–549 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 26002); РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 275. Л. 4–6; XII съезд РКП(б). С. 198; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 816. Л. 37–43, 49. Каменев, стоявший во главе Моссовета и московской партийной организации, неформально уже являлся главным заместителем Ленина в правительстве. Rigby, Lenin’s Government, 201.

2340

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 275. Л. 4–6; Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 11.

2341

По мнению Волкогонова, Ленин ожидал и надеялся, что Троцкий ответит отказом, тем более что Ленин в данном случае предпочел не добиваться от политбюро соответствующего решения, которое бы вынудило применить в отношении Троцкого меры партийной дисциплины в случае его отказа. Волкогонов. Троцкий [1992]. Т. 2. С. 23–24. Сахаров, во всех прочих отношениях осторожный исследователь, тоже полагает, что Ленин ожидал от Троцкого отказа, хотя это мнение не подтверждается документами. Сахаров. На распутье. С. 98; Сахаров. Политическое завещание. С. 190–191.

2342

В. И. Ленин: неизвестные документы. С. 548–549; Pipes, Unknown Lenin, 171, 174 (факсимиле письма Ленина Сталину с пометками, p. 172–173); Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 464, 466–7.

2343

Deutscher, Prophet Unarmed, 30–1.

2344

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 312. Л. 4; Ф. 5. Оп. 2. Д. 275. Л. 4–6 [цит. в обратном переводе с англ.].

2345

Вскоре после этого Сталин публично объявил об отказе Троцкого на XII съезде: XII съезд РКП(б). С. 198.

2346

Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 134–136.

2347

Караганов. Ленин. Т. 1. С. 382; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 371.

2348

Ленин снизошел к просьбе фотографа П. А. Оцупа сделать по этому случаю групповой снимок для потомства, но лишь после того, как была исчерпана повестка дня. Караганов. Ленин. Т. 1. С. 400–402; Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 4. С. 446; Правда. 4.10.1922.

2349

Наумов. 1923 год. С. 36; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 257 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 1239. Л. 1); Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 24. На ответе Ленина нет даты; Наумов полагает, что он был сочинен после 2 октября 1922 г., когда Ленин вернулся в Москву.

2350

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 245–251; Известия. 1.11.1922; Фотиева. Из жизни. С. 231–232. 1 ноября 1922 г. в кремлевской квартире Ленина состоялась его встреча с триумвиратом: Сталиным (партийный аппарат), Каменевым (правительство) и Зиновьевым (Коминтерн). Ленинский сборник. Т. 29. С. 435; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 454.

2351

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 270. На официальных юбилейных торжествах в Большом театре Ленину в качестве подарка была преподнесена алюминиевая скульптура Маркса и Энгельса, сделанная на одном из московских заводов. Известия. 9.11.1922; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 466–467.

2352

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 278–294; Ленинский сборник. Т. 39. С. 440; Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине [1979]. Т. 5. С. 452, 459–461, 462–463, 468–469, 472473; Вопросы истории КПСС. № 9. С. 41–43.

2353

Павлюченков. Орден меченосцев. С. 195–196 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 1197. Л. 1); Ленин. ПСС. Т. 45. С. 30–39; Ленинский сборник. Т. 39. С. 440; Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине [1979]. Т. 4. С. 452–453; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 268–269 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1/С. Д. 13. Л. 8–9: Назаретян — Орджоникидзе, 27.11.1922).

2354

Червинская. Ленин у руля страны Советов. Т. 2. С. 240–241 (Б. М. Волин).

2355

Rosmer, Moscou sous Lenine, 231. См. также: Lewin, Lenin’s Last Struggle, 33–4.

2356

Правда. 21.11.1922; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 300–301; В. И. Ленин: неизвестные документы. С. 566–573 (полный текст выступления).

2357

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 457.

2358

Правда. 21.01.1927; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 509; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 463; Бессонова. Библиотека В. И. Ленина. С. 56; Фотиева. Из жизни. С. 240; Известия. 1.12.1922.

2359

Boffa, The Stalin Phenomenon.

2360

Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 381.

2361

Sering, Die Umwalzung der osteuropaischen Agrarverfassung, 5–6 (курсив добавлен).

2362

Чуев. Так говорил Каганович. С. 190–191; Чуев. Каганович. С. 263.

2363

Далее этот дипломат отмечал: «в этом году урожай выдался неважным и в целом далеко не оправдавшим ожиданий; не исключено даже, что оценки, сделанные пару месяцев назад, окажутся завышенными. Перспективы на следующий год не блестящие». Bourne and Watt, British Documents on Foreign Affairs, VII: 376 (без даты; датировка сделана исходя из контекста).

2364

Троцкий. Как могло это случиться? в: Троцкий. Что и как произошло. С. 25–36 (на с. 25); Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 185. См. также: Trotsky, My Life, 512. Юджин Лайонс, сочувствовавший Советам американский корреспондент левого толка, признавал за Сталиным только наличие «сомнительных талантов местечкового политика, произведенного едва ли не в гении», не понимая, что это очень лестный комплимент: Lyons, Stalin, 159.

2365

Е. А. Преображенский. Страница из его жизни, в: Правда. 18.03.1919. С. 2. См. также: Duval, «The Bolshevik Secretariat»; Duval, «Yakov M. Sverdlov».

2366

О различных запросах, поступавших в центр от партийных комитетов на местах, см.: Service, Bolshevik Party in Revolution, 277–95.

2367

18 марта 1919 г., в день, когда урна с прахом Свердлова была захоронена в Кремлевской стене, Ленин на митинге в гостинице «Метрополь» утверждал: «Та работа, которую он [Свердлов] делал один в области организации, выбора людей, назначения их на ответственные посты по всем разнообразным специальностям, — эта работа будет теперь под силу нам лишь в том случае, если на каждую из крупных отраслей, которыми единолично ведал тов. Свердлов, вы выдвинете целые группы людей, которые, идя по его стопам, сумели бы приблизиться к тому, что делал один человек». Ленин. ПСС. Т. 38. С. 79. См. также некролог Свердлова, написанный Лениным: Правда. 20.03.1919.

2368

По словам Троцкого, своим назначением Калинин был обязан именно ему: Троцкий. Портреты революционеров. С. 182 (Письмо Троцкого Луначарскому, 14.04.1926). Съезд Советов, собиравшийся раз в год, имел еще меньше полномочий, чем даже царская Дума. Самый проницательный анализ реальной структуры новой власти можно найти в: Vishniak, Le regime sovietiste. Теоретически Совет народных комиссаров был подотчетен ЦИКу Совета, который формально обладал правом назначать народных комиссаров и создавать наркоматы (ст. 35 конституции, принятой в июле 1918 г.). Народным комиссарам поручалось издавать декреты и распоряжения (ст. 37, 38), однако ЦИК должен был утверждать их; кроме того, Совнарком должен был еженедельно отчитываться перед ЦИК в своей деятельности (Авдеев. Революция 1917 года. Т. 6. С. 167). Однако на практике Совнарком работал как суверенный орган. Свердлов был прав, когда на заседании ЦИК однажды обмолвился, заметив, что Совнарком — не только исполнительный орган власти, как предполагалось вначале; это орган «и законодательный, исполнительный и административный». Заседание Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созыва. С. 66–77. Обязанности председателя ЦИК с 16 по 30 марта 1919 г. исполнял Михаил Владимирский.

2369

Стасова. Воспоминания. С. 161. См. также: Исбах. Товарищ Абсолют.

2370

16 октября 1919 г. Николай Осинский в письме Ленину предлагал сформировать «организационную диктатуру в составе трех членов Центрального комитета, наиболее известных организаторов», а именно Сталина, Крестинского и Леонида Серебрякова (но допуская при этом, что и Дзержинский может быть подходящей кандидатурой). РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1253. Л. 6 [цит. в обратном переводе с англ.]. Осинский о Свердлове на VIII съезде партии: VIII съезд РКП(б). С. 165. После того как Осинский выступил против Брестского мира, Ленин не допускал его назначения на высшие должности.

2371

Schapiro, Origin of the Communist Autocracy [1977], 266.

2372

Daniels, «The Secretariat», 33. Крестинский признавал свои недостатки: IX съезд РКП(б). С. 41.

2373

См., например, замечания Зиновьева на XI съезде партии: Правда. 2.04.1921.

2374

Несмотря на то что Ленин воспрепятствовал включению Крестинского в список кандидатов, 161 из 479 делегатов с правом голоса сами вписали его имя, что было уникальным случаем в партийных анналах: X съезд [1963]. С. 402. Крестинский лишился места и в политбюро (16 марта 1921 г.), после чего был отправлен послом в Германию. Ленин не страдал сентиментальностью: жена Крестинского, врач, первая оказала Ленину помощь после покушения в 1918 г.

2375

Никонов. Молотов. С. 517–518; Зеленов. Рождение партийной номенклатуры. С. 4. См. также: Ali, «Aspects of the RKP (b) Secretariat».

2376

В 1920 г. пропуска в секретариат получило только 82 859 человек: Известия ЦК. № 3 (39). 03.1922. На с. 55.

2377

Harris, «Stalin as General Secretary: The Appointment Process and the Nature of Stalin’s Power», 69 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 78. Л. 2); Правда. 2.04.1922 [Зиновьев]; Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. На с. 176.

2378

Ленин. ПСС. Т. 44. С. 392–393. Впоследствии Молотов вспоминал, что в 1921 г., когда он возглавил партийный секретариат, Ленин сказал ему: «вы должны как Секретарь ЦК заниматься политической работой, всю техническую работу — на замов и помощников». Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 181.

2379

Daniels, «Stalin’s Rise to Dictatorship»; Rosenfeldt, Knowledge and Power. См. также: Daniels, «The Secretariat»; Rigby, «Early Provincial Cliques»; Rosenfeldt, Stalin’s Special Departments; а также несправедливые в своих критических оценках рецензии Габора Риттерспорна (Russian History/Histoire Russe, 17/4 (1990), 468) и Дж. Арч Гетти (Russian Review, 50/3 (1991), 372–74).

2380

Иосиф Сталин: опыт характеристики (22.09.1939), в: Троцкий. Портреты революционеров. С. 46–60 (на с. 59), 351, прим. 35 (примечание Фельштинского, цитирующего записные книжки Троцкого за 1930 г.). Как писал Троцкий в другой работе, «Сталин овладел властью не благодаря своим личным свойствам, а благодаря безликой машине. И не он создал эту машину, а она создала его»: Trotsky, Stalin, xv.

2381

Авторханов. Технология власти. С. 5; McNeal, Stalin, 82.

2382

«В процессе возвышения Сталина на протяжении 1920-х гг. не было ничего „автоматического“, — справедливо отмечал в 1973 г. Такер. — Требовался исключительный талант, чтобы преодолевать опасные рифы большевистской политики с тем умением, которое он продемонстрировал в те годы»: Tucker, Stalin as Revolutionary, 392.

2383

С секретариатом Совнаркома отчасти перекрывался личный секретариат Ленина. С 1918 по 1922 г. он регистрировал все донесения о политических настроениях и все политические предложения вплоть до самых нелепых.

2384

31 марта 1920 г. Дзержинский предложил составить два списка партийных функционеров — алфавитный и по регионам, — и его предложение было немедленно принято: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 14. Л. 183.

2385

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 114. Л. 14.

2386

XII съезд РКП(б). С. 62–63, 180 (Виктор Ногин, член ревизионной комиссии на XII съезде партии). Ногин умер в мае 1924 г.

2387

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 262–263 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1/С. Д. 13. Л. 10).

2388

В данной главе среди прочих источников используются: Вся Москва (М.: Московский рабочий, 1923), и Вся Москва в кармане (М. — Л.: Госиздат, 1926).

2389

Сталин умолял Ленина освободить его то от тех, то от иных обязанностей, сетуя на перегруженность работой — имея на то некоторые основания, хотя он почти не показывался ни в рабоче-крестьянской инспекции, ни в наркомате по делам национальностей. Сталин отказался от обеих этих государственных должностей, чтобы полностью сосредоточиться на работе в партийном аппарате, хотя он оставил за собой кабинет в Кремле, в здании Сенатского дворца.

2390

Шарапов. Разрешение аграрного вопроса. С. 174.

2391

Такой большой относительной численности сельских коммунистов больше никогда не наблюдалось за всю историю советской власти: Rigby, Communist Party Membership, 135.

2392

Pethybridge, One Step Backwards. В 1924 г. в аграрной Смоленской губернии на каждые 10 тысяч сельских жителей трудоспособного возраста приходилось всего 16 коммунистов: Fainsod, Smolensk Under Soviet Rule, 44. В 1923 г. на партийном съезде Зиновьев откровенно констатировал, что коммунисты — городская партия: XII съезд РКП(б). С. 39.

2393

Pirani, Russian Revolution in Retreat, 155.

2394

Ibid., 101.

2395

«Меня встретил человек среднего роста…».

2396

Barmine, Vingt ans au service de l’U.R.S.S., 256–60.

2397

Ленин понимал, что «Политика ведется через людей»: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 122–123. По сути, это другая формулировка лозунга Сталина 1935 г. «кадры решают все».

2398

Шефов. Москва, Кремль, Ленин; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 230; Duranty, «Artist Finds Lenin at Work and Fit».

2399

Эти меблированные комнаты стали чем-то вроде отстойника: там же, на втором этаже, обосновался Калинин, глава ЦИК Совета, а также Алексей Рыков, заместитель председателя Совета народных комиссаров, хотя главным местом их службы оставался Сенатский дворец, в котором у них были кабинеты на том же этаже, что и у Ленина. В здании на Воздвиженке, 3, где находились архивы царского министерства иностранных дел, разместился советский государственный архив (впоследствии это здание было снесено при расширении Библиотеки им. Ленина), а частная клиника на Воздвиженке, 6 превратилась в кремлевскую больницу: Бармин. Соколы Троцкого. С. 155.

Меблированные комнаты, о которых идет речь, были построены в 1877 г. и носили название «Петергоф», а в 1902 г. они были надстроены четвертым этажом. Они были переименованы в 4-й Дом Советов. На Воздвиженке, 9 располагалось издательство ЦК, а здание № 10, построенное для Экономического общества офицеров Московского военного округа, впоследствии стало Военторгом; там же располагались Центральный комитет комсомола, издательское объединение «Молодая гвардия» и общежитие. Именно там, а не в гостинице «Люкс», в 1923–1937 гг. жил Бела Кун. Дальше по Воздвиженке стояли особняк Морозова и московское имение семейства Шереметевых, известное как Наугольный дом.

Воздвиженка проходит поперек Кремлевской стены, а Моховая — параллельно ей. В 1935 г. Воздвиженка была переименована в улицу Коминтерна.

2400

IX съезд РКП(б). С. 357, 610, прим. 118; Павлюченков. Россия нэповская. С. 61; Павлюченков. Орден меченосцев. С. 213–227. Впоследствии здание на Воздвиженке, 5 было передано Государственному музею архитектуры, который занимает его и по сей день.

2401

Berkman, Bolshevik Myth, 46, 36–7. Там же, на Воздвиженке, 5, размещался и Женотдел, известный под презрительным названием «Центро-Баба».

2402

В 1898 г. здание Казакова было надстроено третьим этажом. После того как Сталину, еще не ставшему генеральным секретарем, была поручена партийная работа, отнимавшая почти все его время, 26 сентября 1921 г. он обосновался со своим секретариатом на втором этаже здания в Трубниковском переулке, 19; по крайней мере на этот адрес поступала его корреспонденция. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4505. Л. 1, 3; Д. 1860. Л. 1–4.

2403

«…мы [партия] стали государством», — заявил один из делегатов на VIII съезде партии в 1919 г.: VIII съезд [1959]. С. 178 (Варлам Аванесов). «Всем известно, ни для кого не тайна, что фактическим руководителем Советской власти в России является ЦК партии», — указывал Зиновьев в своем докладе об итогах VIII съезда для ленинградского партийного аппарата: Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 187.

2404

Правительство Ленина, по сути, представляло собой кабинет, а не кабинетную систему, основанную на парламентском большинстве (как обстоит дело в случае Англии): Rigby, Lenin’s Government, 230.

2405

Rigby, Lenin’s Government, 176–86. Разумеется, существовали местные советы, но эти низовые органы в первую очередь занимались вербовкой новой политической элиты, многие представители которой, идя на повышение, покидали советы: Abrams, «Political Recruitment and Local Government». Наркомат местного самоуправления 20 марта 1918 г. был формально поглощен наркоматом внутренних дел; в то же время режим способствовал ликвидации таких местных органов самоуправления, как земства (созданные в 1860-е гг. в ходе российских Великих реформ, а впоследствии усилиями Временного правительства демократизированные и, на бумаге, резко разросшиеся): Gronsky, «The Zemstvo System».

2406

Как отмечал в марте 1920 г. на IX съезде партии Евгений Преображенский, некоторые делегаты «договаривались до того, что партию можно упразднить, раз есть советы, в которых коммунистическое большинство». Но Крестинский, в то время секретарь партии, предложил вместо этого упразднить советы в губерниях. IX съезд РКП(б). С. 68; Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 160.

2407

Известия ЦК КПСС. 1921. № 28 (5.03). С. 23–24; № 29. На с. 7; 1922. № 3 (39). С. 54. См. также: Schapiro, Communist Party, 250.

2408

Sakwa, Soviet Communists, 49–53, 191–3; Figes, A People’s Tragedy, 688.

2409

Rosenfeldt, The «Special» World. К 1924 г. численность центрального партийного аппарата выросла почти до 700 человек.

2410

Сытин. Из истории московских улиц [2000]. С. 70. Почему Китай-город получил такое название, никто точно не знает, но оно совершенно определенно не имеет никакого отношения к Китаю: Колодный. Китай-город. С. 5–16. В здании на Воздвиженке, 5 разместилась государственная плановая комиссия. Хорошо устроился и отдельный аппарат Московской партийной организации: после 25 сентября 1919 г., когда его здание в Леонтьевском переулке, 18 было разрушено бомбой, он переехал на Большую Дмитровку, 15а, где до революции находился богатый клуб с рестораном, выставочным и концертным залами, биллиардными и комнатами для игры в карты, славившийся своими художественными салонами. Московская организация размещалась на Большой Дмитровке до тех пор, пока Лазарь Каганович, секретарь ЦК, в 1930 г. в придачу к этому не стал московским партийным боссом и не выгнал со Старой площади, 6 наркомат труда с тем, чтобы быть поближе к центральному аппарату и Сталину (которым принадлежал дом № 4).

2411

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 192.

2412

Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 38–9.

2413

Логинов. Тени Сталина. С. 95. Власик диктовал свои воспоминания своей жене Марии, а их приемная дочь Надежда передала рукопись Георгию Эгнаташви- ли. Отец Эгнаташвили, Александр, работал при Власике начальником охраны члена политбюро Николая Шверника.

2414

Заседания политбюро обычно проходили по вторникам и четвергам, а Совет народных комиссаров собирался по средам.

2415

Lieven, «Russian Senior Officialdom»; Armstrong, «Tsarist and Soviet Elite Administrators». Некоторые функции царского секретариата отошли к Министерству императорского двора, которое заведовало имуществом императора (владения императора, крупнейшего землевладельца в России, назывались «кабинетскими землями»).

2416

Ремнев. Самодержавное правительство. С. 83 (ссылка на неопубликованные мемуары А. Н. Куломзина). Императорская канцелярия не только составляла сводки; ее функционеры переписывали и переделывали входящие и исходящие, доходя до того, что выкидывали те или иные аргументы с целью добиться плавности при изложении политической линии и составляя документы так, чтобы они были понятны для царя. Канцелярия нередко «ограждала» царя от докладов из губерний. Начальники отделений императорской канцелярии осуществляли окончательную правку законов, в то время как глава канцелярии контролировал назначения и заседал практически во всех особых комиссиях: Ремнев. Самодержавное правительство. С. 68–110; Шепелев. Чиновный мир России, XVIII — начало XX в. С. 47–55.

2417

Александр III пытался превратить свою канцелярию во что-то вроде личного сторожевого пса, надзирающего за бюрократическим аппаратом, но у него ничего не вышло. Министры осуждали и саботировали перемены, и самодержец так и не сумел взять в свои руки рычаги контроля над функционированием государства: Lieven, Russia’s Rulers, 286–7.

2418

Э. Х. Карр в своей 14-томной истории первых двенадцати лет революции изучает взаимоотношения между политической случайностью (диктатурой Сталина) и тем, что он считает первичным структурным детерминантом (российская отсталость). По мере того как читатель одолевает том за томом, русское прошлое производит на него все большее и большее впечатление, так же, как оно производило впечатление на многих революционеров из большевиков. Однако в последнем томе, вышедшем в 1978 г., Карр пересматривает свои взгляды, указывая, что упор на царизм, «не являясь ошибкой, в настоящее время представляется мне несколько чрезмерным»: Carr, Foundations of a Planned Economy, III/iii: viii.

2419

Ильин-Женевский. Накануне октября. С. 15–16; Rabinowitch, Bolsheviks Come to Power, 57–9.

2420

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 191–192.

2421

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 123. В то время как в партии необходима «самая суровая дисциплина», — подчеркивалось в 1919 г. на VIII съезде партии, — «Все дело распределения партийных работников находится в руках ЦК партии. Его решение обязательно для всех <…> Центральному комитету поручается вести самую решительную борьбу против всякого местничества, сепаратизма в этих вопросах». Центральный комитет присвоил себе право «систематически перемещать из одной отрасли работы в другую и из одного района в другой партийных работников в целях наиболее продуктивного использования их». VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 426–428; Коммунистическая партия Советского Союза. Т. 1. С. 444.

2422

С лета 1922 по осень 1923 г. были избраны 97 из 191 местных партийных секретарей; остальных «рекомендовала» или просто назначала Москва: Цакунов. В лабиринте. С. 93 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68. Д. 484. Л. 170–185); Rigby, «Early Provincial Cliques», 15–19.

2423

Согласно политическому заявлению, сделанному в 1922 г., «Центральный комитет считает своим долгом постоянное наблюдение за внутренними делами местных партийных организаций, пытаясь всеми способами устранить на местах трения и разногласия, известные как „склоки“». Известия ЦК. 03.1922. На с. 13 [цит. в обратном переводе с англ.]. Например, в апреле 1920 г. Центральный комитет Коммунистической партии Украины был в полном составе переведен в Россию: Равич-Черкасский. История Коммунистической партии. Приложение 12. См. также: Service, Bolshevik Party in Revolution.

2424

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 147. Л. 150; Справочник партийного работника. Вып. 3. С. 108, 118. О процессе централизации в Петрограде при Зиновьеве см.: McAuley, Bread and Justice, 145.

2425

Daniels, «The Secretariat»; Moore, Soviet Politics, 290. После проведенной осенью 1921 г. партийной чистки, третьей за три года, которая имела своей целью выявление карьеристов и «замаскированных» классовых врагов и привела к исключению чуть менее четверти из 659 тысяч членов партии (причем многие вышли из партии по собственному желанию), в 1922 г. состоялась перерегистрация оставшихся полумиллиона коммунистов; она представляла собой партийную «перепись», в ходе которой в центральном аппарате были собраны анкеты почти всех членов партии и кандидатов в члены: Справочник партийного работника. Вып. 3. С. 128–130; Service, Bolshevik Party in Revolution, 164; Гимпельсон. НЭП. С. 329 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 34. Д. 1. Л. 19); Известия ЦК РКП(б). 5.03.1921. В 1921 г. многие партийные комиссии приглашали беспартийную массу высказать свое мнение о конкретных коммунистах. В одной из военных частей московского гарнизона 400 беспартийных солдат выгнали с собрания 36 членов партии и сами решали, кого следует вычистить, хотя впоследствии их решения были аннулированы: Известия МК РКП(б). 1922. № 1. С. 6. Судя по всему, аппарат не успел составить списки всех членов партии к открытию XI съезда весной 1922 г.: Правда. 10.09.1921; Протоколы XI съезда. С. 52; Leonard Schapiro, Origin of the Communist Autocracy, 1977, 337–8; Гимпельсон. НЭП. С. 329 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 34. Д. 1. Л. 19); Известия ЦК РКП(б). 5.03.1921.

2426

Как докладывал Молотов в 1921 г. на XI съезде партии, комиссия в составе трех человек, отправленная в Самарскую губернию, выявила там «полное отсутствие партийной дисциплины» и падение численности местной парторганизации с 13 000 до 4500 человек (при полном замалчивании факта ужасающего голода), из-за чего Москва была вынуждена полностью заменить самарское партийное руководство своими назначенцами: XI съезд РКП(б). С. 57–58; Известия ЦК. 03.1922. На с. 35. Бесчисленные секретные циркуляры, один из которых датируется 30 ноября 1922 г., ссылались на «чрезвычайно распространенное взяточничество» среди функционеров, грозившее «развалом и разрушением аппарата пролетарского государства», и требовали назначить в каждом регионе лиц или комиссии, ответственные за борьбу с этим злом. Вина за взяточничество возлагалась на «общую нехватку культуры и экономическую отсталость страны». РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 100. Л. 234; Оп. 84. Д. 291а. Л. 282 [цит. в обратном переводе с англ.].

2427

Известия ЦК. № 42. 06.1922; № 43. 07.1922; № 9 (45). 09.1922; № 11–12.

2428

Harris, «Stalin as General Secretary». Отчасти вследствие резкого роста партии, отчасти вследствие текучки состав каждого партийного съезда лишь на 20–40 % совпадал с предыдущим. Из 106 делегатов VII съезда с решающим и совещательным голосом на VIII съезде присутствовало 38 %; из 442 делегатов VIII съезда на IX присутствовало 23 %; из 593 делегатов IX съезда на X съезд попало 22 %; из 1135 делегатов X съезда на XI побывало лишь 15 %; XI съезд своим составом совпадал со следующим на 36 %. Однако преемственность в ЦК была значительной, несмотря на то что и этот орган увеличился в размерах (с 23 полноправных членов и кандидатов в члены в 1918 г. до 46 в 1922 г.): Gill, Origins, 58, 61.

2429

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 370. Л. 2 [цит. в обратном переводе с англ.]; Павлюченков. Россия нэповская. С. 70 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 142. Л. 4).

2430

Merridale, Moscow Politics, 29.

2431

Известия ЦК РКП(б). 01.1924. № 1 (59). С. 64–67; 04.1924. № 4 (62). С. 41; 18.01.1926. № 1 (122). С. 22–24; Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 4. С. 186; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68. Д. 139. Л. 74; Rigby, «Origins of the Nomenklatura System», 241–54; Rigby, «Staffing USSR Incorporated»; Коржихина, Фигатнер. Советская номенклатура.

2432

XII съезд РКП(б). С. 704–705; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 69. Д. 259. Л. 101. Тем не менее аппарат ЦК перехватил инициативу по регистрации беспартийных государственных чиновников, не позволив ЦИКу Совета взять эту функцию на себя: Павлюченков. Россия нэповская. С. 69; Павлюченков. Орден меченосцев. С. 227–253. Вскоре номенклатурная система была принудительно распространена на все союзные республики: Daniels, «The Secretariat», 37–8; Rigby, «Staffing USSR Incorporated», 529–30. К 1924 г. номенклатурный список был разделен надвое: 3500 позиций вошло в список № 1, еще 1500 — в список № 2. Назначения на должности из списка № 1 производились политбюро и утверждались Центральным комитетом. РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 19. Д. 1. Л. 6–14.

2433

XII съезд РКП(б). С. 63.

2434

Полномочия местных партийных комитетов были прописаны на бумаге. В циркуляре ЦК, разосланном всем партийным организациям в ноябре 1922 г., указывалось, что местные организации не вправе менять суть каких-либо партийных циркуляров. Впрочем, как бы в знак признания того, что это случается, в циркуляре отмечалось, что любые предложения по внесению добавлений в циркуляры необходимо согласовывать с ЦК. Циркуляр был подписан Молотовым и Кагановичем: Павлова. Сталинизм. С. 73 (ссылка на: ПАНО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 238. Л. 32).

2435

Николаев. Чекисты (статья Велидова с биографией Ксенофонтова); Parrish, Soviet Security, 219–20. В конце 1924 или начале 1925 г. Ксенофонтов прислал рабочих, чтобы они после полуночи сделали ремонт в кабинете Сталина; Балашов, который в тот день был ночным дежурным, отказался впускать рабочих в кабинет Сталина, так как не получал никаких уведомлений. Ксенофонтов, позвонив ему, наорал на него по телефону; на следующий день Балашов доложил обо всем Сталину, и тот встал на его сторону. Ксенофонтов подал в отставку; Сталин не хотел отпускать его, но Ксенофонтов стоял на своем. Он перешел в наркомат социального обеспечения РСФСР. Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 191. 23 марта 1926 г. Ксенофонтов в 42-летнем возрасте умер в мучениях от рака желудка. В некрологе (Пролетарская революция. 1926. № 4. С. 232–234) он был назван «одним из создателей и организаторов ЧК», несмотря на трехлетнюю работу в аппарате ЦК.

2436

Псурцев. Развитие связи в СССР. Ленин очень широко пользовался телефоном; например, его предварительные директивы по переходу к нэпу политбюро получило от него по телефону: П. И. Макрушенко. Воплощение мечты, в: Промышленно- экономическая газета. 20.04.1958. С. 3. Вследствие недостаточных инвестиций телефонами помимо функционеров мало кто пользовался, но в то же время наркоматы и прочие официальные органы заводили у себя собственные телефонные сети, которые, таким образом, являлись закрытыми системами (именно поэтому на столах у советских должностных лиц стояло столько телефонов): Solnick, «Revolution, Reform, and the Soviet Telephone Network», 172–3; Lewis, «Communications Output in the USSR», на p. 413.

2437

Как утверждал Борис Бажанов, однажды он застал Сталина за прослушиванием телефонной сети; для этого в ящике его письменного стола у него находилось специальное устройство, присоединенное к телефонному проводу: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 39–41. Этот случай не упомянут в более ранней работе Бажанова: Bazhanov, Avec Stalin dans le Kremlin.

2438

В 1920-е гг. путешественники, попадавшие в СССР, были убеждены в том, что там все прослушивается — «Утверждалось, что в Москве говоривший по телефону мог с тем же успехом звонить прямо в ГПУ» — но, разумеется, в то время все телефонные разговоры в мире производились при помощи телефонистов: Lawton, The Russian Revolution, 282. См. также: Hullinger, Reforging of Russia, 114.

2439

В маленькой комнате между приемной Сталина и его кабинетом находился коммутатор, на котором посменно работали две телефонистки; в середине 1925 г. их сменили телохранители, заодно выполнявшие обязанности телефонистов. Число обычных телефонов на Старой площади быстро выросло примерно с 250 до 500: Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 192.

2440

Известия ЦК РКП(б). 18.09.1920; Павлова. Сталинизм. С. 46–47 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 171. Л. 2); Г. А. Курненков. Организация защиты информации в структурах РКП(б) — ВКП(б), 1918–1941 гг.: автореферат кандидатской диссертации. РГГУ, 2010; Анин. Радиоэлектронный шпионаж. С. 24–32. Шифровальным отделом с января 1921 г. по середину мая 1937 г. заведовал Бокий.

2441

Дачная коммуна Бокия находилась в поселке Кучино к востоку от Москвы; с ее членов взималось 10 % их месячного заработка. «Пьянки, как правило, сопровождались доходящими до дикости хулиганством и издевательством друг над другом: пьяным намазывали половые органы краской, горчицей, — вспоминала Евдокия Карцева, сотрудница советской внешней разведки. — Спящих же в пьяном виде часто „хоронили“ живыми <.> Все это делалось при поповском облачении, которое специально для „дачи“ было привезено из Соловков [Бокий был одним из основателей лагеря в Соловках]. Обычно двое-трое наряжались в это поповское платье, и начиналось пьяное богослужение. Пили ворованный из химической лаборатории спирт, выписываемый якобы для технических надобностей». www.solovki.ca; Шамбаров. Государство и революция. С. 592.

2442

Rosenfeldt, The «Special» World, I: 141–4.

2443

XII съезд РКП(б). С. 70, 71, 74.

2444

Павлова. Сталинизм. С. 90 (ссылка на: ПАНО. Ф. 5. Оп. 6. Д. 142. Л. 11).

2445

Павлова. Механизм политической власти. С. 63. В протоколе заседания политбюро от 8 ноября 1919 г. зафиксирована жалоба Сталина на то, что «к нашим врагам каким-то образом попадают некоторые сведения о заседаниях Центрального комитета, надо думать, в искаженном виде». Он предложил учредить процедуру, благодаря которой «лишь некоторые товарищи будут иметь возможность ознакомиться с протоколами». По его инициативе были приняты правила о том, кто имеет право на получение выдержек из протоколов политбюро, игравших роль директив или инструкций: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 37; Archives of the Soviet Communist Party and Soviet State: Catalog of Finding Aids and Documents (Hoover Institution Archives, 1995). 14 июня 1923 г. политбюро постановило стенографировать основные выступления и итоговые замечания по ключевым вопросам повестки дня с целью осведомления отсутствовавших: Адибеков. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б): повестки дня заседаний. Т. 1. С. 223. Тем не менее стенографические записи делались лишь изредка — судя по всему, по причине трудоемкости этой работы: заседания политбюро обычно сильно затягивались, а тексты выступлений следовало рассылать всем присутствовавшим для редактирования и одобрения. Становившиеся итогом этой работы машинописные «красные книги», называвшиеся так по их розовым обложкам, могли своим содержанием серьезно отличаться от оригинальных устных реплик, записанных от руки. 8 декабря 1923 г. политбюро приняло решение о том, что в его протоколах «ничего, кроме решений Политбюро, записываться не должно»: Источник. 1993. № 5–6. С. 88–95 (на с. 91).

2446

Дмитриевский. Советские портреты. С. 108–109. Дмитриевский, сотрудник советского посольства в Швеции, стал перебежчиком в 1930 г.

2447

«Меня встретил человек среднего роста…»

2448

Керженцев. Принципы организации. Помимо этого, Керженцев был драматургом и сторонником массового театра; в 1923–1925 гг. он работал в Рабкрине и писал брошюры о научной организации труда (тейлоризме), учете времени и правилах проведения заседаний: Научная организация труда (НОТ) и задача партии (Пг., 1923); Борьба за время (М., 1923); Организуй самого себя (М., 1923); Как вести собрание. 5-е изд. (М., 1923).

2449

Как отмечал один московский большевик, после успешного завершения переворота «некоторые товарищи никак не могли привыкнуть к мысли о том, что с подпольем наконец покончено». Собственно говоря, попытка удержать власть во враждебной стране и враждебном мире как будто бы влекла за собой не меньшую, чем прежде, необходимость в кличках и шифрованных сообщениях: Смидович. Выход из подполья в Москве. С. 177 [цит. в обратном переводе с англ.]. Смидович был председателем Московского военно-революционного комитета.

2450

В 1922 г. Ленин потребовал, чтобы трое секретарей ЦК точно указали и опубликовали в «Правде» свои приемные часы, чтобы должностные лица, рабочие, крестьяне и все прочие могли знать, в какое время их могут принять в секретариате. Тем самым было положено начало журналам регистрации посетителей, приходившим в кабинет к Сталину (первоначально они велись лишь в его кабинете на Воздвиженке, а затем на Старой площади, но не в его кремлевском кабинете). Впоследствии Сталин покончил с такой практикой приемных часов и принимал должностных лиц и всех прочих лишь тогда, когда сам вызывал их к себе.

2451

Pipes, Unknown Lenin, 74.

2452

В 1918 г. Знаменку переименовали в Краснознаменную улицу, но в обиходе сохранялось ее прежнее название. Дом № 23 к 1926 г. получил новый номер — 19.

2453

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 186. Л. 129, 108; Д. 171. Л. 232, 167; Оп. 112. Д. 474. Л. 11; Оп. 11. Д. 171. Л. 198; Оп. 68. Д. 49. Л. 116.

2454

5 августа 1921 г. Троцкий приказал политическому управлению Красной армии после победы в гражданской войне активизировать работу. Он посетил Хо- дынские лагеря и училище молодых командиров. Он призвал издавать более качественные газеты и организовать коллективные читки: «Среди красноармейцев из 36-й дивизии имеется немало украинцев. Многие из них провели значительное время в плену у польской буржуазии. В плену с ними ужасно обращались. Бывшие военнопленные чувствуют себя задетыми всякий раз, как встает вопрос об их пленении. Необходимо потратить 1–2–3 дня на изучение газетных материалов по этой теме». Он предложил найти журналиста, который мог бы опросить бывших пленных и отобрать самые удачные рассказы. При этом он предупреждал не забывать о форме, обуви и винтовках и обращать внимание на их потребности вместо того, чтобы кормить их фразерством и штампами. Троцкий стремился добиться того, чтобы воинская присяга приносилась должным образом, а не формально. Кроме того, Троцкий давал понять, что руководствуется ленинскими инструкциями, 23 ноября 1921 г., в разгар дискуссий, попросив Ленина предоставить ему свои труды на тему о военной доктрине (Л. 173). Днем раньше Троцкий приказал достать новейшие послевоенные уставы других стран, «прежде всего французские» (Л. 182). Он выразил желание, чтобы были написаны две основанные на фактах популярные книги — одна о Польше и другая о Румынии — с тем, чтобы использовать их как источник учебных материалов и для агитационной работы среди красноармейцев — и чтобы они были доступными. Он потребовал переименовать журнал «Военная наука и революция» в «Войну и революцию»: РГВА. Ф. 33 987. Оп. 1. Д. 448. Л. 84–86, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 17 [цит. в обратном переводе с англ.].

2455

XII съезд РКП(б). С. 59.

2456

Shanin, Awkward Class, 190–2.

2457

Зиберт. О большевистском воспитании [цит. в обратном переводе с англ.].

2458

Шпильрейн. Язык красноармейца. По политическим причинам режим не доверял сельским наставникам, которые были должны просвещать крестьян, так же, как им не доверял и царский режим, хотя и на основании иных политических соображений: Pethybridge, One Step Backwards, 79.

2459

Von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship, 271–9, 288.

2460

«Красной армии как организованной, обученной, политически воспитанной и обеспеченной мобилизационными запасами силы у нас в настоящее время нет, — отмечала в январе 1924 г. особая комиссия. — В настоящем своем виде Красная армия небоеспособна»: Берхин. Военная реформа. С. 60.

2461

Von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship, 183.

2462

Берхин. Военная реформа. С. 60.

2463

Harrison, Marooned in Moscow, 227; Leggett, The Cheka, 34, 165.

2464

О рано проявившемся у Сталина «живом интересе» к тайной полиции см.: Gerson, The Secret Police, 28.

2465

Оценка численности штата ЧК — дело непростое, отчасти вследствие того, как в этом учреждении был поставлен учет кадров. Первоначально в ЧК почти не велось делопроизводства — по словам мемуариста, «все делалось боевым образом, на ходу, записывали, когда приходилось»: Лацис. Отчет ВЧК за четыре года ее деятельности (20 декабря 1917 г. — 20 декабря 1921 г.) [для внутреннего пользования]. С. 13 (цит. по: В. К. Виноградов. История формирования архива ВЧК, в: Виноградов. Архив ВЧК. С. 5–50, на с. 5).

2466

Виноградов. Генрих Ягода. С. 295–305 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 138. Л. 176–9). Впрочем, не прошло много времени, как стали появляться бесчисленные меморандумы с требованием ликвидации бюрократизма и сокращения расходов. «Надо и у нас изгонять излишний пробег бумаг и сокращать штаты», — писал одному из своих заместителей Дзержинский (4.07.1921): В. К. Виноградов. История формирования архива ВЧК, в: Виноградов. Архив ВЧК. С. 9 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Д. 55. Л. 108–108 об).

2467

Леонов. Рождение советской империи. С. 298–300; Байгузин. Государственная безопасность России. С. 436.

2468

Правда. 22.02.1919 (Владимирская ЧК); Социалистический вестник. 21.09.1922 (Ставропольская ЧК).

2469

Как поэтично писал в изгнании Максим Горький, чекисты, «пробиваясь ко власти лисой, пользуются ею, как волки, и — будем надеяться! — издохнут, как собаки». Горький. Несвоевременные мысли. С. 174.

2470

В том же 1920 году Сталин сменил Бухарина в качестве представителя политбюро в коллегии ЧК — ее руководящем органе: Leggett, The Cheka, 132–45, 159, 165. По мнению Николая Крыленко, вплоть до ноября 1918 г. ЧК «существовала без каких бы то ни было положений и норм», не говоря уже о каком-либо надзоре над ней: Крыленко. Судоустройство РСФСР. С. 97.

2471

Rayfield, Stalin and His Hangmen, 67–8.

2472

Popoff, The Tcheka; Дмитриевский. Судьба России. С. 214. Бывшим сотрудникам царской полиции обычно отказывали в приеме на службу в ЧК, хотя мало кто из них этого добивался. Известно, что в ЧК служили трое сотрудников охранки: один работал в паспортном отделе, еще один помогал вербовать агентов в Париже, а третьим был главный специалист старого режима по шифрам, И. А. Зыбин, бывший глава царского криптографического департамента. Соболева. История шифровального дела. С. 417–419. С другой стороны, считается, что в царской прокуратуре служило 90 % персонала большевистской государственной контрольной комиссии: Remington, «Institution Building in Bolshevik Russia». В итоговом отчете о деятельности ГПУ за 1923–1924 гг., предназначенном для высшего руководства, отмечался ряд успехов в вербовке иностранных агентов царского времени: Источник. 1995. № 4. С. 72–80. В 1925 г. ОГПУ перевезло центральный архив охранки в Москву (считалось, что зарубежный архив, находившийся в Париже, утрачен, но на самом деле он обнаружился в Гуверов- ском институте в Стэнфорде). Вскоре после этого ОГПУ издало список лиц, числившихся в картотеке тайных агентов и осведомителей охранки, величина которого достигала почти 10 000 человек: Список секретных сотрудников, осведомителей, вспомогательных агентов быв. Охранных отделений и жандармских управлений: в 2 т. М., 1926–1929.

2473

Leggett, The Cheka, 190; Лацис. Чрезвычайные комиссии. С. 11.

2474

Капчинский. Госбезопасность изнутри. С. 256–257.

2475

В ответ на реплику одного из присутствующих о том, что он был посажен в тюрьму несмотря на доказательства его невиновности, Каменев пообещал, что «[московский] Совет займется случаями подобной несправедливости», и был за это освистан: Pirani, Russian Revolution in Retreat, 39 (ссылка на: ЦАМО. Ф. 180. Оп. 1. Д. 236. Л. 9, 11, 21, 28, 46–7).

2476

«т. Каменев! — писал Ленин (29.11.1921). — Я ближе к Вам, чем к Дзержинскому. Советую Вам не уступать и внести [предложение] в Политбюро»: ПСС. Т. 54. С. 39.

2477

Тем не менее еще одна особая комиссия (созданная 1 декабря 1921 г.), в состав которой входили Дзержинский, Каменев и нарком юстиции (в 1918–1928 гг.) Дмитрий Курский, зашла в тупик. Дзержинский, который обрабатывал Курского, предлагая выработать более четкие процедуры ареста, обыска и содержания под стражей, приказал своему новому первому заместителю Иосифу Уншлихту придумать, как добиться того, чего хотела ЧК, не раздражая Ленина: Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 339–340; Д. Б. Павлов. Большевистская диктатура. С. 54–55 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2558. Л. 50); Жордания. Большевизм. С. 71. Курский (г. р. 1874) впоследствии был назначен советским послом в Италии (1928–1932), а в декабре 1932 г. покончил с собой: Волошин. Дмитрий Иванович Курский; Дмитрий Иванович Курский: к 100-летию со дня рождения, в: Социалистическая законность. 1974. № 11. С. 48–49.

2478

С целью проведения реформы была создана еще одна комиссия, состоявшая из Сталина, Каменева и Курского — но на этот раз одним из ее членов был Уншлихт, который вел арьергардные бои за Дзержинского: Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 108–111. Дзержинский, безусловно, выступал за большее уважение к законности с тем, чтобы не дискредитировать ГПУ. См. его письмо (от 2.04.1923) бывшему секретарю Уншлихта (Андреевой) о том, что подозреваемых нельзя держать в тюрьме более двух недель, не предъявляя им обвинений: РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 49. Л. 117. В указе политбюро об упразднении ЧК указывалось, что «центр деятельности» нового учреждения должен быть «сосредоточен на постановке осведомления, внутренней информации и извлечении [то есть выявлении] всех контрреволюционных и антисоветских деяний во всех областях». Точная формулировка этой директивы была выработана комиссией по эсерам и меньшевикам, созданной политбюро в конце 1921 г.: Д. Б. Павлов. Большевистская диктатура. С. 53 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 59. Д. 16. Л. 1–2, 4).

2479

Высылка вместо расстрела. С. 11. В советских тюрьмах и лагерях уже в начале 1921 г. находилось более 2 тысяч меньшевиков: Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 400 (ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 138. Л. 100). Закавказская ЧК была преобразована в ГПУ в 1926 г. При этом уполномоченный центральной ЧК в Тифлисе стал уполномоченным ГПУ уже в 1922 г., а начальник Закавказской ЧК одновременно являлся уполномоченным ГПУ в Закавказье: Waxmonsky, «Police and Politics in Soviet Society», 126.

2480

Ленин. ПСС. Т. 44. С. 396–400 (письмо Д. И. Курскому). См. также: Павлюченков. Орден меченосцев. С. 131 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 50. Л. 64). По указанию Сталина письмо Ленина было опубликовано в «Большевике» от 15.01.1937. Политбюро уже 28 декабря 1921 г. одобрило предложение Дзержинского организовать публичный процесс над эсерами, хотя на фабрикацию дела ушло какое-то время: Цвигун. В. И. Ленин и ВЧК [1987]. С. 518.

2481

Argenbright, «Marking NEP’s Slippery Path»; Kuromiya, Freedom and Terror, 143. В апреле 1921 г., всего через несколько недель после такой уступки, как легализация частной торговли, Ивар Смилга предложил провести массовый процесс над инженерами-нефтяниками. Зимой 1921–1922 г. Ленин требовал от наркомата юстиции проведения показательных процессов над управляющими предприятий: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 155. Л. 4; Rees, State Control in Soviet Russia, 35.

2482

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 359.

2483

Pethybridge, One Step Backwards, 206.

2484

Ссылаясь не только на политическую необходимость, но и на принципы, Горький писал Рыкову (1 июля 1922 г.): «Если процесс эсеров окончится убийством — это будет преднамеренное убийство, преступное убийство! Я прошу Вас передать мое мнение Льву Троцкому и другим». Он назвал «безумным и преступным» это «уничтожение интеллектуальных сил в нашей неграмотной и некультурной стране». Показательно, что в его письме упомянут Троцкий, а не Сталин. Шпион. 1993. № 1. С. 36 (РЦХИДК. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2600. Л. 11). Еще в 1919 г. Ленин в ответ на критику со стороны Горького писал про «лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно»: Koenker, Revelations, 229–30 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 11164. Л. 1–6: письмо Ленина от 15.09.1919).

2485

Виноградов и др. Правоэсеровский политический процесс; Jansen, Show Trial; Морозов. Судебный процесс социалистов- революционеров; Shub, «The Trial of the SRs».

2486

Смертные приговоры эсерам были формально отменены лишь в январе 1924 г. Идею Каменева приписывал себе Троцкий: Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 211–212. 1 марта 1922 г. Менжинский из ГПУ приказал «направить все силы осведомителей на предотвращение объединения эсеровских группировок» и «срыв их попыток объединения» Сборник циркулярных писем ВЧК-ОГПУ. Т. 3. Ч. 1. С. 301 [цит. в обратном переводе с англ.]. ГПУ использовало в качестве референтов специалистов по социалистическим партиям, которые участвовали в кампаниях по их публичному очернению. Эту работу возглавлял крупный Секретно-оперативный отдел, но в репрессиях против социалистов, как и против анархистов, всего участвовало 6 из 10 отделов ГПУ.

2487

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях. С. 12.

2488

Gerson, The Secret Police, 222. В декабре 1922 г. на торжествах в Большом театре по случаю пятилетия советской тайной полиции Зиновьев отмечал, что за рубежом у пролетариев «слюнки текут» при упоминании аббревиатуры ВЧК — «Всероссийская чрезвычайная комиссия», — в то время как «буржуи трепещут, услышав эти три грозные буквы». Эти слова вызвали смех: Правда. 19.12.1922. С. 3.

2489

На причале конвоиры из ГПУ якобы снимали фуражки: Chamberlain, Lenin’s Private War, 139 (ссылка на: В. Угримова. С. 204). По иронии судьбы многие высланные пережили тех, кто их высылал.

2490

Robson, Solovki; Ascher, «The Solovki Prisoners»; Беляков. Лагерная система. С. 385391. Тремя другими лагерями особого назначения были Архангельский, Холмогорский и Пертоминский.

2491

Дзержинский предлагал, чтобы «На каждого интеллигента» — виновного по определению — было «заведено дело». Однако в целях надзора он разбивал интеллигенцию на группы: «Примерно: 1) беллетристы, 2) публицисты и политики; 3) экономисты (здесь необходимы подгруппы: а) финансисты, б) топливники, в) транспортники, г) торговля, д) кооперация и т. д.); 4) техники (здесь тоже подгруппы: 1) инженеры, 2) агрономы, 3) врачи, 4) генштабисты и т. д.); 5) профессора и преподаватели и т. д. и т. п.». И далее: «Каждая группа и подгруппа должна быть освещаема всесторонне компетентными товарищами, между которыми эти группы должны распределяться нашим отделом. Сведения должны проверяться с разных сторон, так, чтобы наше заключение было безошибочно и бесповоротно, чего до сих пор не было из-за спешности и односторонности освещения». Платова. Жизнь студенчества России. С. 134. Уншлихт в качестве одного из своих последних шагов в должности первого заместителя председателя ГПУ писал в партийный секретариат (17.03.1923) о необходимости «Усилить тенденции расколов и расхождений в рядах враждебных нам партий» — имея в виду социалистов-небольшевиков: Д. Б. Павлов. Большевистская диктатура. С. 6 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 59. Д. 14. Л. 38). Об Уншлихте см. также: Weiner, «Dzerzhinskii and the Gerd Case».

2492

Измозик. Глаза и уши режима. С. 115 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 306. Л. 156).

2493

С. А. Красильников. Политбюро, ГПУ и интеллигенция в 1922–1923 гг., в: Интеллигенция, общество, власть. С. 53. В партии тоже был создан «информационный отдел», с 1924 г. (в рамках борьбы с Троцким) постоянно укреплявшийся, но он собирал сведения не только о партийных ячейках, но и о рабочих, крестьянах, промышленности, сельском хозяйстве, национальных меньшинствах и регионах: КПСС в резолюциях [1984]. Т. 3. С. 159. Собственно говоря, в надзоре и составлении сводок о настроениях населения участвовали почти все организации, от Красной армии до комсомола.

2494

Составлением «сводок» по армии и флоту занималось и Временное правительство, а после него — петроградские большевики, стремившиеся отслеживать настроения солдат и рабочих. Более того, через несколько дней после переворота петроградские большевики разослали в региональные партийные группировки анкету об отношении масс к «захвату власти»: Измозик. Глаза и уши режима. С. 50. Во время Первой мировой войны перлюстрация почты существовала в Великобритании и Германии наряду с цензурой и пропагандой. К 1918 г. в Англии на душу населения насчитывалось столько же цензоров, как и в Советском Союзе в 1920-е гг.: Holquist, «Information is the Alpha and Omega», 422, 440. Кроме того, англичане старались не просто фиксировать, но и формировать настроения в траншеях: Englander, «Military Intelligence». Французская и германская армия в этом отношении не отличались от британской: Becker, The Great War, 217–9.

2495

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 176, 196; Сахаров. Политическое завещание. С. 131, 142–143.

2496

Это здание также числилось под № 5/21. Площадь перед наркоматом впоследствии была переименована в память о полиглоте Вацлаве Воровском, литературном критике и советском дипломате, убитом в 1923 г. в Швейцарии антисоветски настроенным эмигрантом, эвакуировавшимся из Крыма вместе с белыми силами барона Врангеля. Швейцарский суд оправдал убийцу, расценив его деяние как законный акт возмездия советскому режиму за его зверства: Чистяков. Убить за Россию! Знаменитая улица Крещатик в центре Киева в 1923–1937 гг. тоже носила имя Воровского.

2497

Лядов. История российского протокола. С. 216–222.

2498

Besedovskii, Revelations of a Soviet Diplomat, 78–9.

2499

Magerovsky, «The People’s Commissariat», I: 246–53. Согласно советскому источнику, весь штат наркомата в январе 1924 г. составлял 1066 человек: Десять лет советской дипломатии.

2500

Uldricks, Diplomacy and Ideology, 97–115.

2501

Нерусских представителей Коминтерна, на партийном жаргоне именовавшихся «лучшими представителями рабочего класса», частным образом называли «лучшими друзьями русской партии»: Jacobson, When the Soviet Union Entered, 39 (ссылка на письмо Куусинена Герберту Дрозу от 5.02.1923: archives de Jules Humbert Droz, I: 143).

2502

Von Mayenburg, Hotel Lux [1978]. Баронесса Рут фон Майенбург работала на советскую военную разведку. См. также: Vaksberg, Hotel Lux; Von Mayenburg, Hotel Lux [1991]. В 1933 г. изначально четырехэтажное здание было надстроено еще двумя этажами, после чего в гостинице стало насчитываться уже 300 номеров, в которых жили должностные лица и изгнанники из стран, в которых коммунизм был запрещен. (А само здание, ранее числившееся по адресу Тверская, 36, получило адрес ул. Горького, 10.)

2503

Чтобы попасть в «Люкс», нужно было оставить на входе удостоверение личности и заполнить две анкеты; всем посетителям следовало удалиться до полуночи: Kennel, «The New Innocents Abroad», 15.

2504

Kuusinen, Rings of Destiny, 44. Помимо Куусинена, во главе Коминтерна стоял Осип Таршис, известный как Пятницкий (г. р. 1882), литовский еврей и бывший плотник, а впоследствии — Дмитрий Мануильский (г. р. 1883), сын православного священника из украинского села, первый секретарь Коммунистической партии Украины и верный сторонник Сталина.

2505

См.: Хеймо, Тивель. 10 лет Коминтерна. (Старый особняк Берга в феврале 1924 г. был отдан посольству Италии после восстановления дипломатических отношений с этой страной.) Библиотека и архив Коминтерна находились в подвале, где в так называемой клубной комнате проходили и собрания. «Высидеть несколько бесконечных часов на узких скамьях, особенно после восьмичасового рабочего дня, когда все устали, было нешуточным делом, — отмечала жена Куусинена, Айно. — Особенно страдали иностранцы, не понимавшие русского, которые с трудом прятали зевки. Но никто не осмеливался протестовать и даже упоминать о том, что члены Исполнительного комитета никогда не появлялись на этих собраниях»: Kuusinen, Rings of Destiny, 55. Библиотекой заведовал Аллан Валлениус, финн, окончивший библиотечные курсы при Нью-Йоркской публичной библиотеке; архивистом был Борис Рейнштейн.

2506

Krivitsky, In Stalin’s Secret Service, 47.

2507

Kuusinen, Rings of Destiny, 39, 41, 59–60. Помимо Пятницкого, в отделе международных отношений до того, как перейти во внешнюю разведку, работал Меер Трилиссер.

2508

«Диктатура Языкочешущих над Работающими». Последняя служебная записка Чичерина, в: Источник. 1995. № 6. С. 108–110; Kennan, Russia and the West, 177.

2509

Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 76 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 164. Л. 2). То, что запрет на нелегальную деятельность персонала посольств нарушался, было продемонстрировано двумя годами позже, когда политбюро запретило советским дипломатам распространять революционную литературу — если они не получали на это специального разрешения (от Чичерина): РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24. Л. 539; Ф. 17. Оп. 3. Д. 158. Л. 2, Д. 173. Л. 2; Drachkovitch and Lazitch, Lenin and the Comintern, 534. Коминтерн все же отобрал у наркомата иностранных дел такую его функцию, как финансирование зарубежных коммунистических партий, и, к радости Зиновьева, начал создавать свою собственную сеть международных курьеров: Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 25–26; Carr, Bolshevik Revolution, III: 67.

2510

И далее: «С точки зрения Москвы политики-некоммунисты были не способны на добро по самой своей природе»: Kennan, Russia and the West, 181–5.

2511

Carr, Bolshevik Revolution, III: 67–8; Jacobson, When the Soviet Union Entered.

2512

Правда. 18.12.1921; Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 118–120.

2513

Советы, вступая в переговоры, понимали, что покупка товаров в капиталистических странах пойдет на благо экономикам и важным слоям населения в этих странах, к которым они могут апеллировать: Kennan, Russia and the West, 189–95.

2514

Правда. 29.10.1921.

2515

Orde, British Policy; Maier, Recasting Bourgeois Europe. О советском участии: Генуэзская конференция: Материалы и документы. М.: НКИД, 1922; Иоффе. Генуэзская конференция; Любимов, Эрлих. Генуэзская конференция.

2516

Degras, Soviet Documents on Foreign Policy, I: 270–2, 287–8. Когда Россия в одностороннем порядке заявила, что может выступать на Генуэзской конференции от имени всех шести Советских Социалистических Республик, руководителей Украины охватила ярость (новый союзный договор был подписан лишь в конце года).

2517

АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 306. Л. 8–9, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 23: записка Молотову из ЧК, 23.01.1922. На конференцию не явился никто из главных большевиков. В донесении ЧК в качестве возможной цели упоминался также Георгий Чичерин, глава советской делегации, в состав которой вошли также Максим Литвинов, Адольф Иоффе, Христиан Раковский, Леонид Красин, Вацлав Воровский, Ян Рудзутак (на тот момент 32-летний) и Александр Бекзадян (нарком иностранных дел Армении).

2518

Ленин. В. М. Молотову для членов политбюро ЦК РКП(б), в: Ленин. ПСС. Т. 54. С. 136–137.

2519

В характерной для него манере Ленин добавлял: «Конечно, писать этого нельзя даже в секретных бумагах». Pipes, Unknown Lenin, 144–5. Помимо этого, Чичерин получил от Ленина строгий приказ ничего не говорить о неизбежности новой империалистической войны, крахе капитализма и пр.: Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, III/i: 120.

2520

White, Origins of Detente; Fink, The Genoa Conference.

2521

В Англии непримиримые антибольшевики лорд Керзон и Уинстон Черчилль выступали против инициативы Ллойд-Джорджа, однако Ленин видел в Ллойд- Джордже острие копья британского империализма: DBFP, VIII: 280–306. См. также: O’Connor, Engineer of Revolution; Хромов. Леонид Красин. С. 64–82.

2522

О Генуе см.: Ernest Hemingway, «Russian Girls at Genoa», Toronto Daily Star, 13.04.1922, перепечатано в: Hemingway By- Line: 75 Articles and Dispacthes of Four Decades (London: Penguin, 1968), 46–7. См. также: Eastman, Love and Revolution, 285–90; Degras, Soviet Documents on Foreign Policy, I: 298–301 (речь Чичерина). В реальности поводом к советско-германским двусторонним переговорам стал вопрос о репатриации русских военнопленных: Williams, «Russian War Prisoners»; Shapiro, Soviet Treaty Series, I: 40–1. Репатриация проходила под контролем Густава Хильгера, обучавшегося в России и в Германии и в 1919 г. вернувшегося в 24-летнем возрасте в советскую Россию в качестве инженера-машиностроителя: Hilger and Meyer, Incompatible Allies, 25. На родину вернулись далеко не все; к 1921 г. в Европе насчитывалось около 500 000 русских эмигрантов.

2523

Peter Kruger, «A Rainy Day, April 16, 1922: The Rapallo Treaty and the Cloudy Perspective for German Foreign Policy», in Fink, Genoa, Rapallo, and European Reconstruction, 49–64.

2524

Kennan, Russia and the West, 198–21; Fink, Genoa Conference. См. также: White, Origins of Detente.

2525

Документы внешней политики. Т. 5. С. 226 (Литвинов).

2526

Известия. 10.05.1922; Сборник действующих договоров и соглашений. Т. 3. С. 36–38. Кроме того, Ленин позаботился и о том, чтобы заключить отдельный договор с Италией с целью посеять разногласия между великими державами, но после того, как этот договор был подписан (в мае 1922 г.), он отказался его ратифицировать.

2527

6 декабря 1920 г. Ленин заявил московским партийным активистам: «Германия должна искать союзника против всемирного империализма, будучи сама империалистической, но будучи задавленной. Вот положение, которое мы должны использовать». Доклад о концессиях, в: Ленин. ПСС. Т. 42. С. 55–78 (на с. 68).

2528

Сандомирский. Материалы Генуэзской конференции. С. 327–328; Eudin and Fisher, Soviet Russia and the West, 202 (Чичерин — Барту, 29.04.1922).

2529

Горлов. Совершенно секретно, Москва — Берлин, 1920–1933; Muller, Das Tor zur Welt- macht; Zeidler, Reichswehr und Rote Armee [1993]; Erickson, Soviet High Command [1962], 247–82. 19 августа 1922 г. Крестинский, назначенный советским послом в Берлин, отправил Троцкому письмо (его копию получил Сталин) с просьбой прислать в Берлин военную фигуру ранга Фрунзе или Тухачевского: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 755. Л. 1. В ноябре 1922 г., выступая с речью на конгрессе Коминтерна, Бухарин объяснил, что пролетарское государство может заключать военные союзы с буржуазными великими державами, так же, как оно может брать у них займы: IV Всемирный конгресс. С. 195–196; Eudin and Fisher, Soviet Union and the West, 209–10.

2530

White, Origins of Detente, 181.

2531

Jacobson, When the Soviet Union Entered, 90–98 (на p. 98).

2532

Начиная с апреля 1922 г. Германия потратила небольшое состояние на то, чтобы возложить вину за Первую мировую войну на Пуанкаре и Францию (предполагалось, что Франция стремилась к отмщению за утрату Эльзаса и Лотарингии в 1870 г.), и советские власти с готовностью присоединились к этому пропагандистскому блицкригу, стремясь еще сильнее дискредитировать Николая II путем изображения войны детищем франко-российской агрессии: Keiger, Raymond Poincare, 288–91; Mombauer, Origins of the First World War, 200.

2533

Fisher, Famine, 300; Голод 1921–1922; Лубны-Герцык. Движение населения на территории СССР; Adamets, Guerre civile et famine en Russie. «Правда» (30.06.1921) одной из первых предупреждала о катастрофе. Наркомат продовольствия прогнозировал катастрофическое сокращение поставок хлеба до величины менее 4,3 млн тонн (в 1920 г. было заготовлено 5,4 млн тонн); в реальности продовольственный налог дал стране около 2,7 млн тонн хлеба: Пять лет власти Советов. С. 373; Генкина. Переход. С. 302. По оценке, сделанной в 1928 г. иностранным экспертом, с 1916 по 1924 г. в России от эпидемий умерло от 8 до 10 млн человек: Grant, Medical Review of Soviet Russia, 15.

2534

Fisher, Famine, 96. См. также: Pethybridge, One Step Backwards, 91–119. Фритьоф Нансен, норвежский координатор кампании по помощи голодающим, оценивал число страдающих от сильного голода цифрой от 20–30 млн человек (сентябрь 1921 г.) до 50 млн (1922): League of Nations, Records of the… Assembly, II: 545, III: 59. См. также: Graziosi, «State and Peasants», 65–117 (на p. 100).

2535

Венер, Петров. Голод 1921–1922 гг. С. 223 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1065. Оп. 1. Д. 86. Л. 12). Кое-кто наживался на кризисе: в 1922 г. охранник одного скорого поезда, отбивавшийся от пассажиров, пытавшихся прорваться в вагоны, набил целое купе, а также туалет, мешками с солью, игравшей роль валюты в меновой торговле, а его жена торговала ею на всех остановках — «за гуся столько-то фунтов соли, за молочного поросенка столько-то» — после чего соль могла быть перепродана с астрономической накруткой в пострадавших от голода районах, по которым ехал поезд: Mackenzie, Russia Before Dawn, 229.

2536

Логачев. «В хлебном районе Западной Сибири»: от продразверстки к голоду. С. 36–43.

2537

Бейсембаев. Ленин и Казахстан. С. 325–326.

2538

Дзержинский. Феликс Дзержинский: дневник заключенного. С. 229–230; Тишков. Дзержинский [1976].C. 335–338; Барташевич. Москва ждет. хлеба. С. 34–37; Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 368–369.

2539

Берелович, Данилов. Советская деревня. Т. 1. С. 572–574 (ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 461. Л. 69–76).

2540

Edmondson, «The Politics of Hunger». Как удачно резюмировал один историк, «Вместо того чтобы помогать городам, миллионы крестьян сами стали объектом помощи»: Siegelbaum, Soviet State and Society, 89.

2541

Patenaude, Big Show in Bololand; Итоги Последгол с 15/X-1922 г. 1/VIII-1923 г. (М.: Центральная комиссия помощи голодающим, 1923). С. 65. ARA доставила 784 000. тонн продовольственной помощи. Общий импорт продовольствия, включая зарубежные закупки, превышал 2 млн тонн: Fisher, Famine, 298 (прим.), 554.

2542

Цит. по: Страна и мир. 1992. № 2. С. 21. Большим подспорьем для ARA стало безжалостное обращение большевистского режима с железнодорожниками и прочими. Эшелоны с зерном, направлявшиеся в голодающие районы, охранялись красноармейцами (солдатам полагался определенный паек, но если эшелоны задерживались в пути, по прибытии к месту назначения многие солдаты сами были полумертвыми от голода): Fisher, Famine, 181, 191.

2543

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 122, 127. Т. 50. С. 187, 388–389; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 8. С. 366. Т. 9. С. 509; McNeal, Stalin, 48; Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 23.

2544

Большевики полагали, что ARA в первую очередь стремится накормить «классовых врагов» режима. На самом же деле Гувер приказал сотрудникам ARA даже не заводить разговоров на политические темы, не говоря уже о политикоорганизационной работе, полагая, что поданный ARA пример эффективности вдохновит русский народ на свержение большевизма. Некоторые наблюдатели задавались вопросом о том, не начался ли этот процесс на самом деле. Борис Бахметьев, посол Временного правительства в США, 28 мая 1923 г. в письме Екатерине Кусковой, находившейся с ним в доверительных отношениях, описывал свою беседу с Гувером. «Недавно он очень убедительно поведал мне, что, по его мнению, накопление излишков у крестьян приведет к их конфронтации с существующей системой большевистской власти, — писал Бахметьев. — Агенты [ARA] отправляли Гуверу верные известия о давлении этих излишков на цены и о естественном распространении среди крестьян идеи о том, что они должны доставлять это зерно на рынок и продавать его по как можно более высоким ценам. В результате расширения масштабов этого явления, то есть роста излишков зерна, землевладельцы, естественно, пожелают продавать эти излишки по максимальным ценам, а максимальная цена свидетельствует о наличии условий свободной мировой торговли. Думаю, что Гувер прав и что враждебность, вызванная этим естественным и непреодолимым инстинктом получения наивысшей цены за хлеб, станет одним из самых сильных и несокрушимых врагов большевистской системы»: Pavel Nikolaevich Miliukov Papers, ca. 1879–1970, Columbia Unviersity, box 1. См. также: Budnitskii, «Boris Bakhmeteff’s Intellectual Legacy»; Engerman, Modernization, 116.

2545

Чтобы нэп встал на ноги, потребовалось какое-то время. Сам этот термин стал использоваться лишь спустя два месяца после поворота к новой политике. На Украине внедрение нэпа задерживалось; в Сибири изначально лишь несколько округов перешли с продразверстки на продналог: Известия. 23.03.1921; Ленин. ПСС. Т. 43. С. 62; Правда. 21.03.1921; Chamberlin, Russian Revolution, II: 502–3; A. M. Bol’shakov, «The Countryside 1917–1924,» in Smith, Russian Peasant, 48. Один партийный функционер из провинции призывал взимать налоги «как на войне, в полном смысле этого слова». Цит. по: Radkey, Unknown Civil War, 366–7. Нередко сбором налогов в эпоху нэпа занимались те же люди, которые ранее осуществляли реквизиции с оружием в руках: Гимпельсон. Советские управленцы.

2546

Carr, Bolshevik Revolution, II: 289, 295–6.

2547

Atkinson, End of the Russian Land Commune, 235.

2548

В 1928 г. Алексей Щусев спроектировал новое огромное здание наркомата земледелия в конструктивистском стиле — дом № 1 по Орликову переулку. В том же году Смирнов был отправлен в отставку, а на следующий год был создан наркомат земледелия СССР. Строительство шедевра Щусева было завершено в 1933 г.

2549

Heinzen, Inventing a Soviet Countryside, 104–35.

2550

К 1927 г. в наркомате земледелия трудился каждый пятый из служащих советских наркоматов: Heinzen, Inventing a Soviet Countryside, 93–4; Государственный аппарат СССР. С. 16, 104–105. Четвертым по величине был наркомат статистики (Центральное статистическое управление).

2551

Но даже тогда ни один наркомат не получал требуемого ему финансирования в полном объеме: в 1919 г. военный наркомат получал всего 37 % от запрашиваемых им средств. Malle, Economic Organization of War Communism, 172–82. Краску для печати денег приходилось покупать за границей за золото.

2552

В начале 1918 г. за 1 фунт стерлингов давали 45 рублей; год спустя его курс составлял уже 400 рублей, а к середине 1920 г., когда 1 фунт стоил 10 000 рублей, вырос в 222 раза; курс немецкой марки относительно рубля за тот же период вырос от 1:1 примерно до 100:1. К осени 1921 г., после перехода к нэпу, черный рынок валюты работал вовсю, хотя такие операции были формально легализованы лишь в апреле 1922 г.: Feitelberg, Das Papiergeldwesen, 50.

2553

Алямкин, Баранов. История денежного обращения. С. 194–195.

2554

Katsenellenbaum, Russian Currency, 10.

2555

Преображенский. Бумажные деньги. С. 4. См. также: Arnold, Banks, Credit, and Money, 95–6; Feldman, The Great Disorder; Fergusson, When Money Dies.

2556

Г. Я. Сокольников. Автобиография, в: Гамбаров. Энциклопедический словарь. Т. 41. Ч. 3. С. 73–88, переиздано в: Анфертьев. Смерч. С. 190–205, и в: Сокольников. Новая финансовая политика. С. 39–50; Oppenheim, «Between Right and Left»; Carr, Bolshevik Revolution, II: 351. Крестинский был назначен послом в Берлин.

2557

Правда. 14.02.1919 (Сталин); Генис. Г. Я. Сокольников. О поездке в пломбированном вагоне см.: Анфертьев. Смерч. С. 193. Не исключено, что именно Сокольников, а не Троцкий первым предложил приурочить переворот в октябре 1917 г. к открытию II съезда Советов: Рубцов. Военно-политическая деятельность Г. Я. Сокольникова. С. 47.

2558

Правда. 10.12.1917; Сокольников. К вопросу о национализации банков; Соколов. Финансовая политика Советской власти. Особенно с. 22–27.

2559

Поскольку Зиновьев отказался ехать в Брест-Литовск, эта задача была поручена Сокольникову: И. А. Анфертьев. Возвращение Сокольникова, в: Анфертьев. Смерч. С. 158–189; Неизвестный Сокольников, в: Возвращенные имена (М.: Новости, 1989). Т. 2. С. 223–242 (на с. 224–225); Сокольников. Брестский мир.

2560

В 1919 г. на VIII съезде партии Ленин поручил Сокольникову выступить против «военной оппозиции» во главе с Ворошиловым и прочими и предлагаемой ими тактики партизанской войны. Вернувшись на фронт, Сокольников подверг осуждению недисциплинированных бойцов 1-й конной армии, после победы на Дону грабивших в пьяном виде гражданское население, и тем самым навсегда навлек на себя ненависть Семена Буденного. В июле 1920 г. Троцкий поручил Сокольникову прочитать курс лекций в Академии Генерального штаба с тем, чтобы «помимо лекций, социалистическая литература обогатилась хорошей книгой по военным вопросам». VIII съезд РКП(б) [1959]. С. 144–152, 273 (о голосовании по тезисам Сокольникова); Сокольников. Автобиография, в: Анфертьев. Смерч. С. 190–205 (на с. 200); Буденный. Пройденный путь. Т. 1. С. 374–406; Чигир. Григорий Яковлевич Сокольников. С. 63 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 1. Д. 71. Л. 124).

2561

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 9. С. 108, 159.

2562

Г. Я. Сокольников. Ликвидация Туркестанского рубля, в: Правда. 30.12.1920.

2563

Arnold, Banks, Credit and Money, 126; Юровский. Архитектор денежной реформы. На с. 141; Katzenellenbaum, Russian Currency and Banking, 149–52; Николаев. На пути к денежной реформе 1922–1924 годов. С. 89. Каценелленбаум был помощником Сокольникова. Попытки возродить частные банки на самом деле начались осенью 1919 г., но они оставались бесплодными до 1921 г., когда режим взял курс на восстановление нормальных торговых отношений, что в том числе требовало оценки величины царских долгов. О проблемах со здоровьем у Сокольникова см.: В. Розанов. Владимир Ильич Ленин, в: Красная новь. 1924. № 6. На с. 153. Государственный банк располагался на Неглинной, 12, в солидном двухэтажном здании с аллегорическими фигурами на фасаде; прежде там находился московский филиал Российского государственного банка, построенный в 1894 г. на месте садов семейства Воронцовых. Хранилище ценностей (Гохран) размещалось в Настасьинском переулке, в здании бывшей Российской ссудной казны, построенном в 1913–1916 гг. в стиле XVII в. (так называемое московское барокко, или неовизантийский стиль).

2564

Альтман. Личность реформатора. С. 159. Подробнее о денежной реформе см.: Финансовая политика Советской власти; Соколов. Финансовая политика Советского государства; Денежная реформа; Очерки по истории денежного обращения: атлас. Атлас (г. р. 1903) излагает историю денежной реформы, не упоминая имени Сокольникова — эта странность связана со временем издания его книги (1940). Он был профессором кафедры денежного обращения и кредита капиталистических стран и СССР в Институте экономики Академии наук СССР.

2565

Очерки по истории денежного обращения: атлас. С. 196 (опять же, без упоминания имени Сокольникова); Goland, «Currency Regulation»; David Woodruff, «The Politburo on Gold, Industrialization, and the International Economy, 1925–1926», in Gregory and Naimark, Lost Politburo Transcripts, 199–223. Герберт Гувер, узнав в 1923 г. о возобновлении советского экспорта продовольствия — выручка от которого использовалась для закупки за границей ружей и пулеметов, о чем Гуверу было неизвестно, — приостановил работу ARA: Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 418–9.

2566

Katzenellenbaum, Russian Currency and Banking, 84–8, 105, 145. Старый рубль обменивался на новый по курсу 10 000:1 (1 января 1922 г.), 100:1 (1 января 1923 г.) и 50 000:1 (7 марта 1924 г.). Lawton, Economic History of Soviet Russia, I: 151.

2567

Голанд. Дискуссии об экономической политике. 1924 год стал последним годом нэпа с торговым профицитом.

2568

В 1924–1925 гг. водка приносила в бюджет 500 млн рублей: произошло поразительное и досадное возрождение старорежимного «пьяного бюджета». Carr, Interregnum, 43, n. 5.

2569

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 278 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 231. Л. 2).

2570

Г. Серебрякова. Из воспоминаний, в: Анфертьев. Смерч. С. 230–249 (на с. 234).

2571

Мау. Реформы и догмы. С. 137–151.

2572

XI съезд РКП(б). С. 360–361. Ларин в середине 1920-х гг. полностью раскаялся: «Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что это, во-первых, самый умный из наших наркоматов, а во-вторых, это единственный наркомат с ясной хозяйственной линией в любое время». Цит. по: Генис. Упрямый нарком с Ильинки, в: Сокольников. Новая финансовая политика. С. 5–38 (на с. 17).

2573

Carr, Socialism in One Country, I: 490. Борьбу за свои прерогативы с наркомфином вела Рабоче-крестьянская инспекция.

2574

Талантливый молодой журналист Михаил Кольцов окрестил Сокольникова «упрямым наркомом с Ильинки», вводившим всевозможные налоги и ограничения — которые тем не менее вызвали к жизни реальные деньги и экономическую стабилизацию. Кольцов. Избранное. С. 39.

2575

Первоначально в обществе состояло 64 члена, участвовавших в вечерах памяти и издававших мемуары. Параллельно этому в рамках режима разгорались конфликты вокруг понятия «старый большевик» и вопроса о том, можно ли считать относительную продолжительность партийного стажа своеобразной табелью о рангах. К 1925 г., когда партия почти удвоилась в размерах и насчитывала 1,1 млн полноправных членов и кандидатов, всего 8500 из них (0,8 %) вступили в партию до 1917 г. и всего 2 тысячи (0,2 %) — до 1905 г. (те, кто вступил в партию позже этой даты, уже не могли претендовать на членство в обществе). XIV съезд ВКП(б). С. 460; Коржихина. Общество старых большевиков. С. 50–65; Устав общества старых большевиков; Резолюции и постановления первой Всесоюзной конференции Общества старых большевиков; Список членов Всесоюзного общества старых большевиков.

2576

Rigby, «The Soviet Political Elite», 419–20. Как указывает Ригби, лишь 13 % делегатов IX съезда присутствовали на партийных съездах до Октябрьской революции; на X съезде эта доля сократилась до 5 %: IX съезд РКП(б). С. 483; X съезд РКП(б). С. 762.

2577

Ленин в характерной для него манере сетовал на разжижение партии вследствие приема в ее ряды слишком большого числа рабочих, многие из которых совсем недавно прибыли из «мелкобуржуазной» деревни, и жаловался Молотову на то, что «пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией». Но большинство других высокопоставленных функционеров испытывали смущение из-за вопиющей нехватки пролетариев в пролетарской партии: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 17–20; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 239–241 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 27. Л. 9–10).

2578

На заводах большинство членов партии в 1921 г. были не пролетариями, а управляющими и администраторами. X съезд партии вновь объявил приоритетом вербовку рабочих, и эта цель была подтверждена на XI съезде: Chase, Workers, Society, and the Soviet State, 50–1; X съезд. С. 236–241, 284, 564; Rigby, Communist Party Membership, 93–5.

2579

Rigby, «The Soviet Political Elite». См. также: Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 132.

2580

«Очевидное преобладание низов среднего слоя заставляет переосмыслить многие проблемы революции, — справедливо отмечал один исследователь. — Этот фактор был чем-то вроде недостающего кусочка пазла, который, попав на свое место, позволяет провести много новых связей»: Daniel T. Orlovsky, «State Building in the Civil War Era: The Role of the Lower Middle Strata», in Koenker, Party, State, and Society, 180–209 (на p. 203, n. 3). См. также: Булдаков. Борьба за массы. С. 164–256; Hunt, Politics, Culture, and Class.

2581

Мой дед, Вячеслав Молотов, не платил Ленину гонораров, в: Родная газета. 20.05.2005 (интервью с Вячеславом Никоновым).

2582

Никонов. Молотов. С. 88, 91–92, 109–113.

2583

Watson, Molotov and Soviet Government, 43.

2584

Бажанов. Воспоминания [1990]. С. 179.

2585

Куйбышев. Эпизоды из моей жизни; Е. Куйбышева. Валериан Владимирович Куйбышев; Березов. Валериан Владимирович Куйбышев; Г. В. Куйбышева. Валериан Владимирович Куйбышев; Хромов, Куйбышева. Валериан Владимирович Куйбышев; Флеров. В. В. Куйбышев; Бузурбаев. Куйбышев в Сибири; Ерофеев. Валериан Куйбышев в Самаре.

2586

Schapiro, Communist Party of the Soviet Union, 260–2; Schapiro, Origin of the Communist Autocracy 1977 ed., 288–9. В партийном секретариате Куйбышев сменил Михайлова.

2587

Троцкий. Сталинская школа фальсификаций. С. 133.

2588

Куйбышев фигурирует среди главных фигур режима (по большей части членов и кандидатов в члены Политбюро), которым посвящена книга: Волин. 12 биографий. 12 героями этого труда являются (в алфавитном порядке): Бухарин, Дзержинский, Зиновьев, Калинин, Каменев, Куйбышев, Рыков, Смирнов, Сталин, Томский, Троцкий и Фрунзе. Молотов не был включен автором в их число.

2589

Rees, «Iron Lazar», 1–59.

2590

«Я всегда смеялся над этим. Маховеру, например, говорил при всех: „Ты никогда не будешь похож на Сталина, у тебя мозги другие, а главное все-таки мозги, а не усы“». Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 195. Рост Балашова составлял всего 153 см.

2591

В 1923 г. Каганович указывал, что целые отрасли промышленности находятся в руках у непроверенных беспартийных людей, порой даже не лучших беспартийных специалистов, а «ловких пройдох». По этой причине он требовал, чтобы партия вмешалась и ставила в этих отраслях своих людей: Павлюченков. «Орден меченосцев». С. 68.

2592

Bazhanov, Avec Staline dans le Kremlin, 58.

2593

7 апреля 1925 г. Сталин отправил Кагановича руководить украинской партийной организацией, входившей в число трех ключевых (наряду с Московской и Ленинградской). Rees, «Iron Lazar», 17. Каганович не удостоился отдельной статьи в энциклопедическом словаре Гранат, посвященном 240 виднейшим фигурам СССР, но он входил во внутренний круг сталинской машины власти: Гамбаров. Энциклопедический словарь.

2594

«Калинин хороший парень и для нас незаменимый человек, — писал Ворошилов Орджоникидзе весной 1923 г. после поездки по Северному Кавказу (Дагестан, Чечня, Владикавказ, Нальчик). — Для того чтобы по достоинству оценить его, нужно поездить с ним по деревням и послушать его беседы с крестьянами; тут он весь во всей своей своеобразной красоте и, я прямо скажу, силе. Другого такого у нас в партии не найти. Так излагать нашу теорию и практику крестьянам <…> не многим дано <…> я его считал немножко балдой, но сейчас горячо каюсь и молю Аллаха простить мои невольные прегрешения. Я предлагал К[алини]ну поехать к Вам в Тифлис, но он мне вразумительно втолковал, что он без разрешения ЦК подобных вещей делать не может». Квашонкин. Большевистское руководство. С. 274 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 24. Д. 150. Л. 1–2).

2595

Сергей Минин, главный большевик Царицына, в 1925 г. на XIV съезде партии встал на сторону антисталинской оппозиции. Судя по всему, к 1927 г. у него развилось психическое расстройство. Минин пережил террор и дожил до 1962 г.: Правда. 29.06.1962. Александр Червяков, донбасский шахтер, возглавлявший царицынскую ЧК, вернулся на родную Украину в 1919 г., когда там был восстановлен большевистский режим, и занимал должность заместителя председателя украинской ЧК. В 1921 г. он был переведен с понижением на партийную работу в Житомир, а после этого какое-то время служил в комиссии по борьбе с голодом в Запорожье. В 1922 г. Червякова перевели во Всеукраинский ЦИК. Он тоже уцелел в годы террора. В войну, когда фронт приближался к Москве, он вызвался добровольцем на фронт, но в основном провел войну в тылу. После войны он преподавал и занимался литературной работой и умер в 1966 г. Этого Червякова (Александра Ивановича) не следует путать с Александром Григорьевичем Червяковым (1892–1937), который участвовал в создании Белорусской ССР, потом работал во всесоюзном ЦИК и покончил с собой 16 июня 1937 г. на белорусской партийной конференции, в перерыве между заседаниями.

2596

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 93.

2597

Сталин использовал Назаретяна как курьера, доверяя ему доставку своих личных писем Ленину (а также Троцкому), а также поручал ему составлять проекты многих циркуляров ЦК: Бажанов. Воспоминания [1983]. С. 53; Kun, Unknown Portrait, 286–8.

2598

Русанова. И. П. Товстуха. В 1924–1926 гг. Товстуха по поручению Сталина работал заместителем директора в Институте Ленина, где он отвечал за архив Ленина и издание его сочинений. В 1930–1931 гг. по распоряжению Сталина он снова работал в Институте Маркса — Энгельса — Ленина в качестве заместителя директора и заведующего архивом. Товстуха умер в августе 1935 г. и его прах был захоронен в Кремлевской стене.

2599

Назаретян после недолгой работы в редакции «Правда», где он представлял Сталина, стал жаловаться на чрезмерную загруженность и вернулся в Грузию: Пролетарская революция. 1935. № 6. С. 129–131.

2600

Рубцов. Из-за спины вождя. С. 33.

2601

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 6. С. 184–185.

2602

Демидов. Политическая борьба и оппозиция. С. 61–72; Medvedev, On Stalin and Stalinism, 25. Маленков в 1921 г. поступил в Московское высшее техническое училище и стал там партийным секретарем; его жена, Валерия Голубцова (с ее теткой был знаком Ленин), была взята на службу в оргбюро и получила квартиру среди торговых рядов поблизости от Кремля, в бывшей гостинице «Лоскутная» (5-й Дом Советов), где жили многие молодые аппаратчики. В 1924 г. Маленков получил приглашение перейти на работу в центральный аппарат и стал протеже Поскребышева, отвечавшего за личные дела служащих. В 1927 г., когда полномочия Поскребышева расширились еще больше, в число сотрудников аппарата Сталина вошел Николай Ежов (г. р. 1895), который стал новым покровителем Маленкова. Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 850; Петров. Кто руководил НКВД. С. 184–186; Rosenfeldt, Knowledge and Power, 131–2. В начале 1930-х гг. в гостинице «Лоскутная» разместился штаб строительства московского метро; в 1938 г. она была снесена при расчистке городского пространства, сопровождавшей реконструкцию Москвы.

2603

Rees, «Iron Lazar», 33–5.

2604

«Он <…> был, бесспорно, один из самых талантливых и блестящих большевистских вождей, — писал о Сокольникове Бажанов (который работал и у Кагановича в секретариате Сталина, и у Сокольникова в наркомате финансов). — Какую бы роль ему ни поручали, он с ней справлялся превосходно». Бажанов. Воспоминания [1990]. С. 122.

2605

«…наш милый, талантливый и ценнейший т. Сокольников в практике торговли ничего не смыслит. И он нас погубит, если ему дать ход», — сетовал Ленин в письме Каменеву. В то же время Ленин называл работу Сокольникова «Государственный капитализм и новая финансовая политика» «очень удачной». Ленин. ПСС. Т. 44. С. 428. Т. 54. С. 90. Обширная переписка Ленина с Сокольниковым в 1921–1922 гг. приводится в Собрании сочинений Ленина (т. 54).

2606

В 1908 г. Чичерин рассорился с Лениным и переметнулся к меньшевикам. В 1917 г. англичане посадили его в тюрьму за пропаганду мира и социализма (что они расценили как проявление пронемецких, антиантантовских настроений). Троцкий добился освобождения Чичерина в обмен на возобновление выдачи виз для англичан и пропусков для их дипломатических курьеров. Чичерин стал заместителем Троцкого по наркомату иностранных дел, а вскоре после этого занял его место: Debo, Revolution and Survival, 34–41. См. также: Debo, «The Making of a Bolshevik»; O’Connor, Diplomacy and Revolution. Чичерин входил в число левых большевиков. Например, в январе 1922 г. он выражал тревогу по поводу того, что из-за рубежа «по почте уже посылаются газеты частным лицам. Допускать это значит восстановить возможность печатной агитации против нас. По Москве будут ходить какие-нибудь ярко агитационные номера белогвардейской печати». Горяева. История советской политической цензуры. С. 427–428.

2607

Вместо этого Литвинов, несмотря на слабое зрение, поступил на службу в армию, где овладел русским языком и познакомился с подпольной революционной литературой. В 1898 г., находясь в Баку, он отказался стрелять по толпе бастующих рабочих и был уволен из армии: Г. Чернявский. Феномен Литвинова, в: XX век: история России и СССР. 22.01.2004.

2608

Литвинов, все еще находившийся в Англии, был арестован 8 сентября 1918 г. по обвинению в содействии большевистской пропаганде; через десять дней он был освобожден и обменян на сидевшего в тюрьме британского шпиона Брюса Локкарта. Pope, Maksim Litvinoff, 129–30.

2609

Шейнис. Первые шаги дипломатической деятельности М. М. Литвинова. С. 153; Hilger and Meyer, Incompatible Allies, 110–2.

2610

Ворошилов презирал Литвинова: Dullin, Men of Influence, 13 (ссылка на: Звезда [Одесса]. 21.09.1928).

2611

Бажанов. Борьба Сталина за власть. С. 119–120.

2612

Последняя служебная записка Чичерина, в: Источник. 1995. № 6. С. 100.

2613

Г. Чернявский. Феномен Литвинова, в: XX век: история России и СССР. 4.02.2004 [цит. в обратном переводе с англ.]. Особенно неприязненно Литвинов описывается в работе перебежчика Дмитриевского [Дмитриева]: Дмитриевский. Советские портреты. С. 240–252.

2614

Иванов. Неизвестный Дзержинский; Плеханов. Дзержинский; Плеханов, Плеханов. Железный Феликс.

2615

Синявский. Основы советской цивилизации. С. 182 (без ссылки на источник). Христианский философ Николай Бердяев после ареста и допроса в лубянской внутренней тюрьме писал: «Дзержинский произвел на меня впечатление человека вполне убежденного и искреннего <…> Это был фанатик <…> В прошлом он хотел стать католическим монахом, и свою фанатическую веру он перенес на коммунизм». Бердяев. Самопознание. С. 215.

2616

Двадцать лет ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 20–23; Blobaum, Feliks Dzierżynŉski.

2617

Тишков. Дзержинский [1976]. С. 75, 78. Про него рассказывают, что однажды, несмотря на собственное ослабленное состояние, он носил на спине больного сокамерника, когда им разрешили выходить на прогулку в тюремный двор: Дмитриев. Первый чекист. С. 53–62.

2618

Sheridan, From Mayfair to Moscow, 95.

2619

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 227 (без ссылки на источник); Штейнберг. Екаб Петерс. С. 119; В. Бакланов. Слово Дзержинскому, в: Досье. 3.11.2002. «Настоящий монах-аскет. И действительно добрый человек», — так отзывался о Дзержинском Виктор Чернов. Д. А. Лутохин. Зарубежные пастыри, в: Минувшее. 1997. № 22. С. 71.

2620

Под предлогом борьбы с разглашением оперативных сведений Менжинский требовал от сотрудников ОГПУ не направлять в прокуратуру никаких документов, связанных с политическими преступлениями — и тем самым препятствовал надзору над арестами со стороны прокуратуры: Квашонкин. Большевистское руководство. С. 305; Зданович. Органы государственной безопасности. С. 142–143 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 60. Л. 40); Фомин. Записки старого чекиста. С. 214. Фомин командовал пограничными войсками на Северном Кавказе, и потому повидал много чекистов, приезжавших в Кисловодск на воды. Дочь советского дипломата в Берлине вспоминала, что Менжинский «был малоразговорчивый, мрачный и необыкновенно вежливый — даже со мной разговаривал на „вы“ [ей в то время было 12 лет]». Иоффе. Время назад. Ч. 2.

2621

Deacon, History of the Russian Secret Service, 286–7 (без ссылки на источник).

2622

Фомин. Записки старого чекиста. С. 220–221; Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 166–174.

2623

Виноградов. Генрих Ягода. С. 17.

2624

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 278–279. Ягода перестроил здание на Лубянке, построил клуб НКВД и стадион «Динамо» для спортивных команд, спонсируемых полицией, а также осуществлял контроль над множеством грандиозных строек, на которых трудились заключенные.

2625

Виноградов. Генрих Ягода. С. 273–275.

2626

Гладков. Награда за верность — казнь; Куварзин. Дорогами нескончаемых битв. С. 53; Тумшис, Папчинский. 1937, большая чистка. С. 295.

2627

Как отмечал Фрунзе, «У меня есть сведения, что из Штаба РККА секретные сведения попадают за границу. Я, например, сведения о приказах получаю раньше из Польши, а потом только из Москвы». Михалева. Реввоенсовет Республики. С. 335.

2628

Виноградов. Генрих Ягода. С. 312–317 (ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 37. Л. 102–3). См. также: Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 228; Источник. 1995. № 6. С. 154–155 (АПРФ. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 27–27 об.: Уншлихт. 21.04.1922).

2629

Этот оперативник, Ян Берзин, ненадолго попал в тюрьму. Дзержинский отмечал его любовь к таким безделушкам, как золотые кольца и часы, но все же дал приказ о его освобождении. Gerson, The Secret Police, 69–70 (ссылка на: Правда. 25.12, 26.12.1918).

2630

Ward, Stalin’s Russia, 36–7.

2631

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 1594. Л. 3; Громов. Сталин. С. 72.

2632

Ленинский сборник. Т. 36. С. 122; Бюллетень оппозиции. 1933. № 36–37. С. 10.

2633

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 453.

2634

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 233.

2635

Троцкий. Портреты революционеров. С. 54–55.

2636

Илизаров. Сталин; Громов. Сталин. С. 57–59; Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 2. С. 118.

2637

Бажанов. Борьба Сталина за власть. С. 140.

2638

«Stalin Closely Observed», in Urban, Stalinism, 6–30 (на p. 8).

2639

Ульянова. Об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину. С. 197.

2640

Известия. 5.04.1923.

2641

Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 66–68; Trotsky, History of the Russian Revolution, III: 1156. См. также: Суханов. Записки. Т. 4. С. 32–34.

2642

Getzler, Martov, 218 (ссылка на: Последние новости. 11.04.1923; Современные записки. 1923. Т. 15. С. 368–370).

2643

Буденный. Пройденный путь. Т. 1. С. 339.

2644

Троцкий. Портреты революционеров [1991]. С. 57.

2645

М. С. Горбачев. Слово о Ленине, в: Правда. 21.04.1990 (ссылка на Алексея Свидерского). Эта зарисовка заинтересовала Горбачева как пример якобы существовавшего в аппарате саботажа. Свидерский при Сталине работал в Рабкрине и наркомате земледелия; он умер своей смертью в 1933 г. и его прах был захоронен в Кремлевской стене. См. также: Ленин. ПСС. Справочный том. Ч. 2. С. 471.

2646

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 256–257 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1/С. Д. 13. Л. 6). Кроме того, Назаретян сообщал, что Авель Енукидзе, комендант Кремля, выдал ему квартиру: «Квартира очень хорошая» (Поварская ул., 11). Позднее 9 августа 1922 г. он писал Орджоникидзе: «Коба меня здорово дрессирует. Прохожу большую, но скучнейшую школу. Пока из меня вырабатывает совершеннейшего канцеляриста и контролера над исполнением решений Полит. Бюро, Орг. Бюро и Секретариата». Назаретян просил у Сталина, чтобы тот перевел его на должность, не требующую такого объема канцелярской работы. Квашонкин. Большевистское руководство. С. 262–263 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1/С. Д. 13. Л. 10).

2647

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 262–263. См. также: Чевычелов. Амаяк Назаретян.

2648

«…мы [часто] виделись со Сталиным, — вспоминала Мария Иоффе, жена Адольфа Иоффе (г. р. 1883), который входил в ближайшее окружение Троцкого. — Встречались, например, в ложе дирекции в Большом театре на премьерах. Сталин появлялся здесь обычно в окружении ближайших соратников, были среди них Ворошилов, Каганович <…> Очень общительный, со всеми на дружеской ноге, но не было в нем ни единого правдивого жеста <…> Сталин был редкостный актер, способный всякий раз, по обстоятельствам, менять маску — и одна из любимых его масок была именно эта: простой, душа нараспашку парень». М. Иоффе. Начало, в: Время и мы. 1977. № 20. С. 163–192 (на с. 178). Мария Иоффе в 1975 г. эмигрировала в Израиль.

2649

К этому выводу вразрез с существующей литературой пришел Ригби: Rigby, «Was Stalin a Disloyal Patron?».

2650

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1279. Л. 1482.

2651

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1289. Л. 22.

2652

Микоян. Так было. С. 357.

2653

Там же. С. 351–352.

2654

В 1930 г. часть участка была отдана под строительство элитного санатория «Барвиха».

2655

Аллилуев. Хроника одной семьи. С. 29; Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 177.

2656

Сергеев, Глушик. Беседы о Сталине. С. 17.

2657

Поселок, где находилась дача Сталина, назывался Зубалово-4. Дача Дзержинского располагалась в Горках-2, где он создал совхоз ГПУ, снабжавший продуктами элиту. В Горках-2 обосновался и Молотов (в конце 1920-х гг.).

2658

livejournal.com (интервью с Фотиевой, взятое Александром Беком).

2659

К истории последних ленинских документов: Из архива писателя Александра Бека, беседовавшего в 1967 г. с личными секретарями Ленина, в: Московские новости. 23.04.1989. С. 8–9.

2660

McNeal, Stalin, 46–7.

2661

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 262–263. См. также: Чевычелов. Амаяк Назаретян.

2662

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 193–195. Осенью 1926 г. Сталин отпустил Балашова в Институт красной профессуры.

2663

Бажанов. Борьба Сталина за власть. С. 125.

2664

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 194. Как писал один исследователь, «источником власти Сталина в партии был не страх, а обаяние <…> когда он желал обаять кого-нибудь, то становился неотразим». Да, обаяния ему было не занимать, но не обходилось и без страха. Montefiore, Stalin, 41–2.

2665

К этому Балашов добавляет: «Я считал, что Сталину надо было своими глазами посмотреть, как народ живет, бывать самому в массах, людей послушать, а мы этим людям только инструкции и постановления посылали. Главная беда, считаю, и Сталина, и других руководителей в том, что они время тратили на борьбу по теоретическим вопросам — все силы на это уходили, а живыми людьми интересовались мало. Можно ли построить социализм в одной стране, нельзя ли построить — вот такую жвачку пережевывали с утра до ночи». После того как Балашов поднял вопрос о том, что бы они сказали, если бы неожиданно столкнулись с живым крестьянином, его в шутку начали называть «кулачком»: Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 5. С. 194–195.

2666

Дан. Бухарин о Сталине. С. 182.

2667

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 4. С. 182. Так вышло, что Балашов часто видел Троцкого: он жил вместе с Верой Инбер и ее отцом, который приходился Троцкому дядей. «Троцкий, его дети — Седов, дочери часто к нему приезжали, другие товарищи, целые собрания бывали» (№ 5. С. 193). Балашов познакомился с Кагановичем в Туркестане, но не отправился сразу же вслед за ним в Москву в марте 1922 г. В Самарканде Балашов заболел малярией, что вынудило его подать просьбу о переводе в Россию; после того как этот перевод состоялся, Балашов с 1 июня 1922 г. стал работать у Кагановича. После того как Сталин назначил Кагановича партийным боссом на Украине, Балашов был переведен из организационно-инструкторского отдела, которым заведовал Каганович, в помощники к Товстухе. После этого Балашов стал протоколистом в политбюро, сменив Марию Буракову.

2668

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 131. Л. 270–1; Van Ree, Political Thought of Joseph Stalin, 148.

2669

О советской системе как об «обширной структуре личных приверженностей» см.: Armstrong, Soviet Bureaucratic Elite, 146. По мнению одного видного исследователя, концепция покровительства является определяющей чертой царского, советского и постсоветского государств, хотя он не сравнивает их с другими системами, имеющими с ними несомненное сходство. См.: Hosking, «Patronage and the Russian State» — по сути, иное истолкование работы: М. Н. Афанасьев. Клиентелизм и российская государственность (М.: Центр конституционных исследований, 1997). См. в том числе также: Orlovsky, «Political Clientelism in Russia», 174–99; Ransel, «Character and Style of Patron-Client Relations in Russia».

2670

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 368–9.

2671

Ю. А. Щетинов. Режим личной власти Сталина, в: Кукушкин. Режим личной власти Сталина. С. 19 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5865. Оп. 1. Д. 41. Письмо Екатерине Кусковой).

2672

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 302.

2673

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 345.

2674

Там же. С. 346.

2675

Сахаров. Политическое завещание.

2676

С августа по декабрь 1923 г. состоялось 217 забастовок, включая 51 в Москве: Мозохин. ВЧК-ОГПУ. С. 26 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Пор. 794. Л. 141).

2677

Важными исключениями служат такие работы, как: Smith, Bolsheviks and the National Question, 172–212; van Ree, «Stalin and the National Question».

2678

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2479. Л. 159–60, 272–4 [цит. в обратном переводе с англ.].

2679

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 199.

2680

Сахаров. Политическое завещание. С. 646–647 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 278. Л. 2; Ф. 558. Оп. 1. Д. 2479. Л. 262–5). В состав этой комиссии оргбюро входили Сталин, Куйбышев, Раковский, Орджоникидзе и Сокольников, а также представители республик, в том числе Александр Червяков (Белоруссия), Григорий Петровский (Украина), Александр Мясникян (Армения), С. А. Ага-Малы-Оглы (Азербайджан) и Поликарп (Буду) Мдивани (Грузия).

2681

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 192–193, 196. О рукописном формальном предложении Сталина см.: Сахаров. Политическое завещание. С. 647–648 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2479. Л. 241).

2682

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 556–558, прим. 136.

2683

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 198–199 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 28. Л. 23–4: 22.09.1922); ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 78–79; Smith, Bolsheviks and the National Question, 181–4 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 28. Л. 19–21).

2684

Фотиева. Из жизни. С. 220.

2685

Ленинский сборник. Т. 36; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 211–213. О ленинском самовосхвалении см.: Lewin, Lenin’s Last Struggle, 60.

2686

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 211–213.

2687

Как осторожно выразился один советский исследователь, «Глава правительства РСФСР В. И. Ленин неоднократно указывал в своих выступлениях, что РСФСР в своей внутренней и внешней политике выражает интересы и советских республик, федерированных с ней». Филимонов. Возникновение и развитие РСФСР как федеративного государства. С. 22.

2688

Согласно одной оценке, национализму были посвящены 2 % работ Маркса, 25 % — Ленина и 50 % — Сталина: Munck, Difficult Dialogue, 76.

2689

Kun, Bukharin, 130–1.

2690

Мдивани заявил Ленину, что грузины согласны на «союз» равных в рамках СССР, но не пойдут на включение в РСФСР — по поводу чего Сталин уже сделал уступку, что подтверждается адресованной Ленину запиской политбюро: Хармандарян. Ленин и становление Закавказской федерации. С. 344; Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 208.

2691

Поспелов и др. Владимир Ильич Ленин. В более раннем письме Ленин сам обвинял Сталина в торопливости. 28 сентября на заседании политбюро Сталин и Каменев обменялись записками. Каменев: «Ильич собрался на войну в защиту независимости. Предлагает мне повидаться с грузинами». Сталин: «Нужна <…> твердость против Ильича». Каменев: «Думаю, раз Владимир Ильич настаивает, хуже будет сопротивляться». Сталин: «Не знаю. Пусть делает по своему усмотрению». Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 206, 208–209; ПСС. Т. 45. С. 214. Троцкий 13 сентября 1922 г. ушел в отпуск, но остался в Москве; Каменев формально тоже находился в отпуске.

2692

Reshetar, «Lenin on the Ukraine»; Szporluk, «Lenin, ‘Great Russia’, and Ukraine».

2693

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 205. 6 октября 1922 г. Ленин в записке для Каменева заявил: «Великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть», и потребовал, чтобы в ЦИК СССР по очереди председательствовали представители союзных республик с целью не допустить, чтобы он оказался под контролем РСФСР. Это предложение Ленина тоже было принято (Сталин приписал на записке Ленина: «правильно»). Ленин. ПСС. Т. 45. С. 214, 559 (прим. 136); Ленин. Сочинения. Т. 33. С. 335.

2694

Borys, Sovietization of the Ukraine.

2695

Ленин. ПСС. Т. 41. С. 161–168 (на с. 164); Ленин. Сочинения. Т. 25. С. 624; Из истории образования СССР, в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 191–218. 1991. № 3. С. 169–182. № 4. С. 158–176. № 5. С. 154–176. Письмо Сталина в последующих изданиях работ Ленина печаталось с очень большими сокращениями. См. также: van Ree, Political Thought of Joseph Stalin, 209.

2696

Smith, «Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922», in Davies and Harris, Stalin, 51–2.

2697

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 171. Как указывает чуть ли не один только Джереми Смит, тот факт, что Ленин на самом деле был сверхцентрализатором, решительно противоречит всему, что утверждается в научной литературе (Пайпс, Левин, Каррер д’Анкосс): Smith, Bolsheviks and the National Question, 179.

2698

Орахелашвили. Серго ОрДжоникиДзе; Кириллов, Свердлов. Григорий Константинович Орджоникидзе; Орджоникидзе. Путь большевика; Дубинский-Мухадзе. ОрДжоникиДзе.

2699

Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 14, 19–20.

2700

Кавказское бюро приняло формальное решение о создании федерации 2–3 ноября 1921 г.; 8 ноября Орджоникидзе в телеграмме Сталину сообщил ему о том, что процесс пошел, и осведомлялся о реакции со стороны московского Центрального комитета: Smith, Bolsheviks and the National Question, 198–9 (ссылка на: Орджоникидзе. Статьи и речи. Т. 1. С. 208; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 231. Л. 2; Оп. 3. Д. 237. Л. 2; Ф. 64. Оп. 1. Д. 61. Л. 16; ПСС. Т. 44. С. 255; Хармандарян. Ленин и становление Закавказской феДерации. С. 96–98, 202–203).

2701

Smith, «The Georgian Affair of 1922», 528 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32. Л. 61). Сразу после захвата меньшевистской Грузии большевиками уполномоченный большевиков в Азербайджане (Бехбуд-ага Шахтахтинский) предложил создать Закавказскую федерацию с целью предотвращения бесконечных территориальных споров.

2702

Горный. Национальный вопрос. С. 144–145. Орджоникидзе предпринял ряд односторонних шагов с целью объединения закавказских железных дорог и экономики еще до создания политического союза. Jones, «Establishment of Soviet Power», 622, ссылка на «Комунисти», орган Грузинской компартии (сентябрь 1921 г.).

2703

Smith, «The Georgian Affair of 1922», 529–30 (ссылка на: Орджоникидзе. Статьи и речи. Т. 1. С. 208): РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 231. Л. 2. Политбюро с одобрения Ленина постановило: «Признать федерацию закавказских республик принципиально абсолютно правильной и безусловно подлежащей осуществлению». Ленин. ПСС. Т. 44. С. 255. 27 сентября 1922 г., в тот день, когда Ленин принимал Мдивани в Горках, Каменев послал вождю большевиков схему структуры СССР, в составе которого фигурировала Закавказская федерация. Согласно первоначальному плану Сталина, Грузия должна была войти в состав РСФСР на правах отдельной автономной единицы, как и Украина: Smith, Bolsheviks and the National Question, 186 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 28. Л. 13–14).

2704

Хармандарян. Ленин и становление Закавказской феДерации. С. 218. Филипп Махарадзе, старейший грузинский политик из большевиков и человек, прежде известный своим интернационализмом, 6 декабря 1921 г. обратился в московский Центральный комитет с жалобой на то, что прибытие Красной армии «имеет внешние признаки иностранной оккупации <…> Мы должны понимать, что грузинские массы привыкли к идее независимой Грузии», имея под этим в виду, что Грузию не надо загонять силой в Закавказскую федерацию. Lang, Modern History, 240 (без ссылки на источник). Сталин отправил Сванидзе в Берлин: Tucker, Stalin as Revolutionary, 257.

2705

Smith, «The Georgian Affair of 1922».

2706

Suny, Georgian Nation, 214–5; Орджоникидзе. Статьи и речи. Т. 1. С. 226 и далее.

2707

Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 162, 237, 372.

2708

Армия Российской империи противилась созданию отдельных национальных частей и даже требовала, чтобы все части не менее чем на три четверти состояли из восточных славян. Троцкий в 1918–1919 гг. приветствовал наличие «национальных» частей в Красной армии. Впрочем, опыт Украины, где национальные части стремились сражаться исключительно за свои национальные цели, заставил его изменить свою точку зрения. Однако идея единой, сплоченной Красной армии с единой командной структурой не пользовалась популярностью в приграничных регионах нового государства. В августе 1922 г. с целью приглушить политическое недовольство была создана Грузинская Красная армия: Кудряшев. Красная армия. С. 17 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 251. Л. 158). Около 97 % ее офицерского корпуса в 1922 г. составляли бывшие меньшевики. В 1923 г. был учрежден воинский призыв «трудящихся классов», одной из заявленных целей которого являлось распространение влияния партии на беспартийные массы, особенно крестьян. К 1925 г. в грузинских частях служило 40 000 солдат: Качарава. Борьба за упрочение советской власти в Грузии. С. 51–53; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32. Л. 7–17.

2709

Сахаров. Политическое завещание. С. 244–247 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 26. Л. 10–12).

2710

Ленин. ПСС. Т. 44. С. 299–300; Т. 45. С. 595, прим. 210; Pipes, Formation of the Soviet Union, 274. Копию телеграммы с упреками в адрес грузин Ленин послал Орджоникидзе. 21 октября 1922 г. Сталин связался с Орджоникидзе и с Мамией Орахелашвили, секретарем грузинского ЦК, известив их о том, что Ленин в ярости, и отметив, что члены грузинского ЦК отправляют свои послания в незашифрованном виде, вследствие чего те могут быть перехвачены иностранцами, а тогда у кое-кого покатятся головы. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2441. Л. 1–2; Д. 2491, Л. 1–1 об. Прочие грузины, включая Махарадзе, ранее отправляли Ленину частные послания в обход Сталина, через Каменева и Бухарина, все еще пытаясь добиться вхождения Грузии в Союз с теми же правами, что и у Украины и Белоруссии. И сейчас Каменев и Бухарин сами телеграфировали Махарадзе и другим грузинам в Тифлис, требуя от них отступиться: Социалистический вестник. 17.01.1923.

2711

Хармандарян. Ленин и становление Закавказской федерации. С. 351–354.

2712

Smith, Bolsheviks and the National Question, 201 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32. Л. 49–50: Михаил Окуджава).

2713

Другими двумя членами комиссии были назначены литовский коммунист Винцас Мицкявичюс-Капсукас (в 1918 г. стоявший во главе недолговечной Литовской Советской Социалистической Республики) и сторонник Троцкого, журналист Лев Сосновский, однако Мдивани возражал против Сосновского, и Сталин воспользовался этим, чтобы заменить его своим собственным ставленником Дмитрием Мануильским, осуществлявшим централизацию Украины. Хармандарян. Ленин и становление Закавказской федерации. С. 369–370; XII съезд РКП(б). С. 541, 551. Существует сделанный в то время снимок с Дзержинским, Рыковым, Ягодой и Лакобой в Зугдидском ботаническом саду. Еще в мае 1922 г. аналогичная комиссия во главе с Фрунзе была назначена для изучения формального протеста Украинской ССР, обвинявшей Советскую Россию в покушении на ее суверенитет. Эта комиссия поддержала и существование Украины, и прерогативы Центрального комитета. ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 64–66 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 338. Л. 122–123), 67–69 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 326. Л. 1). См. также: Пентковская. Роль В. И. Ленина. С. 14–15; Якубовская. Строительство союзного советского социалистического государства. С. 139–140; Гилилов. В. И. Ленин. С. 145–146.

2714

Микоян. Дорогой борьбы. С. 433; Хармандарян. Ленин и становление Закавказской федерации. С. 370.

2715

Сахаров. Политическое завещание. С. 250–251 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32. Л. 43–43 об.); Кириллов, Свердлов. Григорий Константинович Орджоникидзе. С. 174–177.

2716

Сахаров. На распутье. С. 41 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 2. Д. 50. Л. 35–38); ПравДа. 17.03.1922 (тезисы Зиновьева); XIсъездРКП(б). С. 680–687. Ленин признавал, что Троцкий в чем-то прав: сам он не мог работать с такой же интенсивностью, как и прежде, а Сталин был перегружен делами. Ленин. ПСС. Т. 45. С. 103–104, 113–114, 122.

2717

И. Ленин: неизвестные Документы. С. 513–515. Влиятельной точке зрения Ригби, согласно которой Ленин после начала своей болезни якобы вел борьбу с чрезмерным влиянием партии, противоречит слишком много инсайдерских источников: Rigby, Lenin’s Government, 207–22.

2718

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 16–17; РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 88. Л. 1, 2, 5. Государственный плановый комитет (Госплан), по сути выросший из Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО) и имевший штат примерно в сорок человек, был создан почти одновременно с провозглашением нэпа: Пять лет власти Советов. С. 150–152. С августа 1921 г. во главе Госплана стоял Кржижановский; в декабре 1923 г. его сменил Цюрупа, который руководил Госпланом около двух лет (после чего на эту должность вернулся Кржижановский), и за это время штат Госплана вырос до нескольких сотен человек. С 1923 г. заместителем председателя Госплана был Пятаков. Троцкий критиковал Госплан за беспомощность почти с самого момента его создания; Ленин, адресуясь Зиновьеву, отмечал, что Троцкий «настроен сугубо задирательно»: Deutscher, Prophet Unarmed, 42; Ленинский сборник. Т. 20. С. 208–209. Помимо Троцкого, никто из большевистской верхушки не желал наделять Госплан чрезвычайными, диктаторскими полномочиями. Сталин, насмехаясь над Троцким, в марте 1921 г. писал Ленину о том, что Троцкий со своими призывами учредить экономическое планирование — это «Средневековый кустарь, возомнивший себя ибсеновским героем, призванным „спасти“ Россию сагой старинной…». Калинин. Сталин: сборник статей; переиздано в: Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 50–51.

2719

Известия. 28.03, 29.03.1922; ПСС. Т. 45. С. 69–116 (на с. 77, 81–82).

2720

Поэтому, согласно логике Ленина, в том случае, если в Западной Европе произойдет успешная революция, большевики получат возможность и дальше игнорировать желания подавляющего большинства населения Советской России: XI съезд РКП(б). С. 130.

2721

Сахаров. На распутье. С. 43–44.

2722

V Всероссийский съезд РКСМ, 11–19 октября 1922 г. С. 31–32.

2723

К этому Ленин добавлял: «Позвольте мне закончить выражением уверенности, что, как эта задача ни трудна, как она ни нова <.> все мы вместе, не завтра, а в несколько лет, все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России нэповской будет Россия социалистическая». Ленин. ПСС. Т. 45. 309; Сахаров. На распутье. С. 33–34.

2724

Сахаров. На распутье. С. 30–31.

2725

При этом в период между возвращением в Москву 2 октября и 16 декабря 1922 г. Ленин написал 224 писем и записок, принял не менее 171 посетителя и председательствовал на 32 заседаниях: Голиков. ВлаДимир Ильич Ленин. Т. 12. С. xviii; Вопросы истории КПСС. 1957. № 4. С. 149 (Фотиева).

2726

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 469. Содержание разговора между Лениным и Рыковым осталось незафиксированным, но скорее всего, его темой хотя бы отчасти служили события в Грузии. В мемуарах Фотиевой визит Рыкова не упоминается: Фотиева. Из жизни. С. 249.

2727

Голиков. ВлаДимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 534; Фотиева. Из жизни. С. 250–251; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 596.

2728

Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 333.

2729

Фотиева. Из жизни. С. 261.

2730

Ленин. ПСС. Т. 54. С. 331–332.

2731

Монополия государства на внешнюю торговлю была учреждена в 1918 г.; после перехода к нэпу большинство ведущих большевиков, включая Сталина, считали эту монополию ненужной и изжившей себя, однако Ленин видел в ней необходимую защитную меру («Иностранцы иначе скупят и вывезут все ценное») и принципиально важный источник поступлений: Ленин. ПСС. Т. 44. С. 427, 548; Т. 54. С. 325–326, 338.

2732

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 596, прим. 210.

2733

Там же. С. 338–339.

2734

Троцкий. Сталинская школа фальсификаций. С. 74–75; Троцкий. Портреты революционеров. С. 279. На самом деле в вопросе о сохранении торговой монополии Ленин полагался на нескольких человек: Сахаров. Политическое завещание. С. 203–222; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 471.

2735

Сахаров. Политическое завещание. С. 207–222.

2736

РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Д. 13. Л. 180–190 [цит. в обратном переводе с англ.].

2737

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 472; Т. 54. С. 325–326.

2738

Там же. С. 327.

2739

Это письмо Ленина не включено в полное собрание сочинений. См.: Волкогонов. Ленин: политический портрет [1994]. Т. 2. С. 329 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 19); Сахаров. Политическое завещание. С. 201 (где приводится датировка этого письма). По словам Марии Ульяновой, Ленин «вызывал к себе Сталина и обращался к нему с самыми интимными поручениями». Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 196.

2740

Последняя личная встреча Сталина с Лениным, возможно, состоялась 13 декабря 1922 г.: Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 537–543.

2741

О жизни и деятельности В. И. Ленина (воспоминания, письма, документы), в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 189–201 (на с. 191).

2742

Ленин ввел правило о том, что вопросы здоровья членов политбюро находились в ведении партии: Ulam, The Bolsheviks, 560.

2743

Вопросы истории КПСС. 1991. № 9. С. 44–45.

2744

Ленин. ПСС. Т. 54. С. 327–328, 672. Троцкий упомянул об этом письме Каменеву, который, как и требовал Троцкий, уведомил Сталина. 20 декабря 1922 г. из Германии прибыл доктор Отфрид Фёрстер, который в тот же день осматривал Ленина, но нет никаких сведений о том, чтобы он был у Ленина 21 (или 22) декабря, а в дневнике дежурного врача не упоминается никаких изменений в режиме Ленина, которые бы позволили ему диктовать: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 191–192; Фотиева. Из жизни. С. 274.

2745

Подозрительно и то, что письмо Ленина Троцкому было в 1923 г. опубликовано за рубежом, в меньшевистском «Социалистическом вестнике». Помимо этого, оно было подписано «Н. Ленин», хотя Ленин уже давно отказался от такой подписи, и записано «Н. К. Ульяновой», хотя Крупская никогда так себя не называла. На копии, хранящейся в архиве Ленина, имеется адресованное Троцкому рукописное примечание Крупской с просьбой ответить Ленину по телефону, но когда оно было написано, остается неясно (возможно, оно было приписано с целью объяснить, почему от Троцкого нет письменного ответа). Сахаров. Политическое завещание. С. 387; Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, T 770; Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 72; Ленин. ПСС. Т. 44. С. 327–328, 672; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 545.

2746

Этот документ подписан Сталиным, Зиновьевым и Каменевым. Вполне вероятно, что Сталин показал его текст Ленину перед пленумом: Сахаров. Политическое завещание. С. 215–216 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 86. Л. 7–7 об.). Исследователи увековечили лживое утверждение Троцкого относительно сохранения монополии на внешнюю торговлю, что победа ленинской линии на пленуме была одержана только его усилиями: Куманев, Куликова. Противостояние. С. 14–15. На самом деле Крупская от имени Ленина писала и Ярославскому (врагу Троцкого) с просьбой, чтобы он нашел кого-нибудь, кто заменил бы Ленина на дискуссии, которая должна была состояться на пленуме 18 декабря 1922 г., так как 16 декабря состояние Ленина ухудшилось. Стоит упомянуть, что Троцкий не получил и не требовал письменной копии протокола заседания по вопросу о торговой монополии. Монополия на внешнюю торговлю — которая якобы послужила толчком к отчуждению Ленина от Сталина — не фигурирует в последующих документах. Сахаров. Политическое завещание. С. 203–222.

2747

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 87. Л. 1–2. Троцкий в своих мемуарах сочинил разговор с Лениным о борьбе с бюрократизмом в государстве, а также в партии, причем конкретной мишенью этой борьбы должно было стать оргбюро, источник сталинской власти. По словам Троцкого, Ленин сказал: «я предлагаю вам блок: против бюрократизма вообще, против Оргбюро в частности». Троцкий утверждает, что он сообщил об этом разговоре с Лениным своим сторонникам: «Раковскому, И. Н. Смирнову, Сосновскому, Преображенскому и др.» — благодаря чему якобы и запомнил его. Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 215–217; Trotsky, My Life, 78–9.

2748

Крупская поспешила зафиксировать инцидент со Сталиным, написав Каменеву: «по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку <…> интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину». Это письмо Каменеву существует, но на нем не стояло даты; дата — 23 декабря 1922 г. — была вписана позже. Ленин. ПСС. Т. 54. С. 674–675 (РГАСПИ. Ф. 12. Оп. 2. Д. 250): Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 192; Lewin, Lenin’s Last Struggle, 152–3. В свою очередь, записка Каменева Сталину с сообщением о том, что Троцкий известил его о получении письма от Ленина, тоже не имеет даты; архивисты задним числом определили, что она написана «не позже 22 декабря», но в ней упоминается «съезд», а не пленум, а съезд состоялся в марте-апреле 1923 г. Сталин ответил Каменеву: «как мог Старик вести переписку с Троцким, если это абсолютно запрещал Фёрстер». Ответ Сталина обычно датируется 22 декабря — причем неясно, насколько точна эта датировка. Сталин 22 декабря не звонил Крупской и не ругал ее. Введенный Центральным комитетом запрет на политические дискуссии не распространялся на контакты с членами партийного руководства; политбюро ввело такой запрет только 24 декабря: Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 193.

2749

Вопросы истории КПСС. 1991. № 9. С. 43–45; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 474; Волкогонов. Ленин: политический портрет [1994]. Т. 2. С. 337–338; Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 191; 1989. № 12. С. 196; Сахаров. Политическое завещание. С. 202.

2750

Голиков. ВлаДимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 542–546.

2751

Вопросы истории КПСС. 1991. № 9. С. 45.

2752

В книге Сахарова, среди прочих документов, воспроизводится факсимиле рукописного текста, который он приписывает Аллилуевой: Сахаров. Политическое завещание. С. 352–353 (вклейки). Это письмо существует в двух вариантах, рукописном и машинописном. Рукописный вариант имеет заголовок «Письмо к съезду», судя по всему, добавленный позже (поскольку оно совершенно явно не было письмом к съезду). Показательно, что машинописный вариант не имеет такого заголовка. Их тексты не совпадают друг с другом. 29 декабря Фотиева писала Каменеву, что там присутствовала Володичева. Та впоследствии утверждала, что она передала это письмо Сталину, но неясно, правда ли это, хотя именно это Фотиева писала Каменеву (29 декабря). Не исключено, что Сталину об этом письме сообщила Надя. О версии Володичевой см.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 191–192, 198; Г. Волков. Стенографистка Ильича, в: Советская культура. 21.01.1989 (рукопись, датированная 18.10.1963, с изложением бесед с Володичевой); Ленин. ПСС. Т. 45. С. 343; К истории последних ленинских документов: Из архива писателя Александра Бека, беседовавшего в 1967 г. с личными секретарями Ленина, в: Московские новости. 23.04.1989. С. 8–9. См. также: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 474. К тому моменту, когда Володичева (или кто-то от ее имени) сочинила фантастическую историю о неумышленной передаче этого письма Сталину, все ее участники, кроме ее самой, были мертвы. Также следует отметить, что в опубликованном бюллетене XV съезда партии так называемое Письмо к съезду, или Завещание Ленина не включает того, что было продиктовано 23 декабря. Кроме того, данный документ не был пронумерован, в отличие от последующих. Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 73–78.

2753

Как писала Фотиева, начиная с 23 декабря 1922 г. с Лениным контактировали только она сама и Володичева, Гляссер (один раз), врачи с санитарами и Крупская. Но это неправда. Фотиева. Из жизни. С. 275.

2754

Сахаров. Политическое завещание. С. 278–289 (особенно с. 282–283); Отечественная история. 2005. № 2. С. 162–174.

2755

Вопросы истории КПСС. 1963. № 2. С. 68; Ulam, The Bolsheviks, 560.

2756

Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 57.

2757

Сахаров. Политическое завещание. С. 653–658 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 305. Л. 1–5; Д. 301. Л. 1–2).

2758

Сахаров. Политическое завещание. С. 459.

2759

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 349–353; Сахаров. Политическое завещание. С. 375 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 4. Д. 10. Л. 13 об.).

2760

Сахаров. На распутье. С. 58–59, прим. 33 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 4. Д. 98. Л. 114–145); XIV съезд ВКП(б). С. 453–454.

2761

Сахаров. Политическое завещание. С. 557–560 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 274. Л. 1–2); Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 9–11.

2762

Сахаров. Политическое завещание. С. 660–662 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 275. Л. 2–3); Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 9–11.

2763

Известия ЦК КПСС. 1990. № 10. С. 178–179 (письмо Троцкого в Центральную контрольную комиссию, октябрь 1923 г.).

2764

20 января Троцкий в очередном письме жаловался на то, что все его силы отнимает недавний конгресс Коминтерна. Сахаров. Политическое завещание. С. 660–672 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 275. Л. 2–3; Д. 307. Л. 5; Д. 308, Л. 1–5); Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 12–15.

2765

Выводы, следующие из отчета комиссии Дзержинского, были рассмотрены и утверждены на заседании оргбюро 21 декабря 1922 г. В окончательном проекте отчета комиссии Дзержинского, подтверждавшем, что Орджоникидзе ударил своего товарища — грузинского коммуниста, не содержалось призывов к дисциплинарным мерам; вместо этого рекомендовалось перевести (бывших) членов грузинского ЦК в Советскую Россию. Заключение было утверждено оргбюро 13 января 1923 г. и отправлено в политбюро; копия заключения была направлена Ленину. Политбюро утвердило решение оргбюро, как и новый состав грузинского ЦК. 18 января политбюро решило отложить дискуссию на неделю, чтобы дать возможность Мдивани и прочим ознакомиться с материалами. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 330. Л. 3.

2766

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 331. Л. 1. Отчет комиссии Дзержинского: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32. Л. 69–73.

2767

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 476; Фотиева. Из жизни. С. 300; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 568–569.

2768

Фотиева. Из жизни. С. 301; Сахаров. Политическое завещание. С. 276–277 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 4. Д. 10. Л. 23–23 об.). Пожалуй, заслуживает внимания признание Фотиевой в том, что сперва она обратилась к Дзержинскому, который сообщил ей, что все материалы находятся у Сталина.

2769

Молотов предлагает другую версию: «Сталин провел решение секретариата, чтобы не пускать к Ленину Зиновьева и Каменева, раз врачи запретили. Они пожаловались Крупской. Та возмутилась, сказала Сталину, а Сталин — ей ответил: „ЦК решил и врачи считают, что нельзя посещать Ленина“. — „Но Ленин сам хочет этого!“ — „Если ЦК решит, то мы и вас можем не допустить“». Чуев. Сто сорок бесеД с Молотовым. С. 212.

2770

Там же. С. 212–213; Chuev, Molotov Remembers, 132.

2771

Эти воспоминания были записаны в 1926 г.: Ульянова. Об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину. С. 198, 196.

2772

Ленин. ПСС. Т. 54. С. 329; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 332. Л. 5 [цит. в обратном переводе с англ.].

2773

Кентавр. Октябрь- Декабрь 1991. С. 100–101; Сахаров. Политическое завещание. С. 392.

2774

«В конечном счете рабочий класс может сохранить и укрепить свои позиции лидера не посредством государственного аппарата, не посредством армии, а посредством промышленности, которая воспроизводит сам пролетариат, — писал Троцкий в своих тезисах о промышленности. — Партия, профсоюзы, комсомол, наши школы и т. д. имеют свои задачи в деле просвещения и подготовки новых поколений рабочего класса. Но вся эта работа окажется выстроенной на песке, если под нее не будет подведена растущая промышленная база». Троцкий настаивал, что государственные финансы следует расходовать на государственную промышленность: Daniels, Documentary History of Communism [1960], I: 234–6 (ссылка на: Trotsky archives, Houghton Library, Harvard University: 6.03.1923).

2775

Сталин победил и реорганизация была проведена в соответствии с его предложениями, что подтвердил пленум ЦК летом 1923 г. Сахаров. Политическое завещание. С. 663–671; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 363. Л. 2; Д. 364. Л. 5; Д. 369. Л. 5.

2776

Наумов, Курин. Ленинское завещание. С. 36.

2777

Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 340; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 421 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 138–9).

2778

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 198. Женщины из секретариата Совнаркома, судя по всему, неприязненно относились к Сталину. Впоследствии им доводилось посещать квартиру Сталина по приглашению их бывшей сослуживицы Нади Аллилуевой — например, по случаю рождения маленькой Светланы (28.02.1926). Когда Сталин открыл дверь, а Надя попросила закрыть ее, чтобы ребенок не простудился на сквозняке, он якобы ответил, проявляя свое странное чувство юмора: «Простудится — скорее умрет». Г. Волков. Стенографистка Ильича, в: Советская культура. 21.01.1989. С. 3 (рукопись датируется 18.10.1963).

2779

Дневник дежурных секретарей В. И. Ленина, в: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 607. См. также: Lewin, Lenin’s Last Struggle, 96. Пожалуй, это первый убедительно задокументированный случай, когда Ленин в связи с грузинскими событиями выражал сомнения не только в отношении Орджоникидзе и Дзержинского, но и в отношении Сталина.

2780

К этому врачи добавляли: «Владимир Ильич огорчился отказом, стал уверять, что он отчет этот уже читал, что он ему нужен для одного вопроса». Сахаров. Политическое завещание. С. 276. Гляссер отказалась давать Ленину копию «Краткого изложения письма ЦК РКП губкомам и обкомам о конфликте в компартии Грузии». Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 153, прим. 1, 162–163.

2781

Голиков. ВлаДимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 589 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32. Л. 5373); Фотиева. Из жизни. С. 315. Материалы досье находятся в: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 32, 33, 34. Гляссер сообщала Бухарину, что Ленин «имел уже свое предвзятое мнение, нашей работой буквально руководил и страшно волновался, что мы не сумеем доказать в своем докладе то, что ему надо и он не успеет до съезда подготовить свое выступление». Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 163.

2782

Сахаров. Политическое завещание. С. 501 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 31. Л. 1, 3, 4).

2783

Там же. С. 345–362.

2784

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 34. Л. 15; Trotsky, My Life, 482–8; Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 458.

2785

Smith, «The Georgian Affair of 1922», 538 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 34. Л. 3); Smith, Bolsheviks and the National Question, 208. Троцкого и Ленина (как и Рыкова) лечил один и тот же врач-немец, Ф. А. Гетье, и потому Троцкий мог из первых рук получать информацию о реальном состоянии Ленина, а также использовать этот дополнительный канал для связи с вождем большевиков.

2786

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 329–330.

2787

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 192–193 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 26004. Л. 3); Волкогонов. Сталин: политический портрет. Т. 2. С. 384–385; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 274 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 27–9). Отметим, что слова «недель пять назад» относятся к концу января, а не к 23 декабря. В 1989 г. Вера Дридзо, личный секретарь Крупской (в 1919–1939 гг.), неожиданно вспомнила, что Сталин позвонил Крупской и извинился перед ней в марте 1923 г.; в своих мемуарах, изданных в брежневскую эпоху, Дридзо этого не упоминает: Дридзо. О Крупской. С. 105; ср.: Дридзо. Надежда Константиновна.

2788

Trotsky, Between Red and White, 81.

2789

Кентавр. 1991. Октябрь-декабрь. С. 109–112. Считается, что Ленин также продиктовал статью «Лучше меньше, да лучше» (датируемую 2 марта), содержащую резкую критику госаппарата и Рабкрина, имеющую своей целью совершенствование их работы. По утверждению Троцкого, для того чтобы эта работа была напечатана в «Правде», понадобилось заседание Политбюро, проведенное по его настоянию: Trotsky, Stalin School of Falsification, 72.

2790

Троцкий. Завещание Ленина [Портреты]. С. 280.

2791

Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 151. В тот же день Сталин дал телеграмму Орджоникидзе, в которой сообщал о посланиях Ленина. Троцкий утверждал, что именно он сообщил Каменеву о письме, адресованном Мдивани и Махарадзе, но на нем значилось, что его копии отправлены и Каменеву, и Троцкому. Неясно, действительно ли Каменев и Троцкий встречались в ночь с 6 на 7 марта, как утверждает Троцкий; подобного письма от Троцкого Каменеву не было зарегистрировано в секретариате Каменева, в то время как Каменев говорил, что встреча с Троцким состоялась позже, после того как окончательно выяснилась безнадежность состояния Ленина.

2792

Ленин. ПСС. Т. 54. С. 329–330 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 26004. Л. 1–3 [включая реакцию со стороны Сталина]); Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 192–193. Сохранилась лишь одна копия письма Сталина, не подписанная им и написанная почерком Володичевой; на второй копии, явно написанной Сталиным, стоит его подпись — но эта копия похожа на факсимиле. В архиве имеется сопроводительная записка, сделанная рукой Сталина: «т. Ленину от Сталина Только лично». Впрочем, неясно, относится ли записка к этому письму: Сахаров. Политическое завещание. С. 395–397.

2793

Вопросы истории КПСС. 1963. № 2, переиздано в: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 455–486 («дневник» секретарей Ленина, 21.11.1922–6.03.1923).

2794

Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 343.

2795

17 марта: «Через некоторое время он хотел высказать какую-то мысль или какое-то желание, но ни сестра, ни Мария Ильинична, ни Надежда Константиновна совершенно не могли понять Владимира Ильича». Сахаров. Политическое завещание. С. 497. В «Дневнике дежурного врача» отмечалось, что когда Ленину «дали сухари, он долго не мог сразу попасть рукой на блюдце, а все попадал мимо». Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 430 (РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Д. 13); Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 349–350, 353.

2796

Правда. 12.03, 14.03.1923; Известия. 14.03.1923.

2797

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 33–40.

2798

Velikanova, Popular Perceptions, 27 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 287. Л. 6–7, 13); Измозик. Глаза и уши режима. С. 84.

2799

Троцкий. О больном (5.04.1923), в: О Ленине. С. 159–161.

2800

К. Радек. Троцкий, организатор победы, в: Правда. 14.03.1923, переиздано в: Радек. Портреты и памфлеты (М. — Л.: Госиздат, 1927), но опускалось в последующих изданиях (1930, 1933–1934).

2801

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 54; Валентинов. Наследники Ленина. С. 13–14.

2802

Севостьянов. «Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину. Т. 1. Ч. 1. С. 51–52 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 42: 24.03.1923). Составители не воспроизводят весь этот документ, включив в книгу лишь несколько отрывков из него, и никак не комментируют отсутствие имени Сталина.

2803

Ленин просил Сталина дать ему яда 30 мая 1922 г. и 22 декабря 1922 г.

2804

Сталин. Сочинения. Т. 16. С. 25. Адресатами записки Сталина были Томский, Зиновьев, Молотов, Бухарин, Троцкий и Каменев; Рыков и Калинин отсутствовали. Волкогонов. Ленин: политический портрет [1994]. Т. 2. С. 347–350 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 1–2). После смерти Сталина Фотиева не отрицала того, что Ленин просил яда, объяснив отсутствие записи об этой просьбе тем, что «забыла» зафиксировать ее: Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 217. Фотиева. Из жизни; К истории последних ленинских документов, в: Московские новости. 23.04.1989. С. 8–9 (интервью, взятые Александром Беком в 1960-е гг. у Фотиевой и Володичевой и изданные после смерти Бека: в изложении Бека поразивший Ленина удар стал чудом, спасшим Сталина); Ульянова. О жизни и деятельности В. И. Ленина (воспоминания, письма, документы), в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 189–201 (на с. 199). Предыдущая просьба Ленина о яде (от 22 декабря 1922 г.) не была зафиксирована в дневнике дежурных секретарей: Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 217.

2805

Сахаров. Политическое завещание. С. 273, прим.

2806

Сталин пытался успокоить Орджоникидзе телеграммой от 16 марта: «Думаю что дела на [грузинском] съезде пойдут хорошо несмотря ни на что. Не сомневаюсь, что съезд грузинский и равно двенадцатый съезд РКП подтвердят политику Заккрайкома [Закавказского краевого комитета партии]». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2518. Л. 1.

2807

Сахаров. Политическое завещание. С. 505 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 33. Л. 50).

2808

В телеграмме из Тифлиса от Орджоникидзе в Ростов Ворошилову и Микояну с сообщением о скором прибытии Зиновьева о последнем говорилось следующее: «Похоже, что он несколько склоняется к [национал-]уклонистам, но не больше, чем Каменев, который дает уклонистам различные советы. Я говорил с Зиновьевым. Поговорите и вы с ним. В данный момент никакие попытки с их стороны ничего им не дадут и лишь настроят наших товарищей против Каменева и приведут к расколу в закавказской делегации на съезд». РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 24. Д. 2479. Л. 1–1 об. [цит. в обратном переводе с англ.].

2809

ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 106 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2522. Л. 1). 22 марта политбюро утвердило тезисы Сталина по национальному вопросу для грядущего съезда партии: XII съезд РКП(б). С. 816–819.

2810

Троцкий утверждал, что решение о создании СССР принял секретариат, а не политбюро. Эта ложь опровергалась в коллективном письмо членов политбюро Троцкому от 29 марта. В течение следующих двух дней на пленуме ЦК Троцкий снова пытался добиться снятия Орджоникидзе и за это снова проголосовал только один человек, кроме него. Smith, Bolsheviks and the National Question, 210. Как вспоминал Каганович, Троцкий полностью поддерживал грузинских «национал-уклонистов»: Каганович. Памятные записки. С. 282.

2811

Кун. Бухарин. С. 130–131.

2812

После телефонного звонка Фотиева отправила Сталину записку с уточнениями относительно того, когда статья была «написана» [sic!] и что «Владимир Ильич предполагал ее опубликовать», но у нее не было «формального распоряжения Владимира Ильича». Фотиева не стала посылать Сталину свое сопроводительное письмо: «Не послано, т. к. т. Сталин сказал, что он в это не вмешивается». Но она отправила письмо Каменеву для политбюро, с копией Троцкому, отмечая: «Незадолго до своего последнего заболевания он [Ленин] сообщил мне, что статью эту опубликует, но позже. После этого он захворал, не сделав окончательного распоряжения» — причем эта формулировка выходила за рамки того, что Фотиева говорила Сталину. Кроме того, она упоминала, что статья уже послана Троцкому. Каменев на это ответил, что Троцкий показывал ему эту статью больше месяца назад и что, в соответствии с установленными правилами, он пересылает всю переписку в партийный секретариат (то есть Сталину). Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 155–156, 161.

2813

Все остальные из последних продиктованных Лениным (или приписываемых ему) материалов соответствовали его прежним взглядам. Это касается и отсутствия сомнений в правильности октябрьского пути, и необходимости укреплять авторитет партии и совершенствовать работу аппарата, и опасности мелкобуржуазных извращений для революции, и кооперативов как возможного способа обеспечить переход крестьян от рынка к социализму. Lih, «Political Testament».

2814

Коммунист. 1956. № 9, переиздано в: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 356–362.

2815

Фотиева. Из жизни. С. 286.

2816

Сахаров. Политическое завещание. С. 514–518; Сахаров. На распутье. С. 136–144; Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 151, 158; Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 97.

2817

Сахаров. Политическое завещание. С. 329–330, 335–336.

2818

Валентинов. НаслеДники Ленина. С. 17.

2819

Организационный доклад делал Сталин, с докладом по Коминтерну вместо Зиновьева выступил Бухарин, а Троцкому было поручено выступить с докладом о состоянии промышленности (но лишь после того, как политбюро внесло изменения в его тезисы об экономической роли государства). Каменев должен был вместо больного Сокольникова сделать доклад о налоговой политике. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 329. Л. 203; Оп. 2. Д. 96. Л. 1; Оп. 3. Д. 346. Л. 5. Согласно более колоритной версии Бажанова, Сталин предложил выступить с главным политическим докладом Троцкому, Троцкий отказался и предложил это Сталину, а Каменев высказывался за кандидатуру Зиновьева, которому не терпелось получить эту роль: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 30.

2820

XII съезД РКП(б). С. 8–9. Зиновьев в своем политическом докладе подчеркивал: «разделение труда — да, разделение власти — нет», имея в виду отношения между партией и государством. Это был явный выпад в адрес Троцкого. XII съезд РКП(б). С. 41–42. Карр безжалостен к Зиновьеву: «Его стремление надеть мантию Ленина демонстрировалось с такой наивностью, которая делала его тщеславие смехотворным». Carr, Socialism in One Country, I: 170. Напротив, Каменев избрал правильную позицию, отмечая: «С его [ленинским] учением сверялись каждый раз, когда перед нами становилась та или иная проблема, тот или иной трудный вопрос. Мысленно каждый из нас спрашивал себя: а как бы ответил на это Владимир Ильич?». XII съезД РКП(б). С. 523.

2821

XII съезД РКП(б). С. 199.

2822

ПравДа. 7.12.1923.

2823

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 54.

2824

Daniels, Conscience of the Revolution, 205; Известия. 7.04.1923 (Петровский). См. также: Barmine, One Who Survived, 212; Deutscher, Prophet Unarmed, 94.

2825

XII съезД РКП(б). С. 393. Иной вариант этого графика, позаимствованный у Струмилина, приводится в: Dobb, Russian Economic Development, 222.

2826

XII съезд РКП(б). С. 306–322 (на с. 321).

2827

Carr, Interregnum, 32–4.

2828

Barmine, One Who Survived, 93–4.

2829

Авель Енукидзе, тесно общавшийся со Сталиным, предложил менее невинное объяснение. «т. Ленин сделался жертвой односторонней неправильной информации, — предположил Енукидзе. — Когда к человеку, по болезни не имеющему возможности следить за повседневной работой, приходят и говорят, что там-то и таких-то товарищей обижают, бьют, выгоняют, смещают и т. д., он, конечно, должен был написать такое резкое письмо». XII съезд РКП(б). С. 590. 18 апреля президиум съезда вынес решение о том, чтобы ознакомить со статьей «К вопросу о национальностях» совет старейшин.

2830

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 171–172.

2831

Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 257.

2832

XII съезд РКП(б). С. 449.

2833

Там же. С. 31.

2834

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 171.

2835

XII съезд РКП(б). С. 571, 650–652.

2836

Там же. С. 561–564; Сахаров. Политическое завещание. С. 521–534. 25 апреля около 100 человек приняло участие в дискуссии на специальной «национальной секции» съезда; в их число входили 24 лица, не являвшиеся делегатами съезда, а приглашенные специально на эту дискуссию. Сталин отчитался перед съездом об итогах дискуссии: XII съезд РКП(б). С. 649–661.

2837

XII съезд РКП(б). С. 614. Тем не менее Бухарин отмечал проблему великорусского шовинизма, добавляя: «Я понимаю, когда наш дорогой друг, т. Коба <…> не так остро выступает против русского шовинизма и что он, как грузин, выступает против грузинского шовинизма». В рядах грузин царило ожесточение: Орджоникидзе и Сталин искусно подобрали состав делегатов, вследствие чего от Грузии на съезд прибыло девять делегатов с правом голоса, из которых лишь Махарадзе отстаивал грузинскую национальную линию; его взгляды разделяли Мдивани и Котэ Цинцадзе (первый председатель грузинской ЧК), но они присутствовали в качестве делегатов с совещательным голосом. Махарадзе объявил грузинский ЦК, в котором преобладали сторонники Орджоникидзе, «нездоровым». В свою очередь, Орджоникидзе обвинил Мдивани и Филиппа Махарадзе в сотрудничестве с меньшевиками, когда тем принадлежала власть в Грузии (в 1918–1920 гг.), в том, что они пригрели в грузинской компартии классовых врагов (помещиков), в «левачестве» и в «авантюризме». Радек сетовал на то, что «Большинство партии не понимает значения этого [национального] вопроса». XII съезд РКП(б). С. 615.

2838

XII съезд РКП(б). С. 145. Зиновьев и вовсе расточал восторги: «Тезисы т. Сталина и ЦК превосходны, исчерпывающи, они продуманы до конца, закончены, и никто не может сказать, что в них есть ошибка». Там же. С. 557, 607.

2839

Волкогонов. Сталин: политический портрет. Т. 1. С. 160.

2840

Швецов. Дискуссия в РКП(б). С. 10.

2841

Сталин сравнивал нэп с участием в думских выборах после 1905 г. вместо решительного продолжения революционной борьбы: Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 215, 238–240, 244–245, 248–249; Himmer, «The Transition from War Communism».

2842

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 85 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 50. Оп. 1. Д. 58. Л. 17). Меньше голосов было отдано только за Раковского, Орджоникидзе, Уханова, Залуцкого и Харитонова, который получил меньше всего голосов (264) из всех, выбранных в ЦК.

2843

Ленин «оправился от так называемых сенсорных явлений афазии, начал учиться говорить», — с надеждой отмечал доктор Кожевников. Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 351; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 429 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 140).

2844

Волкогонов. Ленин: политический портрет. Т. 2. С. 353.

2845

Анжелика Балабанова, навещавшая Ленина в Горках осенью 1918 г., после того как он пережил покушение, уже тогда отмечала, имея в виду Крупскую: «Я подумала — какой же она стала старой и изможденной по сравнению с тем, какой я видела ее в прошлый раз. Нагрузка последних нескольких месяцев сказывалась на ней сильнее, чем на ее муже». Balabanoff, My Life as a Rebel, 186–7.

2846

Крупская была хорошей подругой его второй жены, Златы Лилиной-Бернштейн; в эмиграции Ленины и Зиновьевы семьями ходили друг к другу в гости.

2847

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 343–348, 593–594, прим. 208; Фотиева. Из жизни. С. 279–282. В машинописных копиях этого документа имеются странности и непонятные ошибки: ссылка на написанное «мною выше», хотя выше не было написано ничего подобного; упоминание о Зиновьеве и Каменеве, по отношению к которым используется местоимение единственного числа («ему»). Ленин. ПСС. Т. 45. С. 474–476, 482. Те продиктованные документы, которые сохранились в виде стенографической записи, свидетельствуют о том, что Фотиева, как правило, сохраняла текст в том виде, в каком он был продиктован, в то время как Во- лодичева исправляла грамматические ошибки.

2848

В дневнике дежурных секретарей отсутствуют записи за многие дни: за 17 декабря, за 19–22 декабря (когда Сталин якобы звонил Крупской); за весь период с 25 декабря по 16 января имеются всего две записи, в том числе одна о том, что Ленин читает Суханова. Предположительно именно тогда Ленин продиктовал эти чрезвычайно важные документы. Дневник дежурных секретарей Ленина, в: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 457–486; 608, прим. 297. В 1967 г., в 80-летнем возрасте, Фотиева говорила Александру Беку: «[в дневник] мы писали вовсе не все». К истории последних ленинских документов: Из архива писателя Александра Бека, беседовавшего в 1967 г. с личными секретарями Ленина, в: Московские новости. 23.04.1989. С. 8–9. Володичева в 1929 г. утверждала, что она первая записала данный документ под диктовку Ленина, переписала его в пяти экземплярах, а затем сделала чистовую машинописную копию, которую послала в «Правду». Таким образом, этот документ должен существовать как минимум в трех вариантах. Ленин. ПСС. Т. 45. С. 592. Однако в наше время не имеется ни первого рукописного (стенографического) варианта, ни последующих переписанных копий. Если какой-то документ был продиктован, можно ожидать, что останутся многочисленные копии с поправками и дополнениями, которые могли быть сделаны, например, после того, как Ленин просмотрел черновую расшифровку стенограммы. Редко когда удается продиктовать что-либо сразу и начисто.

2849

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 73. Как писала Фотие- ва, в тех случаях, когда Ленин вызывал к себе ее саму или Володичеву, персонал секретариата Совнаркома с нетерпением ждал их возвращения с известиями о том, как выглядит Ленин и как он себя чувствует. «Иногда после нашего возвращения от Владимира Ильича в секретариат приходила Надежда Константиновна [Крупская] или Мария Ильинична [Ульянова], чтобы прочесть то, что он надиктовал, и поделиться своими впечатлениями о его самочувствии». Фотиева. Из жизни. С. 281. Владимир Наумов заключил, что Сталин и все прочие сразу же узнали об этом так называемом Завещании: ПравДа. 26.02.1988. Но все, о чем стало известно Сталину, — как свидетельствует письмо Фотиевой Каменеву (от 29.12) — о диктовке, сделанной 23 декабря, которая по сути являлась письмом Сталину; о документе, продиктованном 24 или 25 декабря, никто не узнал сразу — скорее всего, потому, что в тот момент его еще не существовало.

2850

Kuromiya, Stalin, 64 (ссылка на письмо Троцкого Максу Истмену от 7.06.1933: Trotsky manuscripts, Lily Library, Indiana University, Bloomington). См. также: Бажанов. Воспоминания [1990]. С. 107.

2851

Сахаров. Политическое завещание. С. 311–313.

2852

В середине 1922 г., когда наркомом путей сообщения был Дзержинский, политбюро учредило комиссию для расследования сделанных за границей закупок, тем самым, по сути, осуждая работу Троцкого, ранее возглавлявшего этот наркомат. «За» проголосовали Сталин, Рыков, Томский и Каменев; «против» — Троцкий. Ленин на том заседании отсутствовал; после того как его проинформировали, он не пытался отменить решение политбюро. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 298. Л. 1, 6; Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 189–190; Сахаров. Политическое завещание. С. 368–369.

2853

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 345. По мнению Волкогонова, Троцкий, как человек крайне самолюбивый, мог понять «Письмо к съезду», в котором говорится, что он — «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК», — в том смысле, что Ленин назначил его своим наследником, и, может быть, даже воображал, что Ленин не удержался от критики в его адрес лишь для того, чтобы другие не так завидовали его возвышению: Volkogonov, Trotsky, 264–5.

2854

XII съезд РКП(б). С. 122, 136, 139; Валентинов. Новая экономическая политика. С. 57–58; Tucker, Stalin as Revolutionary, 335. На самом съезде верные триумвирату люди распускали слухи о мнимом бонапартизме Троцкого: Deutscher, Prophet Unarmed, 94–5; Deutscher, Stalin, 273. Отнюдь не все из этого делалось подпольно: 19 апреля 1923 г. (на второй день работы XII съезда) в «Экономической газете» была перепечатана ленинская статья 1921 г. с критикой предложений Троцкого в отношении государственной плановой комиссии. Сахаров. Политическое завещание. С. 543–544.

2855

XII съезд РКП(б). С. 47, 92–95, 121, 122, 136, 137, 139, 151; Сахаров. Политическое завещание. С. 418–427. Владимир Косиор — младший брат Станислава Косиора, партийного босса Сибири и одного из людей Сталина — в 1928 г. был исключен из партии как троцкист.

2856

Сахаров. Политическое завещание. С. 423.

2857

Там же. С. 427. Как справедливо указывает Волкогонов, «самое удивительное то, что Ленин оказался способен продиктовать эти достаточно большие по объему материалы в основном в течение конца декабря и января. Нужно учитывать и то, что в ночь с 16-го на 17-е, а затем и в ночь с 22 на 23 декабря 1922 г. состояние Ленина резко ухудшается», причем это ухудшение отмечали все врачи: Крамер, Кожевников, Фёрстер, Штрумпфель, Хентшель, Нонне, Бумке и Елистратов. Но Волкогонов так и не расставляет точек над i: понятно, что Ленин не мог надиктовать все эти работы. Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 337.

2858

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 56 (сопроводительное письмо Зиновьева Сталину от 2.06.1923). Моше Левин справедливо отмечает, что мнимое «Завещание» Ленина фактически призывает к борьбе с национализмом во имя интернационализма, к борьбе с бюрократией, особенно с партийным руководством, и к снятию Сталина, но Левин не ставит под сомнение истинность этих документов, которые как-никак были изданы Институтом марксизма-ленинизма в Полном собрании сочинений Ленина. Lewin, Lenin’s Last Struggle, 132–3.

2859

Впоследствии Троцкий сам дал основания для того, чтобы заподозрить его в причастности к изготовлению этого документа, который, по его словам, «дополняет и поясняет то предложение, которое сделал мне Ленин в последней беседе». Согласно Троцкому, Ленин «систематически и настойчиво ведет дело к тому, чтобы нанести на XII съезде, в лице Сталина, жесточайший удар бюрократизму, круговой поруке чиновников, самоуправству, произволу и грубости». К этому Троцкий безмятежно добавляет, что «Идея блока „Ленина и Троцкого“ против аппаратчиков и бюрократов была в тот момент полностью известна только Ленину и мне». Она не была известна кому-либо другому по той причине, что Троцкий выдумал ее. Trotsky, My Life, 479–81; Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 456–457. Троцкий не приводит даты этого якобы имевшего место разговора с Лениным.

2860

Например, в ноябре 1921 г. Сталин написал раздраженное письмо Ленину о том, что Крупская «снова» лезет не в свое дело. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2176. Л. 1–5 об. О вражде между Крупской и Сталиным см. также: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 31 (Бажанов в данном случае пересказывает Троцкого).

2861

McNeal, Bride of the Revolution, 117.

2862

Троцкий, недолюбливавший Марию Ульянову и называвший ее «старой девой», предполагал, что Крупская, задвигая ее в тень, толкнула ее в лагерь Сталина, и исследователи в целом вторят ему, считая, что Ульянова была сторонницей Сталина, а Крупская — Троцкого. Trotsky, Diary in Exile [1963], 33; Троцкий. Дневники и письма [1986]. С. 76; Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 254–255.

2863

«Крайне трудно было поддерживать равновесие между Троцким и другими членами ПБ [политбюро], особенно между Троцким и Сталиным, — писала Мария Ульянова. — Оба они — люди крайне честолюбивые и нетерпимые. Личный момент у них перевешивает над интересами дела». Ульянова. Об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину. С. 197.

2864

Blank, Sorcerer as Apprentice, 157–8 (ссылка на: К. А. Хасанов. Татария в борьбе за ленинскую национальную политику, в: Революция и национальности. 1933. № 11. С. 30).

2865

Bennigsen and Wimbush, Muslim National Communism, 51–7.

2866

Тагиров. Неизвестный Султан- Галиев. С. 44–45 (ЦГА ИПД РТ. Ф. 8237. Оп. 1. Д. 2. Л. 112). Как утверждал Антонов-Овсеенко, это письмо было итогом провокации Сталина, намеревавшегося поймать Султан-Галиева в ловушку, и это утверждение повторяют другие авторы: Антонов-Овсеенко. Сталин без маски. С. 40–43; Ланда. Мирсаид Султан- Галиев.

2867

Б. Султанбеков. Введение, в: Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 4–11. См. также: Султанбеков. Первая жертва генсека. Кроме того, от осведомителей поступали секретные донесения о том, что Султан-Галиев собирается провести подпольный съезд коммунистов из числа народов Востока со всего СССР. Тагиров. Неизвестный Султан- Галиев. С. 32–34 (ЦГА ИПД РТ. Ф. 8237. Оп. 1. Д. 5. Л. 22–3). Дзержинский, сетовавший на то, что он перегружен работой, поручил расследовать это дело Менжинскому: Тагиров. Неизвестный Султан- Галиев. С. 71 (ЦГА ИПД РТ. Ф. 8237. Оп. 1. Д. 2. Л. 117).

2868

Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 15–23. В протоколах допроса не содержится просьбы о казни: Тагиров. Неизвестный Султан- Галиев. С. 74–75 (ЦГА ИПД РТ. Ф. 8237. Оп. 1. Д. 20. Л. 103–104; Д. 2. Л. 121).

2869

К этому Скрыпник добавил, что к ответу был демонстративно призван мусульманский националист, а вовсе не кто-нибудь из многих коммунистов, зараженных великорусским шовинизмом. Троцкий выступил с длинной речью, в которой указывал, что в случае Султан-Галиева речь идет не о национализме, а об измене, причем об измене, вызванной не происками турецкого посольства, а политической эволюцией от национализма, который «не встречал необходимого противодействия» со стороны тех, с кем Султан-Галиев «находился в ближайшем общении»: даже сейчас татарские товарищи старались защитить Султан-Галиева, утверждая, что его письма были неверно поняты при переводе. Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 54–57 (Орджоникидзе), 61 (Скрыпник, Троцкий), 74 (Троцкий).

2870

Раковский и Скрыпник предложили свой собственный проект конституции и требовали создания республиканских наркоматов иностранных дел и внешней торговли. Davletshin, «The Federal Principle in the Soviet State», на p. 24; Sullivant, Soviet Politics and the Ukraine, 65–76; ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 120–129 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3478. Л. 20–25, 30–7: заседание комиссии 14 июня 1923 г.). Еще до того, как московское совещание коммунистов-националов завершило работу, Раковский и Скрыпник призвали Сталина к ответу за использование определений «единый» и «неделимый» при описании СССР; в ходе резкой перепалки Сталин назвал их жалобы и требования равнозначными призыву к созданию конфедерации вместо федерации, решение о которой уже было принято. Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 270–272 (Раковский и Сталин).

2871

Согласно слухам (источником которых в 1926 г. стал секретарь Каменева), лишь Каменев и Зиновьев спасли Султан-Галиева от казни. Более убедительна в этом отношении записка Менжинского, выражавшего сомнения по поводу утверждений осведомителя о тайных контактах Султан-Галиева с турецкими, персидскими и афганскими дипломатами в Москве — именно того материала, который требовался для подобного процесса по делу об измене. (Во время партийного совещания Сталин упоминал о таких контактах как о факте.) Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 64.

2872

Там же. С. 85 (Расшифровка речи, опубликованная в Сочинениях Сталина, немного отличается от этого варианта: Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 301–312). 6 июня 1923 г. глава ОГПУ Менжинский тоже рекомендовал освободить Султан-Галиева: Тагиров. Неизвестный Султан- Галиев. С. 76–80 (на с. 80: ЦГА ИПД РТ. Ф. 8327. Оп. 1. Д. 5. Л. 91–95). В своем главном выступлении вечером 10 июня Сталин долго излагал историю о том, как закалялась Коммунистическая партия — сперва при царизме, в борьбе с меньшевизмом, буржуазными тенденциями, правым уклоном, а затем в борьбе с левыми коммунистами, и отмечал, что партия проходит через нечто подобное в регионах, где проживают национальные меньшинства. Однако, — добавлял он, — на приграничных территориях партия не может бороться сперва с правыми, а затем с левыми уклонистами, используя одних из них как союзников в борьбе с другими подобно тому, как поступали коммунисты в России: ей приходится бороться и с теми и с другими одновременно. Тайны национальной политики ЦК РКП. С. 99–106.

2873

Там же. С. 270–272 (Каменев), 273–274. В какой-то из четырех дней работы совещания Зиновьев передал Сталину записку с мнением о том, что «постоянная комиссия по национальным делам при Цека абсолютно необходима». Сталин ответил: «Дело-то сложное: нужно иметь в комиссии людей от всех или от главных национальностей <…> национальные ЦК и обкомы будут недовольны, если вопросы будут решаться в Москве <…> без них <…> кроме того, людей у них мало, лучших работников в комиссию не дадут (дадут, если вообще дадут, худших)». Он предложил спросить у самих коммунистов из национальных меньшинств, нужна ли им такая комиссия. В своих заключительных замечаниях Сталин высказался против идеи о подобной комиссии («два или три человека от Украины не могут заменить ЦК КП(б)У»). ЦК РКП(б) — ВКП(б) и национальный вопрос. С. 119 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 734. Л. 15–6); Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 338–339.

2874

В 1928 г. Султан-Галиев был снова арестован за национализм и антисоветскую деятельность и в июле 1930 г. был приговорен к расстрелу, но в январе 1931 г. расстрел заменили десятилетним заключением. В 1934 г. он был освобожден и получил разрешение жить в Саратовской области. В 1937 г. последовал очередной его арест, на этот раз последний; Султан-Галиев был казнен в Москве 28 января 1940 г.

2875

Тагиров. Неизвестный Султан- Галиев. С. 81–184 (ЦГА ИПД РТ. Ф. 15. Оп. 1. Д. 857. Л. 1–249). Татарское ГПУ возглавлял Сергей Шварц.

2876

3 июля политбюро предоставило Зиновьеву полуторамесячный, а Бухарину — двухмесячный отпуск. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 362. Л. 5. Гарвардский историк Ричард Пайпс, специалист по России, родился в Польше на следующий день после «пещерного заседания» (11 июля).

2877

Фотиева. Из жизни. С. 295.

2878

Дальнейшее изложение в целом следует работе: Сахаров. Политическое завещание. С. 547–566, но расходится с ней в важном отношении: летом 1923 г. заговорщики собирались только ограничить власть Сталина, но не смещать его. См. также: Чуев. Сто сорок бесеД с Молотовым. С. 183.

2879

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 343–348. Документ, якобы продиктованный в декабре 1922 г., представлял собой «письмо к съезду», адресованное к широкой партийной общественности; судя по всему, «постскриптум» от 4 января был предназначен только для более узкой группы — а именно для участников заговора против Сталина. Сахаров. Политическое завещание. С. 563–565. Данный «постскриптум» можно найти в: Ленин. ПСС. Т. 45. С. 346.

2880

Вопросы истории КПСС. 1991. № 9. С. 45, 47.

2881

Сахаров. Политическое завещание. С. 538–539.

2882

По воспоминаниям Молотова, инициатором этой интриги был Зиновьев: Чуев. Сто сорок бесеД с Молотовым. С. 183.

2883

Ворошилов объяснял на XIV съезде партии: «Я в Ростове получил от тов. Зиновьева телеграмму — приехать в Кисловодск. Были тогда там т. т. Зиновьев, Бухарин, Евдокимов, Лашевич и другие товарищи. Приехал я в Кисловодск и на одном из частных совещаний вместе с т. т. Зиновьевым, Бухариным, Евдокимовым и Лашевичем мы обсуждали вопрос о коллективном руководстве». XIV съезд ВКП(б). С. 398–399. Впоследствии в заявлении к съезду Ворошилов уточнял: «на указанном совещании в „пещере“ было всего лишь пять человек, а именно: т. т. Зиновьев, Бухарин, Евдокимов, Лашевич и я». XIV съезД ВКП(б). С. 950.

2884

К тому моменту Ворошилов уже уехал: XIV съезД ВКП(б). С. 950.

2885

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 196. Троцкому вследствие его болезни был предоставлен отпуск с 15 июня по 7 сентября 1923 г. На отдых в Кисловодск поехал и Молотов.

2886

Eastman, Leon Trotsky. Тем летом Кисловодск был весьма оживленным местом: там находилась и американская танцовщица Айседора Дункан со своей приемной дочерью; Истмен столкнулся с ними на вокзале. Вполне возможно, что Сталин был в курсе всех этих приездов и отъездов: уполномоченным ГПУ на Северном Кавказе только что (22 июня 1923 г.) стал Ефим Евдокимов, высокопоставленный сотрудник московской тайной полиции, и не исключено, что он, находясь в Ростове, был как-то причастен к охране членов политбюро и других важных фигур, отдыхавших в Кисловодске, хотя неизвестно, получил ли от него Сталин какую-либо информацию о подпольном «пещерном заседании».

2887

XIV съезД ВКП(б). С. 455–457. Возможно, Зиновьев воображал, что с учетом пресловутой вражды между Троцким и Сталиным ему было бы очень удобно взять на себя роль арбитра.

2888

XIV съезД ВКП(б). С. 953 (Орджоникидзе).

2889

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 192–195, 198; Сахаров. Политическое завещание. С. 557.

2890

«Ильич был тысячу раз прав», в: Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 192–208 (на с. 197–199).

2891

Олег Хлевнюк отмечал, что Орджоникидзе позволил впутать себя в интригу. Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 18–9. Как вспоминал Молотов на закате жизни, однажды Орджоникидзе стал расхваливать Зиновьева как верного ленинца, и, когда Молотов выразил свое несогласие, они едва не подрались (их разнял Киров, а Бухарин впоследствии сыграл роль миротворца). Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 190–191.

2892

Микоян, член Центрального комитета и партийный босс на Северном Кавказе, где и состоялось «пещерное заседание», узнал о нем из письма Ворошилова и отмечал, что как он, так и прочие члены ЦК оказали решительное сопротивление попыткам Зиновьева ослабить позиции Сталина: Микоян. Так было. С. 110.

2893

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 196–197; Сахаров. Политическое завещание. С. 554–555.

2894

Так в тексте Зиновьева. — Прим. науч. реД.

2895

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 199–200.

2896

Там же. С. 201–202.

2897

На письме Сталина стоит пометка: «Копия Ворошилову». Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 203–204. «…если товарищи настаивают, я готов очистить место без шума, без дискуссии, открытой или скрытой», — заявлял Сталин впоследствии. XIV съезД ВКП(б). С. 506.

2898

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 205–206.

2899

Сахаров. Политическое завещание. С. 561 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. Вып. 4. Л. 104: Бухарин на июльском пленуме 1926 г.).

2900

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 370. Л. 7 (9 августа политбюро предоставило ему полуторамесячный отпуск начиная с 15 августа).

2901

Сахаров. Политическое завещание. С. 565 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 374. Л. 1; Д. 375. Л. 6).

2902

Fischer, The Ruhr Crisis. Эдуар Эррио, мэр Лиона и лидер французской Радикальной партии, вместе со своим заместителем Эдуаром Даладье посетил СССР еще в сентябре-октябре 1922 г.; этот визит, будучи неофициальным, имел целью изучение возможностей для восстановления коммерческих и дипломатических отношений, несмотря на препятствие в виде невыплаченных царских долгов. «[Франция] слишком великодушна к своему врагу, — заявил Эррио Чичерину и Леониду Красину (наркому внешней торговли) в Москве. — А в ответ на это великодушие нас все ненавидят, а Германия нам не платит. Вопрос о репарациях будет решен очень быстро. Все произойдет в два этапа. Этап первый: Германия слишком слаба и не может платить; этап второй: Германия слишком сильна и не станет платить. Я абсолютно убежден в том, что через пятнадцать лет Германия снова нападет на нас». Carley, «Episodes from the Early Cold War», 1277 (ссылка на: АВПРФ. Ф. 04. Оп. 42. Д. 53619. Л. 259, 11, 23–25: доклад Бронского Вейнштейну, 22.09.1922, и л. 45: Чичерин — Троцкому, 9.10.1922). См. также: Williams, Trading with the Bolsheviks, 111–2; Namier, «After Vienna and Versailles», 19–33.

2903

Feldman, The Great Disorder.

2904

«Польские империалисты не скрывают, что одновременно с захватом германских земель они ставят себе целью захват и нашей территории, — указывалось в передовице советской газеты, — более того, стремятся к раздроблению объединенного Союза Социалистических Советских Республик на целый ряд враждебных друг к другу государств, из которых часть, как, например, Белоруссия и Украина, должны быть прямо подчинены польскому влиянию». Известия. 21.01.1923; Ruge, Die Stellungnahme, 32–59; Eichwede, Revolution und Internationale Politik, 154–75.

2905

Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 155–156, прим. 2 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 2. Д. 28. Л. 45–46), 157–158; Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 126–127. Литвинов, докладывая о разговоре с Брокдорфом-Ранцау, указывал Зиновьеву на нежелательные последствия подрывной коммунистической деятельности в Германии: Севостьянов. Москва — Берлин. Т. 1. С. 165–167 (РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 7. Л. 95: 5.06.1923). Еще в конце 1918 г. Радек заявлял Ленину, что Германию накрывает революционная волна, и оказался не прав. Драбкин. Коминтерн и идея мировой революции. С. 90–98 (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 143. Л. 22–26: 24.01.1919). 12 февраля 1919 г. Радек был арестован в Германии.

2906

Орлова. Революционный кризис. С. 264; Гинцберг. Рабочее и коммунистическое движение Германии. С. 117.

2907

Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 159–160, 162–164; Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 129–130 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317. Л. 22). Письмо Сталина Зиновьеву воспроизводится Троцким: Trotsky, Stalin, 368–9. См. также: Deutscher, Stalin, 393–5.

2908

Источник. 1995. № 5. С. 116.

2909

«Назначить революцию в Германии на 9 ноября», в: Источник. 1995. № 5. С. 115–139 (на с. 115–117). В первые недели августа Зиновьев, готовясь к отъезду из Кисловодска в советскую столицу, назначенному на середину августа, начерно составил радикальные коминтерновские тезисы о революционной ситуации в Германии. О его настроениях см.: Куусинен. Неудавшееся изображение «немецкого Октября». С. 10. 13 августа Радек в письме к Брандлеру призывал его к рассудительности и осторожности: Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 165, прим. 1 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 175а. Л. 275 об).

2910

Там же. С. 166.

2911

Источник. 1995. № 5. С. 120–127 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 375. Л. 1–6). Компиляция материалов этой дискуссии приводится у Бажанова. См.: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 46–50.

2912

Коммунистический интернационал. С. 196.

2913

Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 168–169 (РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 518. Л. 90).

2914

Источник. 1995. № 5. С. 115–139 (на с. 128). Кроме того, политбюро одобрило предложение Троцкого о том, чтобы Коминтерн пригласил представителей коммунистических партий Франции, Польши, Чехословакии и Бельгии, как и Германии, на секретную совместную дискуссию в Москве. Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 168, прим. 1 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 2. Д. 17. Л. 163); Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 131 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 2. Д. 19. Л. 161–162 об).

2915

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 201.

2916

Пролетарская революция. 1923. № 9. С. 227–232.

2917

11 декабря 1923 г. Ленин потребовал достать ему сентябрьский номер журнала; очевидно, кто-то сообщил ему об этой публикации: Голиков. ВлаДимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 650.

2918

XIV съезД РКП(б). С. 456. Троцкий поздравлял себя и Бухарина с тем, что им хватило «дальновидности и воображения, чтобы держаться подальше» от заседаний оргбюро. Trotsky, Stalin, 368.

2919

Сахаров. Политическое завещание. С. 550 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. Вып. 4. С. 104: совместный пленум Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии, июль 1926 г.).

2920

Судя по всему, Бухарин, либо по поручению Зиновьева, либо по собственной инициативе отправил Каменеву письмо в попытке получить от него согласие на еще не обозначенные изменения «орг.[анизационных] методов» еще до отправки совместного письма Сталину и Каменеву от 29 июля. Несомненно, Бухарин занял еще более жесткую, однозначную позицию, чем та, которую занимал Зиновьев в совместном письме от 29 июля: Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 206–207. Сомнения, возникающие в связи с публикацией этих писем (в «Известиях ЦК КПСС»), излагаются в: Сахаров. Политическое завещание. С. 553–554.

2921

Орджоникидзе в письме Ворошилову от 3 августа сообщал о разговоре с Каменевым — что, возможно, указывает на политические колебания Орджоникидзе в отношении Сталина, — и о том, что Каменев назвал жалобы Зиновьева и Бухарина преувеличенными. Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 201.

2922

Hirsch, Empire of Nations. В декларации, принятой 13 июля, подчеркивалось, что «все Советские Социалистические Республики, которые могут быть основаны в будущем», получат возможность «добровольно войти в Союз»: неявная ссылка на мировую революцию. В тот же день Сталин снял Христиана Раковского, сторонника Троцкого, с должности главы украинского правительства, планируя сослать его на дипломатическую работу за границу.

2923

Чуев. Сто сорок бесеД с Молотовым. С. 182–183.

2924

Крупская. ПослеДние Дни ВлаДимира Ильича. Евгений Преображенский, побывавший в Горках и шокированный увиденным там, вспоминал, как начальник охраны Ленина, Абрам Беленький, показывал ему жестами: «вон его везут». В частном письме Бухарину от 29 июля 1923 г. Преображенский писал: «Я пошел, не зная точно, как себя держать и кого я, в сущности, увижу <…> Он крепко мне жал руку, я инстинктивно поцеловал его в голову. Но лицо! Мне стоило огромных усилий, чтоб сохранить взятую мину и не заплакать, как ребенку». Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 186–187.

2925

31 августа 1923 г. в Кисловодске он получил известие о том, что англичане согласились принять Раковского как советского представителя на переговорах о дипломатическом признании; только что, в июле, Сталин снял Раковского с его должности на Украине в рамках общего курса на устранение сторонников Троцкого. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 67. Л. 1. Раковского на Украине сменил Влас Чубарь.

2926

Fischer, Stalin and German Communism, 312.

2927

Коммунистам, руководившим болгарским восстанием удалось спастись; в их числе был и Георгий Димитров, сперва бежавший в Югославию, а затем в Советский Союз, где его поселили в гостинице «Люкс».

2928

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 139. Л. 11 (Сталин — Августу Тальгеймеру). Письмо Сталина было опубликовано в Rote Fahne 10 октября 1923 г.; Чичерин, услышав об этом по радио, пытался выяснить у Молотова, «является ли это сообщение чистой выдумкой или же что-либо действительное за ним скрывается». Молотов передал его письмо Сталину. Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 169–170 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 139. Л. 31).

2929

Одновременно в Москве под эгидой Коминтерна состоялась конференция с участием русских, немецких, польских, чехословацких и французских коммунистов, на которой ораторы вторили друг другу, призывая немцев к революционному курсу. Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 172–185 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19. Д. 68, passim).

2930

Фирсов. К вопросу о тактике единого фронта в 1921–1924 гг. С. 118. Политбюро единогласно одобрило пересмотренные коминтерновские тезисы авторства Зиновьева, согласно которым революция в Германии была неизбежна и следовало ожидать враждебных действий со стороны мирового империализма, но «Германская коммунистическая партия тем не менее удержит власть» благодаря «союзу между Советской Германией и СССР». Делались намеки на то, что успешная революция в Германии позволит СССР отказаться от проклятого нэпа. Павлова. Сталинизм. С. 208 (без ссылки на источник).

2931

Луппол. Из истории советского государственного герба.

2932

Источник. 1995. № 5. С. 130–135. Наоборот, «Правда» (22.09.1923) указывала в отношении Германии: «Захват власти мы^ считаем не трудной и вполне выполнимой задачей. Гораздо сложнее и труднее это вопрос об удержании власти».

2933

Internatsionale Presse Korrespondenz, 6.10.1923, 957–9.

2934

Каменев имел оценки академии генерального штаба в отношении количества дивизий, которые могла выставить Антанта для оккупации Германии. Баби- ченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 131 (РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 41. Д. 47–50), 135 (Ф. 17. Оп. 2. Д. 109. Л. 15, 18. 19).

2935

Бабиченко. Политбюро ЦКРКП(б). С. 132, прим. 32; Iwanski, IIZjazdKomunistycznei Partii Rabotniczei Polski, I: 156, 162–3.

2936

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 101 Л. 15–15 об.

2937

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 103. Второй и третий дни пленума были посвящены докладам о кооперативах, заработках, вопросе о том, следует ли назначать или выбирать кандидатов на партийные должности (с этим докладом выступил Дзержинский), и о «ножницах цен». Содержание доклада Дзержинского не отражено в протоколах. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 102.

2938

По словам Дойчера, Зиновьев вместо этого пожелал сам отправиться в Германию в качестве главы Коминтерна, но Сталин не моргнув глазом возразил, что политбюро не может поступиться ни одним из своих двух наиболее любимых членов и что не может быть и речи о принятии отставки Троцкого. Согласно этой версии, Сталин вызвался отказаться от должности в Реввоенсовете с целью сохранения гармонии. Deutscher, Prophet Unarmed, 111–2 (без ссылки на источник). Трудно себе представить, чтобы Троцкий в тот момент знал о «письме Ильича о [генеральном] секретаре» и умолчал об этом.

2939

Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 50–1; Бажанов. Воспоминания [1980]. С. 67–68; Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 216.

2940

«Центральный комитет констатирует, что тов. Троцкий, покинув зал заседаний в связи с выступлением тов. Комарова, в котором Центральный комитет не видит ничего оскорбительного для тов. Троцкого, поставил Центральный комитет в сложное положение. Центральный комитет считает, что тов. Троцкий повел себя некорректно, отказавшись удовлетворить просьбу Центрального комитета о возвращении на заседание и вынудив Центральный комитет обсуждать вопрос о составе Революционного военного совета в его отсутствие». РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 102 [цит. в обратном переводе с англ.].

2941

В резолюции назывались два сторонника Троцкого (Пятаков, Николай Мура- лов), один зиновьевец (Михаил Лашевич) и трое людей из сталинской фракции (Орджоникидзе, Ворошилов и Сталин). РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 103. Л. 2–3. В итоге Пятаков, Муралов и Сталин не вошли в состав Реввоенсовета, в отличие от Ворошилова, Орджоникидзе и Лашевича, а также двух других, чье назначение состоялось в феврале 1924 г. (Андрей Бубнов и Алигейдар Караев): Ненароков. Реввоенсовет Республики. К тому времени в составе Реввоенсовета уже числились Склянский (правая рука Троцкого), Антонов-Овсеенко (верный сторонник Троцкого), а также Каменев и Фрунзе; незадолго до этого в состав Реввоенсовета вошел ряд нерусских (Шалва Элиава, Вацлав Богуцкий, Гейдар Везиров, Инагаджан Хидыр-Алиев и Уншлихт), а также Семен Буденный.

2942

Volkogonov, Trotsky, 241 (ссылка на Балашова); Волкогонов. Троцкий [1992]. Т. 2. С. 8–9. Балашов не приводит даты этого инцидента.

2943

Chase, Workers, Society, and the Soviet State, 231–2.

2944

XI съезд ВКП(б). С. 279 (Томский) [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Chase, Workers, Society, and the Soviet State, 231–2.

2945

Brovkin, Russia After Lenin, 176–7 (ссылка на: Голос рабочего [Сормово], сентябрь 1923 г. [подпольное издание]).

2946

Правда. 13.12, 21.12.1923.

2947

Velikanova, Popular Perceptions, 34–5.

2948

Brovkin, Russia After Lenin, 175 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 87. Д. 177. Л. 5).

2949

Зиновьев. История Российской коммунистической партии. Лекция 1; Pethybridge, One Step Backwards, 270 (ссылка на: Zinoviev, History of the Bolshevik Party: A Popular Outline [London: New Park, 1973], 10).

2950

Trotsky and Shachtman, The New Course, 154.

2951

Гимпельсон. НЭП. С. 347–348 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 467. Л. 128–9); Brovkin, Russia After Lenin, 38 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 467. Л. 2). Уже 14 октября письмо Троцкого от 8 октября было осуждено на заседании внутреннего бюро Московской партийной организации (в которой состоял Троцкий), что побудило Молотова как представителя секретариата обвинить Троцкого в более широком распространении его письма, чем разрешило политбюро; в свою очередь, Троцкий обвинил в распространении этого документа секретариат. На следующий день на особом заседании президиума Центральной контрольной комиссии письмо Троцкого было осуждено как акт партийной фракционности. Троцкий отправил свои обличающие тезисы только во внутрипартийные органы (но тем не менее они вскоре были опубликованы за границей). РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 685. Л. 53–68; Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 165–173; Известия ЦК КПСС. 1990. № 10. С. 184. Выдержки из тезисов были опубликованы в: Социалистический вестник. 24.05.1924. См. также: Eastman, Since Lenin Died, 142–3; Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 174–175 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 685. Л. 93–95), 176–177 (Л. 91–92), 178–180 (Л. 96–97), 222.

2952

Brovkin, Russia After Lenin, 44–5. См. также: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 87. Д. 177. Л. 5 (Ягода о Донбассе); Квашонкин. Большевистское руководство. С. 282–286 (на с. 284: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2565. Л. 2–7: Магидов о Донбассе); Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 55–61 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 87. Д. 177. Л. 93–94. Д. 178. Л. 15, 18–19, 22–29), 61–62 (Оп. 84. Д. 531. Л. 97–97 об.), 63 (Л. 63).

2953

Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 409–414 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 318. Л. 60–69); Правда. 7.11.1923 (Зиновьев). Анастас Микоян, в ноябре 1923 г. прибывший с Северного Кавказа в Москву, получил указание присутствовать на партийных собраниях в университетах, чтобы проникнуться их атмосферой; он утверждает, что был потрясен страстными выступлениями студентов в поддержку оппозиции. Микоян. Так было. С. 111. См. также: Daniels, «The Left Opposition».

2954

Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 189–193; Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 83–88; Carr, Interregnum, 367–73.

2955

Иванов, Шмелев. Ленинизм и идейно- политический разгром троцкизма. С. 343. Не имеется четких доказательств того, что «Заявление 46-ти» было составлено Троцким: Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 212. См. также: Carr, Interregnum, 303–7, 374–80.

2956

Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 6. С. 181. См. также: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 57–8. Параллельно с этим Троцкий, Радек и Пятаков также формально протестовали против того, что Назаретян «делал заметки» в ходе заседаний, и «сознательного и злонамеренного искажения текстов официальных документов». РГАСПИ. Ф. 323 [Каменев]. Оп. 2. Д. 64 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Graziosi, «New Archival Sources», 40.

2957

Возможно, и сам Троцкий был не чужд мыслей о неконвенционных средствах борьбы: можно сослаться на контакты между Е. А. Беренсом, бывшим капитаном царской армии, служившим в Реввоенсовете под началом Троцкого и нередко получавшим специальные задания, и парижским эмигрантом Александром Гучковым, первым военным министром Временного правительства и сторонником белых. Неясно, действовал ли Беренс по собственной инициативе или по наущению Троцкого, но то, что Сталин не пытался использовать эти контакты для дискредитации Троцкого, свидетельствует о том, что это не было провокацией, устроенной Беренсом по заданию ГПУ. Volkogonov, Trotsky, 329 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1049. Л. 96; ГАРФ. Ф. 5868. Оп. 1. Д. 15: Гучков — Н. Н. Чебышеву, которого он называет «Адмиралом Б»).

2958

XIII съезд РКП(б) [1924]. С. 371–373 (Борис Суварин); Deutscher, Prophet Unarmed, 140–1.

2959

Souvarine, Staline. После того как Польская коммунистическая партия, находившаяся в изгнании в Москве, обратилась в советский ЦК с письменными требованиями прекратить травлю Троцкого, Сталин заменил весь польский ЦК, даже не потрудившись организовать видимость съезда польской партии. Dziewanowski, Communist Party of Poland, 103–10. См. также: Большевик. 20.09.1924; Сочинения. Т. 6. С. 264–272.

2960

Liberman, Building Lenin’s Russia, 79; Lunacharsky, Revolutiuonary Silhouettes, 43, 62; Луначарский. Революционные силуэты. С. 27; Eastman, Heroes, 258–9. Как отмечает Карр, Троцкий просто «был не способен насаждать свой авторитет среди коллег посредством скромного искусства убеждения или сочувственного внимания к взглядам людей меньшего интеллектуального калибра, чем он сам»: Carr, Socialism in One Country, I: 166. Дойчер неверно расценивает реакцию на несносность Троцкого как «чувство неполноценности», хотя речь, скорее, шла о возмущении. Deutscher, Prophet Unarmed, 34.

2961

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 478. Хотя Троцкий в письмах к Ленину обращался к нему «Дорогой Владимир Ильич», в то время как Сталин писал «Товарищ Ленин», Троцкий в отличие от Сталина или Бухарина никогда не навещал Ленина у него дома. Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 256.

2962

Trostky, My Life, 481; Eastman, Since Lenin Died, 17; Daniels, Conscience of the Revolution, 206–7.

2963

Trotsky, My Life, 498.

2964

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 474.

2965

В. Дорошенко, И. Павлова. Последняя поездка, в: Алтай. 1989. № 4. С. 3–18. Подробности неожиданной поездки Ленина известны благодаря его санитару (Зиновию Зорько-Римше), его сестре Марии, его жене Крупской и записанным в то время рассказам свидетелей.

2966

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 431–2 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 142. Л. 406–407); Запись З. И. Зорько-Римши, в: Известия ЦК КПСС. 1991. № 8 (РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Д. 17. Л. 857–876: 18.10.1923; Л. 877–888: 19.10.1923); РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 3. Д. 37. Л. 1–3 (Последний приезд Владимира Ильича в Москву: воспоминания М. И. Ульяновой (1930-е гг.)); Крупская. Последние полгода жизни Владимира Ильича (3 февраля 1924 года), в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 169–178 (на с. 174). См. также: Культура и жизнь. 1975. № 1. На с. 11 (Г. П. Коблов); Гудок. 23.04.1924; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 13. С. 638–639.

2967

Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 177 (РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 1744. Л. 7–8: В. И. Рябов, 16.08.1940).

2968

РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 3. Д. 37. Л. 1–3 (Последний приезд Владимира Ильича в Москву: воспоминания М. И. Ульяновой (1930-е гг.)) [цит. в обратном переводе с англ.]. Журналист «Правды» впоследствии ссылался на воспоминания одного из санитаров Ленина, утверждавшего, что Ленин в тот день был разочарован, не встретившись ни с кем из руководящей верхушки, но в сохранившихся в архивах мемуарах, на которые имеются ссылки, ничего подобного не обнаружено. Культура и жизнь. 1975. № 1. На с. 11 (Д. И. Новоплянский, ссылка на В. А. Рукавишникова).

2969

Так сообщает его санитар В. А. Рукавишников (РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Д. 91. Л. 37–38: 19.10.1923).

2970

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 25. Л. 110; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 1. Л. 21–22.

2971

Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 176–189; Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 197–220 (РГАСПИ. Ф. 51. Оп. 1. Д. 21. Л. 51–54). Авторами коллективного ответа значились (в алфавитном порядке) Бухарин, Зиновьев, Калинин, Каменев, Молотов, Рыков, Сталин и Томский; Ленин и Рудзутак в их число не входили. Бухарин, находившийся в то время в Петрограде, прислал телеграмму, в которой требовал внести в текст ряд изменений, но Сталин проигнорировал ее, хотя и поставил под текстом имя Бухарина. Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 190.

2972

Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 266–271. В числе этих приглашенных на заседание 26 октября были Косиор, Лобанов, Муралов, Осинский, Преображенский, Серебряков и Смирнов. Среди участников дискуссии числились Преображенский, Осинский, Каменев, Рыков, Ярославский, Бумажный и Дзержинский.

2973

Сахаров. Политическое завещание. С. 478. Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 9, 18–19; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 305. Л. 2–4. Вплоть до января 1924 г. стенографическая запись заседаний политбюро не практиковалась.

2974

См. также: Carr, Socialism in One Country, I: 157.

2975

Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 255–265 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 685. Л. 39–49); Иванов, Шмелев. Ленинизм и идейно- политический разгром троцкизма. С. 344 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 104. Л. 46). Менее подробный вариант выступления Троцкого, записанный Бажановым, см. в: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 104. Л. 31–38. Текст его выступления также был опубликован в: Известия ЦК КПСС. 1990. № 10. С. 183–187; Вопросы истории КПСС. 1990. № 5. С. 33–39.

2976

Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 250–255 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 104. Л. 31–38).

2977

Там же. С. 266–268 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 104. Л. 1–4); Колосков. XIII конференция РКП(б). С. 14.

2978

Известия ЦК КПСС. 1989. № 2. С. 201–202.

2979

Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 136 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19. Д. 362. Л. 117). Чичерин присутствовал на заседаниях политбюро, хотя и не был его членом.

2980

Левая революционерка Рут Фишер, соперница Брандлера, писала, что он и Зиновьев ненавидели друг друга, и утверждала, что Брандлер сблизился с Троцким. Fischer, Stalin and German Communism, 318, 323. См. также: Lessons of the German Events, 36–7; XIII конференция РКП(б). С. 158–178.

2981

Советский журналист Григорий Каминский (г. р. 1895), в отличие от своих коллег, сочинявших домыслы о силе немецкого пролетариата, 15 октября правдиво сообщал из саксонского города Дрездена: немецкие коммунисты слабо подготовились к боям, сумев привлечь на свою сторону только тех рабочих, которые уже были связаны с ними. Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 135 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 293. Д. 673. Л. 58; Оп. 18. Д. 182. Л. 10–11).

2982

Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 134–135 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 293. Д. 14. Л. 177).

2983

Даже войдя в состав коалиционного правительства в Саксонии, коммунисты тратили все свои силы не на организацию сплоченного движения, а на осуждение социал-демократов и интриги против них, тем самым выявляя пределы даже искренней стратегии «единого фронта», осуществляемой по приказам свыше. Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 143 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 109. Л. 22: Пятаков, 15.01.1924). Мало того: левые коммунисты в Берлине больше влияния уделяли внутрипартийной борьбе, чем подготовке к восстанию. Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 151 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2-е. Д. 6968. Л. 3: Василий Шмидт — Сталину и Зиновьеву).

2984

Kuusinen, Rings of Destiny, 63–5.

2985

Voss, Von hamburger Aufstand zur politische Isolierung, 13; Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 139–140 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 293. Д. 14. Л. 37).

2986

3 ноября политбюро решило вернуть в Москву агентов, отправленных в Германию. Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 216. Сталин получал регулярные донесения из Берлина от Пятакова, главным образом содержавшие жалобы на трудности, встающие при организации революции, перемежавшиеся с беспокойством по поводу раскольнической политики в России (Пятаков был близок Троцкому): «P. S. Меня очень беспокоит наше внутрипартийное положение в СССР <.> Если вы будете драться, то мы бросим работу здесь». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 785. Л. 1–8 об.

2987

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 785. Л. 23–26.

2988

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 785. Л. 28. Радек писал в Москву, что революция «преждевременна». Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 209–213; Коминтерн и идея мировой революции: документы. С. 428–435. Пятаков, пытаясь донести до Сталина правду о германских коммунистах, писал ему 14 ноября: «Все вы, очевидно, не замечаете: такая партия в ее нынешнем виде не может повести за собой рабочий класс на в.[ооруженное] в.[осстание]». Политбюро решило выступить с открытым письмом о событиях в Германии, но не сумело согласовать его текст. Бабиченко. Политбюро ЦК РКП(б). С. 145 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 293. Д. 638. Л. 20–22). Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 218–220. В ноябре 1923 г. руководство поволжских немцев, только что отметившее пятилетие существования их автономной (национальной) области, первой в стране, предложило создать «Автономную Советскую Социалистическую Республику немцев Поволжья». ГАРФ. Ф. 58с. Оп. 1. Д. 9. Л. 14–10, Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 21.

2989

Gordon, Hitler and the Beer Hall Putsch.

2990

Сахаров. Политическое завещание. С. 311.

2991

Чуев. Сто сорок бесеД с Молотовым. С. 215.

2992

М. И. Ульянова об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину, в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 196–201 (на с. 198–199: РГАСПИ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 398. Л. 1–8). Ульянова ссылалась на свое выступление на пленуме 26 июля 1926 г.: см. главу 13.

2993

Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 298.

2994

Чуев. Так говорил Каганович. С. 190–191; Чуев. Каганович. С. 263.

2995

По поводу смерти Ленина, в: Правда. 30.01.1924, перепечатано в: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 46–51.

2996

Как отмечал лучший биограф Троцкого, «едва ли какой другой автор из числа меньшевиков вкладывал в нападки на Ленина столько личной злобы». Deutscher, Prophet Armed, 93.

2997

Ленин. ПСС. Т. 46. С. 389.

2998

Там же. Т. 47. С. 188.

2999

Коммунист. 1988. № 6. С. 3–5 (письмо Гольденбергу, 28.10.1909).

3000

О краске стыда у Иудушки Троцкого, в: Ленин. ПСС. Т. 20. С. 96. «Этакая свинья этот Троцкий». Ленин. ПСС. Т. 49. С. 387.

3001

Ленин. ПСС. Т. 49. С. 390.

3002

Троцкий о Ленине и ленинизме; Ленин о Троцком и троцкизме.

3003

О понимании Сталиным своей роли как заместителя Ленина см. разоблачительный машинописный текст из наркомата национальностей от 1923 г., озаглавленный «Подробности биографии Сталина»: Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy, 512 (РГАСПИ. Ф. 1318. Оп. 3. Д. 8. Л. 85).

3004

Carr, Socialism in One Country, I: 151–202 (портреты Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина и Сталина).

3005

Balabanoff, My Life as a Rebel, 243–4. Впрочем, Карр дает неверную характеристику Зиновьева, одновременно и недооценивая («интеллектуальная пустота», «слабость убеждений») и переоценивая его (он ошибочно называет Зиновьева «ведущей фигурой в партии» в годы триумвирата). Carr, Socialism in One Country, I: 165, 169. Противоположную оценку см. в: Lih, «Zinoviev».

3006

Это понимал даже Уолтер Дюранти, писавший: «И все же мне пришло в голову, что Троцкий, по сути своей — интеллектуал-аристократ, если не сказать — сноб- интеллектуал, — был несколько не на своем месте в большевистском окружении». Duranty, I Write as I Please, 199.

3007

Юрий Анненков, в 1923 г. получивший заказ написать портрет Троцкого к 5-летию Красной армии и увидевший, что тот — «хорошего роста, коренаст, плечист и прекрасно сложен», обнаружил, что Троцкий знаком с недавно изданным альбомом портретов работы Анненкова и мог поговорить о Матиссе и Пикассо. Анненков. Дневник моих встреч. Т. 2. С. 286–287. См. также: Анненков. Семнадцать портретов. Т. 2. С. 295–296. Эту книгу Анненкова, содержавшую графические портреты Троцкого, Зиновьева, Каменева и прочих, в 1928 г. было приказано изъять из всех советских библиотек, магазинов и частных собраний. Кроме того, Анненков оставил убийственное описание Ленина как антиинтеллектуала: Дневник моих встреч. Т. 2. С. 268–270. Портрет Ленина, написанный Анненковым в 1921 г., воспроизводился на советских почтовых марках и демонстрировался в советском павильоне на Парижской выставке 1925 г.

3008

Лоуренс Фридман предлагает нам подходить к «стратегии как к сюжету о власти, изложенному в будущем времени с точки зрения ведущего персонажа» — а именно это и сумел сделать Сталин, оставаясь в жестких рамках марксизма. Freedman, Strategy.

3009

В основу книги Сталина легли публичные лекции «О Ленине», вышедшие вместе с его выступлением перед курсантами Кремлевского военного училища. Зиновьев выпустил ее в своем ленинградском издательстве («Прибой»). Кроме того, она была издана на украинском (Харьков: Державне вид-во України), немецком (Vienna: Verlag fur Literatur und Politik), французском (Paris: Bureau d’editions) и других языках.

3010

Вилкова. РКП(б), внутрипартийная борьба. С. 409–414 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 318. Л. 60–69).

3011

Правда. 8.01.1924.

3012

12 января партийная газета сообщила, что из 72 партийных организаций в московских высших учебных заведениях 32 (в которых всего насчитывалось 2790 человек) проголосовали за линию ЦК, а 40 (в которых состояло 6594 члена) — за левую оппозицию: именно в вузах нашла отклик азартная программа немедленного построения промышленности и социализма. Московские большевики. С. 83 (ссылка на: МПА. Ф. 3. Оп. 5. Д. 2. Л. 200); Абрамович. Воспоминания и взгляды. Т. 1. С. 22, 36.

3013

На конференции развернулась оживленная полемика, инициатором которой стал Григорий Сокольников (сторонник фискальной дисциплины), выступивший против Евгения Преображенского (сторонника денежной эмиссии ради финансирования промышленности), которому дали грубый отпор такие деятели, как Бухарин и Николай Угланов, при поддержке большинства делегатов с правом голоса. Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 2. С. 34, 101; XIII конференция РКП(б); Вилкова. РКП(б): внутрипартийная борьба. С. 390–406.

3014

Вилкова. РКП(б): внутрипартийная борьба. С. 385–393 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 109. Л. 6 об. — 7 об.); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 107. Л. 14–17 (стенографическая запись пленумов ЦК началась именно с этого пленума 14–15 января 1924 г.); XIII конференция РКП(б). С. 95. В бой с оппозицией бросили провинциальных приверженцев партийной контрольной комиссии: Олех. Поворот, которого не было. С. 146 (ссылка на: Дни. 19.12.1923).

3015

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 107. Л. 100–101; X съезд. С. 524; Сочинения. Т. 6. С. 15; Schapiro, Origin of the Communist Autocracy [1977], 317–8. Радек справедливо возразил, что рассекретить это положение может лишь партийный съезд, но ни один орган уже не мог призвать Сталина к ответу. Daniels, Conscience of the Revolution, 230; Вилкова. РКП(б): внутрипартийная борьба. С. 403–408 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 109. Л. 13 об. — 14).

3016

Когда Радек заявил, что Троцкому «устроили травлю», Сталин воспользовался моментом и 18 января 1924 г. в своей заключительной речи напомнил об инциденте в сентябре 1923 г., когда Троцкий «сорвался и покинул заседание пленума. Вы помните, что пленум ЦК направил тогда к Троцкому „делегацию“ с просьбой вернуться на заседание пленума. Вы помните, что Троцкий отказался исполнить просьбу пленума»: Заключительное слово (18 января [1924 г.]), в: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 27–45 (на с. 38–39). Однако травля приняла такой размах, что Сталин счел себя обязанным ответить на критику в том, будто бы он допустил ошибку, когда не пресек публикацию статьи Троцкого о «новом курсе», вышедшей 11 декабря: «Это было бы со стороны ЦК опаснейшим шагом. Попробуйте-ка запретить статью Троцкого, уже оглашенную в районах Москвы!» (с. 33).

3017

Правда. 26.01.1924. См. также: Halfin, Intimate Enemies; Robert Service, «How They Talked: The Discourse of Politics in the Soviet Party Politburo in the 1920s», in Gregory and Naimark, Lost Politburo Transcripts, 121–34. Кроме того, Сталин добился, чтобы на XIII партийной конференции была создана комиссия по военной реформе во главе с Сергеем Гусевым, членом Центральной контрольной комиссии партии — боевого тарана, контролируемого людьми Сталина. Конференция подтвердила принятое 5 декабря решение о призыве в партию новых 100 000 членов из числа рабочих.

3018

Сахаров. Политическое завещание. С. 576 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 98. Л. 107).

3019

Атаку на Троцкого возглавил Сталин, но не он один был ее участником. К нему присоединился Александр Шляпников, профсоюзный деятель, одно время являвшийся одним из вождей запрещенной «Рабочей оппозиции», который набросился на Троцкого и «Левую оппозицию» за их причастность к разгрому «Рабочей оппозиции» в 1921 г. Шляпников. Наши разногласия, в: Правда. 18.01.1924.

3020

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 489.

3021

Лишь с большим запозданием, в конце августа 1923 г., когда Ленину стало немного лучше, режим раскрыл правду о том, как сильно он болен, но даже после этого официальные сообщения продолжали страдать неоправданным оптимизмом («резкое улучшение <…> пошло вперед быстрыми шагами»). ПравДа. 30.08.1923; Правда. 21.10.1923 (нарком здравоохранения Семашко). См. также: Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 414 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 3. Д. 6. Л. 7), 430 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 410); Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 646, 650; Tumarkin, Lenin Lives!, 115–7. Каменев поручил художнику Юрию Анненкову поехать в Горки, чтобы написать портрет Ленина, который, как предполагалось, должен был стать последним. Крупская «сказала, что о портрете и думать нельзя, — вспоминал Анненков. — Действительно, полулежавший в шезлонге, укутанный одеялом и смотревший мимо нас с беспомощной, искривленной младенческой улыбкой человека, впавшего в детство, Ленин мог служить только моделью для иллюстрации его страшной болезни». Анненков. Дневник моих встреч. Т. 2. С. 271; Анненков. Воспоминания о Ленине. С. 141–149.

3022

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 658–659; Крупская. Что нравилось Ильичу из художественной литературы, в: Народный учитель. 1927. № 1. С. 4–6. 19 января на XI Всероссийском съезде Советов, Михаил Калинин объявил делегатам, что в борьбе Ленина со своей болезнью и за возвращение к работе «Уже заметны просветы». Съезд ответил на это криками «Ура!», как следовало из газетного сообщения: Известия. 20.01.1924.

3023

Бухарин бывал в Горках почти каждую субботу: Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 174–175.

3024

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 299–301; Кун. Бухарин. С. 135. Впоследствии сталинские подручные постарались вычеркнуть из истории факт присутствия Бухарина при смерти Ленина: Микоян. Мысли и воспоминания. С. 235–236. О том, что Бухарина не пустили к Ленину, утверждала и Крупская, даже в своих неопубликованных мемуарах: Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 433 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 175).

3025

Волкогонов. Ленин: политический портрет [1994]. Т. 2. С. 361 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 33. Д. 307. Л. 175–176); Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 435.

3026

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 662, 664; Проф. В. Осипов. Болезнь и смерть В. И. Ленина, в: Огонек. 1990. № 4; Ульянова. О Владимире Ильиче. № 3; Н. Петренк [Б. Равдин]. Ленин в Горках: болезнь и смерть, в: Минувшее: исторический альманах. 1986. № 2. С. 189–191.

3027

Как писал Микоян, к вечеру 21 января он пришел на квартиру к Сталину, чтобы обсудить кое-какие вопросы стратегии; «Не прошло и 30–40 минут нашей беседы, как вдруг в комнату ворвался крайне взволнованный Бухарин и не сказал, а как-то выкрикнул, что из Горок позвонила Мария Ильинична и сказала: „Только что, в 6 часов 50 минут, скончался Ленин“». Это была ложь, призванная скрыть тот факт, что Бухарин был в Горках рядом с умирающим Лениным; известие о смерти Ленина было сообщено по телефону не на квартиру Сталина, а на сессию съезда Советов. Микоян. Так было. С. 113.

3028

Иоффе. Время назад. Гл. 4.

3029

Кроме того, Владимир Бонч-Бруевич позаботился о специальном поезде из двух вагонов для наркома здравоохранения и бригады врачей, которые должны были произвести аутопсию и бальзамирование тела, а также для родственников Ленина, не находившихся в тот момент в Горках (сестры Ленина Анны и брата Дмитрия). Бонч-Бруевич. Смерть и похороны Владимира Ильича; Правда. 21.01.1925; Отчет комиссии ЦИК СССР. С. 5.

3030

Бонч-Бруевич. Смерть и похороны Владимира Ильича. С. 189–190. Между прочим, Бонч-Бруевич не упоминает, что Бухарин отправился вместе с прочими в Горки на поезде или на автомобилях на гусеничном ходу, но из его описания следует, что тот присутствовал в комнате и вместе с прочими прощался с Лениным.

3031

Известия. 24.01.1922.

3032

Сахаров. Политическое завещание. С. 576 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 44. Л. 1).

3033

Известия. 25.01.1924; Правда. 26.01.1924. Николай Семашко, советский нарком здравоохранения, так описывал кровеносные сосуды в мозгу Ленина: «пинцетом ударяли по ним, как по кости». Правда. 24.01.1924; Семашко. Отчего болел и умер В. И. Ленин. С. 35. См. также: Fischer, Life of Lenin, 672. Смысл опубликованных отчетов, ссылавшихся на «неизлечимый болезненный процесс в сосудах», заключался в том, что врачи уже не могли помочь Ленину; они были не в силах его спасти и потому их вины в его смерти не было. Но если Семашко подчеркивал, что причиной преждевременной смерти Ленина служили присущие ему «нечеловеческая умственная работа, жизнь в постоянных волнениях и непрерывном беспокойстве», то доктор Абрикосов указывал, что артериосклероз Ленина был вызван в том числе и наследственными факторами: Известия. 25.01.1924; Tumarkin, Lenin Lives! 172, n. 34.

3034

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 87.

3035

Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 324; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 409 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 307. Л. 135: записки врача, обнаруженные в декабре 1935 г. Ходоровским, начальником медицинского управления Кремля, и помещенные в секретный архив).

3036

Service, Lenin, III: 255–62. Ленин обращался к специалистам по нервным расстройствам по крайней мере еще в 1900 г., находясь в Германии. РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 385. Л. 1.

3037

Duranty, «Lenin Dies of Cerebral Hemorrhage»; Правда. 24.01.1924. Впоследствии съезд возобновил работу и закрылся 29 января, приняв новую конституцию СССР.

3038

Максимов. У товарища Сталина (по воспоминаниям бывшего деткора), в: Рабочекрестьянский корреспондент. 1934. № 10: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 649. Л. 208 (Виктор Максимов).

3039

Я. Г. Зимин. Склянский Эфраим Маркович, в: Ненароков. Реввоенсовет Республики. С. 56–70 (на с. 68); Zetkin, We Have Met Lenin, 73–5; Гиль. Шесть лет с В. И. Лениным. С. 100–101; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 664–679.

3040

Измозик. Глаза и уши режима. С. 84.

3041

Севостьянов. Совершенно секретно. Т. 1. Ч. 1. С. 52–53 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 1. Л. 1).

3042

Измозик. Глаза и уши режима. С. 160–161. Измозик утверждает, что в отличие от партийных и советских функционеров, чекисты не приукрашивали ситуацию в подконтрольных им сферах, хотя и указывает, что их донесения к концу 1920-х гг. стали «менее объективными».

3043

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 325. Л. 4–6 [цит. в обратном переводе с англ.].

3044

Von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship, 291–2.

3045

Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 63.

3046

Валентинов. Новая экономическая политика. С. 88–89.

3047

Волкогонов. Троцкий. Т. 2. С. 42; Volkogonov, Trotsky, 266 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 80. Л. 587; РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 27088. Л. 1; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 816. Л. 75–76).

3048

Trotsky, My Life, 508; Deutscher, Prophet Unarmed, 131–4.

3049

Известия. 25.01, 26.01.1924.

3050

New York Times, 28.01.1924 (Уолтер Дюранти). Впоследствии Дюранти по памяти восстановил разговор с французским журналистом из Le Temps, находившимся в Москве: «Боже, какую возможность он упустил! Ахиллес, обиженно дующийся в своем шатре. Quel idiot. Как будто бы он не понимал, что все его положение держится лишь на его репутации главного помощника и сторонника Ленина, какую он имеет в глазах масс <…> Если бы он прибыл в Москву <…> то заткнул бы всех за пояс, как вы выражаетесь в Америке». Duranty, I Write as I Please, 225–6. Этим журналистом был Анри Луи-Виктор-Мар Роллен, которого на Кэ-д’Орсе считали большевистским агентом, о чем не упоминает (или чего не знал) Дюранти. Роллен был автором книги L’apocalypse de notre temps (1939), которая много десятилетий оставалась главной исторической работой, посвященной «Протоколам сионских мудрецов».

3051

«В его письме слышались горькое недоумение и неуверенный упрек», — писала его мать, Наталья Седова, имея в виду письмо, отправленное им Льву из Москвы. Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 485. См. также: Patenaude, Stalin’s Nemesis, 170–3.

3052

РГАКФД. Ед. хр. 1–14 097 (1924 г.).

3053

Trotsky, Stalin, 381.

3054

Этот некролог, «Ленина нет…», был передан по телеграфу в Москву для публикации в «Правде» и «Известиях»: Правда. 24.01.1924; Известия. 24.01.1924; Volkogonov, Trotsky, 266 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 27088. Л. 1).

3055

По поводу смерти Ленина, в: Правда. 30.01.1924; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 46–51. Имя Сталина не фигурировало в первоначальном списке ораторов, составленном в политбюро; впоследствии он был «условно» включен в этот список. Что это значит, неясно. Имени Крупской нет ни в одном из списков ораторов, но, очевидно, никто не сомневался в том, что она будет выступать (и она выступила). РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 47. Л. 1–4. 28 января 1924 г. Сталин произнес еще одну речь — перед курсантами Кремлевского военного училища.

3056

Передовица в номере «Известий» от 24 января 1924 г. носила название «Заветы Ленина».

3057

Известия. 27.01.1924. Улам, в большинстве случаев проницательный аналитик, неверно расценивает эту речь как неуместную: Ulam, Stalin, 235.

3058

Правда. 30.01, 31.01.1924.

3059

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 12. С. 678. В июле 1929 г. политбюро приняло решение построить постоянный мавзолей — гранитную копию временного деревянного; его строительство было закончено в 1933 г.

3060

Адольф Иоффе, один из ближайших сторонников Троцкого, направил Зиновьеву письменное предложение о том, чтобы не назначать нового председателя Совета народных комиссаров вместо Ленина, а вместо этого выбрать президиум в составе Троцкого, Зиновьева и Каменева; однако, в том случае, если бы было решено избрать кого-то одного в качестве главы правительства, Иоффе предлагал на эту должность Троцкого. Писал ли Иоффе по своей инициативе или его письмо было согласовано с Троцким, неясно. Васецкий. Троцкий. С. 193.

3061

Правда. 12.02.1924; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 52–64.

3062

Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 200 (РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Д. 48. Л. 41).

3063

31 января завершился трехдневный пленум Центрального комитета, назвавший план по привлечению в ряды партии 100 000 рабочих «Ленинским призывом». Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 11. С. 679. Как утверждалось, в ходе «Ленинского призыва» в партию было принято 240 000 новых членов.

3064

Шелестов. Время Алексея Рыкова. С. 222–223. Еще одна должность, которую занимал Ленин в исполнительных органах — председателя Совета труда и обороны, — досталась Каменеву. Сестра и жена Ленина продолжали жить в его кремлевской квартире (до 1939 г.), сохраняя в неприкосновенности его комнату. Сталин выселил Крупскую и Марию Ульянову с дачи Ленина в Горках и первоначально собирался забрать ее себе, но в итоге там был создан музей. В апреле 1955 г. Хрущев открыл кремлевскую квартиру Ленина для публики (ее посетило более 2 млн человек); в 1994 г. вся обстановка музея-квартиры Ленина в Кремле была перемещена на его бывшую дачу в Горках, и здание Сенатского дворца было вновь закрыто для публики. В 1994–1998 гг. в помещениях Сенатского дворца были проведены обширные реставрационные работы, изменившие его до неузнаваемости.

3065

Артамонов. Спецобъекты Сталина. С. 33–34; Коростышевский. Гараж особого назначения. Гаражом особого назначения заведовал главный водитель Ленина, Степан Гиль, но еще до смерти Ленина его сменил главный водитель Сталина, Павел Удалов. Николай Соловьев, еще один водитель Сталина, прежде был одним из водителей генерала Брусилова. Для Ленина и других членов элиты советский режим с 1922 по 1925 г. (когда завершился выпуск этой модели) купил в Англии 73 машины Rolls-Royce Silver Ghost. Несмотря на характерные для СССР зимние морозы и снегопады, его вожди отдавали предпочтение моделям с открытым кузовом.

3066

Сама вилла была построена в 1922–1923 гг., но владельцем имения ранее был Николай Смецкой (или Смецкий), а официально оно называлось Курортом № 3 Центрального исполнительного комитета. Курорт № 1 находился в Курской губернии (в Иванов-Льговском уезде), а № 2 — в Крыму (в Гурзуфе). Артамонов. Спецобъекты Сталина. С. 128.

3067

Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 483.

3068

Рихтер. Кавказ наших дней.

3069

Hoover Institution Archives, N. A. Lakoba papers, 1–23. См. также: Лакоба. «Я Коба, а ты Лакоба». С. 50–54. Троцкого сопровождала охрана — опять же, ради его «безопасности». 6 января 1924 г. Абрам Беленький, начальник охраны Ленина, отправил Лакобе письмо под грифом «Совершенно секретно», написанное не на официальном бланке: «Врачи запретили тов. Троцкому работать и [приказали,] чтобы он немедленно отправился в двухмесячный отпуск на юг для поправки здоровья. Мне кажется, что мы не могли выбрать лучшего места, чем у вас в Сухуме, тем более что на Сухуме настаивают и врачи. Думаю, что лучше всего было бы поселить его на даче Смицкого, то есть там, где ранее вы селили тов. Дзержинского и Зиновьева». Беленький отмечал, что врачи предписали Троцкому полный покой, и добавлял: «Я прошу вас, дорогой Тов. Лакоба, с вашим верным глазом и внимательностью, взять его под свое крыло, чтобы мы здесь были совершенно спокойны». Ответственным за питание и безопасность Троцкого был назначен Каузов. «Я уверен, что вы во всем поймете меня. Понятно, что не должно быть никаких митингов и парадов… Тов. Каузов передаст вам снимки, которые я сделал в Зубалово. Передаю вам сердечный и теплый привет от тов. Дзержинского и Ягоды». Lakoba Papers, 1–28 [документы из этого источника цитируются в обратном переводе с англ.].

3070

Еще по пути в Сухум жена Троцкого Наталья Седова отмечала: «Томила неизвестность, как сложится жизнь в Сухуме, окружающие нас там будут ли друзья или враги?». Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 482.

3071

Виноградов. Генрих Ягода. С. 307–308 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 9. Л. 247).

3072

Volkogonov, Trotsky, 267 (ссылка на: Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, bMS/Russ. 13.1, 8967–86, folder 1/2, 1–2); Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 89; Trotsky, My Life, 511.

3073

Правда. 3.01.1924. Кроме того, в связи с выборами делегатов на партийную конференцию Крупская выступила перед партийной организацией Бауманского района Москвы с речью, опубликованной в «Правде» (11.01.1924), агитируя за правящий триумвират (хотя конкретно она хвалила только Зиновьева). McNeal, Bride of the Revolution, 233–4.

3074

«Друзьям Троцкого было хорошо известно, — писал Макс Истмен, — что через несколько дней после смерти Ленина он получил письмо от жены Ленина, напоминавшей ему об их прежней дружбе». Eastman, Since Lenin Died, 13.

3075

Кудряшов. Красная армия. С. 96–102 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 254. Л. 77, 83–84 об., 99–99 об., 103–107). Эта замена была формально утверждена 11 марта 1924 г.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 424. Л. 8. Склянского взял к себе Дзержинский как председатель ВСНХ, поставив его во главе московского текстильного треста. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 424. Л. 8.

3076

Лакоба. «Я Коба, а ты Лакоба». С. 55.

3077

Velikanova, Making of an Idol, 52–3 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 49. Л. 2–4; Д. 48. Л. 12; Оп. 3. Д. 412. Л. 1; Оп. 2с. Д. 49. Л. 37); Бонч-Бруевич. Воспоминания о Ленине [1965]. С. 435; Известия. 26.01.1924. Крупская решительно возражала против идеи мумифицировать Ленина и превратить его в объект квазирелигиозного культа. ПравДа. 30.01.1924. Как указывала одна исследовательница, когда на раскопках в Луксоре в 1922 г. была найдена мумия египетского фараона Тутмоса, что стало мировой сенсацией, об этом много писали в советской печати. Tumarkin, Lenin Lives! 179–80. В Советской России в 1924 г. не было ни одного крематория.

3078

Первое обращение к религиозным образам произошло уже в 1918 г., когда на Ленина было совершено покушение и Лев Сосновский, в то время редактировавший газету для крестьянских активистов («Беднота»), изображал Ленина как подобие Христа, утверждая: «Ленина нельзя убить. Он так сросся с восставшим и борющимся пролетариатом…». Тумаркин. Ленин жив! С. 81; Tumarkin, Lenin Lives! 83–4 (ссылка на: Л. Сосновский. К покушению на тов. Ленина, в: Петроградская правда. 1.09.1918).

3079

Котырев. Мавзолей В. И. Ленина.

3080

Николай Горбунов, начальник управления делами Совнаркома, 22 января прикрепил к пиджаку покойного Ленина свой собственный Орден Красного Знамени. На следующий день Ленин был сам награжден таким орденом. Однако орден Горбунова, по-видимому, оставался на Ленине где-то до 1943 г. Скорее всего, Горбунову дали взамен тот орден, который предназначался для Ленина.

3081

Красин. Архитектурное увековечение Ленина, в: Известия. 3.02.1924; Ennker, Die Anfange des Leninkults, 234. См. также: Ennker, «The Origins and Intentions of the Lenin Cult», 118–28.

3082

Известия. 2.08.1924.

3083

New York Times, 4.08.1924.

3084

«Пока он здесь, пока он не изменится, коммунизму ничто не угрожает и новой России обеспечено процветание, — отмечал посетивший мавзолей американский писатель Теодор Драйзер. — Но. тсс. если его постигнет увядание или уничтожение, это повлечет за собой великую и печальную перемену: настанет конец его прекрасной мечте». Dreiser, Dreiser Looks at Russia, 31.

3085

Правда. 8.07.1923. В Музее Ленина за первые семь месяцев 1925 г. побывало 37 000 посетителей — в основном в составе организованных групп. Аросев. Институт В. И. Ленина; Tumarkin, Lenin Lives!, 125; Holmes and Burgess, «Scholarly Voice or Political Echo?», 387.

3086

Анненков. Воспоминания о Ленине. С. 144. Мозг Ленина, как и его сердце, были переданы музею 25 января 1924 г.

3087

Этот профессор пытался объяснить «культ» Ленина, указывая, что он вдохновлял «на новые свершения активные элементы» партии, для которых «Ленин — вождь: предмет изучения и объект для подражания, автор предписаний, которые следует неукоснительно исполнять». Широким же массам Ленин подается как фигура едва ли не сверхъестественная, как «солнце, пронзающее тучи яркими лучами света». Harper, Civic Training, 39–40.

3088

Известия. 22.08.1923, 28.09.1927; Правда. 27.10.1923.

3089

Каменев был снят с должности директора института в январе 1927 г.

3090

Известия. 21.01.1927; Вестник Коммунистической академии. 1928. № 27. На с. 298; Записки Института Ленина. 1927. № 1. С. 176; ИМЛ к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, в: Коммунист. 1968. № 17. Были и другие инициативы, включая создание комиссии по составлению истории партии (сокращенно называвшейся «Истпарт») в духе убеждения Ленина в том, что Октябрьский переворот подтвердил его теорию о партийной организации, и преобразование кабинета Маркса, занимавшегося сбором и изучением документов Маркса и Энгельса и о Марксе и Энгельсе, в Институт Маркса-Энгельса. В итоге обе эти структуры вошли в состав Института Ленина. Ленин. ПСС. Т. 41. С. 176 (Михаил Покровский, Владимир Адоратский); Комаров. Создание и деятельность Истпарта, 1920–1928 гг.; Волин. Истпарт и Советская историческая наука. С. 189–206; Burgess, «The Istpart Commission»; Комаров. К истории Института Ленина. С. 181–191; Иванова. Институт Маркса- Энгельса- Ленина. Т. 4. С. 214–223.

3091

Ленин. Собрание сочинений; Ленин. Собрание сочинений. 2-е и 3-е изд. В 1925 г. каталог Ленинианы насчитывал 6296 публикаций. Karpovich, «Russian Revolution of 1917», 258.

3092

Отчет 15 съезду партии. С. 71.

3093

Velikanova, Making of an Idol, 110–1 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 12. Оп. 2. Д. 41. Л. 1–1ob). 19 февраля 1925 г. политбюро обратилось к Крупской с просьбой написать биографию Ленина. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 489. Л. 4.

3094

Правда. 12.02.1924.

3095

Горький. Владимир Ильич Ленин. С. 10. [Цитируется первая редакция текста Горького. — Прим. науч. ред.] Виктор Чернов, отправившийся в эмиграцию бывший глава партии эсеров, в очерке для американского журнала Foreign Affairs проницательно отмечал, что Ленин «всю свою жизнь был раскольником», но при этом смертельно боялся раскола в своей партии. «Ленин был обладателем энергичного, но холодного интеллекта… ироничного, саркастического и циничного интеллекта, — добавлял он. — Для него не было ничего хуже сентиментальности — слова, которым он был готов называть любые моральные или этические соображения в политике». Chernov, «Lenin». Бертран Рассел, отправившийся в Россию коммунистом, но затем проникшийся сомнениями, писал о Ленине: «Думаю, что если бы встретил его, не зная, кто он такой, то не разглядел бы в нем великого человека; он поражал меня своим упрямством и узким догматизмом». Russell, Practice and Theory of Bolshevism, 42.

3096

Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 184.

3097

Солдатская правда. 05.1917, перепечатано в: Записки института Ленина. 1927. № 2. С. 24–33; Правда. 16.04.1927, перепечатано в: Ленин. ПСС. Т. 32. С. 21; Савицкая. Разработка научной биографии В. И. Ленина. С. 4. К лету 1924 г. выражение «марксизм-ленинизм» встречалось уже во многих документах. Щербаков. А краткий курс благословил, в: Правда. 13.09.1990. См. также: Н. Бабахан [Сисак Бабаханян]. Марксизм и ленинизм, в: Правда. 6.04.1923.

3098

«Свердловка», как было известно это учреждение, располагалась на Миусской пл., 6, в здании бывшего Московского городского народного университета им. Шанявского и была самым оснащенным из всех высших учебных заведений Советской России. Резник. Троцкизм и Левая оппозиция. С. 38; Десять лет Коммунистического университета; Овсянников. Миусская площадь, 6; Harper, Civic Training, 285. Первоначально Коммунистическому университету досталось здание клуба Московского купеческого собрания на Малой Дмитровке, 6, построенное в стиле модерн (вплоть до люстр, мебели и штор), но в 1923 г. там открылся кинотеатр и джаз-холл.

3099

Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 52–64, 69–188. Впоследствии Коммунистический университет им. Свердлова был преобразован в Высшую партийную школу (созданную в 1939 г.).

3100

Микоян. Так было. С. 370. Еще на VII съезде партии в 1918 г., когда Сталин был назначен кандидатом в комиссию по составлению новой партийной программы, некоторые возражали против этого, указывая, что у него нет теоретических работ, но председательствовавший пресек возражения, напомнив о работе Сталина по национальному вопросу. VII экстренный съезд РКП(б), март 1918 года. С. 163.

3101

Сталин отказал Ксенофонтову в этом праве в еще одном частном письме, от 30.12.1926. Сталин. Сочинения. Т. 9. С. 152.

3102

Medvedev, Let History Judge, 821–2.

3103

Ксенофонтов. Ленин и империалистическая война 1914–1918 гг. С. 16. В 1929 г. Филипп Ксенофонтов стал редактором газеты «Волжская коммуна», но вскоре был снят за правый уклон; осенью 1930 г. он отбыл в Москву, в Институт красной профессуры. 16 марта 1937 г. он был арестован в Самаре и обвинен в троцкизме. Лейтенант ГБ Куйбышевской области Деткин писал: «В 1929 г., работая редактором в областной газете, он сплотил вокруг себя группу троцкистов из числа сотрудников газеты». Ксенофонтов ни в чем не сознавался, был отправлен в Москву, в Лефортовскую тюрьму, но и там не пожелал сознаваться. Официально он умер 1 января 1938 г. во время допроса.

3104

Сталин. О Ленине; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 69–71.

3105

Троцкий. О Ленине. См. также: Tucker, Stalin as Revolutionary, 356.

3106

Красная новь. 1924. № 4. С. 341–343.

3107

За ленинизм. С. 186.

3108

Ленинградская правда. 13.06.1924; Carr, Socialism in One Country, II: 14.

3109

Зиновьев. О жизни и деятельности В. И. Ленина, в: Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. На с. 178. Иван Майский, в то время работавший в бывшей столице, писал Молотову (10.03.1924), что «Тов. Зиновьев проводит в Ленинграде не слишком много времени». Однако Зиновьев был там 16 апреля 1924 г., в годовщину (по новому календарю) прибытия Ленина на Финляндский вокзал, и участвовал в церемонии закладки памятника Ленину. Правда. 18.04.1924; У великой могилы. С. 517–519.

3110

Зиновьев также писал, что Ленин — «гений ленинизма». Волкогонов. Ленин. Т. 2. С. 59, 64; Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, 281 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 324. Д. 246. Л. 2; Д. 267. Л. 4–7), 285 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 490. Л. 2). Главной работой Зиновьева о Ленине стал его доклад на XIII съезде партии, изданный им в виде книги: По пути Ильича (Л.: Прибой, 1924). См. также: Зиновьев. Ленинизм.

3111

Rosenfeldt, Knowledge and Power, 170–1.

3112

Институт красной профессуры был основан в 1921 г., а в 1924 г. из его стен вышли первые выпускники — 51 человек из 105 поступивших (в том же году первоначальный трехлетний учебный курс был увеличен до четырех лет); более двух третей из их числа были служащими, и лишь несколько человек — рабочими. Институт страдал от нехватки преподавателей. Первоначально он находился в бывшем Страстном монастыре, захваченном военным наркоматом в 1919 г., но в 1921–1922 гг. вновь оказавшемся в распоряжении монахинь (которые жили там рядом со студентами); вскоре институт перебрался на Остоженку, 51, в бывший Катковский лицей. К 1929 г. из 236 его выпускников рабочими были 19 человек. Монастырь в 1928 г. был отдан Центральному архиву; в 1937 г. строения монастыря были снесены и на их месте была установлена статуя Пушкина, а впоследствии построен кинотеатр. Между тем в 1932 г. для Института красной профессуры было построено общежитие на Остоженке.

3113

Слепков ставил под сомнение изложение Сталиным ленинской концепции нэпа (в главе «Крестьянский вопрос»), указывая, что рабоче-крестьянский «союз» не был провозглашен задним числом, так как в 1917 г. «крестьянство вынуждено было, если оно хотело земли, поддерживать пролетариат в его борьбе против капитала». Большевик. 1924. № 9. С. 102–105. На следующий месяц Слепков стал соредактором «Большевика» под крылом его главного редактора Бухарина. Кроме того, в том же 1924 г. Слепков был введен в редакционную коллегию «Правды», во главе которой опять же стоял Бухарин. В 1925 г. Слепков был одновременно назначен редактором «Комсомольской правды».

3114

Carr, Socialism in One Country, II: 332–3.

3115

съезд РКП(б), май 1924 г. С. 749–766.

3116

Как вспоминала Вера Дридзо, давний и верный секретарь Крупской, переговоры между Крупской и триумвиратом «тянулись три с половиной месяца, и только перед самым съездом, 18 мая», она «передала завещание, согласившись на чтение его по делегациям съезда». Дридзо. О Крупской. С. 105. Явно будучи не в состоянии взять верх над правящим триумвиратом, она попыталась надавить на него и 18 мая, буквально накануне съезда, отправила рукописное письмо в ЦК. Согласно Сахарову, из этой записки следует, что Крупская годом ранее уже передала Зиновьеву бумаги, о которых идет речь, и что этот документ, известный как «протокол о передаче», не был похож на типичные аналогичные документы ЦК того времени, поскольку в нем шла речь не о передаче документа, а об его издании или распространении. Сахаров. Политическое завещание. С. 535; Ленин. ПСС. Т. 45. С. 594.

3117

Впоследствии Троцкий утверждал, что Сталин вскрыл пакет с документами в присутствии своих помощников, Льва Мехлиса и Сергея Сырцова, и выругался в адрес Ленина, но непонятно, как Троцкий мог узнать об этом, если это действительно случилось. Trotsky, Stalin, 37.

3118

Томский, Бухарин, Молотов и Куйбышев (президиум Центральной контрольной комиссии) выразили свое согласие. В записках Троцкого отмечается, что речь идет о заседании политбюро и президиума Центральной контрольной комиссии, но не указывается, когда состоялась эта дискуссия. Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 56.

3119

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 129. Л. 1–3. По приказу Сталина секретариат передал пакет, полученный от Крупской, специальной «комиссии Центрального комитета», состоявшей из самого Сталина, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Калинина и Александра Смирнова (наркома земледелия), которая приняла решение «Довести эти документы до сведения ближайшего пленума ЦК с предложением довести их до сведения партийного съезда». Сахаров. Политическое завещание. С. 579 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 65).

3120

Немецкий писатель Эмиль Людвиг, ссылаясь на разговор с Радеком, ошибочно указывает, что «Завещание» зачитал вслух Сталин, но Троцкий опровергает это. Троцкий лживо утверждает, что оппозиция впервые узнала о существовании «Завещания» только сейчас, 22 мая, на совете старейшин из числа делегатов съезда. Trotsky, «On the Testament of Lenin [December 31, 1932]», in Trotsky, Suppressed Testament, 11–3; Сахаров. Политическое завещание. С. 577–578; Троцкий. Завещание Ленина. С. 267–268.

3121

Троцкий. Завещание Ленина [Горизонт]. С. 38–41.

3122

XIV съезд ВКП(б). С. 398–399, 455–457, 506; Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 192–207; Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 183.

3123

Согласно Бажанову, Зиновьев предложил переизбрать Сталина генеральным секретарем, а Троцкий не сумел воспрепятствовать этому, после чего некоторые проголосовали против Сталина, а кое-кто воздержался (Бажанов утверждает, что именно он вел счет голосов), но это представляется искажением фактов: ЦК, который должен был быть переизбран на съезде, в его преддверии не имел права переизбирать генерального секретаря; это мог сделать после съезда лишь новый ЦК, избранный на съезде. Не исключено, что Бажанов спутал два заседания ЦК, проходивших до и после съезда. Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 75–6; Бажанов. Воспоминания [1980]. С. 106–107; Bazhanov, Avec Staline dans le Kremlin, 43–5; Bazhanov, Stalin, 32–4. Также эти события описываются в: Eastman, Since Lenin Died, 28–31; Wolfe, Khrushchev and Stalin’s Ghost, 258–9; McNeal, Stalin, 110; Сталин. Троцкистская оппозиция прежде и теперь: речь на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г., в: Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 172–205. Как вспоминал верный Сталину Ярославский, «когда эти несколько страниц, написанных Лениным, были зачитаны членам Центрального комитета, реакцией на них стали недоумение и тревога».

3124

Пионерская организация, созданная в 1922 г., насчитывала в своих рядах по всему СССР всего 161 000 человек; в тот день на Красной площади пионеры принесли торжественную клятву в новой формулировке: «неуклонно выполнять законы и обычаи юных пионеров и заветы Ильича». XIII съезд РКП(б) [1924]. С. 629–633 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Балашов, Нелепин. ВЛКСМ за 10 лет в цифрах. С. 34–37.

3125

XIII съезд РКП(б). С. 106–107. Зиновьев издал свой доклад отдельной брошюрой: Зиновьев. По пути Ильича: политический отчет ЦК XIII-му съезду РКП(б) (Л.: Прибой, 1924). Сталин, позволив Зиновьеву сыграть роль цепного пса, выступил после него с отчетом об организационной работе, на фоне Зиновьева произведя впечатление умеренного человека. (Впрочем, в ходе дальнейшей работы съезда Сталин тоже набросился на Троцкого.) Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 220–223; XIII съезд РКП(б). С. 259–267.

3126

XIII съезд РКП(б). С. 153–168 (на с. 158, 165–166); XIII съезд РКП(б) [1924]. С. 372; XIII съезд РКП(б) [1963]. С. 167.

3127

Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 227; Medvedev, Let History Judge, 127–8.

3128

Социалистический вестник. 24.07.1924. С. 13. Люди Сталина развернули кампанию нападок; так, Николай Угланов утверждал, что на Сормовском механическом заводе рабочие голосовали за «Центральный комитет», в то время как инженеры — обломки старого режима — голосовали за Троцкого, тем самым демонстрируя, что оппозиция имеет чужеродную классовую основу; его заявление о том, что оппозиция опирается на классово чуждые слои, повторил Молотов. XIII съезд РКП(б). С. 169, 523.

3129

Сахаров. Политическое завещание. С. 584–585 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 62, 64: письмо Сталина в политбюро от 17.07.1925 с требованием, чтобы Троцкий осудил книгу Макса Истмена 1925 г., что Троцкий и сделал).

3130

Комсомольская правда. 11.06.1988. Мильчаков, который провел 16 лет в норильских и магаданских лагерях, умер в 1973 г.

3131

Сахаров. Политическое завещание. С. 582–583 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 57. Л. 184–186). Хрущев в своем секретном докладе на XX съезде КПСС в феврале 1956 г. подтвердил, что «Завещание» Ленина было оглашено «по делегациям XIII съезда партии, которые обсуждали вопрос о перемещении Сталина с поста генерального секретаря». Н. Хрущев. О культе личности и его последствиях. lib.ru

3132

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 130.

3133

Число безработных, в январе 1922 г. составлявшее 160 000 человек, к январю 1924 г. подскочило до 1,24 млн согласно числу зарегистрированных на биржах труда, находившихся в ведении наркомата труда. Рогачевская. Ликвидация безработицы. С. 76–77.

3134

Источник. 1995. № 3. С. 132–133 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 27. Д. 13. Л. 53–54).

3135

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 16. Д. 175. Л. 165; Рожков. Интернационал дураков. С. 61–66.

3136

Половина членов Итальянской фашистской партии в 1922 г. даже не продлила свое членство в ней. Bosworth, Mussolini’s Italy, 152.

3137

Итальянское правительство в знак протеста подало в отставку вместо того, чтобы сформировать широкую антифашистскую коалицию, в состав которой должны были войти и реформаторы-социалисты, или ввести фашистов в состав правительства на условии, что они откажутся от незаконных, экстрапарламентских действий. Последнее, однако, можно было осуществить лишь путем раскола фашистского движения и кооптации его элементов, более ответственных в политическом плане, чего не было сделано. Lyttelton, Seizure of Power, 79.

3138

«Любая власть держится на уверенности, — указывал крупный специалист по итальянскому фашизму Адриан Литтелтон, — а у короля, человека излишне рационального и к тому же вообще не слишком верившего в людей, ее не было. И он уступил <…> единственный человек, который мог что-либо сделать, был убежден в своем бессилии». Lyttelton, Seizure of Power, 93. Кроме того, короля тревожили дворцовые интриганы, делавшие ставку на его более многообещающего кузена.

3139

Lyttelton, Seizure of Power, 85 (это был Микеле Бианки).

3140

Berezin, Making the Fascist Self, 81.

3141

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 263–265 (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 326. Л. 20–22). Бухарин тоже выражал восхищение итальянскими фашистами, хотя эти его слова остались малозамеченными. «Характерным для методов фашистской борьбы является то, что они больше, чем какая бы то ни было партия, усвоили себе и применяют на практике опыт русской революции, — указывал он делегатам на XII съезде партии. — Если их рассматривать с формальной точки зрения, то есть с точки зрения техники их политических приемов, то это полное применение большевистской тактики и специально русского большевизма: в смысле быстрого собирания сил, энергичного действия очень крепко сколоченной военной организации, в смысле определенной системы бросания своих сил, „учраспредов“, мобилизаций и т. п. и беспощадного уничтожения противника, когда это нужно и когда это вызывается обстоятельствами». XII съезд РКП(б). С. 273–274.

3142

Правда. 31.10, 1.11.1922.

3143

Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime, 253.

3144

V всемирный конгресс. Т. 1. С. 156–157, 175–192; Дискуссия 1923 года. С. 262 (резолюция Коминтерна, проталкивавшаяся Рыковым, 27.06.1924).

3145

Deutscher, Prophet Unarmed, 141–51.

3146

Boersner, The Bolsheviks, 152 (ссылка на: Protokoll des Fuenften Kongresses der Kommu- nistischen International, 2 vols. [Hamburg: Carl Hoym, 1924], I: 237).

3147

Известия. 19.06.1924; New York Times, 20.06.1924; Tumarkin, Lenin Lives!, 193–4. Экскурсии к телу Ленина в недостроенном мавзолее были организованы и для делегатов XIII съезда партии в мае 1924 г. Правда. 13.06.1924; Збарский. Мавзолей Ленина. С. 41.

3148

Фирсов. Некоторые вопросы истории Коминтерна. С. 89; Claudin, Communist Movement, 152–3. Кроме того, Сталину принадлежат загадочные слова: «Поражение революции в Германии есть шаг войны с Россией». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 25. Л. 101 (без даты). Сталин вместе с Зиновьевым пошел еще дальше, втайне встретившись с немецкими крайними левыми Аркадием Масловым и Рут Фишер, чьи деструктивные действия способствовали провалу коммунистического путча. Впрочем, вскоре они получили повышение, будучи врагами врагов советского триумвирата из рядов левой оппозиции (Радека и Пятакова).

3149

Matteotti, Un anno di dominazione fascista.

3150

Canali, Il delitto Matteotti, 218.

3151

Bosworth, Mussolini’s Italy, 197.

3152

De Felice, Mussolini il fascista, I: 632–6.

3153

Lyttelton, The Seizure of Power, 242–3.

3154

Bosworth, Mussolini’s Italy, 212–3.

3155

В ходе переписки с Фрунзе по поводу документа, в котором Троцкий аттестовался как «вождь Красной армии», Сталин заметил: «Я думаю, было бы лучше говорить как о вожде — [о] партии», имея в виду себя. Квашонкин. Большевистское руководство. С. 298–299 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5254. Л. 1: 10.12.1924).

3156

Социалистический вестник. 24.07.1924. С. 11–12.

3157

После того как Ленин отошел от дел, Чичерин, возможно, воображал, что у него окажутся развязаны руки, но вскоре он уже сетовал на «вмешательство» Сталина во внешние дела. Debo, «G. V. Chicherin», 27–8; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 295.

3158

К 1924 г. СССР признали также Албания, Австрия, Дания, Греция, Норвегия, Швеция, Афганистан, Иран, Китай, Мексика и Турция, как и бывшие царские владения — Эстония, Латвия, Литва и Финляндия.

3159

Анин. Радиоэлектронный шпионаж. С. 24.

3160

Об отношении Сталина и Ленина к иностранным торговым миссиям как к центрам шпионажа см.: Сталин. Сочинения. Т. 5. С. 117–120; Carr, Bolshevik Revolution, III: 349–50.

3161

Известия. 26.01.1924.

3162

По приказу Чичерина советские дипломаты давали двуличные заверения Китаю в том, что СССР «признает, что Внешняя Монголия является неотъемлемой частью Китайской Республики и уважает соответствующие суверенные права Китая», и обещали вывести из Монголии советские войска после того, как сроки вывода будут согласованы на грядущей советско-китайской конференции. Elleman, Diplomacy and Deception.

3163

Ballis, «The Political Evolution of a Soviet Satellite»; Thomas T. Hammond, «The Communist Takeover of Outer Mongolia: Model for Eastern Europe», in Hammond and Farrell, Anatomy of Communist Takeovers; Barany, «Soviet Takeover».

3164

Он предупреждал, что «русские стремятся к проведению прежней царской империалистической политики по отношению к Китаю». Цит. по: Elleman, «Secret Sino-Soviet Negotiations», 546. См. также: Tang, Russian and Soviet Policy, 388–9; Rupen, How Mongolia Is Really Ruled, 44.

3165

Murphy, Soviet Mongolia, 89–90.

3166

Об этой акции было известно лишь в чрезвычайно узком кругу: большинство функционеров из аппарата Сталина оставались в неведении. Балашов, Марха- шов. Старая площадь, 4 (20-е годы). № 6. С. 187.

3167

Судя по всему, Зиновьев вывел из прежних неудач, что забастовки и массовые публичные акции протеста только служат сигналом тревоги для властей, и потому на этот раз Коминтерн спланировал молниеносный путч, который, по-видимому, должен был подтолкнуть рабочих к восстанию в поддержку Эстонской Советской Социалистической Республики. Fischer, Stalin and German Communism, 463; Krivitsky, I Was Stalin’s Agent, 64–5; Leonard, Secret Soldiers, 34–7.

3168

Saar, Le 1-er decembre 1924’; Kuusinen, Rings of Destiny, 66.

3169

«The Reval Uprising», in Neuberg [вымышленное имя], Armed Insurrection, 61–80.

3170

Пильский. Первое декабря. Т. 1. С. 218–219.

3171

Rei, Drama of the Baltic Peoples, 180–6; Сунила. Восстание 1 декабря 1924 года. См. также: Krivitsky, In Stalin’s Secret Service, 48.

3172

Сталин. На путях к Октябрю; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 348–401. Маркс и Энгельс категорически отрицали, что успешная революция в одной стране возможна, однако их последователи из числа европейских социал-демократов пересмотрели эту точку зрения. В 1878 г. один демократический социалист из Баварии допускал возможность «окончательной победы социализма в одной- единственной стране или нескольких странах»: von Vollmar, Der isolierte sozialistiche Staat, 4. Аналогичное мнение выдвигалось и Каутским в Эрфуртской программе немецких социал-демократов (1891 г.): Kautsky, Das Erfurter Programm, 115–6.

3173

Ленин. ПСС. Т. 45. С. 309; van Ree, «Socialism in One Country» (этой работой опровергается Carr, Socialism in One Country, II: 49–50); Tucker, Stalin as Revolutionary, 368–94. Сталин в частном письме от 25.01.1925, отвечая на присланную ему записку с критикой его статьи «Социализм в отдельной стране», утверждал, что его мнение основывается на работах Ленина, хотя конкретная ссылка была не очень убедительной. Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 16–18.

3174

Цакунов. В лабиринте. С. 143–144 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 108. Л. 44–45).

3175

McNeal, Stalin’s Works, 110–1; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 61–62.

3176

Сталинская идея о «социализме в одной стране» в дальнейшем была институ- ционализована Коминтерном. Claudin, Communist Movement, 76–7.

3177

Каменев в своей статье о троцкизме, напечатанной в 1924 г., попал в точку, отмечая, что теория «перманентной революции» Троцкого «ставит рабочее правительство в России в исключительную и полную зависимость от немедленной пролетарской революции на Западе». Каменев. Ленинизм или троцкизм (Уроки партийной истории), в: Правда. 26.11.1924, переиздано в: Каменев. Статьи и речи. С. 188–243 (на с. 229); Carr, Socialism in One Country, II: 57.

3178

Социалистический вестник. 20.06.1925. С. 21 [цит. в обратном переводе с англ.].

3179

Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 358–359.

3180

Le Donne, Russian Empire and the World, 222.

3181

10 марта 1921 г. Максим Литвинов, советский посол в Эстонии, направил эстонскому премьер-министру ноту с протестом против формирования на эстонской территории частей для обороны Кронштадта из остатков Северо-западной армии («Таким образом преступные элементы собираются превратить Эстонию в базу для враждебных действий против Российской Республики»). Эстонский премьер-министр категорически отрицал их существование. Кронштадтская трагедия. Т. 1. С. 348–349, 371. Насколько известно, советская контрразведка за пять лет, начиная с 1922 г., задержала более сотни эстонских агентов и их подручных, причем 35 человек из их числа было расстреляно или убито чекистами при попытке задержания. Тумшис, Папчинский. 1937, большая чистка. С. 307–308.

3182

Литвинов, Сидунов. Шпионы и диверсанты. С. 39.

3183

«…вокруг великого Союза Советских Социалистических Республик образовалось кольцо маленьких стран, где благодаря поддержке крупных хищников Западной Европы удалось удержаться буржуазии», — так нарком просвещения Анатолий Луначарский писал об Эстонии и прочих бывших царских территориях, которые он описывал как «какие-то клочки земли»: А. В. Луначарский. Окровавленная Эстония [1925], в: Луначарский. Собрание сочинений. Т. 2. С. 308.

3184

В начале 1925 г. Сталин в шифрованной телеграмме Эммануилу Квирингу, назначенному им партийным боссом на Украине, писал о Троцком: «его надо снять с Рев[воен]совета», но добавлял, что пока что большинство считает, что «целесообразнее не выставлять Троцкого из Политбюро, а делать предупреждение» о том, что в случае повторных нарушений политической линии ЦК «Троцкий будет немедленно выставлен из Политбюро и отстранен от работы в ЦК». «Меньшинство», согласно Сталину, выступало за то, чтобы «немедленно вышибать его из Политбюро с оставлением в ЦК». Сам Сталин включал себя в это меньшинство. Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 183.

3185

Правда. 20.01.1925. Официально Троцкий был снят со своих должностей решением ЦИКа от 26.01.1925. Перевод длинного письма Троцкого с просьбой об отставке приводится в: Eastman, Since Lenin Died, 155–8. Охраной Троцкого в Абхазии занимался в том числе и Михаил Лакоба, сводный брат Нестора Лакобы и заместитель абхазского министра внутренних дел, а также Шалва Церетели из грузинской ЧК. Hoover Institution Archives, Lakoba papers, 1–47, 1–37.

3186

XIV съезд ВКП(б). С. 484.

3187

Первым заместителем Фрунзе стал Иосиф Уншлихт, бывший сотрудник ЧК, назначенный начальником снабжения военного наркомата. Правда. 7.02.1925.

3188

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 162. Л. 62; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 11–14.

3189

Литература по ленинизму, в: Спутник политработника. 1925. № 8–9. С. 24–40. См. также: Помощь самообразованию: краткая программа по изучению ленинизма по схеме Сталина, в: Красный боец. 1924. № 13. С. 58. В тот же день Сталин написал письмо в редакцию «Рабочей газеты», называя Ленина «учителем» и призывая советских жителей любить покойного «вождя» и изучать его труды. Рабочая газета. 21.01.1921; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 15.

3190

Правда. 30.01.1925; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 25–33 (на с. 27).

3191

Как считают некоторые авторы, Чичерину был свойственен заметный прогерманский уклон, сочетавшийся с наступательной политикой в отношении Британской империи, что означало поддержку борьбы за национальную независимость и коммунистических партий на Востоке, в то время как Максим Литвинов, первый заместитель Чичерина, склонялся к франко-британской ориентации. Haslam, Soviet Union and the Threat from the East, 17.

3192

См. пререкания в 1923 г.: DBFP, VIII: 280–306.

3193

Известия. 10.08.1924; Документы внешней политики. Т. 7. С. 609–636; Адибеков. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 48–49.

3194

ДВП СССР. Т. 7. С. 556–560, 560–561; Jacobson, When the Soviet Union Entered, 136–9.

3195

Группа белорусов выступила с возражениями против договора, послав в «Правду» статью («Об английском договоре») от 18.08.1924, в которой они ссылались на слова Раковского о том, что «[мы] Платим по старым долгам» только для того, чтобы получить от Англии новый долг. «Выходит, что мы должны ликвидировать почти все то, чем могла отразиться Октябрьская революция на заграничной буржуазии, — писали авторы статьи. — Нас не спросили, подписывая договор». Они заявляли, что этот договор — «поражение без боя Революции», и призывали к проведению общепартийной дискуссии. Хромов. По страницам. С. 216–217 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 290. Л. 5–7). Под статьей стояли имена Н. Макарова, П. Иевлева и А. Васильева, проживавших в Минской губернии. Из «Правды» рукопись статьи была отправлена Сталину. 25 августа 1924 г. Сталин переслал ее в белорусский ЦК (партийному боссу Асаткину): «Необходимо проверить: имеются ли названные товарищи — коммунисты, ими ли подписана эта статья и, в утвердительном случае, чем вызвано такое ее содержание. Во всяком случае к авторам никаких абсолютно репрессий не применять» (Л. 3). Иными словами, позиции британских консерваторов и белорусских левых коммунистов совпадали.

3196

Собственно говоря, советский режим придавал большое значение отношениям с Англией, о чем свидетельствуют имена тех, кого туда отправляли послами: Красин, Раковский, Довгалевский, Майский.

3197

Hilger and Meyer, Incompatible Allies, 124.

3198

Прозападные немцы признавали: «Рапалльский договор облегчил нам многое и придавал нам известный вес в международной политике, но еще больше использовали его большевики» — и протестовали против деятельности агентов Коминтерна. Дьяков, Бушуева. Фашистский меч ковался в СССР. С. 60–64 (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 98. Л. 153–157: 5.02.1925).

3199

Граф сыграл ключевую роль в освобождении Карла Радека из немецкой тюрьмы в 1919 г. Debo, Survival and Consolidation, 67–70.

3200

Ulrich Brockdorff-Rantzau, Dokumente, 146ff.

3201

Rosenbaum, Community of Fate; O’Connor, Diplomacy and Revolution, 95–6.

3202

Volkogonov, Lenin: Life and Legacy, xxxiii (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 515. Л. 1).

3203

Ахматзян. Военное сотрудничество СССР; Zeidler, Reichswehr und Rote Armee [1994].

3204

Dyck, «German-Soviet Relations», 68 (ссылка на Архив германского министерства иностранных дел, L337/L1oo564–68: Ранцау — Штреземану, 9.03.1925).

3205

Dyck, «German-Soviet Relations», 69 (ссылка на Архив германского министерства иностранных дел, 5265/E317849–52: Ранцау — в министерство иностранных дел, 1.12.1924).

3206

Carr, Socialism in One Country, III: 257.

3207

Jacobson, When the Soviet Union Entered, 156–8.

3208

К международному положению и задачам компартий, в: Правда. 22.03.1925; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 52–59 (на с. 53).

3209

К 1933 г. в Липецке прошло обучение 450 пилотов германских люфтваффе.

3210

Горлов. Совершенно секретно: альянс Москва — Берлин. С. 146.

3211

Schroeder, «The Lights That Failed». Beck, Dernier rapport. См. также: Salzmann, Great Britain, Germany and the Soviet Union; Johnson, Locarno Revisited; Wright, «Locarno: A Democratic Peace?».

3212

Jacobson, When the Soviet Union Entered, 174. Как Джейкобсон резюмирует в другой работе, «Безопасность Франции означала опасность для Германии; безопасность Германии означала опасность для Польши». Jacobson, «Is There a New International History of the 1920s?», 620.

3213

Правда. 20.10.1925; Известия. 24.11.1925 (Литвинов).

3214

Главный советский аналитик, венгерский экономист Енё (Евгений) Варга (г. р. 1879), министр финансов в недолговечном венгерском советском правительстве Белы Куна, выступал на конгрессах Коминтерна с длинными докладами о «кризисе капитализма», но после Локарно Варга, как и прочие, начал писать о «стабилизации капитализма». В 1926 г., во время борьбы с объединенной оппозицией в лице Троцкого и Зиновьева, Варга встал на сторону Сталина; вскоре после этого он стал одним из главных внешнеполитических советников Сталина, возглавив Институт мирового хозяйства и мировой политики, созданный в 1925 г. Он сменил на этой должности Ф. А. Ротштейна, который родился в царской Литве и провел тридцать лет в Великобритании, но печатал Троцкого в институтском журнале. Eran, The Mezhdunarodniki, 32; Duda, Jeno Varga, 37, 85, 97–8; Mommen, Stalin’s Economist.

3215

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 23. Л. 126–127: заметки к главному политическому докладу на XIV съезде партии, декабрь 1925 г. Сам доклад см.: Сочинения. Т. 7. С. 273–274.

3216

Сочинения. Т. 7. С. 12–13, 28, 280.

3217

White, «Early Soviet Historical Interpretations». Сергей Киров, выступая в феврале 1925 г. перед подчинявшейся ему Бакинской партийной организацией с докладом об «Уроках октября» Троцкого, утверждал: «Речь здесь идет не о какой-то простой теоретической драке, речь здесь идет в буквальном смысле о судьбе нашей партии и нашей революции» — тем самым, возможно, признавая изнурительность полемики, на которую уходили все силы. Бакинский рабочий. 5.02.1925 [цит. в обратном переводе с англ.].

3218

Lenoe, «Agitation, Propaganda, and the ‘Stalinization’ of the Soviet Press», 6.

3219

Volkogonov, Trotsky, 207. В 1923 г. на выставке по случаю 5-й годовщины Красной армии целый зал был посвящен знаменитому поезду Троцкого времен гражданской войны, но сам поезд, совершивший последний рейс в 1922 г., был официально расформирован в июле 1924 г. Юбилейная выставка Красных Армии и Флота; Argenbright, «Documents from Trotsky’s Train».

3220

Medvedev, Let History Judge, 145. Исаак Зеленский был назначен одним из секретарей ЦК в июне 1924 г., а уже в августе его перевели в Ташкент.

3221

Впоследствии Угланов отмечал, что Зиновьев и Каменев «вели со мной такие разговоры, из которых я понимал, что они прививают мне по пути свои разногласия со Сталиным», но он «отказывался от такого приглашения». XIV съезд РКП(б). С. 193. Еще в Ленинграде, когда Угланов и ряд молодых партийных функционеров выступили против Зиновьева, Ленин, а также Сталин и Молотов поддержали молодежь. Merridale, Moscow Politics, 29 (ссылка на: Московская правда. 12.02.1989). См. также: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 142; Carr, Socialism in One Country, II: 62.

3222

Надточеев. «Триумвират» или «семерка»? С. 61–82. Эта группа была также известна как «руководящий коллектив». Троцкий, несомненно, подозревал, что у него за спиной происходят какие-то собрания. В 1926 г. Зиновьев после того, как Сталин ополчился и против него, признался Троцкому в существовании «семерки». Но Троцкий не протестовал против ее собраний до 1927 г. Фельштин- ский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 3. С. 87; Lars Lih, «Introduction», in Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 5.

3223

Судя по всему, альянс Сталина и Бухарина начал складываться по инициативе Сталина в конце 1924 г.: XIV съезд ВКП(б). С. 136, 397–398, 459–460, 501; Cohen, Bukharin, 429, n1. О крахе триумвирата см.: Daniels, Conscience of the Revolution, 235–7; Carr, Socialism in One Country, II: ch. 13.

3224

Троцкий. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. xi-xvii; Уроки Октября; «Lessons of October», in Trotsky, The Essential Trotsky, 125, 157, 172, 175. См. также: Deutscher, Prophet Unarmed, 151ff; Павлюченков. Россия нэповская. С. 97 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 361. Л. 3). Уже 16 октября 1924 г. Сталин, Зиновьев и Каменев собрались на квартире у Каменева с целью спланировать кампанию против Троцкого с использованием «Правды» и других площадок в намерении застать его врасплох — но он устроил им сюрприз. Троцкий написал «Уроки Октября» как объемистое вступление к третьему тому своих «Сочинений», посвященному 1917 г. и выстроенному по хронологическому принципу. До 1927 г. был издан 21 том его «Сочинений» — больше, чем у кого-либо другого из вождей партии, включая Ленина: Троцкий. Сочинения. См. также: Экономическая жизнь. 10.12.1924. Зиновьев, как и Троцкий, подрядил помощников записывать его речи для их последующей публикации. Шесть томов «сочинений» Зиновьева вышло в 1924 г. (предисловие к первому тому было датировано октябрем 1923 г.): Зиновьев. Собрание сочинений. Т. 1–3, 5, 15, 16. Каменев, редактировавший Собрание сочинений Ленина, сам ничего не издавал; в 1907 г. он пытался издать трехтомник своих работ (был подписан договор, но из этого ничего не вышло), а в 1924 г. все-таки издал три тома (1-й, 10-й и 12-й) своих «Речей». Вскоре их публикация была прекращена.

3225

Правда. 2.11.1924 (Бухарин), перепечатано в: За ленинизм. С. 9–25; Троцкизм и молодежь. С. 41–47 (Зиновьев); Большевик. 1925. № 14. С. 105–113 (Сокольников); За ленинизм. С. 28–30, 60–62 (Каменев).

3226

Правда. 26.11.1924. См. также: Каменев. Статьи и речи. Т. 1. С. 188–243; За ленинизм. С. 87–90, 94–95; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 324–357. См. также: Зиновьев. Большевизм или троцкизм?

3227

Правда. 16.12.1924, перепечатано в: Крупская. Избранные произведения. С. 142–143; McNeal, Bride of the Revolution, 249. Неясно, кто мог вставить эти хлесткие слова в невыразительный текст Крупской.

3228

Енукидзе [8.01.1938], в: Троцкий. Портреты революционеров [1991]. С. 233–244 (на с. 241), [1984]. С. 251–272 (на с. 264–266). 22 марта 1925 г. при крушении аэроплана Junkers, только что взлетевшего с тифлисского аэродрома, погибли Александр Мясникян, известный как Мясников, заместитель председателя Совнаркома Закавказской Республики, и Соломон Могилевский, глава ЧК Закавказья. Два дня спустя туда прибыл другой аэроплан с друзьями Троцкого, членами ЦИК: советским послом во Франции Раковским и наркомом почт Смирновым, который утверждал, что аэроплан им дал Авель Енукидзе, близкий сотрудник Сталина и секретарь ЦИК. Разбившийся аэроплан загорелся еще в воздухе; причина пожара так и не была выяснена. Оба пилота тоже погибли. Во главе первой следственной комиссии, не пришедшей к каким-либо определенным выводам, стоял Берия; вторая, а затем и третья комиссии во главе с Карлом Паукером из Москвы тоже не сумели докопаться до истины. Троцкий, подозревавший, что крушение было делом рук грузинских меньшевиков, прибыл из Сухума на похороны в Тифлис. Трудовая Абхазия. 25.03.1925; Пролетарская революция. 1925. № 6. С. 234–236; Бюллетень оппозиции. 01.1939. С. 2–15.

3229

Решающий, смертельный удар (фр.). — Прим. ред.

3230

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 108–109 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 179. Л. 105).

3231

Анфертьев. Смерч. С. 233. Сокольников познакомился с Серебряковой (г. р. 1905), когда ей было 17 лет — оба они жили в одном подъезде «Метрополя» (она жила на один этаж выше него) — как раз перед тем, как она поступила на медицинский факультет Московского университета; по вечерам Сокольников заходил поиграть в шахматы с ее первым мужем Леонидом Серебряковым, за которого Галина вышла замуж в 1923 г. и которого бросила в 1925 г., чтобы стать женой Сокольникова. Г. Серебрякова. Из воспоминаний, в: Анфертьев. Смерч. С. 235.

3232

Анфертьев. Смерч. С. 233–234.

3233

Woodruff, Money Unmade, 27; Сокольников. Новая финансовая политика. С. 200–201.

3234

Johnson and Temin, «The Macroeconomics of NEP», 753. О скептических настроениях см.: Barmine, One Who Survived, 125; Серж. От революции к тоталитаризму. С. 177.

3235

Bourne and Watt, British Documents on Foreign Affairs, VII: 376 (без даты; датируется исходя из содержания).

3236

Вестник Коммунистической Академии. 1924. № 8. С. 47–116, переиздано в: Новая экономика (1926). С. 52–126. Бухарин возразил на это выступление статьей «Как можно погубить рабоче-крестьянский блок» (Правда. 12.12.1924). См. также: Carr, Socialism in One Country, I: 219–26.

3237

Л. А. Неретина. Реорганизация государственной промышленности в 1921–25 годах: принципы и тенденции развития, в: Дэвис. НЭП. С. 75–87; Brovkin, Russia After Lenin, 179–81. Частная торговля намного превосходила своими объемами частную промышленность, но подвергалась притеснениям. Davies, Soviet Economy in Turmoil, 76–9.

3238

Сокольников. Государственный капитализм; Ленинский сборник. Т. 23. С. 192–193.

3239

Зиновьев попытался взять под контроль аграрную политику, призвав партию «повернуться лицом к деревне» в рамках игры за укрепление своего статуса как наследника Ленина. Впрочем, невежественность Зиновьева была очевидна: еще 3 июля 1924 г. подчинявшаяся ему «Ленинградская правда» предсказывала крупномасштабный экспорт зерна. Правда. 30.07.1924; Ленинградская правда. 30.07.1924; Зиновьев. Лицом к деревне.

3240

Известия. 3.09.1924 (Рыков); Reswick, I Dreamt Revolution, 84–96. (Ресвик был родившимся в России американским гражданином, готовым служить советскому режиму в обмен на свободный доступ к информации.)

3241

В суть дела проник Андрей Андреев, секретарь Центрального комитета, объехавший Сибирь, Урал и Северный Кавказ. «Чиновничье проведение законов дополняет страшнейшая волокита советских инстанций. Вот главное зло, — указывал он. — Наши советские и партийные работники мало обращают внимания на конкретные мелочи, которые крестьянин выдвигает, а большей частью отделываются общими ответами. Мужик ставит конкретный вопрос, а его кроют общегосударственными и международными масштабами». Гимпельсон. НЭП. С. 384 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 733. Л. 170).

3242

3 января 1925 г. на заседании политбюро Сталин потребовал от присутствующих ознакомиться с фельетоном Давида Даллина, напечатанным в нескольких номерах эмигрантской меньшевистской газеты, потому что «Там имеются великолепные данные насчет того, как мужик рассуждает о сельскохозяйственной кооперации и почему он отдает ей предпочтение». Сталин не был согласен с утверждением Сокольникова о том, что «потребительская кооперация есть прыжок в неизвестность», но соглашался с его идеей о необходимости уделять сельскохозяйственным кооперативам особое внимание. Сталин указывал, что следует позволить принимать в кооперативы кулаков: «Это будет иметь громадное значение, это послужит стимулом к вступлению в кооперативы целыми селами». В то же время он выступал против предложения наркома земледелия РСФСР Александра Смирнова не только принимать кулаков в кооперативы, но и допускать кулаков к управлению ими. «В правлении общества даже один кулак будет опасен, — утверждал Сталин. — Кулак — человек умный, опытный. В составе правления он может повести за собой десять не кулаков». Он напоминал об инструкции Ленина о том, что после завершения гражданской войны кулакам можно будет разрешить избираться в советы, однако через пять лет после поражения белых на поле боя Сталин говорил: «Конечно, мы до полной ликвидации гражданской войны далеко еще не дошли, и не скоро, должно быть, дойдем». Ватлин. Стенограммы заседаний политбюро. Т. 1. С. 305–307, 314–315; Социалистический вестник. 1925. № 20, 21, 23, 24. См. также: Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 91 (ссылка на: Наше отечество [М.: Терра, 1991]. Т. 2. С. 197).

3243

Male, Russian Peasant Organization.

3244

Большевик. 1924. № 3–4. С. 23, 25 (Слепков).

3245

Гладков. Советское народное хозяйство. С. 73, 343.

3246

Правда. 19.12.1924; Carr, Socialism in One Country, 208–11.

3247

Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 135. С. 243–244.

3248

Правда. 4.06.1930; Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 321.

3249

Правда. 30.01.1925; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 25–33 (на с. 28).

3250

XIV конференция ВКП(б).

3251

См. громкие заявления Сталина об успехе нэпа, прозвучавшие в его докладе о XIV партийной конференции на заседании московской партийной организации: Правда. 12.05, 13.05.1925; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 90–132 (на с. 128–129). См. также: Graziosi, «Building the First System».

3252

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 23. Л. 45. В итоге после объединения наркоматов (в 1926 г.) Сталин назначил наркомом торговли Микояна.

3253

Eichengreen, Golden Fetters, 4–5; Pittaluga, «The Genoa Conference». Существует мнение, что золотой стандарт вместе со своим обязательным следствием — дефляцией цен — придавал дополнительный импульс идеологической склонности к авторитарному вмешательству в экономику с целью управления ценами. Polanyi, The Great Transformation, 233–4.

3254

Ватлин. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 1. С. 379 (2.11.1925). Т. 1. С. 533 (12.12.1925). Т. 2. С. 507 (3.01.1927). Выражаю благодарность профессору Полу Грегори, указавшему мне на проявления проницательности Сталина в сфере политэкономии на партийных форумах.

3255

Бухарин. О новой экономической политике и наших задачах. С. 3–15.

3256

Бухарин в подкрепление своих идей написал брошюру «Можем ли мы построить социализм в одной стране при отсутствии победы западноевропейского пролетариата?» (апрель 1925 г.). В связи с XIV партийной конференцией (27–29.04.1925) Сталин подверг редактированию черновые тезисы Зиновьева, вычеркивая одни фрагменты, вставляя другие и выдав следующее: «Ленинизм учит, что окончательная победа социализма в смысле полной гарантии против восстановления буржуазных отношений возможна лишь в мировом масштабе (или в нескольких ключевых странах)». Далее Сталин добавляет: «Вообще, победа социализма (не в смысле окончательной победы) безусловно возможна в одной стране». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3359. Л. 11, 6, 15. Зиновьев подверг критике точку зрения Сталина в сентябре 1925 г. в своей книге о ленинизме, но его критика была непоследовательной (в одном месте он пишет: «если нас спросят, можем ли мы и должны ли мы установить социализм в одной стране, мы ответим, что мы и можем, и должны»). Van Ree, «Socialism in One Country», 107. В сентябре 1925 г. Юозас Варейкис, глава отдела печати партийного секретариата, издал брошюру «Возможна ли победа социализма в одной стране?» (М.: Молодая гвардия, 1925), в которой статья Сталина, вышедшая в декабре 1924 г., превозносилась как единственный серьезный вклад в ленинизм после смерти вождя!

3257

Lih, «Zinoviev». Ли справедливо указывает, что Карр ошибался, когда писал, что после января 1924 г. (на XIII партийной конференции) «стало четко видно, что на кону стоят личности, а не принципы». Carr, Interregnum, 340.

3258

Black, «Zinoviev Re-Examined».

3259

Brovkin, Russia After Lenin, 160 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 16. Д. 766. Л. 253).

3260

Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 153. Этот эпизод разбирается в: Carr, Socialism in One Country, I: 260, 284.

3261

Ленин. ПСС. Т. 43. С. 330, 333, 357. Т. 44. С. 325. Т. 45. С. 372.

3262

Carr, Socialism in One Country, II: 79.

3263

Правда. 13.05.1925; Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 132.

3264

Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 111, 123–124.

3265

«В этих письмах чувствуется такой гнев и отчаяние, что это поистине ошеломляет, — писал редактор журнала „Новая деревня“. — Никогда прежде у нас не было писем, настолько наполненных возмущением, ненавистью и завистью к новым развивающимся хозяйствам на селе. Голодный и бедный крестьянин начинает испытывать такую ненависть к процветающим трудолюбивым аграриям, что желает их гибели». Brovkin, Russia After Lenin, 159 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 87. Сводка 45), 160.

3266

Эренбург. Люди, годы жизнь. Т. 1. С. 430.

3267

Sutton, Western Technology and Soviet Economic Development, I: 256 (ссылка на: U. S. State Department Decimal File, 316–164–205).

3268

Один американский журналист, называвший нэп «в лучшем случае вооруженным перемирием», описывал нэпманов как «класс, существующий благодаря терпимости, презираемый, оскорбляемый населением и угнетаемый властями. Скрытный, изворотливый, запуганный и нелепый, он превратился в причудливую пародию на капитализм». Lyons, Assignment in Utopia, 84–5. В 1925 г. одни лишь официальные налоги на нэпманов превышали довоенные налоги на торговцев. Однако власти вводили дополнительные «карательные» налоги на «предметы роскоши», под которыми могло пониматься все что угодно. Трифонов. Очерки истории классовой борьбы. С. 84.

3269

Взяточничество и другие формы коррупции возникли очень рано и оказались устойчивыми: Епихин, Мозохин. ВЧК-ОГПУ в борьбе с коррупцией. С. 312 (ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Пор. 36. Л. 324), 315–317 (ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Пор. 106. Л. 64–64 об.), 334–335 (ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Д. 108. Л. 83), 339 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 187. Л. 16), 482–484 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 4. Пор. 32. Л. 5–6); Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 442–443 (ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1-т. Д. 100 в. Л. 6).

3270

Deutscher, Prophet Unarmed, 202, n1.

3271

Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 69–84; Кошелева. Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 13–26.

3272

Большевик. 1925. № 16. С. 67–70. См. также: Carr, Socialism in One Country, II: 74–7; Deutscher, Prophet Unarmed, 169–70, 247–8; Eastman, Love and Revolution, 442–55, 510–16.

3273

Впоследствии Сталин ссылался на Троцкого: «Всякие разговоры о скрытом или нарушенном „завещании“ [Ленина] представляют собою злостный вымысел и целиком направлены против фактической воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии». Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 175.

3274

Большевик. 1925. № 16. С. 67–70. Заявленный тираж «Большевика» составлял 40 000 экземпляров. Тремя из пяти членов его редколлегии были Каменев, Бухарин и Ярославский.

3275

Валентинов. Новая экономическая политика [1991]. С. 295.

3276

Впоследствии Троцкий утверждал, что его заявление было навязано ему «большинством Политбюро». Бюллетень оппозиции. 19.03.1931 (письмо от 11.09.1928).

3277

Ее осуждающее выступление ставит вопрос о том, не была ли она участницей инцидента с Истменом и не имелось ли у нее связей с Троцким. Шевцов. Лев Троцкий и Макс Истмен. С. 141–163.

3278

Большевик. 1925. № 16. С. 71–73 (Письмо Крупской от 7.07.1925).

3279

Некоторые авторы предполагают, что роль посредника мог сыграть Раковский, в то время как другие указывают на Крупскую, якобы передавшую «Завещание» одному из представителей оппозиции, который отправлялся за рубеж в связи с конференцией по международным долгам и передал его в Париже французскому левому коммунисту Борису Суварину. McNeal, Bride of the Revolution, 258; Trotsky, The Real Situation in Russia, 320–3.

3280

Кроме того, Фрунзе освободил от призыва множество категорий населения и одобрил опыт Первой мировой войны по формированию национальных частей. Берхин. Военная реформа. С. 116–145; Erickson, Soviet High Command [2001], 164–213; Von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship; Von Hagen, «The levee en masse», 159–88. Значительная часть вопросов, связанных с реформой, была рассмотрена на закрытом заседании X съезда партии в марте 1921 г. Сергей Гусев и Михаил Фрунзе призывали к реорганизации Красной армии в соответствии с новой стратегией «национальной оборонительной войны», в то время как Троцкий требовал такой Красной армии, которая бы отвечала стратегии «экспорта революции». Симонов. Военно- промышленный комплекс СССР. С. 22.

3281

Соколов. От военпрома к ВПК. С. 39–42 (ссылка на: РГАЭ. Ф. 2097. Оп. 1. Д. 64. Л. 8–24: доклад от 2.03.1924).

3282

Кавтарадзе. Военные специалисты. С. 174. По состоянию на 1 января 1921 г. царские офицеры составляли до 34 % командиров Красной армии всех уровней, которых в целом насчитывалось около 12 000. В 1921 г. Особый отдел в стремлении выявить тех, кто во время гражданской войны служил в каких-либо из белых или национальных армий, организовал в Красной армии всеобщий опрос, получив около 400 000 ответов в виде анкеты из 15 вопросов. Зданович. Органы государственной безопасности. С. 337 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 670. Л. 216–216 об.)

3283

Кавтарадзе. Военные специалисты. С. 174; Зданович. Органы государственной безопасности. С. 342 (ссылка на: Архив УФСБ по Омской области. Ф. 39. Оп. 3. Д. 4. Л. 77), 269 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 674. Л. 5); Антонов-Овсеенко. Строительство Красной армии. С. 31.

3284

Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 2. С. 92–93.

3285

Зданович. Органы государственной безопасности. С. 102 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 773. Л. 2 (А. Снесарев)). Советская внешняя разведка сумела завербовать агентов или представителей в 27 странах. Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 283; Капчинский. Госбезопасность изнутри. С. 115 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 130. Оп. 5. Д. 89. Л. 565–566), 117 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 227. Л. 57). Во время революции и гражданской войны Россию покинуло до 2 млн человек, и до 1,2 млн по-прежнему находилось за границей. Огромное число людей, не порвавших связей с новообретенными родственниками «за границей», нередко на бывших землях империи, вело с ними переписку, которая сделалась объектом систематической перлюстрации. В жерновах революции; РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 331. Л. 1–2: 30.03.1924.

3286

Существуют две не слишком противоречащие друг другу версии событий, связанных с операцией «Трест». Согласно некоторым источникам, созданием подпольного антисоветского братства первоначально занималась польская разведка: весной 1920 г. Виктор Кияковский-Стецкевич (г. р. 1889), член подпольной Польской военной организации, якобы получил задание пробраться в Советскую Россию с целью организовать разведывательную сеть в Петрограде, но был арестован и, по некоторым версиям, согласился на сотрудничество. (Впоследствии, когда его бросила жена, он в отчаянии пытался покончить с собой и ушел из контрразведки. В 1932 г. он был переведен во внешнюю разведку и получил назначение в Монголию, где погиб во время восстания.) Как утверждают другие источники, в центре событий стоял Александр Якушев, служащий наркомата путей сообщения и убежденный монархист, чье имя, судя по всему, всплыло в перехваченной почте. Вместо того чтобы схватить его немногочисленных сообщников, ГПУ убедило его пойти на сотрудничество и создало «Монархическую организацию Центральной России», носившую кодовое название «Трест». См.: Войцеховский. Трест.

3287

Флейшман. В тисках провокации; Гиленсен. В поединке с польской «двуйкой» победили советские «монархисты». С. 75; Гаспарян. Операция «Трест»; Серегин. Высший монархический совет и операция «Трест». С. 67–72; Pares, My Russian Memoirs, 595.

3288

Минаков. Советская военная элита. С. 58 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5853. Оп. 1. Д. 1–24: секретный аналитический документ, составленный берлинскими эмигрантами, 15.02.1922). Генерал фон Лампе, представитель Врангеля в Берлине, в своем личном дневнике называл Тухачевского «революционным Бонапартом». Зданович. Органы государственной безопасности. С. 280–281 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 422).

3289

Главковерх Тухачевский, в: Руль. 10.1922 (автор статьи князь Ф. Касаткин- Ростовский, писавший под псевдонимом Антар); Минаков. Советская военная элита. С. 60–62.

3290

Изданием журнала руководили Б. Бортновский и Г. Теодори, хотя его редактором значился М. И. Тмонов (впоследствии — А. К. Кельчевский, а после него — В. Колоссовский). Теодори пытался объяснить поражение Тухачевского под Варшавой, указывая, что его фланг был открыт вследствие того, что вторая советская армия так и не пришла ему на подмогу (что представляло собой неявную критику в адрес Сталина); то же самое Теодори утверждал и в советской печати. См. также записку такого сведущего человека, как Н. Корженевский, в бывшем Пражском архиве: Иоффе. «Трест»: легенды и факты.

3291

Во время маневров в Западном военном округе у Особого отдела возникли подозрения в том, что Тухачевский, горевший желанием отмстить Польше за поражение, способен самочинно начать войну: летом 1923 г. все его приказы и шаги неожиданно стали предметом тщательного изучения. После окончания маневров, 29 сентября 1923 г., Дзержинский, одержимый всем, что имело отношение к Польше, приказал, чтобы Особый отдел центрального ОГПУ провел еще более тщательное расследование в отношении Тухачевского. Ознакомившись с его результатами, Дзержинский в январе 1924 г. направил Вячеславу Менжинскому требование о немедленном принятии мер. «Нельзя пассивно ждать, пока „Смоленск [то есть штаб Западного фронта] пожелает продиктовать свою волю Кремлю“». Зданович. Органы государственной безопасности. С. 285–287 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 882. Л. 829; Оп. 2. Д. 27. Л. 1; Д. Р-9000. Т. 24. Л. 165). На VII Белорусском съезде Советов, состоявшемся в 1925 г. в Минске, Тухачевский потребовал, чтобы белорусское правительство «поставило в порядок своего дня вопрос о войне» (с Польшей). VII Всебелорусский съезд Советов. С. 231.

3292

8 октября (в четверг) врачи решили, что ему нужна операция; внутреннее кровотечение пугало Фрунзе, но он все равно не соглашался. Сталин отправил к Фрунзе Микояна, чтобы тот уговорил его на операцию, а затем явился к нему сам. Фрунзе писал жене Софье в Ялту: «Я все еще в больнице. В субботу [10.10.1925] будет новый консилиум. Боюсь, как бы не отказали в операции». Кононенко. Кто убил Михаила Фрунзе (ссылка на: РГВА. Ф. 32392. Д. 142. Л. 3–5).

3293

В искаженном виде это письмо приводится у Волкогонова: Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 127–128. Его полный текст воспроизведен в: Кононенко. Кто убил Михаила Фрунзе.

3294

Правда. 29.10, 31.10.1925; Правда. 1.11.1925 (о вскрытии, которое производил А. И. Абрикосов и под результатами которого подписалась вся медицинская бригада).

3295

Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 100–2; Бажанов. Воспоминания [1990]. С. 141; Гамбург. Так это было. С. 181–182.

3296

Правда. 3.11.1925.

3297

Одна из версий убийства Фрунзе, услышанная от сторонника Троцкого писателем Борисом Пильняком, вскоре нашла отражение в его новелле «Повесть непогашенной луны», опубликованной в журнале «Новый мир»; цензура конфисковала весь тираж этого номера журнала. Ulam, Stalin, 260–1; Carr, Socialism in One Country, II: 123–4. Товарищи Фрунзе потребовали специального расследования под эгидой Общества старых большевиков. Нарком здравоохранения Николай Семашко засвидетельствовал, что в медицинской комиссии Центрального комитета не было специалистов по язвам и что перед вынесением вердикта этой комиссией у профессора Розанова состоялся разговор со Сталиным и Зиновьевым. Возможно, это было все, что удалось установить комиссии. Medvedev, Let History Judge, 156–8. Впоследствии Сталина обвиняли и в организации убийства Эфраима Склянского, бывшего первого заместителя Троцкого в военном наркомате, в августе 1925 г. утонувшего в озере в штате Нью-Йорк, в 350 милях к северу от Манхэттена, во время визита к Исаю Хургину, главе Советско-Американской торговой компании (Амторга). Оба они в ожидании поезда в Нью-Йорк катались в каноэ, когда внезапно налетевший порыв ветра опрокинул их крохотное суденышко. Ни один из них не был особенно хорошим пловцом, а эскорт, сопровождавший их на лодках, оказался слишком далеко (или был слишком пьян), чтобы успеть спасти их. Хургину было 38 лет, Склянскому — 33. Л. Троцкий. Склянский погиб, в: Правда. 29.08.1925; New York Times, 30.08.1925; Time, 14.09.1925; Правда. 22.09.1925. Бажанов поддерживает обвинения в адрес Сталина; этот инцидент произошел уже тогда, когда он не работал на Сталина. Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 65–6. Потеря Хургина была тяжелым ударом. Литвинов в конце 1925 г. писал Сталину, требуя назначения «авторитетного товарища, который способен сразу же взять на себя руководство политической работой, встречаться с официальными представителями американского правительства для неофициальных переговоров, делать авансы, реагировать на аналогичные авансы с другой стороны, и т. д.». Гайдук. Советско- американские отношения (ссылка на: РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Д. 2040. Л. 144–145) [цит. в обратном переводе с англ.]. Место Хургина временно занял его заместитель Петр Зив. Вскоре после этого во главе Амторга был поставлен Саул Брон.

3298

Залкинд. О заболеваниях партактива. В ноябре 1925 г. смертельно заболел Леонид Красин; анализ крови выявил у него острую анемию. Александр Богданов, проводивший эксперименты с переливаниями крови, рекомендовал такую процедуру Красину; тот сам ознакомился с результатами исследований, дал согласие и, казалось, вернулся к жизни — начались разговоры о чудодейственном средстве и Богданова якобы вызвал к себе Сталин. Визит Богданова к Сталину (в конце декабря 1925 г.) отражен в дневнике Богданова, но не был зафиксирован в журнале посетителей Сталина; о чем они говорили, неизвестно. Богданов умер в 1928 г. в ходе неудачного эксперимента: для очередного переливания он взял кровь у студента, больного малярией и туберкулезом; возможно, группа его крови была несовместима с группой крови Богданова. Krementsov, A Martian Stranded, 61 (ссылка на: ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 42. Д. 590). Залкинд умер в 1936 г. от сердечного приступа по пути домой; ему было 48 лет.

3299

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 704. Л. 27.

3300

См.: Адибеков. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б): повестки дня заседаний. Т. 1. С. 421; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 533. Л. 10; Krementsov, A Martian Stranded, 66 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 701. Л. 73–95); Известия. 28.02.1926. С. 5. Этими врачами из Германии были Фридрих Краузе и Отфрид Фёрстер.

3301

Тепляников. Вникая во все. С. 169–170. Орджоникидзе был назначен членом Реввоенсовета Республики.

3302

Военные архивы России. Вып. 1. С. 406.

3303

Правда. 7.11.1925.

3304

Тухачевский писал (31.01.1926): «Я уже докладывал Вам словесно, что Штаб РККА работает в таких ненормальных условиях, которые делают невозможной продуктивную работу, а также не позволяют Штабу РККА нести ту ответственность, которая на него возлагается положением». Минаков. Сталин и его маршал. С. 356–357.

3305

Samuelson, Soviet Defense Industry Planning, 41.

3306

Merridale, Moscow Politics, 260. Каменев предлагал увеличить зарплату рабочим на 20 %, хотя как председатель Совета труда и обороны (исполнительного органа, работавшего параллельно с правительством) он должен был знать, что для этого нет средств. Кроме того, он предлагал, чтобы рабочие получали долю прибылей предприятий (притом, что почти все предприятия работали в убыток). Московские большевики. С. 128–129 (ссылка на: МПА. Ф. 3. Оп. 6. Д. 28. Л. 45; XIV Московская губпартконференция: бюллетень № 1. С. 133).

3307

Carr, Socialism in One Country, II: 66. Интриги вылились в несколько «частных заседаний» членов этих органов: Дмитренко. Борьба КПСС за единство своих рядов. С. 211.

3308

Политический дневник. С. 238–241; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 309–312 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 28. Л. 1–8); Кун. Бухарин. С. 159–161.

3309

Blobaum, Feliks Dzierzynski, 231. О защите Дзержинским ОГПУ, особенно от Бухарина, см.: Koenker, Revelations, 18–9 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 345. Л. 1–1 об., 2–2 об.); Квашонкин. Большевистское руководство. С. 297–298, 302–306. Функционеры от экономики считали Дзержинского «правым» большевиком: Валентинов. Новая экономическая политика. С. 23, 102–106; Измозик. Глаза и уши режима. С. 131.

3310

Хелемский. Совещание в Совнаркоме о госаппарате [1923 г.]. С. 113–114, 118; РГАЭ. Ф. 3429. Оп. 6. Д. 86. Л. 12–31: 1923.

3311

По состоянию на 1925 г. в стране насчитывалось не менее 1,85 млн функционеров-служащих. Гимпельсон. НЭП. С. 386 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 171. Дело не указано. Л. 14–15). Если до революции в госаппарате насчитывалось 600 конкретных должностей, то теперь их было более 2000. Техника управления. 1925. № 1. С. 23–24.

3312

Даже «по воскресеньям, будучи на даче за городом, вместо отдыха он сидел над бумагами, проверял предоставляемые ему отделами ВСНХ таблицы данных, подсчитывая целые столбцы цифр», — вспоминала его жена Софья Мушкат. Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 174.

3313

9 января 1924 г. Дзержинский писал Сталину: «Т. Сталину. Лично. Партдискуссия выявила, что во вверенных мне Ц. К. учреждениях в партийно-политическом отношении неблагополучно в высшей степени — как в О.Г.П.У., так и в НКПС [Народном комиссариате путей сообщения]. Меня беспокоит такое состояние тем более, что я настолько занят советской работой, что лично сам не могу уделять партийной работе у себя время достаточное для преодоления зла и даже для своевременного выявления его». Дзержинский потребовал для себя двух секретарей (Сталин подчеркнул эти слова в тексте письма) — одного в ГПУ и другого в НКПС, — чтобы те занимались там партийными делами, а также других помощников. Сталин дал согласие на это требование: он получал возможность внедрить в эти ведомства своих людей. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 28–29.

3314

РГАСПИ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 527. Л. 1 [цит. в обратном переводе с англ.].

3315

Хромов. По страницам. С. 92 (без ссылки на источник); Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 277.

3316

Лубянка. Сталин и ВЧК. С. 108 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 35. Л. 43).

3317

Правда. 10.12.1925 (речь Бухарина); Рабочая Москва. 13.12.1925 (речь Каменева); Правда. 20.12.1925 (ответ московской партийной конференции ленинградцам); Новая оппозиция (Л., 1926) (брошюра ленинградцев, опровергавшая обвинения пункт за пунктом). Московский партийный комитет опубликовал ответ ленинградцам с защитой нэпа и теории о социализме в одной стране, в «Правде» за 20.12.1925. Carr, Socialism in One Country, II: 133–43; Merridale, Moscow Politics. Карр дает пренебрежительную оценку «Новой оппозиции», ошибочно приписывая ее вождям чисто личные и карьеристские мотивы.

3318

Социалистический вестник. 1926. № 17–18. С. 5.

3319

Brovkin, Russia After Lenin, 156 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 16. Д. 533. Л. 199).

3320

Коммунист. 1989. № 8. С. 82–84. Еще раньше, 6 декабря 1925 г., он написал адресованную Сталину записку о государственном аппарате, душащем всякую инициативу, но не отправил ее. Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 278.

3321

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 278. Сразу же после смерти Ленина ходили слухи о том, что правительство возглавит Дзержинский (по-видимому, эти слухи порождались страхом: Дзержинского считали бессердечным человеком). Великанова. Ленин в массовом сознании. С. 182.

3322

XIV съезд ВКП(б). С. 99–130.

3323

Там же. С. 130–153. Как и Бухарин, Сталин прибегал к уже сложившимся штампам для пренебрежительной оценки Зиновьева: «истерика, а не политика». Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 378. «Когда есть большинство у Зиновьева, он — за железную дисциплину, за подчинение, — отмечал Микоян. — Когда нет у него этого большинства… он — против [дисциплины]». Там же. С. 186.

3324

Там же. С. 158–166. Сталин не согласился с со словами Крупской, объявлявшей нэп капитализмом, и вежливо добавлял: «да простит она мне». Однако чуть погодя он высказывался уже более едко: «А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища?». Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 364–365, 383–384. Крупская официально вышла из оппозиции лишь в декабре 1927 г. на XV съезде. Ее никто не заставлял выступать с публичным отречением и не брал под арест. В 1927 г. она всего лишь выступила с речью о том, что в 1925 г. было необходимо проверить, «достаточно ли социалистич- но наше строительство», а теперь, когда выяснилось, что это именно так, ей больше не нужно было состоять в оппозиции. По сути, она перестала считать себя членом оппозиции годом ранее. Правда. 5.11.1927.

3325

Молотов в ходе съезда отмечал склонность Каменева к «дискуссионным выступлениям», как будто бы он всегда был готов отступить уже в тот момент, когда только начинал. XIV съезд ВКП(б). С. 484–485. О том, что Каменев производил впечатление «мягкотелого» человека, см. также: Суханов. Записки. Т. 2. С. 243–245.

3326

XIV съезд ВКП(б). С. 96, 246. Ленинский сборник. Т. 5. С. 8–11.

3327

XIV съезд ВКП(б). С. 273–275; Daniels, Documentary History of Communism [1984], I: 183–6.

3328

Там же. С. 289–292.

3329

Генис. Г. Я. Сокольников. С. 80 (ссылка на неопубликованную на тот момент автобиографию Г. И. Серебряковой); Г. Серебрякова. Из воспоминаний, в: Анфертьев. Смерч. С. 230–249 (на с. 241).

3330

XIV съезд ВКП(б). С. 327–335.

3331

Чигир. Григорий Яковлевич Сокольников. С. 119–132 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 13. Л. 76–117, особенно Л. 111–112, 114–115) [цит. в обратном переводе с англ.]. Из официальной стенограммы вычеркнуты все предложения, расцененные как подрывающие авторитет Сталина, а текст выступления Сокольникова был отредактирован так, чтобы увеличить дистанцию между ним и Сталиным: в уста Сокольникову вкладывались отдельные слова и целые фразы. Рыков высмеивал оппозицию за наблюдавшиеся в ее рядах разногласия: если Крупская поддерживала Зиновьева от имени бедноты, то Сокольников поддерживал оппозицию «справа» (выступая за углубление рыночных отношений). Carr, Socialism in One Country, II: 156.

3332

XIV съезд ВКП(б). С. 397.

3333

Там же. С. 455–456.

3334

Там же. С. 508.

3335

Там же. С. 601.

3336

Там же. С. 570, 600–601.

3337

Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 262; Carr, Socialism in One Country, III: 491; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, III/i: 3–5.

3338

David Woodruff, «The Politburo on Gold, Industrialization, and the International Economy, 1925–1926», in Gregory and Naimark, Lost Politburo Transcripts, 214–5.

3339

Кузьмин. Исторический опыт советской индустриализации. С. 28–29. Сталин отмахнулся от слов Сокольникова о «государственном капитализме», напоминая о находившихся в руках государства железных дорогах, внешней торговле и банках. «Может быть, наш советский аппарат тоже представляет капитализм, а не государство пролетарского типа, созданное Лениным?» — с насмешкой сказал Сталин. РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 13. Л. 82; Ф. 558. Оп. 3. Д. 33; XIV съезд. С. 14.

3340

Resolutions and Decisions of the Communist Party, II: 258–60.

3341

Правда. 29.12.1925; XIV съезд ВКП(б). С. 504–505. В опубликованной стенограмме речь Сталина была сделана намного более острой: РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 13. Л. 60; Ф. 558. Оп. 3. Д. 33; XIV съезд. С. 8. При переиздании речи из нее были выброшены слова о крови Бухарина: Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 363–391 (на с. 379–380).

3342

XIV съезд ВКП(б). С. 710–711.

3343

Harris, «Stalin as General Secretary: The Appointment Process and the Nature of Stalin’s Power».

3344

Mawdsley and White, Soviet Elite, 36–9.

3345

Trotsky, My Life, 521–2. Серебряков говорил на XIV съезде, что «Зиновьев предложил союз с тов. Троцким», который, «впрочем, категорически отверг блок». Присутствовавший при этом Троцкий не делал попыток опровергнуть это заявление. XIV съезд ВКП(б). С. 455–456.

3346

Сталин якобы лично обращался по этому поводу к Леониду Серебрякову. Когда же Серебряков ответил, что у них нет фракции — ведь фракции запрещены, — Сталин якобы сказал: «Леонид, я тебя позвал для серьезного разговора. Ты передай своему „старику“ о моем предложении» (то есть Троцкому). Цакунов. В лабиринте. С. 169 (ссылка на разговор с И. Врачевым, который жил в одном доме с Серебряковым).

3347

Dewey, The Case of Leon Trotsky, 322–3; Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 273; Deutscher, Prophet Unarmed, 248–9.

3348

В. Л. Генис. Упрямый нарком с Ильинки, в: Сокольников. Новая финансовая политика. С. 5–38 (на с. 23); Генис. Г. Я. Сокольников. С. 80 (ссылка на неопубликованную на тот момент автобиографию Г. И. Серебряковой); Г. Серебрякова. Из воспоминаний, в: Анфертьев. Смерч. С. 230–249 (на с. 241).

3349

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 680. См. также: XIV съезд. С. 323–336 (особенно с. 335–336).

3350

Возможно, Сталин подумывал о том, чтобы назначить Каменева наркомом земледелия. На одном из заседаний политбюро Зиновьев передал Каменеву записку: «Тебе надо сказать (кроме всего прочего) если Сокольн.[иков] не может быть наркомом фином [финансов], то я [то есть Каменев] тем более не могу быть Наркомземом [наркомом земледелия]». В этой записке также содержится намек на необходимость привлечь на их сторону Троцкого. Но Зиновьев сохранял пессимизм, исходя из того, что Троцкий промолчал, когда Москва насильственно заменила редактора «Ленинградской правды». Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 138 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 210. Л. 101–229; Ф. 323. Оп. 2. Д. 29. Л. 59–60, 73).

3351

Речь идет о заводе «Красный треугольник». — Прим. науч. ред.

3352

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 318 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 25. Д. 118. Л. 2–3).

3353

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 143–144 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 540. Л. 37–38 об). О поведении Молотова на этих собраниях см. также: Григоров. Повороты судьбы и произвол. С. 413–419; Ленинградская правда. 22.01.1926.

3354

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 319 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2756. Л. 1), 323–4 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 25. Д. 120. Л. 1–2).

3355

Григоров. Повороты судьбы и произвол. С. 420. Киров был официально утвержден в должности нового партийного босса на Ленинградской губернской партийной конференции, на которой присутствовал и Дзержинский, в феврале 1926 г. Ленинградская правда. 12.02.1926. Второй секретарь ленинградской парторганизации, Николай Шверник (г. р. 1888), бывший рабочий телефонного завода, не мог сравняться с Кировым по своим способностям. Вскоре Сталин вернул Шверника в центральный партаппарат.

3356

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 150 (без ссылки на источник).

3357

Леонид Серебряков 27 марта 1926 г. писал Сталину, выказывая согласие с его предложением наладить более нормальные рабочие условия в ЦК, но выражая удивление тем, почему в печати продолжалось неустанное шельмование оппозиции 1923 г. «…никто не может верить, что это делается без ведома и секретариата ЦК, — писал Серебряков. — Я говорил с Троцким, Пятаковым и Радеком. Они выразили полную готовность продолжать разговор, который у Бухарина и у Вас был с т. Троцким и у Вас со мною». Квашонкин. Большевистское руководство. С. 324–325 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1/С. Д. 171. Л. 1). Троцкий в письме Серебрякову (от 2.04.1926) выражал удивление тем, что Сталин желает идти «кружным путем» (через Серебрякова) для дальнейших дискуссий после того, как уже говорил с ним (Троцким) напрямую. Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1. С. 188.

3358

Trotsky, Stalin, 417; Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 265–266. См. также: Fischer, Stalin and German Communism, 547–8 (ссылка на беседу с Зиновьевым).

3359

Серж. От революции к тоталитаризму. С. 258; Deutscher, Prophet Armed, 267.

3360

Чем был болен Троцкий, неясно, но по совету врача у него были удалены гланды. Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 266–268. Троцкий находился в частной клинике до тех пор, пока германская полиция не сообщила ему о том, что белые эмигранты замышляют покушение на его жизнь, после чего Троцкий переселился в советское посольство (послом в Берлине в почетной ссылке находился его сторонник Крестинский). Deutscher, Prophet Unarmed, 265–6.

3361

Бюллетень оппозиции. 1937. № 54–55. С. 11 (слова Сергея Мрачковского).

3362

Хотя об этом эпизоде нам известно только со слов Чагина, он выглядит правдоподобным. Чагин добавляет: «Неожиданность этого заявления настолько поразила меня, что оно почти дословно сохранилось в моей памяти». АПРФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 493. Л. 1–2 (письмо Чагина Хрущеву, 14.03.1956), Hoover Institution Archives, Volkogonov papers, container 23 [цит. в обратном переводе с англ.]. В квартире Кирова также присутствовали Н. П. Комаров, Н. К. Антипов и И. П. Жуков. Чагин (1898–1967) служил при Кирове в Азербайджане вторым секретарем партии.

3363

Захаров. Военные аспекты (РГВА. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 78. Л. 67–76); Akhtamzian, «Soviet-German Military Cooperation», 100.

3364

Ахтамзян. Военное сотрудничество. С. 12.

3365

Цит. по: Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 76.

3366

Korbel, Poland Between East and West; Dyck, «German-Soviet Relations», 81 (ссылка на Архив германского министерства иностранных дел, K281/K097454–60: меморандум Дирксена, 19.09.1927).

3367

Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 13, 68–72; Kennan, Russia and the West, 208–23; Carr, Socialism in One Country, III: 438–9.

3368

«С момента моего назначения на эту должность я постоянно стремился посредством тесных взаимоотношений с Советской Россией создать противовес Западу с тем, чтобы не находиться в зависимости — для меня отвратительно само это выражение — от милости или немилости держав Антанты, — писал президенту Гинденбургу после заключения апрельского договора немецкий посол фон Брокдорф-Ранцау. — Наши отношения с Советской Россией <…> всегда будут в известной степени основываться на блефе, то есть они будут полезны для создания у наших так называемых бывших врагов впечатления большей близости с Россией, чем та, что существует в реальности». Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, III/i: 36 (ссылка на: Brockdorff-Rantzau Nachlass, 9101/24038–224046).

3369

Moggridge, The Return to Gold, 45–6.

3370

McIlroy, Industrial Politics; Robertson, «A Narrative of the General Strike of 1926».

3371

В тот же день Сталин известил о забастовке британских шахтеров Рыкова и Бухарина, интересуясь их мнением. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 34. Л. 68.

3372

Адибеков. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 117–120, 123–127.

3373

Г. Зиновьев. Великие события в Англии, в: Правда. 5.05.1926; Carr, Socialism in One Country, III: 494. Зиновьев уже публично объявил Англию вместо Германии главным кандидатом на пролетарскую революцию в развитой Европе.

3374

Rothschild, Pilsudski’s Coup d’Etat, 20–1; Rothschild, East Central Europe Between the World Wars, 46, 54–5.

3375

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 329–330 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 390. Л. 3–4). Дзержинский писал Ягоде о том, что Польша готова начать войну с целью захвата Украины и Белоруссии. РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364. Л. 55.

3376

Rothschild, Pilsudski’s Coup d’Etat, 47–64, 360–1 (ссылка на: Kurjer Poranny, 27.05.1926).

3377

Wandycz, Twilight of French Eastern Alliances, 48. Вместе с тем британские должностные лица поощряли попытки немцев вернуть себе Данциг и Польский коридор, предлагая, чтобы в компенсацию за это Польша получила часть независимой Литвы или всю ее. Von Riekhoff, German- Polish Relations, 248–55.

3378

Карл Радек подробно анализировал в «Правде» разногласия в польской армии и обществе, высмеивая Пилсудского («последний могиканин польского национализма»), но оказавшись не в состоянии отрицать его триумфа. Правда. 15.05, 18.05, 22.05, 2.06.1926.

3379

Правда. 16.05.1926; Korbel, Poland Between East and West, 205.

3380

Wandycz, August Zaleski, 35.

3381

Livezeanu, Cultural Politics in Greater Romania.

3382

Документы внешней политики. Т. 8. С. 72–76; Lensen, Japanese Recognition of the USSR.

3383

Аносов. Корейцы в Уссурийском крае. С. 7–8; Брянский. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 7. С. 8.

3384

Gelb, «The Far-Eastern Koreans»; Martin, «The Origins of Soviet Ethnic Cleansing», 835 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 141. Л. 144).

3385

Яжборовская, Папсаданова. Россия и Польша. С. 83.

3386

«Самый мощный источник имеющихся у господствующего этноса подозрений в отношении мобилизованной диаспоры — существование ее „отечества“ за пределами территории, контролируемой господствующей элитой», — отмечал один исследователь, добавляя, что «подозрения господствующей этнической элиты в большинстве случаев оказываются самоисполняющимися». Armstrong, «Mobilized and Proletarian Diasporas», 400–2.

3387

Medvedev, Let History Judge, 111–2.

3388

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 184; Троцкий. Преданная революция [1937]. С. 25–27.

3389

Медведев. К суду истории. С. 54–55 (Игорь Сац, главный помощник Луначарского).

3390

Как выразился один исследователь, «одним из факторов, в итоге обеспечивших Сталину успех, была его способность выстраивать такой образ своих взаимоотношений с Лениным, который делал его более привлекательным в глазах рядовых партийцев по сравнению с его оппонентами». Gill, «Political Myth and Stalin’s Quest for Authority in the Party», 99.

3391

Две беседы с Л. М. Кагановичем. С. 114. См. также: Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 114–7, 122.

3392

Чернявский. Самоотвод. С. 68–69 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 335. Л. 4–8: экземпляр стенограммы, отправленный для сверки Рыкову). См. также: Мурин. Еще раз об отставках И. Сталина. С. 72–73.

3393

Именно в этой комнате Надя и покончила с собой в 1932 г. Потешный дворец сохранился: окно бывшей комнаты Нади можно увидеть от театрального киоска у Кремлевского дворца съездов, если посмотреть направо.

3394

О первых квартирах Сталина в Кремле: Микоян. Так было. С. 351.

3395

С ноября 1921 г. по февраль 1922 г. Ленин три раза писал в кремлевские инстанции, требуя решить вопрос о новой квартире для Сталина. Ленин. ПСС. Т. 54. С. 44; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 5. С. 622–623; Штурман. Мертвые хватают живых. С. 23; Alliluyeva, Twenty Letters, 108. Беленький был арестован левыми эсерами в 1918 г. вместе с Дзержинским. С 1919 по 1924 гг. он был начальником охраны Ленина, а с 1921 по январь 1928 г. также отвечал за охрану всего руководства. По приказу Сталина Беленький был арестован в 1938 г. и расстрелян в 1940 г.

3396

«…т. Сталин живой человек, не музейная редкость и не хочет сам жить в музее, отказывается от помещения, которое ему навязывают, как в прошлом году отказался т. Зиновьев от этого же помещения, — писала Седова Ленину. — Тов. Сталин хотел бы занять квартиру, в к[ото]рой сейчас помещаются Флаксерман и Мальков». Сахаров. Политическое завещание. С. 150 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1417. Л. 1–1 об.); Ленин. ПСС. Т. 44. С. 162. Как полагал Троцкий, конец этим препирательствам положил Леонид Серебряков, аппаратчик из партийного секретариата (и человек, близкий к Троцкому), предложив Сталину свою квартиру. Троцкий. Портреты революционеров [1991]. С. 54–55. Флигель, в котором до этого жил Сталин, был в итоге снесен после Второй мировой войны, чтобы освободить место для Дворца съездов.

3397

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 753. Л. 3 (12.06.1925).

3398

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 14 (письмо, написанное где-то после 9.09.1927). Артем впоследствии снова стал жить со своей матерью Елизаветой, у которой была комната в московской гостинице «Националь».

3399

Шатуновская. Жизнь в Кремле. С. 188; Бажанов. Воспоминания [1983]. С. 154.

3400

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 154 (АПРФ. Ф. 44. Оп. 1. Д. 1. Л. 417–419).

3401

Аллилуева. Двадцать писем к другу [1967]. С. 98; Alliluyeva, Twenty Letters, 103.

3402

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 177.

3403

Сергеев, Глушик. Беседы о Сталине. С. 19–20.

3404

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 22 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 155. Л. 5, сейчас в РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11: Сталин — Наде, 9.04.1928). См. также: Аллилуев. Хроника одной семьи. С. 179; Аллилуева. Двадцать писем к другу [1967]. С. 124.

3405

Девочка (Галина) родилась 7 февраля 1929 г. После ее смерти в восьмимесячном возрасте ее родители разошлись; Зоя, не разводясь с Яковом, сошлась с милиционером Тимоном Козыревым. Яков получил техническое образование и стал работать электриком. Комсомольская правда. 20.12.2005.

3406

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 34. Л. 21.

3407

Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 103; Письма Сталина Молотову. С. 55. В 1926 г. сочинский район Мацеста превратился в особый «государственный курорт». В то время там насчитывалось шесть общедоступных государственных санаториев на 465 коек и еще 21 санаторий на 1175 коек исключительно для служащих отдельных ведомств.

3408

Микоян. Так было. С. 351–352.

3409

Хромов. По страницам. С. 10 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69. Л. 23–24 об.).

3410

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69. Л. 5 (М. Горбачев) [цит. в обратном переводе с англ.].

3411

Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник.

3412

Medvedev, Let History Judge, 590–1 (ссылка на неопубликованные мемуары К. К. Орджоникидзе).

3413

Trotsky, Where Is Britain Going?

3414

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3266. Л. 1–2.

3415

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, III/i: 18 (ссылка на: DBRFP, series I A, ii [1968], 724–9).

3416

Gorodetsky, «The Soviet Union and Britain’s General Strike of May 1926».

3417

Ватлин. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 1. С. 743–827 (на с. 743, 780: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 686. Л. 146–151, 152–156); Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 152 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 2. Д. 22. Л. 47). См. также инструкции Сталина: Письма Сталина Молотову. С. 55–69.

3418

Заря Востока. 10.06.1926; Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 173–175.

3419

Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 168–172.

3420

Ватлин. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 2. С. 109.

3421

Адибекова, Лацис. В предчувствии перелома. С. 85–86; Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 654–655 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 257. Л. 46–48); Гим- пельсон. НЭП. С. 382, 384.

3422

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 270 [цит. в обратном переводе с англ.]. Еще когда Дзержинский писал ему 5 апреля 1926 г., прося заменить своего первого заместителя, чтобы тот помогал ему руководить экономикой, и сетуя на непрерывно усиливавшиеся разногласия между собой и Пятаковым, Рыков ответил ему, что Пятаков и Троцкий сговорились с Каменевым и Зиновьевым, и что если Пятакова освободить от административного бремени, он получит больше времени для политических заговоров. Неясно, что двигало Рыковым — нежелание искать замену Пятакову или именно эти соображения. Квашонкин. Большевистское руководство. С. 326 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 168. Л. 11).

3423

И далее: «От этих противоречий устал и я». Коммунист. 1989. № 8. С. 87–88; Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 659–660 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 270. Л. 29–30: 3.07.1926). Превращение «красных» в «коричневые» было для него старой песней: еще 9 июля 1924 г. Дзержинский писал Сталину и прочим членам политбюро о том, что, если положение не улучшится, появится диктатор, который похоронит революцию, «какие бы красные перья не были на его костюме». Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 277 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 746. Л. 14, 17).

3424

kremlin-9.rosvesty.ru/news/111/.

3425

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1289. Л. 6, 6 об.

3426

Илизаров. Тайная жизнь. С. 113.

3427

Валединский. Организм Сталина вполне здоровый. С. 68.

3428

Merridale, Moscow Politics, 38. Собрание, о котором идет речь, состоялось 6 июня 1926 г., хотя оно могло быть не единственным.

3429

Серж. От революции к тоталитаризму. С. 267.

3430

Московские большевики. С. 189–190 (ссылка на: МПА. Ф. 69. Оп. 1. Д. 374. Л. 107).

3431

Зданович. Органы государственной безопасности. С. 316–317 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 145. Л. 15: В. Васильев).

3432

Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 100 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 46. Л. 21–22).

3433

Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 115–7; Письма Сталина Молотову. С. 72–75. Кроме того, Сталин предсказывал, что Троцкий снова станет лояльным, и советовал проявить к нему снисходительность. Троцкий вместе с Зиновьевым, Каменевым, Крупской и прочими (всего 13 человек) выступил на пленуме в июне 1926 г. с письменным протестом, но тот не был включен в протокол. Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 116, n. 1.

3434

Квашонкин. Большевистское руководство; Хромов. По страницам. 1–1 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69 Л. 53).

3435

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, III/i: 76–80.

3436

Ф. Э. Дзержинский — председатель. С. 663–664 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364. Л. 57–58, 70); Хромов. По страницам. С. 326 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Дело не указано. Л. 56–56 об.). 18 июля Дзержинский писал Ягоде, спрашивая, что было сделано для укрепления контрразведки, занимающейся Польшей, Белоруссией, Украиной и Румынией: Ф. Э. Дзержинский — председатель. С. 668 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364. Л. 62).

3437

Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 665 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 88. Л. 37).

3438

Шишкин. Власть, политика, экономика. С. 296.

3439

Ф. Э. Дзержинский — председатель. С. 670 (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 4. Д. 30. Л. 50–51); Правда. 1.08.1926; Дзержинский. Избранные произведения. Т. 2. С. 381–392; Дзержинская. В годы великих боев. С. 400–403.

3440

Правда. 22.07.1926; Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 192–193. См. также: Торговопромышленная газета. 1.08.1926.

3441

Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 204. По словам Троцкого, Сталин стремился внушить залу, что это письмо написано больным человеком — его болезнь говорила сама за себя — и что на Ленина оказывали чрезмерное влияние «бабы», под которыми он имел в виду Крупскую, а также, может быть, Фотиеву и Володи- чеву. Там же. С. 253.

3442

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 62, 66–67 (Стенографический отчет Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), 14–23 июня 1926 г.) [цит. в обратном переводе с англ.].

3443

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 105 [цит. в обратном переводе с англ.].

3444

Medvedev, Let History Judge, 85–6.

3445

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 66 [цит. в обратном переводе с англ.].

3446

Сахаров. Политическое завещание. С. 599–601.

3447

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 66 [цит. в обратном переводе с англ.].

3448

Правда. 25.07.1926; КПСС в резолюциях [1970]. Т. 3. С. 332–354.

3449

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69. Л. 89, 102, 105.

3450

Орджоникидзе отказывался: «Я не гожусь для такой работы, так как я необычайно вспыльчив и груб, неграмотен — одним словом, не умею писать <.> Не забывай, что в печати меня упрекали за рукоприкладство» (имелся в виду знаменитый эпизод 1923 г. с пощечиной). Вместо себя он рекомендовал Рудзутака, Кагановича или Андреева. Квашонкин. Большевистское руководство. С. 323–324 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 25. Д. 120. Л. 1–2: 17.03.1926); Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 23–4; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 34. Л. 84, 87; Письма Сталина Молотову. С. 82–86.

3451

Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 23–4. 30 августа 1926 г. Сталин написал Молотову, потребовав, чтобы соответствующий приказ задним числом был переписан; в письме «дорогому Серго» от 9.09.1926 г. Молотов брал ответственность за это на себя и добавлял: «Со своей стороны, надеюсь, что ты не очень надолго останешься на Сев[ерном] Кавказе и переберешься в недалеком будущем в Москву». Письма Сталина Молотову. С. 82–86; Квашонкин. Большевистское руководство. С. 336–337 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 25. Д. 151. Л. 1–3: 9.09.1926).

3452

Sinyavsky, Soviet Civilization, 128 (без ссылки на источник); Поликарпенко. О Феликсе Эдмундовиче Дзержинском; Над гробом Дзержинского, в: Правда. 23.07.1926. С. 1. См. также: Павлов. Чекисты. С. 12. Архивы изрядно пополнились после смерти Дзержинского, после которой было принято решение создать его «личный фонд» по образцу архива Ленина. Личный фонд Дзержинского в партийном архиве (РГАСПИ. Ф. 76) содержит более 5000 дел. Свежеиспеченные сотрудники внешней разведки приносили клятву в день его рождения (11 сентября). Впоследствии 11 сентября стало у всех чекистов днем получки. Леонов. Лихолетье. С. 354. Andrew and Mitrokhin, Mitrokhin Archive, 30.

3453

Andrew and Gordievsky, KGB, 42 (ссылка на интервью с перебежчиком Петром Дерябиным, бывшим охранником). О религиозных аспектах культа Дзержинского см.: Sinyavsky, Soviet Civilization, 125–34.

3454

Fedor, Russia and the Cult of State Security, 11–29; Hingley, The Russian Secret Police, 130. См. также: Микоян. Феликс Дзержинский.

3455

Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 353 (без ссылки на источник). Впоследствии Соболь писала прозу под псевдонимом Ирина Гуро. В прошлом Менжинского пряталась любопытная тайна. Еще в июне-июле 1915 г. он, скрываясь под псевдонимом, нападал на Ленина в русскоязычной газете, издававшейся в Париже («Наше эхо»). «Ленин воображает себя не только единственным наследником российского престола, когда тот освободится, но и единственным наследником Интернационала», — проницательно писал Менжинский, добавляя, что «Ленин. политический иезуит, столько лет перекручивавший марксизм в угоду моменту, что в итоге тот был безнадежно запутан <.> Ленинцы — даже не фракция, а клан партийных цыган с зычными голосами и любовью к бичеванию врагов, возомнивший себя носителем неоспоримого права быть вождями рабочего класса». Вполне возможно, что Сталин благодаря доносу узнал, что автором этой тирады был Менжинский, и хранил ее экземпляр, чтобы иметь власть над Менжинским. Ленин, в: Наше эхо. 19.06.1915. С. 6–7. 15.07.1915. С. 6–7 [цит. в обратном переводе с англ.]. «Наше эхо» выходило с апреля по август 1915 г. Историки нередко неверно цитируют и неверно датируют эту статью: см., например: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 110. В декабре 1927 г. Менжинский стал членом ЦК, но в политбюро его так и не ввели.

3456

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 32 [цит. в обратном переводе с англ.].

3457

Там же. С. 105 [цит. в обратном переводе с англ.].

3458

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 194–196; Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 78. См. письмо Троцкого и его заметки о Марии Ульяновой, которую он называл «старой девой»: Троцкий. Дневники и письма [1990]. С. 76–77.

3459

Ульянова. Об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину. С. 198–199 (РГАСПИ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 398. Л. 1–8).

3460

По словам Троцкого, Крупская в 1926 г. частным образом говорила в дружеском кругу: «Если б Володя был жив, он сидел бы сейчас в тюрьме». Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 219; Троцкий. Портреты революционеров [1984]. С. 56.

3461

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. IV вып. С. 64 [цит. в обратном переводе с англ.]. «Завещание» было издано в специальном бюллетене XV съезда партии, а после смерти Сталина и в новом издании отчета о съезде. XV съезд ВКП(б). Т. 2. С. 1477–1478. В дальнейшем за попытки распространять «Завещание» были арестованы тысячи человек, в том числе в 1929 г. 22-летний московский студент Варлам Шаламов.

3462

Московские большевики. С. 174–175.

3463

Kuusinen, Rings of Destiny, 78. Однако Сталин мог быть нетерпеливым надзирателем. Получив проект резолюции Коминтерна об автономии Эльзаса- Лотарингии — территории, которую Франция вернула себе, отняв ее у Германии по условиям Версальского мира, — Сталин 14 августа 1926 г. сурово писал: «Следовало бы вставить один абзац, говорящий о том, что борьба за автономию должна означать не ослабление связей пролетариев Эльзас-Лотарингии с пролетариями Франции, а, наоборот, укрепление и всемерное усиление этих связей». Кроме того, Сталин критиковал тональность текста, находя его снисходительным, и советовал сократить его с целью исключения повторов. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 755. Л. 114, 118–120.

3464

Pogerelskin, «Kamenev in Rome», 102 (ссылка на: ACDS, Busta, 15 Fasciola: Kameneff, Mussolini: colloquio con Kameneff, 3.02.1927), 103.

3465

На приеме у Сталина. С. 765. Дэвис привез рекомендательные письма от Уильяма Бора, председателя комитета Сената США по иностранным делам. Кроме того, по его просьбе Осинский, посетивший США в 1924–1925 гг., написал письмо Сталину, в котором сообщал, что Дэвис издаст отчет о поезде американской делегации в СССР с целью добиться признания советского государства Соединенными Штатами. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 95–95 об., 96. Дэвис заранее подготовил список вопросов (Л. 89–90).

3466

Davis, «Stalin, New Leader». Русский перевод: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 119–132. Дэвис утверждал, что понимал русский язык Сталина; в качестве переводчика на интервью присутствовал Тивель. Разговор записывался советской стороной. Сталин запретил публикацию русского перевода, утверждая, что тот на девять десятых не соответствует тому, что он говорил, и неискренне добавляя, что беседу никто не записывал. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 139. Дэвис не фигурирует в журнале кремлевских посетителей Сталина; интервью было взято в кабинете на Старой площади. Оказавшись через год в Москве, Дэвис снова пытался попасть к Сталину, но получил отказ. См. также: Harper and Harper, The Russia I Believe In, 234–235; Hollander, Political Pilgrims, 162, 165.

3467

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 148.

3468

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 97–105; Хромов. По страницам. С. 249–257.

3469

И еще о крестьянах: «_мы надеемся, что крестьяне в конце концов соединятся с нами <…> мы создаем такие материальные <…> условия, которые толкают их на нашу сторону. Крестьянин — практический человек. В чем его нужды? Он должен быть снабжен мануфактурными товарами по разумным ценам, ему нужен кредит, он хочет чувствовать, что правительство учитывает его интересы, помогает ему во время голода и хочет работать вместе с ним и для него. Крестьяне понимают, что мы защитили их от бывших помещиков, которые хотели бы взять обратно свою землю. Мы даем им возможность культурной жизни, которую они никогда не имели раньше». По утверждению Дэвиса, он также встречался с матерью Сталина в 1927 г. в Тифлисе.

3470

Nolan, Visions of Modernity.

3471

Henry Ford, «Mass Production», Encyclopedia Britannica (13th ed.), XV: 38–41.

3472

На приеме у Сталина. С. 759~7б6. Иван Ксенофонтов, бывший начальник управления делами партии, 23 марта 1926 г. умер в 42-летнем возрасте от рака желудка.

3473

Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 119–20; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 34. Л. 98–101.

3474

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 70. Л. 20.

3475

Об единстве партии, в: Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 2. С. 77–82 (на с. 79–80).

3476

Trotsky, Stalin School of Falsification, 89–90 (письмо Троцкого в ЦК от 22.11.1927).

3477

9 октября 1926 г. 13 членов «актива» Объединенной оппозиции собрались на квартире одного из них, Ивана Бакаева, в Сокольническом районе Москвы, чтобы выработать текст об отказе от оппозиционной деятельности. Московские большевики. С. 205 (ссылка на: МПА. Ф. 85. Оп. 1. Д. 318. Л. 228).

3478

Правда. 17.10.1926.

3479

В 1956 г. Истмен писал Исааку Дойчеру, что он получил полный текст «Завещания» от Крупской, передавшей его через эмиссара, который привез его Борису Суварину в Париж. Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, II: 16, n2.

3480

Мурин. Еще раз об отставках И. Сталина. С. 72–73 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 126. Л. 69: неверно датировано 1924 годом).

3481

Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 233.

3482

Правда. 24.10.1926; КПСС в резолюциях. Т. 3. С. 360–361.

3483

XV конференция ВКП(б). С. 531–533. См. также: Троцкий. Коммунистический интернационал после Ленина. С. 109–110.

3484

XV конференция ВКП(б). С. 564, 566 [цит. в обратном переводе с англ.].

3485

О социал-демократическом уклоне в нашей партии, в: Правда. 5–6.11.1926; Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 234–297 (на с. 276).

3486

Serge, La vie et la mort, 180–1 (ссылка на воспоминания жены Троцкого Натальи Седовой, ошибочно относящей этот инцидент к 1927 г.); Deutscher, Prophet Unarmed, 296–7; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, II: 16–17. См. также: РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 2. Д. 98. Л. 304.

3487

XV конференция ВКП(б). С. 535 [цит. в обратном переводе с англ.].

3488

Там же. С. 578.

3489

Там же. С. 599, 601 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Deutscher, Prophet Unarmed, 305; Cohen, Bukharin, 240.

3490

Правда. 12.11.1926; Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 298–356.

3491

Simonov, «Strengthen the Defense of the Land of Soviet’», 1357.

3492

Голубев. Если мир обрушится на нашу Республику. С. 98–104; Samuelson, Soviet Defence Industry Planning, 40–4.

3493

O’Connor, Diplomacy and Revolution, 131–2.

3494

Голубев. Если мир обрушится на нашу Республику. С. 98–104.

3495

Кен, Рупасов. Политбюро ЦК ВКП(б). С. 484–485, 491, 497.

3496

Wandycz, Twilight of French Eastern Alliances, 50.

3497

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 305: Заковский — Менжинскому, 31.01.1927.

3498

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 318 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 32. Л. 16, 19).

3499

Neilson, Britain, Soviet Russia and the Collapse, 52–3.

3500

Melville, Russian Face of Germany.

3501

Правда. 16.12.1926; Fischer, Stalin and German Communism, 529–36.

3502

Neilson, Britain, Soviet Russia and the Collapse, 53 (ссылка на: FO 371/11787/N5670/387/38: меморандум Дж. Д. Грегори).

3503

Samuelson, Plans for Stalin’s War Machine, 36 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 128. Л. 24: 29.01.1927).

3504

Дьяков, Бушуева. Фашистский меч ковался в СССР. С. 80 (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 128. Л. 26: Ян Берзин — Ворошилову, 29.01.1927); Дурачинский, Сахаров. Советско- польские отношения. С. 63.

3505

В тот период в СССР экономический год отличался от календарного. Здесь имеется в виду период с 1 октября 1926 по 30 сентября 1927 гг. — Прим. науч. ред.

3506

Davies, review of David Stone (ссылка на: Вестник финансов. 1927. № 8. С. 140–141).

3507

Erickson, Soviet High Command [2001], 301–4.

3508

Stone, Hammer and Rifle, 22.

3509

Erickson, Soviet High Command [2001], 288.

3510

Кудряшов. Красная армия. С. 139–141 (ссылка на: АПРФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 257. Л. 30–31); Соколов. От военпрома к ВПК. С. 62–63 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 16. Д. 3. Л. 355); Кен. Мобилизационное планирование. С. 21.

3511

Мурин. Еще раз об отставках И. Сталина. С. 73 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 131. Л. 64–65).

3512

Кошелева. Письма И. В. Сталина. С. 96.

3513

Правда. 9.01.1927.

3514

Правда. 9.01, 13.01, 14.01, 20.01.1927.

3515

Мифологически-манипулятивная интерпретация находит лишь поверхностное выражение: Л. Н. Нежинский. Была ли военная угроза СССР в конце 20-х — начале 30-х годов? в: История СССР. 1990. № 6. С. 14–30; Velikanova, «The Myth of the Besieged Fortress».

3516

Samuelson, Plans for Stalin’s War Machine, 35 (ссылка на: PRO, Foreign Office, N530/190/38: 26.01.1927). Некоторые исследователи справедливо указывают, что страх перед войной существовал на самом деле: Schapiro, Communist Party, 303–4.

3517

Прокофьев. Дневник. Т. 2. С. 491, 495, 553. Prokofiev, Soviet Diary 1927, 43–4, 59, 66, 106, 156. В начале 1930-х гг. Прокофьев окончательно вернулся в сталинский СССР и работал там вместе с Шостаковичем, который никогда не покидал страну.

3518

Логинов. Тени Сталина. С. 95.

3519

На приеме у Сталина. С. 766–773.

3520

Von Riekhoff, German- Polish Relations, 248–55.

3521

Министерство рейхсвера, Имперское министерство обороны (Reichswehrmin- isterium). — Прим. науч. ред.

3522

Дьяков, Бушуева. Фашистский меч ковался в СССР. С. 71–76 (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 151. Л. 18–23).

3523

Ахтамзян. Военное сотрудничество. С. 14–15; Akhtamzian, «Soviet-German Military Cooperation», 105. См. также: Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 96–7; Jacobson, When the Soviet Union Entered, 227–9.

3524

Samuelson, Plans for Stalin’s War Machine, 32–3 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 611. Л. 18: 13.01.1927).

3525

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 53–54 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 110. Л. 114–115).

3526

АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 137. Л. 23–47 (выражаю благодарность Сергею Кудряшову за указание на этот источник) [цит. в обратном переводе с англ.]. Автором и/ или источником сведений для этого донесения мог быть Мечислав Логановский (г. р. 1895), функционер наркомата иностранных дел — кто-то красным карандашом написал его имя на машинописном тексте донесения. Логановский был ветераном красноармейской разведки и ранее работал под дипломатическим прикрытием в качестве начальника отделений и гражданской (ГПУ), и военной (ГРУ) разведок в Варшаве, где он организовывал вооруженные диверсионные отряды и замышлял убийство Пилсудского. После этого Логановский, протеже Дзержинского и в первую очередь Уншлихта — как и он сам, поляков, — играл аналогичную роль в Австрии, а затем получил должность в наркомате иностранных дел в Москве. Один советский дипломат, работавший в Варшаве, вспоминал его как «человека сильной воли, железной выдержки и зверской жестокости». Беседовский. На путях к термидору. С. 92–93; Север, Колпакиди. Спецназ ГРУ. Сталин знал Логановского благодаря своей тесной причастности к работе по организации диверсионно-путчистских отрядов, проводившейся под началом Уншлихта во многих странах. Имя Логановского на этом документе может быть как указанием на его авторство, так и напоминанием о том, чтобы запросить у него продолжение.

3527

Samuelson, Plans for Stalin’s War Machine, 39 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 39. Л. 6).

3528

Англо-советские отношения. С. 100–104; ДВП СССР. Т. 10. С. 6–62.

3529

Черных. Становление России советской. С. 13. В 1927 г. до Москвы дошло известие о существовании в Якутии группы из нескольких десятков человек, агитировавших против советской власти и предсказывавших ее падение. Из-за весенних дождей и распутицы властям лишь в сентябре удалось послать туда полицейские силы, чтобы схватить заговорщиков, прежде чем они поднимут «восстание». Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 386 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 204. Л. 19).

3530

Правда. 3.03.1927; Сталин. Сочинения. Т. 9. С. 170.

3531

Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 199–201 (А. Г. Губанов, 18.04.1927). В некоторых донесениях из деревни крестьянам приписывалась высокая политическая устойчивость. «Мы не хотим войны — мы еще не оправились от предыдущей — но мы просто так не отдадим советскую власть», — резюмировалось в донесении из Ульяновска. Эти крестьяне поклялись, что в случае войны «каждый из нас пойдет в бой». Penner, «Stalin and the Ital’ianka», 53 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 110. Л. 10: 20.07.1927).

3532

Lenin, Collected Works, 30: 93–104 (09–10.1919).

3533

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 598. Л. 5–8.

3534

Smith, A Road Is Made.

3535

Ibid., 28.

3536

Wilbur and How, Documents on Communism, 733.

3537

Smith, A Road Is Made, 168.

3538

Ibid., 171.

3539

Сталин придавал большое значение армии Гоминьдана. В ноябре 1926 г. он сравнивал китайское революционное движение с революционным движением 1905 г. в России, но добавлял: «В Китае не безоружный народ стоит против войск старого правительства, а вооруженный народ в лице его революционной армии. В Китае вооруженная революция борется против вооруженной контрреволюции». Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 357–358, 363.

3540

ВКП(б), Коминтерн и национально- революционное движение в Китае. Т. 1. С. 64.

3541

Там же. С. 494.

3542

Michael Weiner, «Comintern in East Asia, 1919–39», in McDermott and Agnew, Comintern, 158–190 (на p. 164, без ссылки на источник).

3543

Wilbur and How, Missionaries of Revolution, 248–50. CU East Asian DS740.5.S65 W55 1989.

3544

Liu, Military History of Modern China, ch. 2.

3545

Karl, Staging the World, 195 (точка зрения Чена Дусю, высказанная в 1904 г.).

3546

Evans and Block, Leon Trotsky on China, 113–5.

3547

Правда. 22.05.1925; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2714. Л. 17, напечатано в: Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 133–152 (но без оговорки «по образцу Гоминьдана»). По отношению к Китаю Сталин стоял на левых позициях, даже если делал вид, что это не так. Pantsov, Bolsheviks and the Chinese Revolution, 86–9, 129; Кара-Мурза. Стратегия и тактика Коминтерна в национально- колониальной революции. С. 112.

3548

Brandt, Stalin’s Failure in China, 44–5.

3549

Картунова. Китайский вопрос; Картунова. Новый взгляд на разрыв с Чан Кайши; Пескова. Становление дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем; Пескова. Дипломатические отношения.

3550

ВКП(б), Коминтерн и национально- революционное движение в Китае. Т. 1. С. 549–553; Панцов. Тайная история. С. 126; Pantsov, Bolsheviks and the Chinese Revolution, 84–5.

3551

Славинский. Советский Союз и Китай. С. 101 (ссылка на: Цзян Чжунчжэн [Чан Кайши]. Советский Союз в Китае. С. 26 (14.03.1924)).

3552

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 561. Л. 1.

3553

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 3. Л. 55 (29.04.1926).

3554

Brandt, Stalin’s Failure in China, 155–60; Pantsov, Bolsheviks and the Chinese Revolution, 101–23.

3555

Brandt, Stalin’s Failure in China, 73 (ссылка на архив Троцкого: «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии»). Участником этого комитета был и Ворошилов.

3556

ВКП(б), Коминтерн и национально-р еволюционное движение в Китае. Т. 2. С. 36–40; Панцов. Тайная история. С. 163 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 73. Л. 15: Зиновьев — Ху, 8.02.1926; Ф. 514. Оп. 1. Д. 233. Л. 33); Pantsov, Bolsheviks and the Chinese Revolution, 111–2.

3557

Isaacs, Tragedy of the Chinese Revolution, 162, 351–2, n. 12.

3558

Известия. 8.04.1927; Wilbur and How, Documents on Communism, 8–9.

3559

Славинский. Советский Союз и Китай. С. 131–133; Капица. Советско- китайские отношения. С. 177–181; Schwartz, Chinese Communism, 42–60.

3560

Wilbur, Nationalist Revolution in China, 108.

3561

Paul R. Gregory, Hsiao-ting Lin, Lisa Nguyen, «Chiang Chooses His Enemies», Hoover Digest, 2010, no. 2; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 279. Л. 1–7, 10, 12. Д. 280. Л. 2–17. Д. 281. Л. 1–17. Д. 282. Л. 94–154 (тезисы Зиновьева). Д. 283. Л. 259–260. Д. 284 (отредактированный, сокращенный протокол пленума без стенограммы за 15 апреля). Л. 22–30 (протокол с приложенными к нему тезисами Зиновьева); Голубев. «Если мир обрушится на нашу республику». С. 49 (ссылка на: ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 5. Д. 448. Л. 20).

3562

Brandt, Stalin’s Failure in China, 115 (ссылка на архив Троцкого, письмо от 18.04.1927).

3563

Славинский. Советский Союз и Китай. С. 155–156.

3564

Deutscher, Prophet Unarmed, 327. «Первые наши разногласия по китайскому вопросу с руководящим ядром нынешнего Политбюро ЦК ВКП(б) относятся еще к началу 1926 г.» — писали Зиновьев и Троцкий в конце мая 1927 г. Предложение Троцкого и Зиновьева о том, чтобы китайские коммунисты порвали с Гоминьданом, было одобрено Бухариным и Сталиным на июльском пленуме 1926 г. Панцов. Тайная история. С. 162 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 166. Д. 189. Л. 2; Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), 14–23 июля 1926 г. Вып. 1. Л. 15, 75).

3565

Brandt, Stalin’s Failure in China, 90.

3566

Выгодский. Внешняя политика СССР. С. 292, 145 (ссылка на: Известия. 4.12.1962).

3567

Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 133–134 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 35); Gorodetsky, Precarious Truce, 221–31; Fischer, Soviets in World Affairs, 500–10; Fischer, Russia’s Road from Peace to War, 169.

3568

Хинчук. К истории англо- советских отношений. С. 46; Известия. 18.05.1927 (Микоян).

3569

Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 131.

3570

Такой же была ее реакция и в марте 1928 г. Slavinsky, Japanese- Soviet Neutrality Pact.

3571

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 3. С. 57–59; Volkogonov, Trotsky, 287.

3572

ВКП(б), Коминтерн и национально- революционное движение в Китае. Т. 2. Ч. 2. С. 763–764.

3573

Большевик. 31.05.1927; Сталин. Сочинения. Т. 9. С. 311–312.

3574

Deutscher, Prophet Unarmed, 336–7.

3575

Троцкий и Зиновьев вместе с восемью десятками сторонников отправили в ЦК обширный документ, известный по числу первоначально подписавших его как «Заявление 84-х» (впоследствии их число превысило 300), с требованием проведения секретного заседания ЦК по вопросу о крахе революционного движения в Китае. Кроме того, в «Заявлении» перечислялись ошибки Сталина в области крестьянской политики, индустриализации, занятости, заработков, жилья — короче говоря, это был полноценный антинэповский, прореволюци- онный левацкий манифест. См.: «Declaration of the 84», in Trotsky, Challenge of the Left Opposition, II: 224–39.

3576

Gorodetsky, Precarious Truce; Jacobson, When the Soviet Union Entered, 222. Henderson and Dovgalevsky, «Anglo-Soviet Relations». Восстановление дипломатических отношений состоялось лишь в 1929 г.

3577

С момента восстановления торговых отношений в 1921 г. Москва продала Лондону товаров на 70 млн фунтов стерлингов и купила на 24,3 млн — хлопка, шерсти, машин, резины и станков. Velikanova, Popular Perceptions, 54 (ссылка на: Foreign Office 371, 1927, vol. 12595: 191, 193; vol. 12593: 161).

3578

Werth, «Rumeurs defaitistes et apocalyptiques»; Viola, «The Peasant Nightmare». См. также: Simonov, «Strengthen the Defense of the Land of Soviets», 1355–6; Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 117. Леонард Шапиро выдвигает предположение, что советское руководство действительно было встревожено — и это на самом деле было так. Schapiro, Communist Party, 303–4. См. также: Sontag, «Soviet War Scare»; Meyer, «The Soviet War Scare of 1927»; Romano, «Permanent War Scare», 103–20.

3579

Рыков. Англия и СССР. С. 4–5, 21–31, 36.

3580

Von Riekhoff, German- Polish Relations, 248–55.

3581

Eudin and North, Soviet Russia and the East, 303–4; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 31–33; Brandt, Stalin’s Failure in China, 133.

3582

Wu, «A Review of the Wuhan Debacle».

3583

Валединский. Организм Сталина вполне здоровый. С. 69.

3584

В СССР существовали только отдельные республиканские уголовные кодексы; согласно Уголовному кодексу РСФСР от 1926 г., человек по приговору суда мог быть признан представляющим общественную опасность даже в том случае, если он не совершал никакого преступления, а лишь по причине «связи с преступной средой» или «прошлой деятельности» (ст. 7). Кроме того, в уголовном кодексе содержался особый раздел (ст. 58), посвященный преступлениям против советского политического строя, которые считались особо опасными и карались смертью. Голяков. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР. С. 220–223, 267–269, 293–297; Berman, Soviet Criminal Law, 23–4; Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 796–798, прим. 61. «Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи», — писал Александр Солженицын. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ, в: Малое собрание сочинений. Т. 5. С. 51.

3585

Советский Азеф, в: Сегодня [Рига]. 9.05.1927. Целью предпринятой ОГПУ большой операции под названием «Трест» были эмигрантские круги. Она была сразу же раскрыта польской разведкой: сведения, полученные от «Треста», не совпадали с той информацией, которая поступала к полякам по другим каналам. Кроме того, «Трест» постоянно откладывал намечавшееся восстание против советского режима под тем предлогом, что время для него еще не настало, и это вызывало подозрения. По сути, игра уже была сыграна. В сеть к ОГПУ угодило множество людей, но тайной полиции так и не удалось выманить в СССР генерала Кутепова, возглавлявшего Российский общевоинский союз, главную организацию эмигрантов-офицеров и основную цель советской внешней разведки. Однако двойной агент латыш Александр Упениньш (Упелинц), известный также под именами Александр Опперпут, Эдуард Стауниц и пр., в ночь с 12 на 13 апреля 1927 г. самовольно бежал из СССР в Финляндию и сдался властям, разоблачив «Трест» в русскоязычном эмигрантском издании. Его разоблачения создавали впечатление, что ГПУ — вездесущая, всемогущая организация, пронизывающая все и вся. Но для ГПУ это разоблачение было очень болезненным. Кутепов отправился в Финляндию и потребовал, чтобы Опперпут-Стауниц, как и Мария Захарченко-Шульц, племянница Кутепова, доказали, что они действительно порвали с ГПУ, для чего им следовало вернуться в СССР и совершить террористический акт. Те решили, что у них не остается иного выхода, и исполнили приказание Кутепова с целью продемонстрировать свою искренность, однако при попытке сбежать из страны Опперпут-Стауниц был убит около Смоленска; чуть позже погибла и Захарченко-Шульц, либо убитая в перестрелке, либо покончившая с собой. Andrew and Gordievsky, KGB, 150.

3586

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 323–324. 26 января 1930 г. агенты ОГПУ сумели похитить Кутепова в Париже. Но он умер из-за сердечного приступа — либо еще в Париже, либо на борту советского судна «Спартак» по пути из Марселя в Новороссийск. Sudoplatov, Special Tasks, 91; Неделя. 1989. № 49.

3587

Арсеньев. Поджигатели вой ны. С. 21–22; Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. 5. С. 151–152; Жуковский. Полномочный представитель СССР. С. 202–205; Шишкин. Становление внешней политики постреволюционной России и капиталистический мир. С. 283–291; Blackstock, Secret Road to World War Two, 136–61; Korbel, Poland Between East and West, 217–20. Польский суд приговорил Коверду к пожизненному заключению, но 15 июня 1937 г. польское правительство амнистировало его.

3588

Шишкин. Становление внешней политики постреволюционной России и капиталистический мир. С. 289–290. О советских протестах: Degras, Soviet Documents on Foreign Policy, II: 220–1, 228–31.

3589

Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 133 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 71. Л. 2–3); Правда. 8.06.1927. См. также: Шишкин. Становление внешней политики постреволюционной России и капиталистический мир. С. 283–291; Degras, Soviet Documents on Foreign Policy, II: 220–1, 228–31; Документы и материалы по истории советско- польских отношений. Т. 5. С. 151–152; Жуковский. Полномочный представитель СССР. С. 202–205; Blackstock, Secret Road to World War Two, 136–61; Korbel, Poland Between East and West, 217–20.

3590

Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 137–138 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 3. Л. 113–113 об.), 796, прим. 60.

3591

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 35–36.

3592

Правда. 10.06.1927. Выполняя указания Сталина, ОГПУ также укрепило свою агентурную сеть новыми людьми, завербованными среди так называемых бывших (представителей царской элиты и духовенства). Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 313.

3593

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 130 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 136. Л. 10; Д. 36. Л. 3). 19 июня Менжинский ограничил «число расстрелянных [без суда]. сравнительно небольшой цифрой». Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 24. Как признавал Менжинский (19.07.1927), «несколько активных монархистских групп было раскрыто в Белоруссии, Смоленске, Москве, Ленинграде и т. д.». Виноградов. Зеленая лампа. С. 5 [цит. в обратном переводе с англ.].

3594

Лубянка: Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. С. 135 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 71. Л. 29). Словно по заказу, Сталин получил секретное донесение о разгроме в Ленинграде британской шпионской сети с агентами в Финляндии, якобы намеревавшейся выяснить уровень боеспособности Красной армии и флота, включая возможности советского химического оружия; было арестовано около двух дюжин человек. Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 285 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 136. Л. 26–29).

3595

Правда. 10.07.1927.

3596

Тепляков. «Непронизаемые недра». С. 194.

3597

Зданович. Органы государственной безопасности. С. 299 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 269. Л. 9).

3598

Velikanova, Popular Perceptions, 74–5. См. также: Симонов. Крепить оборону Страны Советов. С. 157; Solomon, Soviet Criminal Justice, 66–7.

3599

Севостьянов. «Совершенно секретно». Т. 5. С. 362–378, 401–408, 411–483, 484–584, 855–906 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 385. Л. 256–361, 422–481; Оп. 4. Д. 386. Л. 45–84; Оп. 5. Д. 394. Л. 99–108; Оп. 6. Д. 394. Л. 109–112); Werth, «Rumeurs defaitistes et apocalyptiques»; Viola, «The Peasant Nightmare».

3600

В августе 1929 г. Фишер провел с Чичериным несколько дней в Висбадене (Германия). Fischer, Russia’s Road from Peace to War, 172; весь этот эпизод про страх перед войной см. на p. 165–179. Заместитель Чичерина Литвинов чувствовал себя беспомощным перед политбюро. Sheinis, Maxim Litvinov, 194. «…говорят, что мы, оппозиция, эксплуатируем опасность войны, — говорил Троцкий в июне 1927 г. на заседании ЦКК. — Опасность войны вы эксплуатируете сейчас для травли оппозиции и для подготовки ее разгрома». Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 3. С. 96.

3601

Velikanova, Popular Perceptions, 47, 76–7; М. М. Кудюхина. Красная армия и «военные тревоги» второй половины 1920-х годов. А. В. Баранов. «Военная тревога» 1927 г. как фактор политических настроений в нэповском обществе (по материалам юга России), в: Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. М.: ИРИ РАН, 2007. С. 153–174, 175–193.

3602

Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 25.

3603

Кошелева. Письма И. В. Сталина. С. 102. 24 июня Троцкий по приказу Сталина предстал перед президиумом Центральной контрольной комиссии (Арон Сольц); они обсуждали тему французской революции!

3604

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 3. С. 126–127.

3605

Deutscher, Prophet Unarmed, 388–9.

3606

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 35–39, 45–48, 56–60; Gorlizki and Khlevniuk, «Stalin and his Circle», III: 243–67; Правда. 26.06.1927.

3607

Trotsky archives, T 965 (28.06.1927).

3608

Сталин. Сочинения. Т. 9. С. 315–321. Покровский был арестован 16 января 1934 г. за контрреволюционную агитацию. Его приговорили к трехлетней ссылке в Уфу. Он уцелел в годы Большого террора.

3609

Deutscher, Prophet Unarmed, 339.

3610

Кошелева. Письма И. В. Сталина. С. 104.

3611

Khlevniuk, Master of the House, 3–4. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 56–60.

3612

Rigby, Communist Party Membership, 113.

3613

Lih, Stalin’s Letters to Molotov, 138, 139, 141–2, 143; Кошелева. Письма И. В. Сталина. С. 107–109, 116.

3614

Samuelson, Plans for Stalin’s War Machine, 40–1 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 250. Л. 60). Ворошилов в сверхсекретном меморандуме положительно отзывался об итогах военных реформ и состоянии армии в 1927 г., но это не относилось к оборонной промышленности. Кудряшов. Красная армия. С. 161–171 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 257. Л. 98–119).

3615

Кен. Мобилизационное планирование. С. 21.

3616

Velikanova, Popular Perceptions, 93.

3617

Dyck, «German-Soviet Relations», 80 (ссылка на Архив германского министерства иностранных дел, L337/L100554–60: меморандум фон Брокдорфа-Ранцау от 24.07.1927).

3618

Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 96–7; Dyck, «German-Soviet Relations», 67 (ссылка на меморандум Дирксена, 19.09.1927), 83. См. также: Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 66–107; Erickson, Soviet High Command [1962], 144–63, 247–82.

3619

Как доносило ему ОГПУ, меньшевики-эмигранты считали, что из-за него Коммунистическую партию постигнет крах. На самом деле жившие в изгнании меньшевики верно предполагали, что Троцкий и оппозиция будут раздавлены. Volkogonov, Trotsky, 293–4 (Архив ИНО ОГПУ. Д. 672. Т. 1. Л. 196); Социалистический вестник. 1.08.1927.

3620

Заметки на современные темы, в: Правда. 28.07.1927; Сталин. Сочинения. Т. 9. С. 322–361 (на с. 322, 327–330).

3621

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 162 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317. Вып. 1. Л. 76, 50, 81).

3622

Там же. С. 163 (без ссылки на источник).

3623

Правда. 25.07.1927.

3624

Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 3–59 (на с. 51).

3625

Boersner, The Bolsheviks, 244–6.

3626

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 74–79, 86–88 (17.08.1927). Агент Коминтерна Бородин, покидая Китай, сказал одному иностранцу: «Когда очередной китайский генерал прибудет в Москву и воскликнет „Да здравствует революция!“, лучше сразу послать за ГПУ. Все, что им нужно — ружья». Strong, China’s Millions, 242. Перед Обществом старых большевиков Бородин заявил, что он сожалеет о своей нерешительности по отношению к Чан Кайши: «Это наша первая крупная ошибка. Момент для ликвидации Цзян Кайши [sic!] после взятия Нанкина был пропущен по нашей вине». ВКП(б), Коминтерн и национально- революционное движение в Китае. Т. 2. Ч. 2. С. 926.

3627

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 90.

3628

Ватлин. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 1. С. 579–580.

3629

Там же. Т. 2. С. 566, 573–574, 582. 12 сентября Троцкий попросил своего сторонника Эльцина проверить партийную принадлежность Енукидзе в апреле-октябре 1917 г.: Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 176–177.

3630

Ватлин. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 2. С. 586.

3631

Там же. С. 593–596.

3632

Там же. С. 597 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 705).

3633

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 650. Л. 1–2 [цит. в обратном переводе с англ.].

3634

Ватлин. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 1. С. 579–580, 595.

3635

Когда у американцев кончились вопросы, задавать их стал сам Сталин: почему в профсоюзах состоят лишь 3,5 млн из 18–19 млн промышленных рабочих Америки и почему АФТ-КПП не выступает за признание СССР? «Рабочий класс Америки, — ответил один из делегатов, — не заинтересован во всяких интернациональных делах». Правда. 15.09.1927; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 92–148; На приеме у Сталина. С. 25.

3636

Serge and Trotsky, Life and Death, 148; Правда. 29.09, 1.10.1927; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, II: 35–6. Мрачковский, председатель Государственного треста швейных машин, а также Преображенский и Леонид Серебряков, коллективно взявшие на себя ответственность, были тут же исключены из партии.

3637

Зданович. Органы государственной безопасности. С. 289–293, 382–383.

3638

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 189; Зданович. Органы государственной безопасности. С. 320 (ссылка на: ЦА ФСБ. Д. Р-8209. Л. 69; Ф. 2. Оп. 5. Д. 98. Л. 43, 98). Троцкий еще в августе 1927 г. на совместном пленуме ЦК и ЦКК признался в том, что «Несколько военных работников, под влиянием возможной угрозы войны, обменивались за последний период мнениями по поводу состояния наших вооруженных сил. Из числа этих товарищей назову тов. Муралова — инспектора военно-морских сил, тов. Путна и тов. Примакова — командиры корпусов, снятые за оппозиционные взгляды; тов. Мрачковского и тов. Бакаева». Они составили документ с перечислением мер, необходимых для обороны страны и поднятия революционного и боевого духа в армии; Троцкий собирался передать этот документ Рыкову, главе правительства, для обсуждения на политбюро. Это стало основанием для обвинений в том, что Троцкий готовит военный путч — обвинений, предсказанных Троцким. Фель- штинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 44.

3639

На октябрьском пленуме 1927 г. выступал Менжинский; он заявил, что ОГПУ в конце сентября арестовало пятерых участников подготовки к военному перевороту: двое из них были командирами среднего звена, остальные — недавно демобилизованными. Он утверждал, что они были раскрыты в ходе операции по ликвидации подпольной типографии. На самом деле впервые они были раскрыты еще до того, как была обнаружена типография, но о них вспомнили только после того, как сюжету о типографии решили дать ход. Ярославский, член ЦКК, в качестве доверенного лица Сталина приказал Менжинскому не допрашивать арестованных; идеи о военном перевороте вполне хватало, и лишних подробностей и сложностей не требовалось. Зданович. Органы государственной безопасности. С. 321 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 54. Л. 88, 93–94).

3640

Deutscher, Prophet Unarmed, 357–8; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 187.

3641

Volkogonov, Trotsky, 291–3 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 505. Оп. 1. Д. 65. Л. 1–35). Предложение исключить Троцкого из Коминтерна выдвинул Джон Мерфи, который вскоре сам вышел из партии: Murphy, New Horizons, 274–7.

3642

Правда. 23.09, 25.10.1927.

3643

В. Я. Блюхер в Китае.

3644

Pantsov, Bolsheviks and the Chinese Revolution, 156.

3645

К 1914 г. на Россию приходилось 11 % глобальных трансграничных займов: в абсолютном плане она уступала только США. Но поскольку США не только много брали в долг, но и много давали в долг, Россия была крупнейшим нетто- заемщиком в мире. Cameron and Bovykin, International Banking, 13.

3646

Dallin, Soviet Espionage, 32–41 (на p. 36, ссылка на New York Times, 11.04.1927).

3647

Раковский. Князь Меттерних. Раковский опубликовал краткое резюме советской внешнеполитической практики для американской аудитории: «The Foreign Policy of Soviet Russia», Foreign Affairs, 4/4 (July 1926): 574–84.

3648

Известия. 11.08.1927. Этот манифест подписал и Каменев, посол в Италии, но Муссолини и итальянское правительство не обратили на него внимания.

3649

Jacobson, When the Soviet Union Entered, 273–80.

3650

Le Matin, 13.09.1927.

3651

Правда. 16.09.1927 (Литвинов); Известия. 16.09.1927; Новая угроза франкосоветскому соглашению, в: Коммунистический интернационал. 7.10.1927. С. 7–8; Senn, «The Rakovski Affair»; Carley, «Episodes from the Early Cold War». Из этого ничего не вышло, несмотря на то что Советы подсластили пилюлю, преуменьшив величину невыплаченного долга. Degras, Soviet Documents on Foreign Policy, II: 248–54.

3652

Conte, Christian Rakovski, 196–204.

3653

Naville, Trotsky Vivant.

3654

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 219–224.

3655

Назаров. Сталин и борьба за лидерство. С. 164–165 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 321. Л. 4–5).

3656

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 223, 230–231; Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 19–20.

3657

Троцкистская оппозиция прежде и теперь, в: Правда. 2.11.1927; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 172–205 (на с. 172–176).

3658

Правда. 2.11.1927; Троцкистская оппозиция прежде и теперь, в: Сочинения. Т. 10. С. 172–205; Сталин. Об оппозиции. С. 723. Впоследствии в «Сочинениях» Сталина цитаты из «Завещания» были опущены. Carr, Interregnum, 267.

3659

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 230–231; Кун. Бухарин. С. 208–209 (без ссылки на источник).

3660

КПСС в резолюциях [1984]. Т. 4. С. 210–249.

3661

Вопросы торговли. 1927. № 1. С. 63 [цит. в обратном переводе с англ.].

3662

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, II: 41.

3663

Сталин. Беседа с иностранными рабочими делегациями. С. 44–48; Правда. 13.11, 15.11.1927; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 206–238 (на с. 237). Эта встреча не была зафиксирована в журнале посетителей Сталина — очевидно, из-за того, что группа была слишком большая и он принимал ее не у себя в кабинете.

3664

Daniels, Conscience of the Revolution, 314 (ссылка на: Инпрекор. 3.11.1927).

3665

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 254–256 (письмо Троцкого в политбюро и ЦК, 9.11.1927); Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, II: 42–3.

3666

«Замах на рубль, удар на копейку», — пренебрежительно отмечал симпатизирующий режиму иностранный корреспондент, используя старую поговорку. Reswick, I Dreamt Revolution, 205. Ресвик понимал, что эти донкихотские действия дают Сталину предлог для усиления гонений на оппозицию (p. 207–8). Из всех оппозиционеров умнее всего поступили Смилга, Преображенский и прочие, имевшие возможность обращаться к демонстрантам, направляющимся на Красную площадь, с балкона удачно расположенной бывшей гостиницы «Париж»: в этом трехэтажном здании на углу Охотного ряда и Тверской, напротив Кремля, у Смилги была квартира. Именно Смилга привел Балтийский флот в Петроград на поддержку Октябрьского переворота в 1917 г., и сейчас он и его помощники вывесили портреты Ленина, Троцкого и Зиновьева, а также лозунг «Выполним завещание Ленина!». Судя по всему, некоторые демонстранты только смеялись. Но затем на автомобиле приехал партийный секретарь Красной Пресни, привезя с собой красноармейцев, которые начали кричать «Бей жидов-оппозиционеров!» и закидывать балкон камнями. Одновременно с этим лояльные режиму служащие расположенной напротив шестиэтажной гостиницы «Националь» забрасывали балкон Смилги льдинами, картофелем и дровами. Вскоре после этого от 15 до 20 курсантов военной академии и милицейской академии ворвались в квартиру, сорвали лозунг и устроили в квартире разгром. Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 250–252 (заявление Муралова, Смилги и Каменева, 7.11.1927), 258–260 (письмо Смилги от 10.11.1927). «Националь» снова стал гостиницей в конце 1920-х гг.; «Париж» был снесен в 1935 г., когда расширяли Тверскую ул., и рядом с тем местом, где он стоял, было выстроено новое здание Совнаркома. Согласно одному историку, представители оппозиции выступали с балкона здания на углу Воздвиженки и Моховой, которое могло быть штаб-квартирой Коминтерна или бывшей штаб-квартирой партии, где потом располагались службы ЦИКа. Medvedev, Let History Judge, 173.

3667

Volkogonov, Trotsky, 300–1. См. также: Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 256–257 (письмо Николаева в ЦК и ЦКК, 10.11.1927). Аналогичная сцена разыгралась в Ленинграде около Зимнего дворца, где Зиновьев выступил с краткой речью из окна противоположного здания, а прочие члены ленинградской оппозиции пытались нарушить ход официальной демонстрации на Дворцовой площади. Прибывшие конные солдаты и матросы разогнали контрдемонстрантов. Лашевич, бывший второй человек в Реввоенсовете, и Бакаев, бывший начальник ленинградского ГПУ, одетые в солдатские шинели без знаков различия, кричали милиционерам, что им должно быть стыдно. Было арестовано не менее 81 человека. На следующий день состоялись новые аресты и беспорядки. Velikanova, Popular Perceptions, 183 (ссылка на: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 8485. Л. 258–259); Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 280; Serge, Memoirs of a Revolutionary, 226–7. Были приняты меры к тому, чтобы к оппозиционным демонстрантам не присоединились безработные рабочие; для этого был заранее определен состав колонн и за ними производился надзор. Velikanova, Popular Perceptions, 181–2 (ссылка на: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 75. Л. 69). В Ленинград на юбилейные торжества был отправлен Рыков, который выступил в старом Таврическом дворце с речью на торжественном заседании ЦИКа, продемонстрировав громадный график с V-образной траекторией экономического развития, достигшей минимума в 1921 г., а к 1927 г. сильно превысившей уровень 1913 г. Известия. 19.10.1927; Rykov, Ten Years of Soviet Rule. В связи с 10-летием революции Институт методов школьной работы провел обширный социологический опрос с участием 120 000 человек, получив 1,5 млн ответов. Козлов, Семенова. Социология детства. С. 47–48.

3668

Черток. Стоп-кадры. С. 54. На юбилейной выставке в Совнаркоме были обнаружены и немедленно убраны портреты оппозиционеров. Матвей Шкиря- тов из ЦКК добился удаления портретов, но столкнулся с противодействием при попытке убрать скульптуру, изображавшую гроб Ленина, который несли не Сталин с товарищами, а символические фигуры, и потому ему пришлось обратиться к Сталину с оправданиями и просьбой о вмешательстве (вопрос был внесен в повестку дня политбюро). Вопросы истории. 2004. № 11. С. 16–17 (РГАСПИ. Оп. 11. Д. 826. Л. 1–2), переиздано в: Пихоя, Зеленов. И. В. Сталин: историческая идеология. Т. 1. С. 44–47.

3669

Правда. 16.11.1927.

3670

Фельштинский. Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 264.

3671

Летом 1925 г. всем жителям Кремля, не связанным с госаппаратом, было приказано выехать из него в течение недели; число экскурсантов было ограничено. Вообще о большевистской колонизации Кремля см.: Рольф. Советские массовые праздники. С. 149.

3672

Мария Иоффе, начало, в: Время и мы. 1977. № 20. С. 163–192 (на с. 178–182). Joffe, One Long Night. См. также: Joffe, Back in Time.

3673

Троцкий. Портреты революционеров. С. 396–398; Deutscher, Prophet Unarmed, 381–2; Volkogonov, Trotsky, 303.

3674

Медведев. К суду истории. С. 116 (Михаил Якубович, который провел 24 года в тюрьмах и лагерях и доживал остаток жизни в доме для инвалидов в казахстанской Караганде). Якубович, на которого ссылается Медведев, утверждает, что видел в толпе идущих за гробом жену Сталина, Надежду Аллилуеву, старавшуюся не выделяться, но это сообщение никем не подтверждается. Medvedev, Let History Judge, 174 (ссылка на неопубликованные мемуары Михаила Якубовича). На месте событий присутствовали Ягода и Енукидзе. Из 143 оппозиционеров, исключенных в 1927 г. из Московской партийной организации, 82 были студентами, 41 — служащими и лишь 16 — рабочими. Merridale, Moscow Politics, 44. «Оппозиция состоит главным образом из интеллектуалов, которые по своему духовному уровню возвышаются над остальной массой членства партии, и это вызывает по отношению к ним определенное недоверие, — отмечал Й. Гирс, глава чехословацкой дипломатической миссии. — Сила сталинской позиции состоит в том, что он является представителем численно превосходящей части партии, то есть интеллектуально посредственных людей». Шишкин. Власть, политика, экономика. С. 149.

3675

Fischer, Men and Politics, 94; Deutscher, Prophet Unarmed, 383–4; Шишкин. Становление внешней политики постреволюционной России и капиталистический мир. С. 282. От московского комитета партии на похоронах присутствовали Н. П. Рютин и А. М. Лежава.

3676

Volkogonov, Trotsky, 279, 303 (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 2. Д. 33. Л. 19).

3677

Правда. 26.11.1927.

3678

Московские большевики. С. 106 (ссылка на: МПА. Ф. 63. Оп. 1. Д. 153. Л. 75; Ф. 3. Оп. 5. Д. 2. Л. 200: Правда. 2.12.1927).

3679

XV съезд ВКП(б). Т. 1. С. 43–74.

3680

Там же. Т. 2. С. 1596–1598.

3681

Там же. Т. 1. С. 89–90; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 351.

3682

Там же. С. 291; Medvedev, Let History Judge, 175.

3683

XV съезд ВКП(б). Т. 1. С. 279–285.

3684

Там же. С. 411–421; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 354–371 (на с. 371).

3685

Там же. С. 623; Medvedev, Let History Judge, 86.

3686

XV съезд ВКП(б).

3687

Бюллетень № 30, приложение № 1. С. 35–37; Medvedev, Let History Judge. «Завещание» было издано в постсталинском издании материалов съезда: XV съезд ВКП(б). Т. 2. С. 1477–1478.

3688

Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 119–135 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 386. Л. 1–3, 15–45). По стране ходил мрачный анекдот: «Говорят, отменили букву „М“ — мяса нет, масла нет, мануфактуры нет, мыла нет, а ради одной фамилии — Микоян — букву „М“ оставлять ни к чему» (Микоян был руководителем советской торговли). Не менее горьким был другой образчик народного юмора: революция «Рабочему дала ДОКЛАД, главкам дала ОКЛАД, а женам их дала КЛАД, а крестьянству дала АД». Иванова. Гулаг в системе тоталитарного государства. С. 30.

3689

Севостьянов. Совершенно секретно. Т. 5. С. 675.

3690

Миф. Китайская коммунистическая партия в критические дни. С. 106.

3691

Из истории коллективизации, 1928 год: поездка Сталина в Сибирь, в: Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 182–186.

3692

XV съезд ВКП(б). Т. 2. С. 1599. См. также: Deutscher, Prophet Unarmed, 385–9.

3693

Там же. С. 1599–1600.

3694

Там же. С. 1398–1400.

3695

Резолюция съезда, формально предложенная Орджоникидзе как председателем Центральной контрольной комиссии, требовала исключения 75 видных оппозиционеров; она была принята без обсуждения. XV съезд ВКП(б). Т. 2. С. 14681470. Оппозиционеров формально обвиняли в создании «идейной установки» на пораженчество, которая «превратила троцкистскую оппозицию в орудие мелкобуржуазной демократии внутри СССР и во вспомогательный отряд международной социал-демократии за ее пределами». Правда. 20.12, 21.12.1927; КПСС в резолюциях. Т. 4. С. 13–74. После съезда из партии было исключено около 1500 человек, а еще около 2500 подписали письменные отречения. Popov, Outline History of the C.P.S.U., II: 327; Conquest, The Great Terror, 11 (без ссылки на источник).

3696

Trotsky, My Life, 521.

3697

В 1917–1923 гг. русскими были только 49 % членов ЦК; к 1934 г. их доля выросла до 54 %, но преимущественно русским ЦК стал к 1939 г. Evan Mawsdley, «An Elite Within an Elite: Politburo/Presidium Membership Under Stalin, 1927–1953», 74.

3698

Григоров. Повороты судьбы и произвол. С. 507. Как полагал Троцкий (Бронштейн), то, что он, Зиновьев и Каменев были евреями, сыграло существенную роль в их поражении. Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 224–225.

3699

Правда. 18.12.1927.

3700

Мозохин. ВЧК-ОГПУ. С. 24 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Пор. 1. Л. 31).

3701

Gerson, The Secret Police, 269.

3702

Шрейдер. НКВД изнутри. С. 22.

3703

Чернявский. Самоотвод. С. 67–70 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 335. Л. 4–8: копия стенограммы, присланная Рыкову для внесения исправлений). См. также: Мурин. Еще раз об отставках И. Сталина. С. 72–73.

3704

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 335. Л. 3–7. См. также: Чернявский. Самоотвод.

3705

КПСС в резолюциях [1970]. Т. 3. С. 247; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/i: 710.

3706

Квашонкин. Большевистское руководство. С. 357–361 (ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 1338. Л. 1–4).

3707

XV съезд ВКП(б). Т. 2. С. 1132.

3708

Там же. С. 1454–1468; Правда. 20.12.1927.

3709

XV съезд ВКП(б). Т. 1. С. 66–67. Т. 2. С. 1419. Как полагает один исследователь, даже самые внимательные наблюдатели, следившие за ходом XV съезда, не могли предположить, что страна стоит на пороге революционных перемен. Pethybridge, One Step Backwards, 230.

3710

XV съезд ВКП(б). Т. 1. С. 63, 66–67. Т. 2. С. 1419–1422.

3711

В день своего рождения Сталин проводил совещания у себя в кабинете: На приеме у Сталина. С. 773.

3712

Правда. 18.12.1927; Reswick, I Dreamt Revolution, 210–9. 6 ноября 1926 г. Сталин послал в «Ленинградскую правду» запрет на публикацию русскоязычного варианта его беседы с Дэвисом.

3713

И. П. Товстуха. Сталин, в: Гамбаров. Энциклопедический словарь. Т. 41. Ч. 3. С. 107–110; Товстуха. Иосиф Виссарионович Сталин. Этот текст в слегка дополненном виде был напечатан в 1929 г. в «Правде» по случаю юбилея Сталина. См.: Пролетарская революция. 1935. № 6. С. 130; Tucker, Stalin as Revolutionary, 428.

3714

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 176 (впервые опубликовано в 1952 г.); Viola, War Against the Peasantry, 101.

3715

Чуев. Так говорил Каганович. С. 101.

3716

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 369–370. В журнале посетителей указывается, что 17 января Сталин у себя в кабинете принял некоего Антипова и японца Гото, но скорее всего, их принимал кто-то другой, поскольку Сталин отсутствовал. В журнале посетителей за 28 января 1928 г. фигурирует Стецкий, хотя Сталин в тот момент все еще находился в Сибири. На приеме у Сталина. С. 26, 768, 774, 781.

3717

Paul R. Gregory, «National Income», in Davies, From Tsarism to the New Economic Policy [1990], на p. 247.

3718

Kindleberger, World in Depression, 46.

3719

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/ii: 943 (table 7).

3720

Конюхов. КПСС в борьбе. С. 66 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. [без номера]. Д. 95. Л. 29–30).

3721

Jasny, Socialist Agriculture, 223–7; Dohan, «The Economic Origins of Soviet Autarky», 605; Davies, Socialist Offensive, 419 (table 1); Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/ii: 698, 916–9, 1027 (table 38). После революции (в годы нэпа) рекордный урожай был собран в 1925–1926 г.: 76,8 млн тонн.

3722

Davies, Socialist Offensive, 1–18.

3723

Итоги выполнения первого пятилетнего плана. С. 135.

3724

Davies and Wheatcroft, Years of Hunger, 446; Davies, Socialist Offensive, 4, 13. Данные по советским урожаям 1920-х гг. являются оценочными: до начала жатвы статистики просили какое-то число крестьян оценить величину будущего урожая по пятибалльной шкале, затем вычисляли, какая доля крестьян оценивает будущий урожай средней величиной, и умножали полученную цифру на среднюю величину урожая до революции. Наконец, в итог вносилась поправка в сторону увеличения, поскольку предполагалось, что крестьяне занижают объемы будущего урожая с целью уклонения от налогов. Официальные результаты, скорее всего, давали завышенную оценку урожая. В 1929 г. статистики отказались от использования дореволюционного среднего, тем самым отказавшись и от всех своих оценок урожаев 1920-х гг. Tauger, «Statistical Falsification in the Soviet Union». Коллективизация дала возможность точно оценивать величину урожаев в СССР, хотя это не означает, что публике сообщались точные цифры.

3725

И политика режима, и представления о необходимости индустриализации с точки зрения экономики — причем распространенные в намного более широких кругах, чем сталинская фракция, — вступали в противоречие с нэпом еще до поездки Сталина в Сибирь. Davies and Wheatcroft, «Further Thoughts», 798. Согласно образному выражению одного исследователя, «Нэп был домом, построенным на песке». Но он был таковым лишь вследствие антирыночного поведения режима. Pethybridge, One Step Backwards, 250.

3726

Неретина. Реорганизация государственной промышленности в 1921–25 годах: принципы и тенденции развития, в: Дэвис. НЭП. С. 75–87 (на с. 84).

3727

Davies and Wheatcroft, «Further Thoughts», 798; Дмитренко. Что такое НЭП? С. 46. Гонения на частных торговцев и меры контроля над ценами, призванные помочь крестьянам, в реальности ухудшали для них условия торговли, в то же время препятствуя монетарной стабилизации, но большевики не понимали этой динамики. Рыночный механизм определения цен был бы более полезным и для крестьян, и для макроэкономики в целом. Johnson and Temin, «The Macroeconomics of NEP»; Gregory and Mokhtari, «State Grain Purchases».

3728

В. В. Куйбышев и социалистическая индустриализация СССР, в: Исторический архив. 1958. № 3. С. 56.

3729

Цит. по: Богушевский. Канун пятилетки. С. 478. См. также: Kuromiya, Stalin’s Industrial Revolution, 7.

3730

Carr, Interregnum, 20–2; Барсов. Баланс стоимостных обменов. С. 23; Millar and Nove, «A Debate on Collectivization», 57; S. G. Wheatcroft, «Agriculture», in Davies, From Tsarism to the New Economic Policy [1990], 79–103; Gregory, Russian National Income, 102–21, 194. Результаты опроса крестьян о том, как они сами объясняют свое нежелание продавать зерно, см. в: Статистика и народное хозяйство. 1928. № 2. На с. 146.

3731

Dohan, «Soviet Foreign Trade in the NEP Economy», 343–5. Во время предыдущего кризиса хлебозаготовок, в 1925 г., власти все же подняли закупочные цены на зерно. Davies, Socialist Offensive, 37–41. См. также: Woodruff, «The Politburo on Gold, Industrialization, and the International Economy, 1925–1926», 206–8.

3732

Harrison, «Prices in the Politburo, 1927», 224–46. Рыков во время XV съезда партии встретился с функционерами из хлебных регионов и запретил им даже заикаться о повышении цен на зерно, согласно позиции, сформулированной в резолюции политбюро от 24.12.1927: Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 112.

3733

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/i: 46, I/ii: 724–30. В том, что касается объемов производства в летнее время, существует ряд неясностей. Например, в одной работе 1927 г. о текстильной отрасли утверждается, что в мае, июне и июле — когда рабочие, владевшие землей, обычно брали отпуск и уезжали к себе в деревню — средняя производительность труда возрастала. Антропов. Связь текстильных рабочих с землею. С. 4–7. Впрочем, несмотря на рост средней производительности, объемы производства снижались.

3734

Севостьянов. Совершенно секретно. Т. 6. С. 58–60 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 575. Л. 1–58).

3735

Исследователи того времени связывали нехватку товаров с проблемой оплаты импортного сырья для легкой промышленности (хлопка, тканей, шерсти, кожи). Dohan, «Foreign Trade», 223. Режим пытался сократить издержки и повысить эффективность торговых учреждений путем их слияния и сокращения административного аппарата. Конюхов. КПСС в борьбе. С. 95 (ссылка на: Молот. 1.02.1928), 131–132 (ссылка на: Известия Сибкрайкома. 1928. № 4. С. 4–5).

3736

Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 27, 108. См. также: XVI съезд ВКП(б). С. 762–763, 975–977; Velikanova, Popular Perceptions, 86–8.

3737

Cleinow, Neue Sibirien, 408. Микоян — возможно, главный функционер в верхах, отслеживавший ситуацию, в первых числах декабря 1927 г. отмечал: «Мы считаем, что снижение хлебозаготовок является временным и в ближайшие время сменится повышательной тенденцией». Экономическая жизнь. 3.12.1927. Спустя неделю Рыков оценивал положение как «кризис», но оптимистично утверждал, что его можно преодолеть, увеличив поставки промышленных товаров. XV съезд ВКП(б). Т. 2. С. 859–860.

3738

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 1. С. 9. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 662. Л. 3).

3739

Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 136 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 982. Л. 99). Применение статьи 107 в отношении частных торговцев стало особенно массовым с 1927 г. 29 октября 1927 г. Ягода в докладной записке главе правительства Алексею Рыкову предупреждал: «…нужно применение быстрых репрессий, производящих на рынке немедленное оздоровляющее влияние», и предложил проект указа о «спекулянтах» (т. е. частных торговцах), чтобы тот был издан правительством. Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 100–101 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 1–5). ОГПУ уже обладало полномочиями на внесудебное следствие и вынесение внесудебных приговоров (вплоть до смертной казни) за некоторые преступления, в том числе совершенные сотрудниками ОГПУ при исполнении служебных обязанностей, а также подделку денег и бандитизм; помимо этого, ОГПУ могло испрашивать такие полномочия в случае конкретных дел, но экономические преступления обычно в их число не входили. См. также: Nove, Economic History of the USSR, 137.

3740

Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 257 (без ссылки на источник).

3741

Из истории коллективизации, 1928 год. № 5. С. 193–195; Viola, War Against the Peasantry, 32–4, 45–7.

3742

Егорова. Хлебозаготовительная кампания 1927–1928. С. 262 (ПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2571. Л. 310–311), 264–265.

3743

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/i: 44–6. О том, как рыночное поведение крестьян трактовалось большевиками, см.: Ларин. Советская деревня. С. 217.

3744

Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 105–108 (на с. 107: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 53. Л. 32–49).

3745

Уголовный кодекс РСФСР [1926]. С. 31; Уголовный кодекс РСФСР [1927]. С. 178; Уголовный кодекс РСФСР [1929]. С. 64–65. Об обращении к мерам принуждения см.: Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures».

3746

Правда. 8.01.1928.

3747

Андреев. Воспоминания. С. 168–169 (письмо от 27.01.1928). «Правда» (за 24.12.1927) объявила, что в важнейшие зернопроизводящие регионы будут направлены представители центра: Андрей Жданов — в Поволжье, Николай Шверник — на Урал, и Анастас Микоян — на Северный Кавказ.

3748

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 193. По мнению одного историка, сообщение о болезни Орджоникидзе послужило для Сталина лишь предлогом, чтобы поехать самому. Но Сталин, конечно же, мог назначить себе это задание, не изобретая никаких предлогов. Шишкин. Поездка И. В. Сталина в Сибирь. С. 44.

3749

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 193–195; На приеме у Сталина. С. 779.

3750

Павлова. Поездка Сталина в Сибирь. С. 133–155; Косачев. Накануне коллективизации. С. 101–105; Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 377. Двое уполномоченных из центра, Александр Догадов, функционер из центрального аппарата оргбюро, и Панкратов, уже были в Новосибирске, где 6 и 9 января 1928 г. у них состоялись встречи с сибирским руководством; 10 января в Сибири была официально создана специальная «тройка» для руководства хлебозаготовками, чей штаб, похожий на военный, располагался в Новосибирске; в ее состав входили Сырцов, Роберт Эйхе, латыш и глава исполкома Сибирского совета, и глава сибирской торговли А. Н. Злобин (ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 68. Л. 197–199). К концу января подобные «тройки», имевшие целью ускорение хлебозаготовок, были созданы во всех нижестоящих районах. Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 780, прим… 55; Шишкин. Поездка И. В. Сталина в Сибирь. С. 196–199; Гущин. Сибирская Деревня. С. 185; Егорова. Хлебозаготовительная кампания 1927–1928. С. 262 (ссылка на: РАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 217. Л. 229); Гущин, Ильиных. Классовая борьба. С. 172. 12 января 1928 г. в Новосибирске прошло совещание 700 железнодорожных рабочих и служащих по вопросу о трудовой дисциплине и ускорении перевозок хлеба; в порядке устрашения было уволено несколько начальников. Hughes, Stalin, Siberia, 136. Догадов вскоре присоединился к так называемым правым (в 1928–1929 гг.) и в 1931 г. его перевели с понижением в Закавказье.

3751

Бажанов вошел в штат оргбюро в 1922 г. и недолгое время служил техническим секретарем при политбюро (в августе 1923 — мае 1924 г.) вместо Марии Гляссер. 28 ноября 1927 г. он был назначен управделами секретариата Туркменской компартии. РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 527. Л. 1–25 (личное дело Бажанова). Балашов утверждает, что Бажанов умолял британское консульство в Ашхабаде организовать его побег за границу и что из Москвы прибыла его замужняя любовница, чтобы бежать вместе с ним, но была поймана при попытке перейти границу.

3752

Agabekov, OGPU, 132–8, 234; Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 191. См. также: Бортневский. Опричнина. Агабеков стал перебежчиком 13 июня 1930 г., находясь в Стамбуле; летом 1937 г. его выследили и убили поблизости от франко-испанской границы.

3753

Brook-Shepherd, Storm Petrels, 19–84, 107–8 (без ссылок на источники). 12 января 1937 г. Бажанов составил меморандум для польской разведки — этот документ попал в советские руки в 1939 г., во время захвата Восточной Польши (Западной Белоруссии). Дурачински, Сахаров. Советско- польские отношения. С. 65–66 (РГАНИ. Ф. 453. Оп. 1. Д. 54. Л. 25–33).

3754

Stalin, der rote Diktatur (Berlin: Aretz, 1931), 21.

3755

Bazhanov, Bazhanov and the Damnation of Stalin, 105–6; Бажанов. Борьба Сталина за власть. С. 141.

3756

Kindleberger, World in Depression, 73–4; Malenbaum, World Wheat Economy.

3757

Это также вынуждало его продавать за границу те товары, которые были дефицитом в стране — например, хлопчатобумажные ткани. Dohan, «Soviet Foreign Trade in the NEP Economy», 482–3; Dohan, «Foreign Trade», 223.

3758

Rieber, «Stalin as Foreign Policy Maker: Avoiding War, 1927–1953», 141–2.

3759

Цит. по: Данилов. Введение, в: Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 25 (июнь 1927 г.). См. также: Кен, Рупасов. Политбюро ЦК ВКП(б). С. 484–485, 491, 497.

3760

Зданович. Органы государственной безопасности. С. 382 (ссылка на: ЦА ФСБ. Д. ПФ-10289. Т. 2. Л. 393, 395). Пневский (г. р. 1874) умер в 1928 г. от естественных причин, в отличие от большинства бывших царских офицеров, служивших в Красной армии.

3761

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 103 (3.01.1927) [цит. в обратном переводе с англ.].

3762

Назаров. Миссия русской эмиграции. Т. 1. С. 43–44.

3763

Один советский эмигрант, отталкиваясь от слухов, утверждал, что Сырцов занимался постройкой потемкинских деревень, как будто это было возможно при наличии у Сталина верной опоры в лице ОГПУ. Avtorkhanov, Stalin and the Communist Party, 11–2.

3764

Заковский получил назначение в Новосибирск одновременно с Сырцовым. Он сменил Ивана Павлуновского, которому не повезло: его перевели в Закавказье, где его съел и не подавился молодой политический карьерист по имени Лаврентий Берия.

3765

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 119. Л. 1–2.

3766

Основной мерой веса в СССР тех лет был пуд (около 16 кг). Сталин потребовал для центра 60 млн пудов зерна из 82 млн имевшихся в наличии.

3767

9 января 1928 г. А. Н. Злобин, третий член сибирской «тройки» по хлебозаготовкам, доложил Догадову, что в Сибири собран посредственный урожай. Согласно М. Басовичу из Сибирской партийной организации, в Сибири было собрано 6,9 пудов зерна на душу населения, на Урале — 7,5, на Средней Волге — 12, на Нижней Волге — 13,3, на Украине — 13,9 и на Северном Кавказе — 14. Павлова. Поездка Сталина в Сибирь. С. 134 (без ссылки на источник). С 1913 по 1925 г. сибирское зерно почти не вывозилось из страны; оно поступало в Московский и Ленинградский промышленный районы, а также на Дальний Восток. В 1926–1927 гг. было экспортировано 345 000 тонн сибирской пшеницы, но в 1927–1928 гг. ее экспорт составил всего 5700 тонн. Гущин. Сибирская деревня. С. 108; Внешняя торговля СССР. С. 94, 110.

3768

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 196–199; Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 152–154 (ГАНО. Ф. 2. Оп. 4. Д. 24. Л. 26–28 об.); Viola, War Against the Peasantry, 69–71; За четкую классовую линию. С. 76 (доклад Сырцова на пленуме Сибирской парторганизации в марте 1928 г.); Гущин, Ильиных. Классовая борьба. С. 172–173.

3769

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 121. Л. 6–7, 47–9.

3770

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 121. Л. 2. Константин Сергеев (г. р. 1893), помощник Сталина в поездке, фиксировавший ее ход (включая и реплики Сталина), перечисляет следующие брошюры: Родинский район Славгородского округа: материалы обследования сибирской деревни (Новосибирск, 1927); Меньшиков- ский район Барабинского округа: материалы обследования сибирской деревни (Новосибирск, 1927); Абаканский район Минусинского округа: материалы обследования сибирской деревни (Новосибирск, 1927). Сергеев, который был родом из Тулы, являлся помощником Сталина с января 1925 по июнь 1928 г.

3771

Севостьянов. Совершенно секретно. Т. 6. С. 58–60 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 575. Л. 1–58).

3772

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 121. Л. 4–4 об., 9.

3773

«…мы на свой страх и риск дали директиву о репрессиях против кулака в каждом хлебозаготовительном районе, — впоследствии похвалялся Сырцов. — И мы дали директиву ОК [Окружному комитету], считая, что ее нельзя задерживать, хотя уже знали, что едет тов. Сталин». Демидов. Хлебозаготовительная кампания 1927/28 г. в сибирской деревне. На с. 126. В начале января 1928 г. в телеграмме Сырцову Сталин называл призывы партийных функционеров наладить в Сибири обмен зерна на промышленные товары «путем паники». За четкую классовую линию. С. 75–76.

3774

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 201–202; Viola, War Against the Peasantry, 74–5. В той же самой утренней телеграмме от 19 января Сталин также требовал отправить Молотова в Центрально-Черноземный район. Ближе к концу того же дня (в 5.35 вечера) Сталин послал еще одну телеграмму, на этот раз адресованную Молотову и Косиору, в которой писал, что проблем, возможно, еще больше, но повторял, что он предчувствует успех. Следует отметить, что в Сибири хлебозаготовительные кампании обычно начинались только в сентябре (сбор урожая в Сибири производится с некоторым запозданием, в августе — начале сентября). Кроме того, в 1928 г. по всей Сибири работало всего четыре небольших элеватора. Это было связано с тем, что с дореволюционных времен инвестирование было недостаточным. С запозданием сооружалось еще несколько элеваторов. Лебедев. Состояние и перспективы развития элеваторного хозяйства. С. 34.

3775

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 121. Л. 11.

3776

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 193–204 (на с. 199–201); Данилов. ТрагеДия советской деревни. С. 154–156; Viola, War Against the Peasantry, 71–4. В 1930 г. Загуменный (г. р. 1897) получил инвалидность и ему стали выплачивать пенсию, но затем он был выбран председателем колхоза и продолжал работать, со временем став директором совхоза в своей родной Саратовской области, где 5 августа 1937 г. он был арестован. В мае 1938 г. он предстал перед открытым судом и 28 ноября 1938 г. был расстрелян. Гусакова. Верил в лучшую жизнь народа.

3777

Из истории коллективизации, 1928. № 6. На с. 212. См. также: Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 3. С января по март 1928 г. на Северном Кавказе были осуждены 3424 человека, включая более двух тысяч середняков и бедняков (по сведениям самого режима). Осколков. Победа колхозного строя. С. 134.

3778

Это решение было принято на заседании «хлебной тройки» 26 января 1928 г., в котором участвовал Сталин. Папков. Обыкновенный террор. С. 33 (ссылка на: ГАНО. Ф. П-20. Оп. 2. Д. 176. Л. 92–93); Советская Сибирь. 29.01.1928; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 4.

3779

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 118. Л. 1–74 (стенограмма заседания Сибкрайкома от 20 января 1928 г.).

3780

В 1928 г. по всей Сибири насчитывалось до 700 агрономов, в большинстве своем не имевших высшего образования. Сибирская советская энциклопедия. Т. 1. С. 17–18.

3781

Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 203–205; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 118. Л. 23–26.

3782

Сталин. Сочинения. Т. 7. С. 122–129 (апрель 1926 г.), 286–287 (ноябрь 1926 г.).

3783

XVI партийная конференция ВКП(б), апрель 1929 г. С. 293. В апреле 1925 г. Бухарин заявил на XIV партийной конференции: «Колхоз — штука мощная, но не царская дорога к социализму». XIV конференция РКП(б). С. 188 [цит. в обратном переводе с англ.].

3784

Партия и оппозиция, в: Правда. 24.11.1927; Сталин. Сочинения. Т. 10. С. 252–268 (на с. 259).

3785

XVI Московская губернская конференция ВКП(б), бюллетень № 10. С. 88; Стенографический отчет. С. 492–520, 544–547. В апреле 1928 г. Сталин перевел Баумана в партийный секретариат. В 1929 г. он был назначен первым секретарем московской партийной организации вместо Молотова, но в 1930 г. уступил эту должность Кагановичу. С 1931 по 1934 г. Бауман возглавлял среднеазиатское бюро партии.

3786

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 194–196.

3787

Данилов. ТрагеДия советской Деревни. Т. 1. С. 172–192 (РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 137. Л. 1–55).

3788

Разумеется, присутствие генерального секретаря в Сибири стало темой для слухов. Сталину написал партийный секретарь из Красноярска, передавая ему просьбу рабочих выступить у них на заводе, на что Сталин ответил, что он «прибыл неофициально с целью проинструктировать товарищей на внутренней основе. Выступив на массовом открытом митинге, я бы превысил свои полномочия и обманул ЦК партии». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 119. Л. 1045.

3789

Donald Treadgold, Great Siberian Migration, 155–83.

3790

Ascher, P. A. Stolypin, 323.

3791

После возвращения Столыпина из Сибири он частным образом писал Николаю II (26.09.1910): «Общее мое впечатление более чем утешительное», но предупреждал, что «[мы] искусственно насаждаем общину в стране, которая привыкла к личной собственности, в виде заимок… все это и многое другое — вопросы срочно-настоятельные. Иначе бессознательно и бесформенно создастся громадная, грубо-демократическая страна, которая скоро задавит Россию европейскую». Из переписки П. А. Столыпина с Николаем Романовым, в: Красный архив. 1928. № 5. С. 82–83. См. также: Syromatnikov, «Reminiscences of Stolypin», 86; Pokrovsky, Brief History of Russia, II: 291. В тех местах Сибири, где крестьяне просто селились и начинали обрабатывать и засевать землю, развивалось «свободное» землевладение, но по мере того, как земля, пригодная для обработки, оказывалась в данном месте занята, начинался переход к «уравнительному» землевладению с периодическим перераспределением наделов, имевшему видимость общины. Подобный переход обычно не был ни внезапным, ни моментальным. Кроме того, он наблюдался только в густозаселенных местностях (главным образом в Тобольской губернии, находившейся вблизи от Европейской России), но все равно это был зловещий знак в глазах Столыпина, думавшего о том, что будет потом, когда в Сибирь переселится еще больше крестьян. Солдатов. Изменения форм общинного землепользования. С. 36; Kocharovsky, «Aleksandr Arkadievich Kaufman», VIII: 550. Столыпин путешествовал по Сибири в сопровождении главноуправляющего землеустройством и земледелием Кривошеина и стремился опровергнуть заявления о том, что все плодородные земли в Сибири уже заняты. Неурожай 1910 г. действительно вынудил многих переселенцев вернуться в Европейскую Россию. Robinson, Rural Russia, 250–1; Pavlovsky, Agricultural Russia, 177–8; Treadgold, Great Siberian Migration, 34.

3792

Ascher, P. A. Stolypin, 325; Treadgold, Great Siberian Migration, 182–3.

3793

Поездка в Сибирь и Поволжье. С. 114, 117; Antsiferov, Russian Agriculture, 340–3; Земельные поряДки за Уралом. Т. 1. С. 537. Земля в Сибири принадлежала государству, императорской семье или казакам, но крестьяне относились к земле, которую они записывали на себя по праву землепользования, как к своей собственности. Они уже де-факто считали эту землю своей, но им нужно было размежевать ее и зарегистрировать, чтобы получить законное право ее перепродажи, особенно в тех случаях, когда первые поселенцы забирали себе крупные участки, но те оказывались для них слишком большими и они пытались сдавать эти участки в аренду последующим мигрантам. Treadgold, Great Siberian Migration, 182–3; ПоезДка в Сибирь и Поволжье. С. 55–56, 64–65. В 1917 г. Временное правительство передало кабинетские земли (принадлежавшие царской семье) в ведение казначейства, и местные должностные лица раздавали права на землепользование от его имени. Брике. Экономические процессы. С. 13–14; Жидков. Крестьяне Алтая от февраля к октябрю. Вып. 2. С. 92–110.

3794

Волошин. На сибирском просторе. С. 47–48.

3795

В РСФСР по состоянию на январь 1927 г. 95 % всех обрабатываемых земель — около 630 млн акров (233 млн десятин) — находилось в общинном владении и лишь 3,4 % — во владении отдельных крестьян. Carr, Socialism in One Country, I: 214; Thorniley, Rise and Fall of the Soviet Rural Communist Party [Basingstoke], 10. Наоборот, Белоруссия отличалась большой долей консолидированных ферм, возникших еще до 1917 г. Першин. Участковое землепользование России. С. 46–47.

3796

Danilov, Rural Russia, 160; Atkinson, End of the Russian Land Commune, 246.

3797

Danilov, Rural Russia, 169.

3798

На мысль о том, что Сталин, возможно, побывал в какой-то деревне, наводит строка из скомпонованной воедино и отредактированной стенограммы его сибирских выступлений: «Я объехал районы вашего края» (Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 2). Но из этих слов не следует, что он действительно посещал какие-то деревни. О том, что Сталин разговаривал с крестьянами, утверждает Авторханов, исходя из слухов (Сорокин). Avtorkhanov, Stalin and the Communist Party, 12.

3799

Например, Моше Левин утверждает, что Сталин искал способ справиться с созданными им самим кризисами и не навязывал стране заранее подготовленного, идеологического плана коллективизации: Lewin, Russian Peasants, 107–16, 296–302. В том же духе Карр и Дэвис пишут, что «Заявления, сделанные в тот момент Сталиным и Молотовым, исходили не от людей, сделавших просчитанный шаг влево, и тем более не от людей, полагавших, что массовая коллективизация крестьянства является практичной политикой на ближайшее будущее, а от людей, колебавшихся и запутавшихся перед лицом неразрешимой проблемы, и все же надеявшихся каким-либо образом справиться с ней». Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/i: 85. Как Левин, так и Карр и Дэвис не имели доступа ко многим ключевым документам; неясно, могли ли они изменить свою точку зрения под влиянием новых документов, а если да, то в каком направлении.

3800

Павлюченков. Крестьянский Брест. С. 158 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 67. Л. 5: март 1920 г.).

3801

Данилов. Советское крестьянство. С. 233.

3802

Член партии имелся менее чем в 1 из 140 крестьянских домохозяйств: Известия ЦК РКП(б). 1928. № 23 (255). На с. 9; Rigby, Communist Party Membership, 418. Как указывается в одной работе, «К чему бы ни стремилась партия — к тому, чтобы контролировать крестьян или чтобы их обхаживать — ей безнадежно не хватало людей и точек соприкосновения для решения этой задачи». Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, II: 188. О численности сельских коммунистов см. также: Thorniley, Rise and Fall of the Soviet Rural Communist Party [New York], 11–7, 200–4.

3803

Известия Сибкрайкома ВКП(б). 1928. № 7–8. С. 1–2.

3804

Pethybridge, One Step Backwards, 306–7.

3805

Например, Карр ошибочно называет марксизм Сталина не более чем «поверхностным». Carr, Russian Revolution, 163.

3806

«Правда» откликнулась на это событие (15 января), опубликовав перехваченные ОГПУ письма под рубрикой «Подрывная работа троцкистов против Коминтерна».

3807

Фельштинский. Разговоры с Бухариным. С. 14 (ссылка на письмо Натальи Седовой от 29.02.1960: Institute of International History, Amsterdam, papers of Sara Jacobs-Weber).

3808

Scheffer, Sieben Jahre Sowjetunion, 158–61.

3809

Serge, Le tournant obscur, 155. Также в квартире присутствовали вдова Адольфа Иоффе и сестра Абрама Беленького (Берта). О Беленьком см. записку Берии для Сталина от 6.09.1940: stalin.memo.ru

3810

Trotsky, My Life, 539–50; Deutscher, Prophet Unarmed, 391–4.

3811

Trotsky, My Life, 539–42; Serge and Trotsky, Life and Death, 155–7; Patenaude, Stalin’s Nemesis, 88–9; Volkogonov, Trotsky, II: 92–5.

3812

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 201, прим. 2.

3813

Политбюро несколько раз обсуждало вопрос о ссылке Сталина: Николай Бухарин и Алексей Рыков были против, Сталин и Ворошилов решительнее всего выступали за эту меру, а прочие поддержали их. Volkogonov, Trotsky, 308 (ссылка на: АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 19, 20).

3814

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 201. Когда Ивар Смилга, отправленный в Хабаровск, в Дальневосточный плановый отдел, 9 июня 1927 г. прибыл на Ярославский вокзал, его проводы превратились в что-то вроде публичной оппозиционной демонстрации; Троцкий и Зиновьев выступили с речами. Сталин немедленно позаботился о том, чтобы их поступок был осужден как нарушение данного ими 16 октября 1926 г. обещания прекратить фракционную деятельность. Trotsky, My Life, 530–1.

3815

Reswick, I Dreamt Revolution, 226–9. Советские власти предоставили Ресвику эксклюзивное право освещать высылку Троцкого; его репортаж был единственным рассказом об этих событиях глазами очевидца и принес ему премию от Associated Press за выдающуюся историю года.

3816

Deutscher, Prophet Unarmed, 394.

3817

После неоднократных протестов семье Троцкого вскоре предоставили квартиру из четырех комнат.

3818

Об этой фразе см.: Baumont, La faillite de la paix, I: 370.

3819

Lerner, Karl Radek, 150. Вскоре Радека перевели в Томск.

3820

Волкогонов. Троцкий. Т. 2. С. 59; Volkogonov, Trotsky, 280 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Д. 113. Л. 72: 27.02.1928). Радек, которого перспектива длительной ссылки приводила в отчаяние, вскоре в своих письмах начал критиковать Троцкого, тем самым пытаясь заискивать перед Сталиным и делая первый шаг к просьбам о реабилитации.

3821

Правда. 31.01.1928; Конюхов. КПСС в борьбе. С. 146–147.

3822

Безруков. Зачем Сталин приезжал на Алтай?; Безруков. Приезд И. В. Сталина на Алтай; Дмитриева. Барнаул в воспоминаниях старожилов. С. 97 (П. И. Захаров). Кучера звали Иван Сергованцев.

3823

Из истории коллективизации, 1928. № 6. С. 212–214; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 118. Л. 78–84.

3824

Каврайский, Нусинов. Классы и классовая борьба. С. 78 (ссылка на: ПААК. Ф. 4. Оп. 2. Д. 27. Л. 48).

3825

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 119. Л. 35.

3826

Сталин в Рубцовске, в: Хлебороб Алтая. 28.12.1991 (воспоминания Л. А. Нечунаева); Попов. Рубцовск, 1892–2000. С. 107–108.

3827

Большевик. 1927. № 15–16. С. 90–99, 100–116. Автор статьи, Георгий Сафаров [Воль- дин], вернулся в Россию в 1917 г. в запломбированном вагоне вместе с Лениным и впоследствии возглавил Комсомол. Hughes, Stalin, Siberia, 88–96.

3828

Сосновский. Четыре письма из ссылки. С. 27. В том году Сосновский отправил Троцкому в Казахстан три письма. (Четвертое, от 30 мая 1928 г., было адресовано Вардину.) Впоследствии Сосновский был арестован и помещен в Челябинский изолятор.

3829

Hughes, Stalin, Siberia, 58.

3830

См. анализ причин поражения левой оппозиции, сделанный Христианом Раковским: Троцкий. Преданная революция сегодня [1990]. С. 61 (письмо из Астрахани Троцкому в Алма-Ату, 6.08.1928).

3831

Исаев, Угроватов. Правоохранительные органы Сибири. С. 150–151; Тепляков. «Непроницаемые недра». С. 262–264 (ссылка на: ГАНО. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 4. Л. 57–58); Тумшис, Папчинский. 1937, большая чистка. С. 7–78 (на с. 23–24).

3832

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 3–4.

3833

Там же. С. 4. См. также: Правда. 3.07.1928, перепечатано в: Сталин. Сочинения. Т. 11. На с. 105. В том же году Сталин осуждал подобных функционеров как людей, которые «не понимают основ нашей классовой политики и стараются вести дела так, чтобы не задеть никого в деревне». Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 235 (речь на заседании Московского партийного комитета и контрольной комиссии, 19.10.1928).

3834

За четкую классовую линию. С. 56 (выступление Сырцова на партийном активе 17 февраля 1928 г.). «Сталин прав, утверждая, что партия готова к лозунгу раскулачивания, — писал в местной газете сосланный в Сибирь левый уклонист и бывший зиновьевец О. Барабашев. — Нажим на кулаков порождает среди рядовых партийцев старый настрой на раскулачивание». Советская Сибирь. 28.01.1928 [цит. в обратном переводе с англ.].

3835

Советская Сибирь. 25.01.1928. 22 января сибирский генеральный прокурор (И. Д. Кунов) выступил в местной прессе со статьей, в которой лез из кожи вон, пытаясь юридически обосновать возможность применения статьи 107 не только к частным торговцам промышленными товарами, но и к крестьянам, не желающим продавать хлеб. Советская Сибирь. 22.01.1928.

3836

Степной пахарь. 8.02.1928; Каврайский, Нусинов. Классы и классовая борьба. С. 79; Конюхов. КПСС в борьбе. С. 101.

3837

Советская Сибирь. 27.01, 29.01.1928 (отчет о суде над 14 кулаками из Бийского района, обвинявшихся в скупке зерна в соседних губерниях для перепродажи).

3838

Кроме того, власти конфисковали 78 мельниц и 68 амбаров и закрыли 1500 кожевенных мастерских. Правда. 14.02, 29.02.1928 (Сырцов); За четкую классовую линию. С. 251; Гущин. Сибирская деревня. С. 186, 190. Число арестованных к концу мая достигло 1748 человек, из которых 92 % были осуждены. Также в Сибири по статье 107 было осуждено много «середняков» и бедных крестьян. Егорова. Хлебозаготовительная кампания 1927–1928. С. 269 (ссылка на: ПАНО. Ф. 2. Оп. 2. Д. 217. Л. 744). К маю 1928 г. в Сибири было «раскулачено» около 8000 домохозяйств. Источник. 2001. № 1. С. 64.

3839

По состоянию на 1928 г. в списках ГПУ по Сибири значилось 36 674 подозрительных лица. Угроватов. Красный бандитизм в Сибири. С. 187. К 29 февраля 1928 г. сибирское ГПУ арестовало по статье 58 (контрреволюция) 123 человек, причем дела на 64 из них были согласно правилам переданы в прокуратуру на проверку (прокуратура дала добро лишь по 20 из этих дел). Тепляков. Непроницаемые недра. С. 222–223.

3840

Леонидов, Рейхсбаум. Революционная законность и хлебозаготовки. С. 36–40 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Hughes, Stalin, Siberia, 211.

3841

На ленинском пути. 31.01.1928. С. 3 [цит. в обратном переводе с англ.].

3842

Известия Сибкрайкома ВКП(б). 1928. № 13. С. 10.

3843

Другой делегат якобы требовал снизить цены, по которым у крестьян весной покупали зерно. Правда. 2.03.1928.

3844

Алтайская правда. 8.12.1988.

3845

Гущин. Сибирская деревня. С. 188 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 67. Д. 365. Л. 9). О Сырцове см.: Hughes, «Patrimonialism and the Stalinist System»; Hughes, Stalin, Siberia, 200–4. Сырцов, склонный к политиканству, отождествлял себя с правыми, но впоследствии поддерживал Сталина в его борьбе против правых.

3846

Молетотов. Сибкрайком. С. 24.

3847

III Сибирская партийная краевая конференция ВКП(б). С. 33.

3848

Там же. С. 30–31, 43–44, 197; Hughes, Stalin, Siberia, 62.

3849

В апреле 1932 г. Заковского перевели в Минск, назначив его главой ГПУ Белоруссии, куда вместе с ним перебралась и его большая команда, набранная им в Сибири.

3850

Из истории коллективизации, 1928. № 6. С. 214–215.

3851

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 119. Л. 97, 112.

3852

Из истории коллективизации, 1928. № 7. С. 178–192.

3853

Папков. Обыкновенный террор. С. 34–35 (ссылка на: Центр хранения и изучения документов новейшей истории Красноярского края. Ф. 42. Оп. 1. Д. 435. Л. 2–2 об; Д. 438. Л. 1–8 [воспоминания очевидцев, опрошенных в 1953–1954 гг.]), 36 (ссылка на: Красноярский рабочий. 2.02.1928).

3854

Ильиных. Хроники хлебного фронта. С. 143 (ссылка на: ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 217. Л. 151), 158 (ссылка на: ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 217. Л. 472).

3855

Из истории коллективизации. 1928 г. № 7. С. 179–182. См. также: ПравДа. 10.02.1928 (Микоян).

3856

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 10–19. Многие фразы из этого секретного циркуляра («Растет и богатеет деревня. Вырос и разбогател, прежде всего, кулак») повторялись в анонимной статье в «Правде» (за 15 февраля). С февраля по май 1928 г. взыскания были наложены на 1434 функционеров-коммунистов (278 из них были исключены из партии) — что было лишь скромным предвестьем грядущего. Иконникова, Угроватов. Сталинская репетиция наступления на крестьянство. С. 74–77.

3857

Shanin, Awkward Class, 1–2, 46–74; Fainsod, Smolensk Under Soviet Rule, 239.

3858

Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 12–13. С. 1; История Коммунистической партии Советского Союза. С. 544–545. До 10 000 активистов было направлено только на Украину. Конюхов. КПСС в борьбе. С. 118 (ссылка на: Вгстг. 28.03.1928).

3859

Советская Сибирь. 28.01.1928; Барабашев. Исилькульские железноДорожники о хлебе. С. 47–48; Carr, Socialism in One Country, II: 118, 177. Впоследствии Барабашев работал в Иркутске, а затем в Крыму, где он был арестован и расстрелян в 1937 г. Как складывалась жизнь О. В. Рисса: www.livelib.ru.

3860

Сенин. А. И. Рыков.

3861

Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, T 1106; Социалистический вестник. 23.07.1928. С. 15; XVII съезД ВКП(б) [1934]. С. 210; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/i: 61; Материалы февральско- мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 гоДа. С. 19 (Бухарин/Пятаков). См. также: Medvedev, Let History Judge, 194–5; Lewin, Russian Peasants, 218–20; Cohen, Bukharin, 278, 444, n31.

3862

Сталина безоговорочно поддерживали только Молотов и Куйбышев. Рыков признавался, что он недооценивал масштабов кризиса, а Молотов — его продолжительности. Lewin, Russian Peasants, 217–9.

3863

Квашонкин. Советское руковоДство. С. 22–24.

3864

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 1. С. 29–30.

3865

Хлевнюк. Сталинское политбюро. С. 113 (от составителя). См. также проницательную статью: E. A. Rees, «Stalin, the Politburo, and Rail Transport Policy», 104–33.

3866

Микоян. Так было. С. 292.

3867

Rosenfeldt, Knowledge and Power, 34.

3868

Rosenfeldt, The «Special» World, I: 468–74.

3869

Правда. 10.03.1928. С. 1. 16 марта, на заседании секретариата Северо-Кавказской партийной организации, Андреев приказал Евдокимову сочинить местную передовицу «в духе передовой статьи газеты „Правда“ и постановки этого вопроса в Москве». Кислицын. Шахтинское Дело. С. 30–31. Политбюро создало следственную комиссию, в состав которой вошли Молотов (посланный в Сталино), Томский (посланный в Шахты) и Ярославский (посланный в Артемовск), чьи выступления были настолько свирепыми, что даже Сталину пришлось послать телеграмму, чтобы приструнить их с целью не дискредитировать готовившийся процесс. Кукушкин. Режим личной власти Сталина. С. 96.

3870

Первоначально он назывался Грушевка (по названию местной реки), но в память об убитом Александре II был переименован в Александровск-Грушевский и носил такое название до февраля 1920 г. В ноябре 1923 г. 10 000 шахтинских рабочих — почти все рабочее население города — забастовали, разоружили охрану шахт и прошли колонной до здания местного ГПУ, требуя повышения заработной платы и соблюдения норм охраны труда. Солдаты открыли огонь по толпе, убив нескольких демонстрантов и разогнав остальных. ГПУ закрыло шахты и арестовало всех предполагаемых вожаков. 4 ноября в город прибыл Николай Крыленко. Когда он потребовал, чтобы рабочие, избитые нагайками, назвали себя, никто не отозвался — то ли от страха, то ли из-за недоверия. Социалистический вестник. 1924. № 1. С. 7.

3871

З архiвiв ВУЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. 1997. № 1–2. На с. 321.

3872

В число людей, преданных Евдокимову, входили Михаил Фриновский, Фомин, Эльза Грундман, Николай Николаев-Жуид, В. Курский и другие.

3873

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 382–385; Источник. 1995. № 5. С. 140–151 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 648. Л. 9–14).

3874

Вопросы истории. 1995. № 2. С. 3–7. О тесных отношениях между Сталиным и Евдокимовым было хорошо известно в тайной полиции. Orlov, Secret History, 28.

3875

Плеханов. ВЧК-ОГПУ. С. 130 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 29. Л. 1). См. также: Wheatcroft, «Agency and Terror», 30.

3876

Роль Евдокимова как организатора Шахтинского дела была признана на XVI съезде партии в 1930 г.: XVI съезд ВКП(б). С. 538 и далее; Орджоникидзе. Статьи и речи. Т. 2. С. 230. Первые аресты, судя по всему последовавшие за доносами от рабочих, были произведены 14 июня 1927 г., и первоначально по этому делу проходили шесть человек. Вероятно, у ГПУ с этим делом ничего не выходило, и оно постоянно обращалось с просьбами о формальном продлении сроков проведения следствия и содержания подозреваемых под стражей. Еще 16 января 1928 г. перспективы этого дела оставались неясными. Однако 9 февраля 1928 г. ОГПУ уведомило о нем Рыкова. К тому времени «следствие» тянулось уже больше шести месяцев. Красильников. Шахтинский процесс. Кн. 1. С. 822–823, ЦА ФСБ. Ф. Р-49447. Т. 26. Ч. 1. Л. 213–214. См. также: Avtorkhanov, Stalin and the Communist Party, 26–30 (ссылка на разговоры с Резниковым); Bailes, Technology and Society, 69–94; Solzhenitsyn, The Gulag Archipelago, 44–5; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/ii: 584–90.

3877

Шахтинская бомба досталась по наследству Андрею Андрееву, только что назначенному на Северный Кавказ, и он писал Сталину (27 февраля 1928 г.), что Евдокимов прибудет к нему с личным докладом. Андреев. Воспоминания. С. 209; Красильников. Шахтинский процесс. Кн. 1. С. 72.

3878

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 1. С. 348–400 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 132. Л. 3–18); На приеме у Сталина. С. 27. Евдокимов привез в Москву Константина Зонова, главу экономического отдела Северо-Кавказского ГПУ и инициатора Шахтинского дела: ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 628. Л. 20. См. также: Старков. Переход к «политике разгрома». Вып. 2. С. 260–261; Ю. А. Щетинов. Режим личной власти Сталина, в: Кукушкин. Режим личной власти Сталина. С. 9–97 (на с. 68, ссылка на ГАРФ без указания конкретного дела).

3879

Красильников. Шахтинский процесс. Кн. 1. С. 163–164, 177–181.

3880

30 марта Крыленко присутствовал на пленуме Северо-Кавказского партийного комитета, на котором с главным докладом выступил Евдокимов. Крыленко утверждал, что «вопрос об отношении к специалистам должен быть для всех ясен, что без них мы не обойдемся». Ему вторил Андреев: «Одними своими руками построить социализм мы не можем, надо использовать специалистов <…> Я думаю, что есть у нас, хозяйственников, внутреннее недоверие к нашим органам ГПУ, что, дескать, они увлекаются своими исканиями преступлений, перебирают и т. д. Такое недоверие есть. Я думаю, что это недоверие должно быть изжито». Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 267–293.

3881

Кислицын. Шахтинское дело. С. 51–52.

3882

Михутина. СССР глазами польских дипломатов. С. 58; Rosenbaum, Community of Fate, 248.

3883

В январе 1928 г. в отношении статьи уголовного кодекса о вредительстве (ст. 58.7) было сделано разъяснение, согласно которому для уголовного преследования не требовалось доказательств наличия «контрреволюционных намерений». Solomon, Soviet Criminal Justice, 139–40. Уже в 1927 г. ОГПУ издало циркуляр, в котором халатность приравнивалась к саботажу, если ее следствием были пожары на производстве, обвалы или взрывы, даже в отсутствие преступных намерений. Этот циркуляр наделял ОГПУ полномочиями на вынесение внесудебных приговоров. Викторов. Без грифа «секретно». С. 147.

3884

Kuromiya, «The Shakhty Affair», 46–7 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 1652. Д. 49. Л. 1–9 [опись не указана]).

3885

Боли в ноге у Менжинского уменьшились, но у него резко ухудшился слух, предположительно вследствие артериосклероза; кроме того, врачи отмечали у него небольшое расширение сердца и аорты. Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 345–346 (без ссылки на источник).

3886

В 1937 г., когда уничтожали Ягоду, Евдокимов сказал ему: «Я спрашиваю, вот вы, Ягода, были тогда моим начальником, какая помощь с вашей стороны была в этом деле оказана? Ягода: В Шахтинском деле? Вы сами в него не верили. — Брось ты мне петрушку тут крутить». Вопросы истории. 1995. № 2. С. 6–7.

3887

Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 148–152 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 328. Л. 20–25).

3888

Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 148–161; Крыленко. Экономическая контрреволюция. В распоряжении Евдокимова якобы находилась «перехваченная переписка» между инженером и заграницей, причем ее невинное содержание на самом деле было шифром, но эти документы не были предъявлены суду. Avtorkhanov, Stalin and the Communist Party, 28–29. Еще в 1927 г. циничный Радек — возможно, чувствовавший, куда дуют политические ветры, возможно, вследствие своих убеждений, — осуждал буржуазных специалистов, называя конкретные имена, но в то же время подвергал критике коррумпированных, «правых» бюрократов и отчуждение рабочих от курса режима на индустриализацию. Graziosi, «Stalin’s Antiworker Workerism», 252.

3889

Rosenbaum, «The German Involvement in the Shakhty Trial». Литвинов предлагал создать авторитетную комиссию исключительно для определения степени вины немцев и гарантии того, что на их допросах будет присутствовать представитель немецкого министерства иностранных дел. Такая комиссия так и не была создана, хотя 13 марта в комиссию политбюро, занимавшуюся Шахтинским делом, был введен Ворошилов, в ведении которого находились советско-германские военные отношения.

3890

Красильников. Шахтинский процесс. Кн. 1. С. 164–165; ADAP, Serie B, VIII: 300–1; Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 129–30 (ссылка на Архив германского министерства иностранных дел, 2860/D559468–70: Ранцау — Штреземану, 6.03.1928, и 2860/D559755–6: Ранцау — Штреземану, 16.03.1928); Hilger and Meyer, Incompatible Allies, 217–8.

3891

Ахтамзян. Советско- германские экономические отношения. С. 53; Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 119–29.

3892

Красильников. Шахтинский процесс. Т. 1. С. 163–164.

3893

Торгово- промышленная газета. 17.03.1928. С. 1; Dyck, Weimar Germany and Soviet Russia, 131 (ссылка на: 5265/E319203–5: Штреземан — Ранцау по поводу разговора с Литвиновым).

3894

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 824. Л. 54–64.

3895

Кислицын. Шахтинское дело. Т. 1. С. 218–219 (19.03.1928).

3896

Там же. С. 231–233, 239–241; Rosenbaum, Community of Fate, 254–5. Неорганизованность и скверное управление в советской угольной промышленности подробно описываются в: «Report of Stuart, James & Cooke, Inc. to V.S.N.H.», ch. 1, p. 2, Hoover Institution Archives, Charles E. Stuart papers, box 1. В конце 1980-х гг. прокуратура СССР сняла обвинения в преднамеренном вредительстве и работе на бывших шахтовладельцев, эмигрировавших за границу, и на зарубежную разведку, ссылаясь на недостаточные доказательства. Мозохин. ВЧК-ОГПУ. С. 315.

3897

Кислицын. Шахтинское дело. Т. 1. С. 839, прим. 48. 21 марта политбюро потребовало, чтобы ГПУ составило «точный список» тех, кто был арестован и находился в тюрьме. Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 153–154 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 328. Л. 195); Кислицын. Шахтинское дело. Т. 1. С. 222–223.

3898

12 марта 1928 г. Чичерин писал Сталину о резкой реакции за границей — не только в Германии — и рекомендовал создать комиссию, которая бы рассмотрела дела арестованных немецких граждан, но Сталин отказал ему в этом. Крестинский, советский посол в Берлине, отправил Сталину длинное жалобное письмо (от 1617 марта 1928 г.) о последствиях для советско-немецких отношений («мы идем навстречу тяжелому затяжному конфликту с германской промышленностью, а стало быть, и с правительством, и с общественным мнением»). Красильников. Шахтинский процесс. Т. 1. 203–204, 210–211. Т. 2. С. 856–861.

3899

Rosenbaum, Community of Fate, 258–63.

3900

Терпигорев. Воспоминания горного инженера. С. 183; Старков. Переход к «политике разгрома». С. 255–256 (15.03.1928, сводка настроений, составленная тайной полицией).

3901

И далее: «…неужели дело Ленина погубят?». Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 291–292 (Борис Сысоев, 9.06.1928). Влас Чубарь, глава украинского правительства, отослал эту предсмертную записку Сталину, который ознакомил с ней политбюро.

3902

Bailes, Technology and Society, 79.

3903

Советское руководство: переписка. С. 28 (Ворошилов — Томскому, 29.03.1928); Kuromiya, Stalin’s Industrial Revolution, 30–1. Ворошилов знал Евдокимова с тех времен, когда он служил комиссаром на южном фронте гражданской войны, а затем руководил Северо-Кавказским военным округом (в 1921–1924 гг.). О Рыкове и Шахтинском деле см.: Правда. 11.03.1928; Reswick, I Dreamt Revolution, 246–51.

3904

Правда. 28.03.1928. В политбюро уже имелась постоянная комиссия по политическим делам, но наряду с ней была создана специальная Шахтинская комиссия, в состав которой входили Рыков, Орджоникидзе, Молотов, Куйбышев и Сталин; вскоре в нее был введен и Ворошилов, отвечавший за германо-советское военное сотрудничество.

3905

Торгово- промышленная газета. 6.03.1928. В газете, издававшейся ведомством Куйбышева, о Шахтинском деле говорилось глухо. Торгово- промышленная газета. 10.03, 11.03.1928; Хавин. У руля индустрии. С. 79–81.

3906

Торгово- промышленная газета. 29.03.1928.

3907

Троцкий. Портреты революционеров. С. 228.

3908

Стенографический отчет первой Ленинградской областной конференции ВКП(б). С. 19.

3909

Квашонкин. Советское руководство. С. 28 (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 45. Л. 4–4 об., 6–6 об.).

3910

Правда. 19.04.1928; Данилов. Как ломали НЭП. Т. 1. С. 417–437. См. также: Бухарин. Избранные произведения. С. 376.

3911

Труд в СССР. С. 61; Schwarz, Labor in the Soviet Union, 6–7. См. также: Кржижановский. Десять лет хозяйственного строительства.

3912

Merridale, Moscow Politics, 18, вычислено по данным из: Статистический справочник города Москвы и Московской губернии (М.: Мосгоркомстат, 1927); Davies, Economic Transformation of the Soviet Union, 84.

3913

Duranty, I Write as I Please, 145–7.

3914

Kuromiya, Freedom and Terror, 104–5 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 7. Д. 259. Л. 110), 141.

3915

Chase, Workers, Society, and the Soviet State, 278–82; Chase, «Workers’ Control and Socialist Democracy», 235–6.

3916

Graziosi, «Stalin’s Antiworker Workerism», 228.

3917

Красильников. Шахтинский процесс. Т. 2. С. 943–946.

3918

Storella, Voice of the People, 244–5 (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 6. Д. 114. Л. 748–750).

3919

Kuromiya, «The Shakhty Affair», 51 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5459. Оп. 9. Д. 354. Л. 5); Lyons, Assignment in Utopia, 116.

3920

Кислицын. Шахтинское дело. Т. 2. С. 940–942.

3921

Sanukov, «Stalinist Terror in the Mari Republic».

3922

Kuromiya, «Crisis of Proletarian Identity».

3923

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 195–196.

3924

Кулаками были лишь 452 из 1017 человек, арестованных на Украине за первые несколько месяцев 1928 г., 1087 из 2661 арестованных за тот же период на Северном Кавказе, и 272 из 903 арестованных на Урале. Даже в Сибири, где первоначально в статистике арестов преобладали «кулаки», все чаще арестовывали тех, кто официально числился крестьянами-середняками. Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures’», 15 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 498–504).

3925

Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures’», 15 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 353с. Оп. 16с. Д. 6. Л. 16–17: 23.02.1928). Микоян еще 12 февраля в «Правде» признавал факт «шероховатостей» и призывал к тому, чтобы арестовывали только настоящих кулаков, под которыми он подразумевал крестьян, имевших не менее 36 тонн (2000 пудов) хлеба, и политбюро на следующий день потребовало от должностных лиц строгого соблюдения этих указаний.

3926

Шмелев. Борьба КПСС. См. также: Brower, «The Smolensk Scandal and the End of NEP».

3927

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 1. С. 156–168. См. также: Лутченко. Руководство КПСС формированием кадров технической интеллигенции. С. 29–42 (на с. 33, ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 354. Л. 790); Гимпельсон. НЭП. С. 254 (ссылка на: Правда. 3.10.1988).

3928

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 1. С. 203, 214–224.

3929

Там же. Т. 1. С. 233–235.

3930

КПСС в резолюциях [8-е изд.]. Т. 4. С. 84.

3931

Лубянка: Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 158–161 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 329. Л. 32–37: 25.04.1928).

3932

Там же. С. 156–158 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 329. Л. 28–31).

3933

Карр и Дэвис указывают применительно к апрелю 1928 г.: «Было бы преждевременно полагать, что в тот момент большинство вождей, или конкретно Сталин, были склонны к принуждению или решили отказаться от рыночных методов в пользу политики прямых действий». Однако предпринятые Сталиным шаги во всей их полноте свидетельствуют об обратном. Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I: 65–6.

3934

КПСС в резолюциях [1984]. Т. 4. С. 315–316; Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures’», 13.

3935

Как подчеркивал Бухарин в выступлении на пленуме Ленинградской партийной организации: Бухарин. Путь к социализму. С. 284.

3936

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 6 (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38. Л. 30).

3937

Кэмпбелла, который был нарасхват по всему миру, дважды приглашали в Советский Союз: первый раз в январе 1929 г., когда он встречался со Сталиным, второй раз в июне 1930 г. Ему показали крупные механизированные хозяйства на Северном Кавказе. Campbell, Russia: Market or Menace.

3938

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 462–465.

3939

Правда. 18.04.1928; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 54 (на с. 46, 48). См. также: Fitzpatrick, «The Foreign Threat During the First Five Year Plan».

3940

Зима. Человек и власть в СССР. С. 77–78 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 89. Д. 11. Л. 94–95: Ф. Черепанов).

3941

Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures’», 22 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 13. Л. 5).

3942

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 683. Л. 89 [цит. в обратном переводе с англ.].

3943

Московские большевики. С. 251 (ссылка на: Объединенный пленум МК и МКК ВКП(б), 23–25 апреля 1928 г.: доклады и резолюции. М., 1928. С. 34–35).

3944

Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 236 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 683. Л. 1–2), 261–262 (Д. 684. Л. 18–20), 255–262. 21 апреля правительство заменило подушный налог прогрессивным налогом на доходы крестьянских хозяйств, включавшим и «индивидуальный» налог на высокие доходы и дополнительный налог на богатство, которым облагалась самая верхняя прослойка или кулацкая элита, в соответствии с настроениями, требовавшими экономического нажима на кулака. Atkinson, End of the Russian Land Commune, 329. 25 апреля 1928 г. в Брюсселе в 49-летнем возрасте внезапно умер бывший офицер Белой гвардии Петр Врангель. Причиной его смерти стала острая форма туберкулеза, которым, согласно всем источникам, он не страдал ранее. Его родные полагали, что он был отравлен предполагаемым советским агентом, который либо находился среди домочадцев, либо проник к нему в обличье бывшего ординарца, навестившего Врангеля за десять дней до его смерти: Болезнь, смерть и погребение генерал- лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля.

3945

Угроватов. Информационная деятельность органов безопасности. С. 82–84; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 7–8, 21, 38, 46; Красильников. Шахтинский процесс. Т. 2. С. 242–283.

3946

Плеханов. ВЧК-ОГПУ, 1921–1928. С. 420–421 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Д. 187. Л. 227 об.). В тот же день Сталин заявил на съезде комсомола: «Нет, товарищи, наши классовые враги существуют. И не только существуют, но растут, пытаясь выступать против Советской власти». Он призывал организовать «массовую критику снизу». Правда. 17.05.1928; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 66–77 (на с. 69).

3947

Известия. 19.05.1928. В промежутке между Шахтинским процессом и предыдущим большим процессом были и другие процессы: в 1925 г. перед судом предстали и были осуждены за шпионаж ряд инженеров и бывших служащих металлургических заводов, прежде находившихся в иностранной собственности. Правда. 4–16.06.1925. В 1926 г. вследствие аварий на производстве под судом побывало до 50 % технического персонала в Донбасском угольном бассейне. Kuromiya, Freedom and Terror, 143 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5459. Оп. 7. Д. 2. Л. 139, 150), 144–145.

3948

Иванович. Финляндские шпионы. С. 193–197; Возрождение. 6.01.1928; Правда. 1.01.1928.

3949

Маркова. Лицо врага. С. 79–99 (на с. 80–81).

3950

Lyons, Assignment in Utopia, 42.

3951

Bailes, Technology and Society, 90.

3952

По мнению одного историка, Сталин стремился разрушить их технократический этос и возможную политическую солидарность. Bailes, «Politics of Technology», 464.

3953

Bailes, Technology and Society, 91–2.

3954

Reswick, I Dreamt Revolution, 247.

3955

Hilger and Meyer, Incompatible Allies, 219–20. Хильгер присутствовал на процессе. Башкин обучался в Германии.

3956

Мозохин. ВЧК-ОГПУ. С. 274–275 (ЦА ФСБ. Уголовное дело Н-3738). Советские власти также обнаружили, что немецкий технический директор концессии Junkers значился в царских архивах как бывший глава разведки германского восточного фронта во время Первой мировой войны. Эта деталь его биографии, приравненная к неизменным чертам личности, расценивалась как prima facie [кажущееся достоверным] доказательство того, что он не оставил своих прежних занятий шпионажем.

3957

Lyons, Assignment in Utopia, 125–6.

3958

Торгово- промышленная газета. 4.07.1928.

3959

Kuromiya, «The Shakhty Affair», 48–9 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 7. Д. 253. Л. 106–116).

3960

Walter Duranty, New York Times, 19.05.1928.

3961

Квашонкин. Советское руководство. С. 29–31 (РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 7. Д. 120. Л. 1–3; Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 100, 113).

3962

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/ii: 702–4.

3963

Зима. Человек и власть в СССР. С. 78 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 89. Д. 11. Л. 110: А. Лесников).

3964

Плеханов. ВЧК-ОГПУ, 1921–1928. С. 420 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Д. 187. Л. 8, 15, 280).

3965

Папков. Обыкновенный террор. С. 39 (ссылка на: ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 289А. Л. 69 об). Николай Зимин, глава Иркутского регионального партийного комитета, подчинявшийся Сырцову в Новосибирске, в марте 1928 г. доносил в Москву на Сырцова, что тот не проводит в жизнь политику режима; этим доносом было положено начало так называемому Иркутскому делу: Молетотов. Сибкрайком. С. 44; Hughes, «The Irkutsk Affair».

3966

Гущин. Сибирская деревня. С. 187 (ссылка на: ПАНО. Ф. 2. Оп. 2. Д. 279. Л. 6); Ильиных. Хроники хлебного фронта. С. 165–166 (ссылка на: ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 217. Л. 738); Rosenfeldt, The «Special» World, I: 164.

3967

В 1927–1928 г. было собрано хлеба как минимум на 5 млн тонн меньше, чем в 1926–1927 г., но к 30 июня 1928 г. поставки государству пшеницы и ржи сравнялись с поставками за 1926–1927 г. Carr, «Revolution from Above», 321.

3968

Bordiugov and Kozlov, «The Turning Point of 1929».

3969

Зима. Человек и власть в СССР. С. 75 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 89. Л. 12–15, 25, 56–64: В. Репин).

3970

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I: 67. Квоты на поставку хлеба вполне могли спровоцировать то, что один историк справедливо называл «двумя традиционными ответами со стороны крестьянина: краткосрочный ответ в виде сокрытия запасов и долгосрочный ответ в виде нежелания засевать больше земли, чем было необходимо для прокорма семьи». Carr, Bolshevik Revolution, II: 154.

3971

Авторханов. Технология власти. С. 7–11.

3972

Авторханов. Технология власти. С. 11–12.

3973

Правда. 2.06.1928; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 81–97.

3974

Carr, Socialism in One Country, II: 106–7 (ссылка на: Шохин. Краткая история ВЛКСМ. С. 115–116); Kenez, Birth of the Propaganda State, 168–9; Балашов, Нелепин. ВЛКСМ за 10 лет в цифрах. С. 21–22.

3975

Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures», 30 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 599. Л. 385–387).

3976

Зима. Человек и власть в СССР. С. 81–82 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 89. Д. 9. Л. 9–10).

3977

Зданович. Органы государственной безопасности. С. 306 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 48. Л. 15–16).

3978

Кун. Бухарин. С. 229–234, где приводится ссылка на копию письма Фрумкина: Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 116–123.

3979

В опубликованном сборнике документов это письмо Бухарина датируется августом 1928 г., но в апреле 1929 г., когда Бухарин зачитал его вслух на пленуме, он утверждал, что оно написано 1–2 июня 1928 г. Квашонкин. Советское руководство. С. 38–40 (РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Д. 6. Л. 58–60); Бухарин. Проблемы теории и практики социализма. С. 298–299.

3980

При этом Сталин ответил на письмо (от 15.06.1928) Михаила (Моисея) Фрумкина, заместителя наркома земледелия, который нападал на принудительную аграрную линию Сталина, утверждая, что тот подыгрывает международной буржуазии. Согласно партийным правилам, на такие письма в течение недели должно было давать коллективный ответ политбюро. Разъяренный Сталин не стал ждать и ответил Фрумкину лично от себя. Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 116–126.

3981

27 июня 1928 г. Рыков получил письмо от близкого знакомого, жившего в деревне на Украине, в Черниговской губернии. «Алексей! Получивши от Ленина такое богатство, в смысле экспериментов, ты со своим фальшивым аппаратом ведешь страну к гибели. ты знаешь, что мы, старые революционные работники, должны идти в лес и создавать новую революцию». Зима. Человек и власть в СССР. С. 79 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 89. Д. 9. Л. 5–6: Т. С. Трегубов).

3982

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 4. С. 558–563 (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 40. Л. 2–11); Larina, This I Cannot Forget, 117.

3983

Storella, Voice of the People, 235–6 (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 6. Д. 114. Л. 747–748).

3984

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 184–187, 448. См. также: «Foreign Trade», 225–6.

3985

Арон Сольц, член президиума Центральной контрольной комиссии, 1 июля писал Орджоникидзе по поводу чрезвычайных мер, взятых на вооружение в начале года, что «поездки Молотова и Сталина, хотели они этого или нет, был сплошной призыв к произволу и наплевательскому отношению к закону». Квашонкин. Советское руководство. С. 31–34 (РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1/с. Д. 156. Л. 2–15: 1.07.1928).

3986

Scheffer, Sieben Jahre Sowjetunion, 323. Брокдорф-Ранцау умер в Берлине 8 сентября 1928 г.

3987

Неопубликованные стенограммы см. в: ГАРФ. Ф. 9474щ. Оп. 7с. Д. 181–261.

3988

Крумин. Шахтинский процесс. Крумин (1894–1943), он же Круминьш, выпускник исторического факультета Петроградского университета (1916), был редактором газеты «Экономическая жизнь», а в 1928 г. вошел в редколлегию «Правды».

3989

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 47. Свидетельства восторженного отношения рабочего класса к Шахтинскому процессу и к террору 1928–1931 гг. против «классовых врагов» см. в: Kuromiya, «The Shakhty Affair», 51, 56.

3990

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 361; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 158–187. Сталин вписал в стенограмму, присланную ему, чтобы он мог отредактировать свои слова: «Разве это не факт, что во время заготовительного кризиса по хлебу мы имели первое… серьезное выступление капиталистических элементов деревни против советской политики?». После этого он сослался на Ленина, задав риторический вопрос: «Разве это не верно, что лозунг Ленина об опоре на бедноту, союзе с середняком и борьбе с кулаками является основным лозунгом нашей борьбы в деревне?». (Т. 2. С. 360).

3991

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 354, 513.

3992

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 159, 188–189 (впервые опубликовано в 1949 г.).

3993

Данилов. Как ломали НЭП. С. 354–355. В ходе дальнейшей дискуссии Сталин заявил, что повышение закупочной цены на хлеб на 40 %, сделав продажу хлеба более привлекательной для крестьян, обойдется в 300 млн рублей ежегодно, и «Чтобы достать эти деньги, надо урвать кое-что либо у промышленности, либо у торговли» (Т. 2. С. 519, неправленая машинопись).

3994

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 360–361; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 170–171.

3995

В заметках к брошюре о диктатуре пролетариата, которые Ленин набрасывал в сентябре-октябре 1919 г., он писал: «особая (высшая) ожесточенность классовой борьбы»; «новые формы сопротивления, соответствующие капитализму и его высшей стадии (заговоры + саботаж + воздействие на мелкую буржуазию, etc. etc.). Сопротивление эксплуататоров начинается до их свержения и обостряется после с 2-х сторон». О диктатуре пролетариата, в: Ленин. ПСС. Т. 39. С. 261–263. Также, например, и в совместном циркуляре Дзержинского и Молотова (февраль 1921 г.) указывалось, что «проиграв борьбу на внешнем фронте, контрреволюция сосредотачивает свои усилия на свержении Советской власти изнутри. Она будет использовать все средства для достижения этой цели, опираясь на весь свой опыт, на все свои методы предательства». Lauchlan, «Young Felix Dzerzhinsky», 1–19 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 228. Л. 52).

3996

Van Ree, Political Thought of Joseph Stalin, 114–5.

3997

Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 45; Kuromiya, Stalin’s Industrial Revolution, 6 (ссылка на: Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, T-1835).

3998

Свершившийся факт (фр.). — Прим. науч. ред.

3999

Кун. Бухарин. С. 233–234.

4000

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 380.

4001

19 апреля две тысячи безработных разгромили биржу труда в Ленинграде; 3 мая 10 000 человек взбунтовались на бирже труда в Москве, избивая милиционеров и громя торговые ларьки; 15 мая в Семипалатинске (Казахстан) трехтысячная толпа ворвалась в здание горисполкома и громила магазины. Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 5–6 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 307. Л. 28–31, 41–45).

4002

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 382–387.

4003

Там же. С. 460–461.

4004

Фельштинский. Разговоры с Бухариным. С. 43. См. также: Lewin, Russian Peasants, 306.

4005

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 516–517.

4006

КПСС в резолюциях [1984]. Т. 4. С. 351; КПСС в резолюциях [1984]. Т. 2. С. 516–517.

4007

ПравДа. 5.08.1928 (Молотов).

4008

Вместе с тем генеральный прокурор Крыленко приказал судебному аппарату быть готовым к массовому применению статьи 107 против спекулянтов и тех, кто пытался установить монополию на хлебном рынке. ПравДа. 20.07.1928; Данилов. Как ломали НЭП. Т. 3. С. 6. С запозданием было принято предложение Файнблитта об амнистии для арестованных крестьян, и 7 августа нарком юстиции Янсон приказал выпустить из тюрем всех крестьян-середняков и бедняков, осужденных по статье 107. Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures», 41 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 66. Оп. 1. Д. 243. Л. 243); Файнблитт. Амнистия и суДебный приговор.

4009

Выступая перед Ленинградской партийной организацией с итоговым докладом о пленуме, Сталин сказал: «хлеб все-таки надо было собрать». ПравДа. 15.07.1928; Сталин. Сочинения. Т. 11. С. 204–218.

4010

Куманев, Куликова. Противостояние. С. 142–144.

4011

«Уже к началу 1927 г., — впоследствии писал Троцкий, — Зиновьев был готов капитулировать», но события в Китае вывели его из состояния беспомощности, правда, очень ненадолго, так как если Троцкий и его сторонники отказались каяться на XV съезде партии, Зиновьев и Каменев, как указывал Троцкий, пошли на поклон к Сталину. Троцкий. Моя жизнь [1991]. С. 502.

4012

Назаров. Сталин и борьба за лиДерство. С. 119–120 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Д. 99. Л. 12). В январе 1928 г. Зиновьев отмечал, что в пределах блока с Троцким шла «борьба». Назаров. Сталин и борьба за лиДерство. С. 119 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 363. Л. 7).

4013

Medvedev, Let History Judge, 196–8.

4014

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 4. С. 558–563 (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 40. Л. 2–11). См. также: Daniels, Documentary History of Communism [1960], I: 308–9 (из Trotsky archive, Houghton Library, Harvard University, T-1897); Кун. Бухарин. С. 251–261.

4015

Ларина-Бухарина. Незабываемое. С. 116; Larina, This I Cannot Forget, 118.

4016

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 4. С. 561.

4017

«Он с ума сошел, — якобы сказал Бухарин о Сталине в присутствии Троцкого, когда тот еще не был сослан в Казахстан. — Он думает, что он все может, что он один все удержит, что все другие только мешают». Троцкий. Из черновиков незаконченной Троцким биографии Сталина [1939?], в: Троцкий. Портреты революционеров [1991]. С. 180–181 (на с. 181); [1988]. С. 141.

4018

Каменева явно выводили из себя непрерывные упреки со стороны Троцкого, обвинявшего его и Зиновьева в «капитуляции», и в сентябре 1928 г. он сказал нескольким сторонникам Троцкого у стен Большого театра, что Троцкий — «человек упорный», добавив, что Троцкий никогда бы не стал, подобно Каменеву и Зиновьеву, просить, чтобы его вернули работать в Москву, «и будет сидеть в Алма-Ате до тех пор, пока за ним не пришлют экстренный поезд. Но ведь когда этот поезд пошлют, положение в стране будет таким, что на пороге будет стоять Керенский». Встреча и разговор тт. К. и П. с Каменевым 22 сентября 1928 г., в: Фельштинский. Разговоры с Бухариным. С. 51–54 (на с. 53).

4019

Этот приписываемый Сталину ответ известен в разных вариантах: Trotsky’s Diary in Exile [1958], 64; Иоффе. ОДна ночь. С. 33–34; Серебрякова. Они Делали честь иДее. С. 3.

4020

Впоследствии Каменев был вынужден утверждать, что они с Зиновьевым выполняли условия их восстановления в партии. РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 40. Л. 12–13.

4021

Также Бухарин добавлял, что «В целом. документ неверен и фальшив». Данилов. Как ломали НЭП. Т. 4. С. 572–576. (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 40. Л. 25–31: письмо Орджоникидзе, 30.01.1929).

4022

Сокольников добавлял, что Бухарин ставил своей целью не создание блока с участием Каменева и Зиновьева, а их нейтралитет в борьбе со Сталиным. Данилов. Как ломали НЭП. Т. 4. С. 564–565 (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 40. Л. 14–15: письмо Орджоникидзе, 28.01.1929).

4023

Larina, This I Cannot Forget, 115–7. Лариной в момент этого инцидента было 15 лет.

4024

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 2. С. 531, 535.

4025

McDermott and Agnew, Comintern, 70.

4026

Будницкий. «Совершенно лично и доверительно!». Т. 3. С. 404–410 (16.08.1928).

4027

Ватлин. Горячая осень двадцать восьмого. С. 103.

4028

Троцкий прислал из Алма-Аты на конгресс критику проекта его программы, поддержанную почти 200 ссыльными оппозиционерами. Degras, The Communist International [London], II: 446–55.

4029

Адибеков, Шириня. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. С. 541–543 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 700. Л. 1–2), 551–552 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19. Д. 228. Л. 129); McDermott and Agnew, Comintern, 68–90.

4030

По словам третьей жены Бухарина, Анны Лариной, Сталин как-то сказал отцу Бухарина: «…чем вы своего сына делали? Я хочу ваш метод позаимствовать, ах, какой сын, ах, какой сын!». Ларина-Бухарина. Незабываемое. С. 249; Larina, This I Cannot Forget, 221–3.

4031

Alliluyeva, Twenty Letters, 31; Gregory, Politics, Murder, and Love, 16–8; Young, «Bolshevik Wives».

4032

Проект программы не обсуждался ни в одной из компартий, помимо советской; не менее показательно и то, что тезисы, за которые предстояло голосовать, не были даже доступны в момент открытия конгресса. Eudin and Slusser, Soviet Foreign Policy, I: 106–20; Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, III/i: 193–222.

4033

Фирсов. Н. И. Бухарин в Коминтерне. С. 189–190; International Press Correspondence, 23.08.1928: 941.

4034

International Press Correspondence, 4.09.1928: 1039.

4035

Британская делегация выступила с заявлением (22.08.1928) против так называемого правого уклона: «Мы желаем выразить решительный протест против момента и методов полемики, начатой по инициативе тов. Куусинена и некоторых других товарищей», особенно против «метода поспешного наклеивания ярлыков на товарищей, придерживающихся иного мнения». International Press Correspondence, 27.12.1928: 1, 743–4; McDermott and Agnew, Comintern, 233–4.

4036

Писем Сталина Молотову за тот год не сохранилось. Lih, Stalin’s Letters to Molotov, xiv. Последняя московская встреча Сталина, зафиксированная в документах, состоялась 1 августа (он встречался с американским коммунистом Джеем Лавстоуном), а первая после отпуска — 5 октября 1928 г. (с писателем Фадеевым). На приеме у Сталина. С. 28, 774, 780–781.

4037

Валединский. Организм Сталина вполне здоровый. С. 68–73.

4038

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 4. С. 689; Троцкий. Моя жизнь. Т. 2. С. 111.

4039

Хлевнюк. Политбюро. С. 22 (без даты и без ссылки на источник).

4040

Dohan, «Foreign Trade», 223.

4041

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 3. С. 591–593 (на с. 592: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 765. Л. 48–49 об.).

4042

Вернадский. Дневники. С. 76, 87. В. Г. Яковенко, подчинявшийся Калинину как председатель земельной и избирательной комиссии ВЦИКа, после поездки в июне-августе 1928 г., в ходе которой он действительно посещал сибирские деревни, 3 октября 1928 г. писал Сталину: «У мужиков преобладает мнение, что советская власть не хочет, чтобы мужик сносно жил». Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 186–190.

4043

Прибытков. Аппарат. С. 87–90 (с приложением факсимиле письма Сталина из архива Микояна). В конце письма Сталин осведомлялся о здоровье Орджоникидзе.

4044

Там же. С. 100 (с приложением факсимиле: с. 98–99).

4045

Квашонкин. Советское руководство. С. 44–48 (РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 30. Л. 124–129).

4046

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 3. С. 591–593 (на с. 592–593: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 765. Л. 48–49об).

4047

Tauger, «Grain Crisis or Famine?», 167 (ссылка на: Bicmi. 27.09.1928. С. 2).

4048

International Press Correspondence, 19.10.1928: 1337–8, 26.10.1928: 1383, in Daniels, Documentary History of Communism [1993], I: 164–6.

4049

Daniels, Documentary History of Communism [1993], I: 166–9. См. также: Cohen, Bukharin, 295–6.

4050

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 3. С. 12.

4051

Ваганов. Правый уклон в ВКП(б). С. 161–163, 174–175.

4052

Прибытков. Аппарат. С. 108.

4053

Данилов. Введение, в: Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 59. См. также: Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/i: 237.

4054

Известия. 7.02, 19.02, 22.02.1929.

4055

Бухарин. Проблемы теории и практики социализма. С. 306–307 (18.04.1929).

4056

Квашонкин. Советское руководство. С. 58–59 (РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Д. 30. Л. 133–142).

4057

Данилов. Как ломали НЭП. Т. 3. С. 16 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 417. Л. 125).

4058

Viola, Peasant Rebels, 238; Данилов. Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 787–808 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 679. Л. 36–72: 15.03.1931).

4059

Nove, The Soviet Economy, 186. Courtois, Black Book of Communism, 167–8.

4060

Kravchenko, I Chose Freedom, 67.

4061

Alec Nove, «Was Stalin Really Necessary?» 86–92, переиздано в: Nove, Was Stalin Really Necessary?, 17–39, и рецензия Грегори Гроссмана на книгу Ноува: Europe- Asia Studies, 17/2 (1965): 256–60; von Laue, Why Lenin?; Hobsbawm, Age of Extremes. См. также: Kotkin, «Left Behind».

4062

Nove, «The Peasants, Collectivization, and Mr. Carr»; Lih, «Bukharin’s ‘Illusion».

4063

Davis, Economic Transformation, 11–13.

4064

Cohen, «The 1927 Revaluation of the Lira».

4065

Sloin and Sanchez-Sibony, «Economy and Power in the Soviet Union». Эта работа основывается на трактовке работ: Dohan, «Soviet Foreign Trade in the NEP Economy»; Dohan, «The Economic Origins of Soviet Autarky».

4066

См. убедительный разбор советских дискуссий, за исключением проблемы их идеологической узости: Ehrlich, The Soviet Industrialization Debate; Lewin, Political Undercurrents.

4067

Устрялов. Под знаком революции; Бухарин. Царизм под маской революции.

4068

Сахаров. Политическое завещание. С. 645.

4069

Бухарин. Избранные произведения. С. 146–230 (на с. 196–197). См. также: Siegel- baum, Soviet State and Society, 228.

4070

Бухарин. О новой экономической политике. С. 3–15.

4071

Manning, «The Rise and Fall of ‘the Extraordinary Measures’», 15 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 217. Д. 1556. Л. 22–8).

4072

Brovkin, Russia After Lenin, 168. О недооценке кулаков Бухариным см.: Cohen, Bukharin, 187–92.

4073

Davies, Socialist Offensive, 27.

4074

Liberman, Building Lenin’s Russia, 65–8.

4075

Carr and Davies, Foundations of a Planned Economy, I/ii: 733–5. Р. У. Дэвис, который произвел самый проницательный анализ новой экономической политики и ее дилемм, утверждал, что советская программа индустриализации означала конец нэпа. Неизвестно, верно ли это. Однако движущей силой, стоявшей за программой индустриализации, да и вообще за всеми мероприятиями большевиков, являлась приверженность социализму (то есть антикапитализму) — иными словами, идеология. Davies, Socialist Offensive, 36–7. См. также: Carr, Socialism in One Country, I: 520.

4076

Johnson and Temin, «The Macroeconomics of NEP»; Chaudhry, «The Myths of the Market».

4077

Обязательное условие (лат.). — Прим. науч. ред.

4078

Сокольников. Финансовая политика революции. Т. 2. С. 479–490.

4079

Правда. 8.05.1927. Других советская делегация разочаровала: Runciman, «The World Economic Conference at Geneva».

4080

Правда. 3.08.1927.

4081

В 1926 г., отчасти с целью дискредитировать Сокольникова, Сталин добился осуждения и казни одного из служащих наркомата финансов за то, что тот якобы дезорганизовал рынок иностранной валюты; собственно говоря, известия об его аресте и казни фактически заморозили валютный рынок, чему, однако, Рыков только аплодировал. «Черная биржа является детищем Сокольникова, он ее родил, он ее питал, он ее растил и кормил все время, — заявил Рыков в июле 1926 г. на пленуме партии. — И это детище Сокольникова… мы уничтожили. И денег на это больше не тратим» (то есть на поддержку обменного курса конвертируемого червонца). Мозохин. ВЧК-ОГПУ. С. 208–210 (ссылка на: АПРФ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. Л. 53.

4082

Stephen F. Cohen, Bukharin, 329.

4083

Khrushchev Remembers, 222.

4084

Правда. 10.08.1928.

4085

Sutton, Western Technology and Soviet Economic Development, vol. II. Есть основания для сомнений в том, что Советский Союз смог бы обойтись без широкого западного технического содействия; разумеется, он был не одинок в этом отношении, если не считать соответствующего политического фона. Keller, Ost minus West = Null.

4086

Sanchez-Sibony, «Depression Stalinism».

4087

Вскоре ОГПУ начало создавать для «буржуазных» специалистов тюремные научно-исследовательские институты («шарашки»). Викторов. Без грифа «секретно». С. 108, 146–147.

4088

Авторханов. Технология власти. С. 26.

4089

Вопрос о том, что случилось бы, если бы Сталин умер, ставит Моше Левин, но он так и не разбирает его во всей полноте: Journal of Modern History, 47/2 (1975): 364–72 (рецензия на книгу: Tucker, Stalin as Revolutionary).

4090

Ленин писал своей секретарше Фотиевой (28.12.1921): «Я должен видеться со Сталиным и перед этим по телефону соедините меня с [В. А.] Обухом (доктором) о Сталине». Ленин. ПСС. Т. 54. С. 99; Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 9. С. 565, 572. Об аппендиците Сталина см. один из первых сохранившихся документов о его здоровье: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 675. Л. 1–23 (25.03.1921).

4091

Н. Над. Кто убил Михаила Фрунзе, в: Известия. 26.10.2010.

4092

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 6. С. 390. Т 9. С. 348, 618. Т. 10. С. 348, 566, 588, 639. Т. 11. С. 47, 113, 128; Meijer, Trotsky Papers, II: 26–9, 66–7; McNeal, Stalin, 50.

4093

Голиков. Владимир Ильич Ленин. Т. 9. С. 565, 572.

4094

РГАСПИ. Ф. 558. Д. 1279, 1482.

4095

Плеханов, Плеханов. Ф. Э. Дзержинский. С. 583 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 4. Л. 2: 8.02.1925).

4096

Bosworth, Mussolini’s Italy, 240.

4097

Тумшис, Папчинский. 1937, большая чистка. С. 52. Террористов примерно в 15 милях от города на Серпуховском шоссе задержал Михаил Фриновский (г. р. 1898), в то время возглавлявший Особый отдел ОГПУ Московского военного округа. Арестованными были Георгий Радкович и Дмитрий Мономахов. В ноябре 1928 г. Ягода повысил Фриновского в должности, назначив его начальником кремлевского гарнизона.

4098

Логинов. Тени Сталина.

4099

Фельштинский. Разговоры с Бухариным.С. 43. См. также: Deutscher, Prophet Unarmed, 442.

4100

Самоубийство не оправдание. С. 93. Сам Томский больше никогда не упоминал об этом случае (за исключением адресованной Сталину предсмертной записки от 22.08.1936, написанной им перед самоубийством), но помощники Томского (А. Слепков, Д. Марецкий, Л. Гинзбург) рассказывали историю об угрозе Томского осенью 1929 г.

4101

«Немногие великие люди, — также писал Карр, — были, подобно Сталину, таким же явственным порождением времени и места, в котором они жили». Carr, Socialism in One Country, I: 151, 192.

Content

Стивен Коткин
Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928

Предисловие и благодарности

Предисловие к русскому изданию

Часть I. Двуглавый орел

Глава 1. Сын империи

Провинциальная идиллия

Геополитический разлом, помощь приемной семьи

Вера в бога

Глава 2. Ученик Ладо

Грузинский культурный национализм

Политики-семинаристы

Марксизм и Россия

Агитатор, учитель

В подполье

Глава 3. Самый опасный враг царизма

Модернизация как геополитический императив

Сокрушительное поражение в Азии

Левая фракционность

Распад и спасение

Глава 4. Конституционное самодержавие

Второй российский претендент на роль Бисмарка

Российский протофашизм

Проповедник

Выбор геополитической ориентации

В тупике

Параллельное саморазрушение

Трагический секрет

Часть II. Революционная война Петра Дурново

Глава 5. Глупость или измена?

Сараево и государственный престиж

Сигнал для Ленина

Призывники и уклонисты

Самодержавие готовит революцию

Последняя из последних соломинок

Репрессии и дезертирство

Измена

Глава 6. Спаситель-калмык

Свобода против сильной власти

Помощники Ленина

Фанатики

Игра в кости из железа

Первый неудачный путч Керенского

Второй неудачный путч Керенского

Номер с исчезновением

Ленин и Троцкий

Глава 7. 1918 год: Ленин и дада

Монополия на власть

Безвластье

Выборы

Фиаско Троцкого

Резня в Коканде

Капитуляция

Бегство и укрепление позиций

Суровая пора: весна 1918 года

Мятеж чехословацкого корпуса

Бунт левых эсеров

Убийство и покушение на убийство

Глава 8. Классовая война и партийное государство

Белые и красные, офицеры и хлеб

Не только баржа: Сталин в Царицыне (1918)

Сталин отозван. Почти крах

Поворотный момент (ноябрь 1918 — январь 1919)

1919 год: версальская аномалия

Комиссар-громоотвод

Силы порядка

Наступление белых в 1919 году — падение и взлет Троцкого

Неудачи белых

Все достанется функционерам

Глава 9. Путешествия и открытия

Федералисты поневоле

Господство в Восточной Европе

Ленинский полет фантазии

Народы Востока

Среднеазиатский ковчег

Чужой триумф

Тревожная зима (1920–1921)

«Советы без партий»

Среди Советских Социалистических Республик

«Крестьянский Брест» и партийное «единство»

Белогвардейцы, империалисты, эсеры

Сталин и грузинский национализм

Первый советский сателлит

Часть III. Конфликт

Глава 10. Диктатор

От Воздвиженки до Старой площади

Номенклатура и секретность

Знаменка, 23

Лубянка, 2

Кузнецкий Мост и гостиница «Люкс»

Старая площадь, 8

Ильинка, 9

Под крылом у Сталина

В поисках противовеса

Тайное орудие

«Все дело в руководстве»

Глава 11. «Переместить Сталина»

Союз Советских Социалистических Республик — и пощечина в Тифлисе

Неудавшаяся экономическая диктатура

Второй удар

Начало прозрения

Подозрительное послание

Третий удар и сфабрикованная статья

Без Ленина

Чудо-диктовка

Операция «Парламент-2» (султангалиевщина)

«Пещерное совещание»

Делирий

Нескончаемый кошмар

Унижение

Левая оппозиция

Конфронтация

Глава 12. Верный ученик

Откровение

Торжественные клятвы и политический паралич

Ленинизм

«Письмо к съезду»

Уроки фашизма

Советская геополитика

Провал попыток сближения с Европой

Дуумвират

«Обогащайтесь!»

Непризнанное завещание

Восхождение Ворошилова

Метания Дзержинского

Нападки в день рождения

Теперь единоличная власть

Опасные повороты

Глава 13. Триумфальное поражение

Вояж по Кавказу

Проблемы со здоровьем

Снова «Завещание»

Новый правитель России и равнение на Америку

Могильщик революции

Оценка стратегической ситуации

Состояние осады

Взрыв

Терроризм

Голый император

Поворот кругом

Театр абсурда

Франко-советские трения

Финальная схватка

Десятая годовщина: предлог для репрессий

XV съезд партии (2–19 декабря 1927 года)

Глава 14. Поездка в Сибирь

Самосбывающийся кризис

Судьбоносная речь

Левый уклон без левых уклонистов

Коммунистическая партия на страже

Дилемма Рыкова

В городе Шахты

Иностранная «экономическая» интервенция

Подстрекательство к классовой войне

Тактическое отступление (апрель 1928 года)

Показательный процесс

С высокой трибуны (май — июнь 1928 года)

Второе тактическое отступление (июльский пленум 1928 года)

Интрига или интриги?

Будущие кирпичи, сегодняшнее озлобление

Кода. Если бы Сталин умер

Библиография

Выходные данные

~

Примечания