Кристин Дуайер

Ошибки, которые мы совершили

Kristin DwyerSOME MISTAKES WERE MADE

Copyright © 2022 by Kristin Dwyer

Published by arrangement with HarperCollins

Children ’s Books, a division of HarperCollins Publishers.

© Иванова В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Дэвиду, который всегда думает обо мне.

И совершенно точно не Эдриенн Янг, которая сказала, что купит шестьсот копий этой книги, если я посвящу ее ей, и сожжет их. Эта книга целиком и полностью посвящена не тебе

1

Я думаю о нем. Снова. В это самое мгновение, в котором ему нет места. Там, куда его не приглашали. И мне приходится быть осторожной, потому что воспоминания подобны дождю: сначала одна безобидная капелька падает на мой разум, затем другая, а потом я вдруг оказываюсь под ливнем.

Верх академической шапочки, что я держу в руке, совершенно пуст. Темно-зеленый атлас покрывает головной убор без единого украшения – в отличие от других шапочек, принадлежащих остальным выпускникам из моего класса. Ничего, что характеризовало бы человека, который ее носит. Ничего о ее владельце.

Был бы верх моей академической шапочки так же пуст, будь здесь он? Я гоню от себя эту мысль и глубоко вздыхаю, освобождая проход. Группа однокурсников протискивается мимо меня на огромном стадионе, а я стою у них на пути. Поднимаю глаза к голубому небу, уже начинающему розоветь.

Закаты здесь кажутся не такими, как на Среднем Западе, – ярче, словно свет по-настоящему золотой.

– О боже, – произносит одна из девушек с мелодичным калифорнийским акцентом. Здесь говорят по-другому. Как бы мне хотелось оказаться сейчас дома! Как бы мне хотелось…

На другой стороне покрытого зеленой травой поля я вижу Такера Олбри. Он не тот, кого мне так не хватает. Парень явно направляется ко мне. Глаза его скрыты за солнечными очками, а светлые волосы растрепаны после занятий серфингом. Такер выглядит так, будто он здесь родился. Руки засунуты в карманы идеально сидящих джинсов, последние пуговицы рубашки расстегнуты, приоткрывая треугольник загорелой груди. Он прекрасен безо всяких усилий, будто он родом не из того же городка на равнине в Индиане, где мы оба выросли, а его дом – Южная Калифорния.

Это не так. Такер улыбается и подмигивает группе девушек, что проходят мимо него. Они хихикают, и одна из них оглядывается через плечо, а я уже не в первый раз испытываю чувство благодарности к Такеру за то, что со мной он не флиртует. Улыбка Такера – мощное оружие. Таковы все братья Олбри.

Мой взгляд выражает суровость, хотя на самом деле это не так. Я так смотрю с детства: что-то среднее между искренностью и нахальством.

– Что? – Такер беззаботно пожимает плечами.

– Мой выпускной не место для твоего флирта.

– Эллис Трумэн, – он прикладывает к сердцу загорелую руку, – когда, если не сейчас? Кто, если не я?

Я закатываю глаза.

– Поищи следующую жертву в другом месте.

– Я оскорблен твоими словами! – Его рука ложится мне на плечи, и я испытываю глубокое чувство облегчения, что он здесь. По крайней мере, Такер со мной. Я сотни раз представляла себе этот день, но ни разу именно таким. Я благодарна, что хотя бы что-то пережило прошлый год. И это Такер.

Он достает телефон.

– Покажи нам свой сертификат «Об окончании страданий средней школы».

Я показываю.

– Не у себя перед лицом, глупая.

Я со вздохом опускаю диплом пониже, чтобы камера сняла и меня. Темные волосы, не вьющиеся и не прямые, веснушки, которым, кажется, теперь не суждено сойти из-за бесконечного местного лета, блеклые голубые глаза.

Мне не хочется улыбаться. В нескольких метрах от нас стоит группа сияющих загорелых блондинок, лощеных и безупречных.

– А теперь, – говорит Такер, – тебе осталось только сделать вид, что ты слегка рада.

Я широко улыбаюсь и приоткрываю рот, будто говорю: «Ура! Я свободна!»

Такер снимает фото и опускает руку, ворча:

– С тобой ужасно сложно… Ты знаешь, что девушкам обычно нравится фотографироваться с горячими парнями?

Я смеюсь. Такер не горячий парень. Уж точно не для меня. Он мне почти как брат, лучший и единственный друг в Сан-Диего.

Я не успеваю ответить – меня кто-то обнимает.

– Ты это сделала!

Я напрягаюсь всем телом, когда тетя Кортни громко чмокает меня в щеку. Увидев оставленный ее помадой след, она со смущенной улыбкой пытается его стереть.

– Прости, – бормочет она. Рядом со мной она всегда где-то между слишком дружелюбной и слишком беспокоящейся.

Я пытаюсь быть благодарной за то, что она сделала для меня в этом году. Но не могу перестать думать о том, что потеряла, приехав в Калифорнию.

Убрав за ухо прядь каштановых волос, тетя прокашливается.

– Теперь ты выпускница. – Ее слова звучат по-доброму, но робко. – Как ощущения?

Как и относительно всего остального – все неправильно.

Но она ждет не такого ответа. Я приподнимаю уголки губ.

– Все отлично, наверное.

Ее улыбка чуть тускнеет, когда она смотрит на кисточку моей шапочки. Я рассеянно перебираю пальцами оранжевые и белые синтетические нити. Мне не нравятся эти цвета, потому что они не те. Вместо них должны быть голубой и серебряный школы «Сильван-Лейк-Хай».

– Ты сможешь повесить ее на зеркало заднего вида, когда у тебя появится машина. – Тетя смотрит на меня, поправляя очки на носу. – А может, ребята так больше не делают.

Как будто я знаю, как делают ребята. Она, похоже, упустила тот факт, что у меня тут нет друзей.

Такер издает стон, закидывая руку мне на плечо.

– Никуда не вешай эту отвратительную кисточку. – Он выхватывает у меня шапочку и поднимает ее. Темно-зеленая ткань переливается на солнце. – Но я бы все равно разукрасил эту дурацкую шапку. Диксон в прошлом году маркером нарисовал на моей пенис.

– Такер, – произносит тетя, притворяясь возмущенной.

– По правде говоря, я нарисовал ему сзади на мантии женские груди, когда он выпускался. И он так и проходил с ними всю церемонию.

У меня в голове вспыхивают воспоминания. Чуть позже тем вечером Диксон швырнул Такера в озеро и оставил синяк под глазом. Я почти чувствую запах летней травы, вспоминая кое-что еще.

Истон под темнеющим небом. Взгляд вверх на звезды. Ноги, опущенные с пирса в воду. Кожа так близко к моей, что я чувствую ее жар.

Воспоминания накрывают меня дождем, и я закрываю глаза. Слишком солнечно для всего этого.

– Ты пойдешь на выпускную вечеринку? – Тетя Кортни спрашивала меня уже пять раз, как будто мой ответ от этого изменится. – Тот парень говорил, что-то будет на пляже?

– Парень? – Такер наклоняется к нам. – Симпатичный?

Мягко кладу ладонь ему на лицо и отталкиваю.

– Не собираюсь идти ни на какую вечеринку. Я даже не знаю этих людей.

Красные губы тети сжимаются в тонкую линию.

– Ты занят, Так? – спрашиваю я. – Мы могли бы сходить на пляж. – Пытливый взгляд тети заставляет меня добавить: – Другой пляж.

Я слышу в его голосе неуверенность, когда он отвечает:

– Конечно.

Он лжет насчет того, что у него нет планов. Такеру всегда есть куда пойти.

У меня жужжит телефон. «@duckertucker отметил вас на фотографии». Открываю уведомление и вижу нас обоих, улыбающихся на фоне синего неба. У меня в руке диплом, а на плечах мантия, зеленый цвет которой мне совершенно не к лицу. Но я кажусь счастливой. Очередное подтверждение, что социальные сети – ложь.

Три дня назад моя новостная лента пестрела такими же фотографиями из моей прежней школы в Индиане. На снимках – мои бывшие одноклассники с улыбками и в голубых мантиях. Почему этого нет у меня? Эти фотографии должны были принадлежать мне.

– Ужин? – спрашивает тетя Кортни.

Я представляю, как сижу напротив тети в каком-нибудь сетевом ресторане, мы едим, и она пытается расспросить меня о том, о чем, по ее мнению, должен спрашивать взрослый, родитель. Но она мне не мать, а всего лишь младшая сестра отца, которой не повезло остаться единственным достаточно надежным взрослым, чтобы взять меня под опеку. До этого года я видела ее только на Рождество. Тетя, которую ты видишь раз в год, не тот человек, с которым хочется отмечать одну из самых памятных дат своей жизни.

– Я не настолько голодна.

– О, – улыбка сходит с лица тети, но быстро возвращается. Как и мое чувство вины. – Деньги нужны?

– У меня есть, – отвечаю я. Это еще одно, что я не позволяю ей делать.

– Ладно. Вернешься не слишком поздно? – спрашивает она, но в этом «не слишком поздно» нет никакого смысла. Я ни разу не приходила позже десяти, после того как переехала к ней.

Такер продолжает набирать сообщения в телефоне, и мне становится интересно, с кем он переписывается. Я подавляю любопытство, потому что оно слишком напоминает надежду.

– Эй! – Я толкаю его бедром, и он поднимает взгляд, на мгновение смутившись.

– Прости, – он извиняется и сует телефон в карман, – я просто писал…

Мне так хочется задать вопрос, он уже вертится на кончике языка. Это могли быть просто слова. Но я боюсь, что в них проявится нечто большее, чем вопрос.

Своей маме? Своей семье? Истону?

Глаза Такера меняются. В них появляется жалость, и я сглатываю досаду. Я всегда вызываю сочувствие, но получать его от Такера – это невыносимо. Он должен видеть меня иначе. Он должен понимать.

– Пляж?

Я глубоко вздыхаю.

– Да.

Это всего в двух кварталах отсюда, потому что в пляжном городке Сан-Диего все неподалеку. Тетя Кортни машет нам на прощание и уходит на парковку, а я игнорирую собственное чувство облегчения. Как же паршиво испытывать его по отношению к человеку, который всегда так добр ко мне.

Я шагаю навстречу волнам, а Такер подходит к фургончику, где продают буррито. Тихий океан так шумит, что вокруг почти тихо. Тишина, в которой ты оказываешься, подобна туману, в какой-то момент ты перестаешь в нее вслушиваться и начинаешь чувствовать. Я зарываю ноги в песок и смотрю, как солнце погружается в черную воду.

Такер бросает на песок между нами коричневый пакет с чипсами, и я опускаюсь рядом с ним. Он протягивает мне буррито.

– Аль пастор[1], без риса, без бобов, потому что ты невыносима.

Я обшариваю пакет.

– А где зеленый соус? – спрашиваю я.

– Сказали, закончился.

Я смотрю на него.

– Ты знаешь, что у тебя голос становится выше, когда ты врешь?

Он насмешливым тоном подражает моему голосу:

– Спасибо за буррито, Такер. Ты лучше всех. Спасибо, что бросил все, чтобы погулять. Схожу за зеленым соусом сама, я же не трусиха.

У меня вырывается стон. Как будто соус – это сейчас самое важное и я без него умру.

– Ты знаешь, что продавщица меня ненавидит. А тебе всегда дает зеленый соус с добавкой.

– Как драматично, – бормочет он, разворачивая фольгу, – ничего не могу поделать с тем, что Марии нравится все красивое.

Мы поднимаем буррито, и Такер делает снимок на фоне волн. Он подписывает его как «Праздничные буррито с моей девочкой». Я откусываю край лепешки и смотрю на горизонт. До нас доносятся крики людей, играющих в воде. Море уже начало выползать на берег.

Доев, Такер откидывается назад, опираясь на локти, и смотрит на закат.

– Ну, что дальше?

Он спрашивает не про сегодняшний вечер и не про завтрашний день. Он спрашивает о том, чем я собираюсь заняться теперь, когда я окончила школу. Теперь, когда мне восемнадцать. Теперь, когда я свободна.

Я провела весь последний год жизни в ожидании. Ожидании, когда наконец сделаю выдох, что сдерживала с последнего лета. Ожидании, когда забуду обо всем том, чего у меня нет. Ожидании, когда забуду о нем.

Мы с Истоном собирались попутешествовать, закончив старшую школу. И только после того как мир проникнет в нас до самых костей, а мы разбросаем по нему частички себя, мы пошли бы в колледж. Вместе.

Но вместо участия в празднике полной луны в Таиланде и планирования лучших способов потеряться в Праге я провела выпускной год, пытаясь разобраться, кто я, когда все это исчезло.

Без Истона.

– Калифорнийский университет в Сан-Диего. – Мой ответ звучит как набор слов, но мне хочется, чтобы в нем слышался оптимизм. В колледже я могу решить, кем хочу быть. – Летом буду работать, а осенью пойду учиться.

– И это все? – спрашивает он.

Я набираю пригоршню песка и выпускаю его струйкой.

– Наверное.

Такер задумчиво мычит.

– Она тобой гордится, – я не спрашиваю, кого он имеет в виду. К чему тратить наше время – он говорит о своей маме. – Она хотела бы быть здесь.

Естественно, она хотела, но у нее нет такого права. Я еще глубже погружаю ноги в песок.

– Да мне как-то все равно.

Такер смеется, но невесело.

– Ты худшая из всех лгунов.

Я чувствую необходимость оправдаться перед ним, что уже само по себе раздражает.

– Я сделала все, как она просила. Переехала в Калифорнию. Окончила старшую школу. Поступила в колледж. Она хотела быть здесь ради нее самой. Потому что все получилось именно так, как хотела она.

Но я не уверена, что все получилось так, как хотела я.

– Эллис, я знаю, ты сама в это не веришь, и только поэтому я сейчас не закапываю твое мертвое тело в песок. Моя мама тебя любит. И всегда любила.

Может, когда-то и любила. Вероятно, было время, когда Сэндри Олбри любила меня как свою дочь, но так давно.

– Ты сказал ей про Калифорнийский университет в Сан-Диего? – спрашиваю я.

Он открывает рот, чтобы ответить. Закрывает. Снова открывает.

– Думаю, об этом она должна услышать от тебя, так ведь?

Он прав, и эта мысль меня раздражает. Я хочу рассказать Сэндри. Хочу увидеть, как на ее лице отразится гордость, даже если это лишит меня моей собственной, потому что в глубине души я все время надеялась: мои достижения означают, что я заслужила право вернуться домой. Думала, если я буду достаточно хорошей, достаточно тихой, достаточно послушной, то меня сочтут достойной прощения.

И теперь, пожелав Такеру доброй ночи, умывшись и довольно рано отправившись в постель, я лежу и трачу бессонные мысли на то, как расскажу ей о Калифорнийском университете. Но, если честно, сейчас меня больше беспокоит не она… а он.

Меня беспокоит, что Истон узнает. Будет ли ему больно? Или все равно, что я поступила? Неважно! Он больше не является частью моего плана.

Теперь, когда меня ничего не отвлекает, я ощущаю вес пустоты. Она оплетает меня подобно веревке и режет до крови. Я открываю страницу Истона в социальной сети – привычка, от которой мне, кажется, никогда не избавиться.

Он. Друзья. Улыбки. Сара. У Истона Олбри все отлично.

Он окончил старшую школу в окружении своей семьи. Дома ему устроили большую вечеринку. Он получил все то, что бывает у учеников, когда они прощаются со старшей школой. Из меня словно прорывается поток, и я делаю то, что не должна: звоню ему.

Пальцы набирают номер, который я запомнила в тот же день, как он у него появился, но свой блокирую. Многие не принимают звонки с незнакомых номеров, но Истон берет трубку – каждый раз.

Я задерживаю дыхание и жду, когда мне ответят.

– Алло? – Голос такой, каким я его помню: глубокий и слегка сиплый, словно Истон подавляет в себе чувства.

Я ничего не говорю.

А потом… потом слушаю его дыхание на другом конце линии. На другом конце страны.

Мне так много хочется ему рассказать. О выпускном, об отце, о его маме, о Такере, о пляжах Калифорнии. Мне хочется услышать звуки, которые он станет издавать, притворяясь, будто слушает меня.

Мне хочется узнать, так ли легко ему удалось вырезать меня из жизни, как это выглядело со стороны. Но чего мне хочется больше всего – так это услышать, как он произнесет мое имя. Всего один раз! Но он не произносит, он молчит. Он просто там, он дышит. Вдох и выдох – тихо и размеренно.

Истон – привычка, от которой я не могу избавиться. Чувство, которое не в силах отпустить. Правда, в которой я признаюсь лишь в моменты большой слабости. И именно я первой кладу трубку.

Но лишь после того, как скатывается моя последняя слеза.

2

Одиннадцать лет

Каждый раз, когда я оказывалась на заднем сиденье полицейской машины, рядом был Истон Олбри.

Лето пришло в наш городок довольно рано, лишив ночной воздух весенней мягкости. Такой вид зноя можно изгнать только изнутри. Я накопила достаточно денег с диванных подушек и выскребла мелочь из карманов отца, чтобы купить в магазине «Айси»[2].

Мои голые ноги свисали с края школьной крыши, а внизу, под моими туфлями, двигался мир. Я почти чувствовала, как напиток окрашивает мои зубы и язык в ярко-голубой цвет, и прижимала стакан к шее.

На тротуаре стоял Истон и смотрел на меня, задумчиво склонив голову набок. Его каштановые волосы взъерошил ветерок, но в них все равно просматривалась стильная стрижка, а темные глаза на свету казались почти черными. Мне хотелось отвести взгляд, но с этого места можно глазеть, не таясь. Да и все равно, это же он начал.

Глядя на Истона, я словно смотрела в кривое зеркало, показывающее все наоборот. Он жесткий – я мягкая. У него широкая улыбка, которая так нравится взрослым, а со мной взрослые никогда не знали, что делать. Его одежда не была изорванной и грязной…

– Как ты туда забралась? – крикнул он.

Я потягивала напиток через трубочку, раздумывая, что ему ответить.

– Залезла, – глупый ответ, но я не знала, как говорить с Истоном. Мы за всю жизнь едва перекинулись парой слов, хоть и учились в одном классе.

Он чуть прищурил глаза.

– Ты хорошо лазаешь?

Я не знала наверняка, почему он об этом спрашивает, но догадывалась. Всего месяц назад я стояла в отделе сладостей продуктового магазина и раздумывала, не украсть ли мне чего. Упаковки так похожи на завернутые подарки под рождественской елкой – яркие и блестящие, обещающие сладость внутри. То, что мне недоступно.

У всех ланчи всегда лучше, чем у меня. Еда в домах тоже лучше. И перекусы. Они могли позволить себе сладости, похожие на подарки. Я тоже их заслуживала.

Когда я протянула руку, чтобы схватить шоколадку, мой взгляд привлекло какое-то движение. У полок с продуктами стоял Истон в теплом пальто и с любопытством на лице. Его темные глаза, казалось, прочитали мои мысли. Как будто он знал, что у меня нет денег, чтобы заплатить за шоколад. Мелькнула мысль: взять ее, посмотреть на реакцию одноклассника, увидеть шок у него на лице. И тут я задумалась, кем это сделает меня. Воровкой!

С того дня я избегала Истона. Стеснялась и боялась, что он видит девочку в магазине, захотевшую взять то, за что не могла заплатить.

Когда Истон Олбри спросил, хорошо ли я лазаю, надо было ответить: «Нет». Проигнорировать его и сидеть на крыше, пока не закончится «Айси» и не опустится ночная прохлада. Но вместо этого я ответила: «Да».

Что-то в том, как смотрел на меня Истон, такой уверенный в себе уже в одиннадцать лет, заставило меня согласиться с чем угодно, о чем бы он ни спросил. И когда он сказал, что ему нужна моя помощь, то не справилась с тем, как мое сердце отозвалось на его слова.

Я спустилась с крыши и встретилась с Истоном возле школы. На втором этаже было приоткрыто окно кабинета, где директор хранил взятые в заложники комиксы. Их украли у Истона. Его обидели. Нельзя попасть в беду, вернув то, что тебе же и принадлежит.

Я ему поверила. Так что, когда я услышала, как на нас кто-то кричит, а Истон велит мне бежать, то могла бы, наверное, бежать и побыстрее.

Но Истон не бросил меня, когда я ударилась об забор, через который мы перепрыгивали. Нас поймал офицер Томас, запыхавшийся и раздосадованный тем, что ему пришлось за нами гнаться, и тогда Истон попытался взять вину на себя.

– Это я попросил ее залезть, она не виновата. – Он стоял впереди, закрывая меня собой от взгляда офицера Томаса. От его одежды пахло средством из прачечной. Мне хотелось так и остаться стоять, прячась за ним.

– Ист, ты же знаешь, я не могу вас отпустить.

Ист, не Истон, как будто они знакомы.

Плечи Истона сдвинулись под футболкой, он наклонился вперед.

– Это мой комикс.

В тот вечер мы оба оказались на заднем сиденье полицейской машины. Поехали домой на жестких пластиковых сиденьях, не прощающих ошибок. И я знала, что стала тем, кем так не хотела стать. Воровкой!

Истон пристально смотрел на меня в темноте, нахмурившись.

– Не бойся, – сказал он, – он просто позвонит нашим родителям и отвезет домой.

Именно этого я и боялась – что Истон увидит мой дом, машины, припаркованные на шлакоблоках, заросший задний двор, облупившуюся краску.

Я повернула голову к окну и уставилась на огни, окрашивающие нашу школу калейдоскопом синего и красного.

Истон не сводил глаз с моего лица.

– А ты и вправду в этом хороша.

– В чем? – спросила я, и без того зная, о чем он говорит: о воровстве.

– Лазаешь хорошо, – он прикусил губу. Его веснушки стали темнее в тусклом свете.

Уголки моих губ едва заметно дернулись вверх. Я показала ему длинный шрам на коленке.

– От забора на пастбище Уилсонов, – потом следующий, на правой голени: – Перепрыгнула через ворота гоночной трассы.

– А этот? – спросил он, указав на длинную тонкую отметину у меня на руке.

Я ответила не сразу.

– Залезла на крышу «Уолмарта».

Он прищурился, вероятно, почувствовав ложь, но не стал меня ловить на этом. Пусть так, чем рассказывать о случае, когда мне пришлось забираться в собственный дом, потому что мать про меня забыла.

Открылась водительская дверь, и на кресло впереди с раздраженным видом опустился офицер Томас.

– Так, я не смог связаться с твоими родителями, Эллис, но с твоей мамой, Истон, я поговорил. У тебя проблемы. Снова. Снова?

Офицер Томас завел машину и глубоко вздохнул, словно был совершенно измотан. Школа находилась всего в паре кварталов от дома Олбри, и мы поехали в гнетущем молчании.

Дом Истона казался ярким даже в темноте. Белое крыльцо под огромными окнами без занавесок – люди внутри двигались, наслаждаясь жизнью, которую я могла видеть лишь на фотографиях. Желтая краска казалась веселой, а под крыльцом цвели огромные кусты гардений. Шины заскрипели по гравию, и машина остановилась.

В окне сбоку от двери появилась голова со светлыми кудрями – Такер Олбри. Он учился всего на класс впереди меня и Истона, но казался намного старше. Я слышала, как взрослые называют его акселератом, но не особо понимала, что это значит. Такер исчез, и я наблюдала через окно, как мама Истона отошла от стола с упертыми в бедра руками и глазами, наполненными огнем.

Когда распахнулась передняя дверь, Истон застонал, потому что на подъездную дорожку вышла вся его семья. Я невольно отпрянула, когда к окну подскочили двое мальчишек. Они глазели на заднее сиденье так, словно мы были зверьками в зоопарке.

– Сэндри! Бен! – поздоровался с мистером и миссис Олбри офицер Томас. – Я привез вашего правонарушителя, – он произнес эти слова шутливым тоном. – Мне надо еще отвезти домой девочку Трумэнов.

Миссис Олбри бросила быстрый взгляд на машину.

– Эллис? Дочку Тру? – Мама Истона произнесла мое имя так, будто что-то знала обо мне. – Я и не поняла, что Ист был с ней.

Офицер Томас кивнул, а потом простонал:

– Она лазает, как паук.

– Ты позвонил Тру? – Она скрестила руки на груди, словно поежившись от холода, несмотря на жару.

– Не смог дозвониться.

Прищурившись, миссис Олбри посмотрела на сына, потом на меня. Даже при свете луны она была красива в совершенно иной манере, чем моя мать.

– Я могу позаботиться о том, чтобы она добралась до дома, Томми, – сказала миссис Олбри, положив ладонь ему на руку.

– Но я должен сам… – переминаясь с ноги на ногу, протянул офицер Томас.

– Ты хочешь разбираться с Тру? Тебе нужна эта головная боль?

Он пожевал губы, раздумывая над вариантами.

– Если я узнаю, что вы отвезли ее не домой…

– Честь скаута. – Она подняла три длинных пальца с идеальным маникюром.

Офицер одарил ее озадаченным взглядом:

– Ты не была скаутом, Сэндри.

К окну Истона подошел Диксон, старший из братьев Олдри. Он провел большим пальцем по горлу и свесил язык, словно мертвец, а потом его оттолкнул Такер. Диксон был больше, чем Такер, но все-таки пошатнулся. Такер обхватил ладонями лицо и прильнул к окну. Когда его глаза нашли мои, уголки губ медленно потянулись вверх.

К месту, где было лицо Такера, взлетел кулак Истона и ударил в стекло. Лицо Такера исказилось от злости, и он шлепнул по месту, где сидел Истон. Диксон со смехом оттащил Такера назад, и двое принялись мутузить друг друга.

Открылась дверь с моей стороны, и офицер Томас поторопил меня выйти и встать перед взрослыми.

– Здравствуйте, миссис Олбри, – говоря это, я смотрела в землю.

Миссис Олбри тепло мне улыбнулась.

– Зови меня Сэндри.

Я нервно теребила старую футболку. Мать Истона должна была решить, что со мной делать: оставить на крыльце в ожидании родителей, которые за мной не приедут, или же отвезти в наш темный дом.

Оба варианта превращали значение ее улыбки в жалость.

– Ее зовут Эллис. – Позади меня Истон перелез через сиденье и вышел из машины.

– Элвис? – переспросил Диксон. Его лицо было почти точно таким же, как у брата, за исключением отразившегося на нем непонимания.

– Тихо, – оборвала его миссис Олбри.

– Эллис, – повторила я, пытаясь придать голосу уверенности.

Диксон с разочарованным лицом повернулся к Такеру:

– Мне больше нравится Элвис.

– Да не сомневаюсь, Дикси, – рассмеялся Такер, уворачиваясь от удара Диксона.

– Эллис, солнышко, ты хочешь есть? – спросила меня Сэндри.

Я хотела, но стеснялась в этом признаться. Кажется, она все поняла.

– Ты любишь пироги? У меня там есть немного.

– Все любят пироги, мам, – ответил за меня Диксон.

Вслед за семейством Олбри я поднялась на крыльцо и вошла в дом, где пахло лимонами и сахаром. Как только моя нога опустилась на пушистый голубой ковер, я словно очутилась в другом мире. У двери в светлом холле со столом, заваленным почтой, громоздились огромные ботинки. Через спинку светло-серого дивана перекинут мягкий белый вязаный плед. На письменном столе раскиданы школьные бумаги и книги. За островным столом на кухне мальчишки уже вгрызались в пирог, царапая вилками керамику. Я провела ладонью по прохладной мраморной столешнице и вспомнила сколотый ламинат у меня дома.

Миссис Олбри отогнала мальчиков от пирога и вздохнула.

– Ну как звери прямо, – едва слышно отругала она их. – Эллис, отрезать тебе кусочек?

Такер протянул мне вилку – проверка. Она повисла в воздухе в ожидании, когда я решу, каким человеком хочу здесь быть. Внутри дома с огромными ботинками и мягкими пледами.

Мои пальцы обхватили столовый прибор, и я откусила кусочек пирога. Магические чары над братьями рассеялись, и они вернулись к еде, стуча металлом о металл в битве за кусочки фруктов или масляной корочки. На четвертой вилке я подняла взгляд на Истона, что не сводил с меня глаз. Его губы были плотно сжаты.

Я опустила вилку.

– А ты не такая, как я думал, Эллис Трумэн.

Я пожала плечами, но не смогла не отметить про себя, что Истон Олбри думал обо мне.

3

Между рассветом и закатом на самом деле нет особой разницы.

Небо раскрашивают одни и те же цвета. Тот же свет борется с темными небесами, истертыми и потускневшими. Проблема с небом в том, что иногда невозможно сказать, что начало, а что конец.

Мой фартук лежит на столе, весь в пятнах кофе и молока после смены, а я смотрю на письмо о предоставлении общежития от Калифорнийского университета. Я не могу сказать, закат сейчас или рассвет.

– Ты уже все?

Я подпрыгиваю, хотя голос мне знаком. Позади меня стоит Уилл, на груди у него значок с именем, а в руках тряпка.

– Ага, – отвечаю я, глядя на океан.

Он отодвигает стул рядом с моим и садится.

– Ты забыла чаевые, а еще я подумал, что ты не откажешься от кофе. – Уилл придвигает ко мне стопку однодолларовых купюр и бумажный стаканчик, на боку которого черным маркером нацарапано мое имя. Он всегда приносит мне кофе. – У меня такое ощущение, что я не видел тебя целую вечность. Как прошел выпускной? Как ты и ждала?

Его тирада звучит настолько странно, что я смотрю на него, думая, что он шутит, но, как и всегда, Уилл искренен.

Истон сказал бы, что он ужасно раздражает.

Я провожу ладонью по шее и приказываю себе перестать вспоминать Истона.

– Все прошло хорошо.

– Я видел фото. Ты отлично выглядела, – он не краснеет, произнеся это, и я спрашиваю себя, каково это – просто говорить такое. Без страха. – Моя семья закатила на мой выпускной большую вечеринку. Бабушка напилась, а мама рыдала. Это было вообще не то, чего я ждал.

– Правда? – спрашиваю я, по большей части потому, что вроде бы надо.

Он начинает рассказывать, и я смотрю, как двигаются его губы, с восторгом произнося слова. Его рука по привычке тянется к моему стакану, чтобы чуть подвинуть, и я представляю, как эти пальцы касаются меня, как его губы приближаются к моим и шепчут мое имя.

Я спрашиваю себя, смогла ли бы другая я, та, что никогда не встречала Истона, полюбить его? Уилл не бросил попытки даже после того, как сдались все остальные, кто пытался со мной подружиться. Он хороший, надежный и добрый.

Он заслуживает лучшего друга, чем я.

Уилл улыбается, и я понимаю, что меня застукали: я не слушала.

– Прости, – бормочу я, на самом деле не испытывая стыда.

Он с запинкой произносит:

– Я закончу через час. Не хочешь сходить куда-нибудь перекусить? Как насчет тако?

– У нее уже есть планы на ланч. И ей больше нравится буррито! – Я поворачиваюсь и вижу Такера, что стоит сзади и улыбается. Он в шортах, шлепанцах и футболке, из-под которой видны татуировки, покрывающие его руки.

– Такер, – с натянутой улыбкой здоровается Уилл.

Такер в знак приветствия приподнимает свой стакан с кофе и отодвигает еще один тяжелый металлический стул. Тот громко скрежещет по бетону, но Такер, не обращая на это внимания, усаживается.

Уилл сдвигает брови, глядя на Такера, с комфортом располагающегося рядом со мной, и понимает, что наш разговор подошел к концу.

– До завтра? – спрашивает он.

Я киваю, он встает и уходит на кухню.

– Ты разбиваешь этому парню сердце. – Такер задумчиво поворачивает голову, глядя, как тот уходит. – Он довольно милый, и у него всегда есть кофе. А могло быть и хуже.

– Как великодушно с твоей стороны, – невозмутимо отвечаю я. – Тебе что-то нужно?

Он хмурится, и мне становится еще более неловко, чем я могла себе представить.

– Я отправил тебе несколько сообщений.

Сообщения на моем телефоне копились, словно коллекция тревожных посланий в бутылках.

– Я была занята.

Он закатывает глаза, а потом выражение его лица снова становится серьезным. «Серьезный Такер» заставляет меня нервничать. Я видела его таким лишь несколько раз, например когда мы уезжали из Индианы в Калифорнию.

– Уже почти четвертое июля.

Что за абсурд, он и вправду думает, будто я и не подозревала о приближении этого дня?! Это не просто четвертое июля[3], а день рождения Сэндри Олбри. Все собираются каждый год, чтобы устроить суперпраздник.

– Маме исполняется пятьдесят лет! – Такер проводит руками по столу.

Я молчу. Оставляю все то, что чувствую, при себе.

Он достает из заднего кармана белый конверт и подталкивает его ко мне по столу. Это выглядит так драматично, что я непременно поддразнила бы Такера, если бы не боялась того, что внутри.

– Подарок на выпускной от папы.

Мои крепко сжатые руки лежат на коленях.

– Что это?

– Ты и сама отлично знаешь – билеты на самолет домой.

– У меня работа. Я не могу просто взять и уехать.

– Ну конечно, ведь кто знает, что может случиться, если ты не станешь вытирать тут столы? – Его сарказм такой же преувеличенный, как и весь этот момент.

– Отвали, – огрызаюсь я, но дело не в его издевательских словах, а в том, что он просит меня сделать. – Все не так просто.

Такер проводит ладонью по лицу.

– Очень даже просто! – Он наклоняется ко мне и облизывает нижнюю губу, а потом прикусывает ее зубами. – Я не прошу многого, мне нужно, чтобы ты сделала только это. А потом можешь отправиться в Калифорнийский университет и забыть о нас.

Как будто я смогла бы забыть об Олбри. Как будто Истон исчезнет из моей головы. Но я пытаюсь спрятать обуревающие меня чувства и притвориться, что мне плевать на слова Такера.

– Эллис, ты меня слышишь? – повторяет Такер. – Мама устраивает большую вечеринку. Такую, на которой все нарядные и произносят речи. Полгорода приглашено! – Он знает, что я его слышу. И просто ждет, когда я это признаю.

– Не знаю, хотят ли они на самом деле меня видеть.

Такер указывает на бумагу между нами:

– Ага, все выглядит так, словно они до сих пор не уверены. Может, тебе следует подождать, пока они предложат первый класс.

Такер пользуется моим молчанием, чтобы сфотографировать наши стаканы с кофе и билет, а потом выкладывает снимок в Сеть. Секунду спустя мне приходит уведомление, что меня отметили в посте с подписью «Строим планы», и я испепеляю Такера взглядом.

– За что ты меня так ненавидишь?

– Мне нужны доказательства, что разговор состоялся, чтобы прикрыть собственную задницу. – Он смотрит на меня с язвительной ухмылкой. – Кроме того, ты уже фактически согласилась.

Я стискиваю зубы.

– Я не еду.

От мысли, что я увижу всех, увижу его, у меня разрывается сердце, и я ненавижу Такера за такое предательство.

– Эллис, прошел целый год. Ты вообще не собираешься возвращаться? Не хочешь видеться ни с кем из дома?

– Я вижу тебя почти каждый день. И с осени мы будем учиться в одном колледже.

– Это не то же самое. – Такер откидывается на спинку стула и пристально смотрит на меня. Его длинные пальцы касаются татуировки на левой руке – нервная привычка, характерная и для его братьев. – Ты боишься?

Я смеюсь, но это пустой звук даже для моих ушей. Такеру всегда удается добраться до тех сторон моей души, которые я пытаюсь скрыть. В моем ответе звучит отчаянная нужда, и я ненавижу себя за это.

– Они сказали, что я должна приехать?

– «Они»? – переспрашивает он. Такер хочет, чтобы я объяснилась, потому что считает: если я произнесу имя Истона вслух, это станет своего рода прорывом. – Эллис Трумэн, на билете на самолет стоит твое имя.

– На билете, который купил твой отец, – уточняю я.

– Я уже говорил тебе, мама просила тебя приехать домой на все большие и маленькие праздники, которые отмечают в Америке. Она хотела быть на твоем выпускном. Ты и правда думаешь, что мне сойдет с рук, если я не привезу тебя домой на ее день рождения?

Я рассматриваю свои ногти. Выпускной – словно натянутый нерв между нами. «Эгоистка и нахалка» – так назвал меня Такер, когда я сказала, что не хочу, чтобы его мама приезжала. Потребовалось несколько недель, чтобы наш обоюдный гнев утих. Тот факт, что он снова напомнил об этом, означает, что он решил: это стоит борьбы.

– Знаю, выглядит так, будто она хочет меня там видеть, но…

Такер открывает и закрывает рот. Потом снова открывает.

– Я размышляю о том, чтобы стукнуть тебя. Ты превращаешь меня в плохого человека.

Такер никогда не сделал бы мне больно.

– Я все еще не знаю, как быть с работой.

Он смеривает меня взглядом, а потом проводит пальцем по стакану с кофе.

– Истон не приедет.

Я поднимаю голову – мне не удается сдержаться. Как бы я ни старалась! Целый год попыток не обращать внимания на то, как у меня внутри все сжимается, как я поворачиваюсь, когда мне кажется, что я слышу его имя. Но некоторые вещи просто неотделимы от нас, подобно дыханию.

– Какая мне разница, будет он там или нет?

Он тычет в меня пальцем.

– Вот это самое раздражающее из всего, что ты делаешь.

– Что?

– Из всего того, из-за чего мне хочется утопить тебя в океане, это хуже всего. Хуже, чем твой храп, чем твои причмокивания, когда ты жуешь жвачку, чем то, как ты брызгаешь на себя абсолютно все духи в дурацком магазине косметики. Я терпеть не могу, когда ты делаешь вид, будто я не знаю про тебя и Истона.

На самом деле он не знает. Никто не знает. Я даже не уверена, что сама понимаю все стоны и вздохи, что составляют меня и Истона.

Такер отпивает кофе, и тот оставляет пенку у него на верхней губе. Он слизывает ее, как щенок.

– Истон тебе писал? Или звонил?

– Нет.

Такер расслабляется, словно я только что сообщила ему отличные новости.

Я сглатываю – по большей части свою гордость.

– Он действительно не приедет? – Надеюсь, что он не услышит в моем голосе разочарования.

На его красивом лице появляется раздражение.

– Конечно, он приедет. Это же пятидесятилетний юбилей его матери. И ты тоже там будешь. Не глупи!

– Такер!

Он меня игнорирует и наклоняет голову.

– Ты точно с ним не говорила?

Я откидываюсь назад.

– С тех пор как уехала.

Он играет желваками.

– Ты должна ему позвонить, Эл.

Он, похоже, замечает страх у меня на лице, потому что в следующую же секунду у него в руке оказывается телефон.

– Что ты делаешь? – Мой голос полон паникующих ноток, которые мне, кажется, не скрыть.

– Собираюсь покончить с этим дерьмом. – Он нажимает три кнопки.

«Неистовый Исти» – имя вспыхивает на экране телефона, который он кладет между нами.

– Такер! – Раздается один гудок, второй. Я чувствую, как у меня в желудке бурлит кислота. – Нет, – произношу я. – Такер, повесь трубку!

Он как будто не слышит меня. Я прошу себя встать и уйти.

– Пожалуйста!

Третий гудок. Я не могу здесь сидеть. Четвертый гудок. Мне надо…

– Что? – Из телефона доносится голос Истона, глубокий и слегка хриплый.

Такер переводит взгляд на телефон и замечает:

– Долгая ночка?

Я слышу, как Истон разминает мышцы после сна, и вспоминаю, как именно это выглядит: его длинное тело вытягивается, грудь расширяется.

– Что тебе надо?

– Как поездка? – Такер смотрит на меня. Ждет, отразится ли у меня на лице удивление.

– Что тебе надо, Дятел? – повторяет Истон, называя брата прозвищем.

Я испытываю боль, слушая, как они разговаривают друг с другом. Я скучаю по этому сильнее, чем готова признать.

– Поздравляю с победой в поэтическом конкурсе! – За этим следует долгая пауза, пожирающая время, пока Такер не задает очередной вопрос: – Тебе Диксон звонил?

– Насчет чего?

– Насчет мамы.

– Звонил, конечно. Я обязан быть дома не позднее третьего числа, иначе он позаботится о том, чтобы мой член больше никогда не заработал.

Мне не удается сдержать водопад мыслей о том, с кем он сейчас. Он с девушкой, поэтому угроза Диксона так страшна для него?

До чего же я глупа!

– Ну то есть ты там будешь, – уточняет Такер.

– Зачем ты вообще задаешь такие тупые вопросы? И какого хрена? Не мог просто написать мне?

Я слышу, как Такер еле сдерживается, и понимаю, что дело во мне.

– Итак, мы все будем там.

– Ну да! Ты что, не в себе?

Меня задевает, что он не понял, о чем говорит Такер. Похоже, Истон обо мне забыл.

– Мы все будем там, – повторяет Такер, – в том числе Эллис.

Звучание моего имени подобно камню, подброшенному в воздух, и на меня падают долгие секунды молчания Истона на том конце линии.

– Клево! – Одно слово – в нем нет ни боли, ни надежды, которые я ждала. Оно звучит… нормально.

Такер не сводит с меня глаз, наблюдая за реакцией. Потом издает безрадостный смешок.

– Клево. И никому совсем не будет неловко, ага. Так весело.

Истон фыркает, и в динамике телефона раздается треск.

– С чего вдруг кому-то станет неловко? Уверен, ей все равно, буду я или нет, да и мне все равно.

– Истон, – теряет терпение Такер.

– Что? Да не переживай, я не собираюсь портить мамин день рождения. У нас с Эллис все в порядке.

Первый раз почти за год я слышу, как он произносит мое имя.

Такер услышал достаточно.

– Я не собираюсь играть с тобой в эту игру, братишка. Мне без разницы, что вы с Эллис поругались…

– Да не ругался я с твоей девушкой, Так.

Он умолкает, и Такер опять смотрит на меня. На его лице отражается печаль, но не из-за меня, а из-за брата.

– Она не моя девушка, Истон. Прекрати нести этот бред!

– Отлично, – его ответ звучит сдавленно, и я вопреки всему надеюсь, это потому, что ему больно. – Я ей не нужен, у нее есть ты. Называй ваши отношения как хочешь. Эллис теперь твоя проблема.

– Ох уж эта ваша гордыня, – с досадой выдыхает Такер. – Папа попросил меня позаботиться о том, чтобы Эллис приехала. Не хочу, чтобы она переживала, что ты… будешь вести себя вот так. Может, ты ей позвонишь?

По голосу Истона я понимаю, что он раздражен.

– Она не цветок.

– Откуда тебе, на хрен, знать, кто она? Ты не говорил с ней уже год! – Эти слова просачиваются сквозь мою кожу и ложатся правдой на кости. – Просто уладь все. Убедись, что ты не станешь причиной, по которой она не приедет. Хорошо?

Звонок завершен, и я смотрю на Такера с одинаковой долей гнева и благодарности.

– Я об этом не просила.

– Знаю, – отвечает он, допивая кофе, – но пожалуйста.

Как бы мне хотелось не ждать вестей от Истона целых шесть дней и чтобы для меня не значили так много два слова, что появились на экране моего телефона, чтобы они не были подобны привязи, что тянет меня домой: «Просто приезжай».

4

Одиннадцать лет

– Ты проблема, – цыкнула мать, прежде чем прикурить сигарету, свисавшую из сжатых губ. Зеленый лак облупился, и под ним виднелись желтые ногти заядлой курильщицы.

«Проблема» – добавила я к списку слов, которыми меня называли за мои одиннадцать лет.

На выдохе у нее изо рта вырвалось облачко, окрасив воздух в комнате пыльно-серой дымкой в фильтрованном солнечном свете. И я поняла, что это то же самое, что и ее слова: яд.

Я уже собиралась открыть книгу, чтобы избежать нотаций матери, как в гостиную вошел отец.

– Да ладно тебе, Анна! Что ты на нее накинулась? Она же не банк ограбила.

Папа подмигнул мне, взглянул на книгу у меня в руках, читая название: «Япония». Потом одобрительно кивнул. Отец дал мне эту стопку всего месяц назад – книги с голубыми корешками, на которых написано название какой-нибудь страны.

– Пока нет. Но именно с этого все и начинается – ложь и воровство, – и снова разочарованный выдох облаком дыма.

Я ничего не крала, ведь комикс принадлежал Истону. Я перевернула страницу книги, открыв картинку с цветущими ветками вишни рядом с заметками для путешественников, изучающих горы.

– Мне не нравится, что она общается с этими людьми, – добавила мама.

Папа расправил плечи и широко распахнул глаза.

Но моя мать только начала.

– Уверена, ты просто в восторге от того, что она спуталась с этим пацаненком Олбри.

Взгляд папы отчетливо говорил, что ему хочется прекратить эту ссору, и я не удивилась, когда он ответил ей:

– Я уже запретил ей туда ходить, Анна.

Я поджала губы, чтобы ничего не сказать. Отец не говорил ничего подобного, когда брал из руки Сэндри пирог и справлялся о матери Сэндри. Он обещал ей, что мы непременно вернемся и искупаемся в озере.

– Я и до этого говорил Эллис, но ты же знаешь, она никогда не слушается, – продолжил он.

Вот только он ничего не говорил.

Когда мама ему улыбнулась, я поняла, почему он так сказал – ее счастье было важнее правды, и он использовал меня в качестве дешевого полироля, чтобы скрыть пятна своей лжи.

Я прочитала слова на странице передо мной.

«Есть две вещи, которые обязан знать каждый путешественник, ступающий на землю новой страны: как сказать “Здравствуйте” и “Спасибо” на местном языке».

Мне стало интересно, как будет по-японски «проблема» и называют ли японцы так своих детей. Приносят ли они их в жертву на алтарь собственной лжи?

Я решила провести остаток дня, читая старые путеводители, и именно за этим занятием нашел меня Истон днем в воскресенье.

Я сидела на складном стуле на крыльце с путеводителем по Коста-Рике. То и дело ерзала, когда пластиковые полоски сиденья слишком глубоко впивались в меня, и читала о самом длинном в мире зиплайне, проходящем мимо водопада.

Мама ушла, не потрудившись сообщить, когда вернется, а отец уехал по делам. Я как раз дошла до рассказа о хостеле, где можно спать в гамаках на пляже, когда услышала, как кто-то говорит:

– Серьезно?

В грязи, что должна быть лужайкой, стоял Истон Олбри в своем лучшем воскресном костюме. Его галстук развязался, а ботинки покрылись пылью после прогулки по нашей подъездной дорожке.

– Что? – спросила я, опуская ноги на землю, и положила книгу рядом со стеклянной банкой с фиолетовым «Кулэйд»[4].

– Ты просто сидишь на крыльце и ничего не делаешь – и это в воскресенье? – В его вопросе помимо неприятного удивления слышалось и обвинение, сути которого я не поняла.

Я посмотрела на дорогу, словно к дому в любой момент могла подъехать мама. Может, я что-то пропустила?

– Ну да, а что?

Лицо Истона скривилось, словно я ляпнула что-то неприличное, а потом он громко рассмеялся.

– Больше не будешь. Меня за тобой отправила моя мама.

У меня в животе нервы свились в тугой комок.

– За мной? А зачем?

– Чтобы я привел тебя на воскресную трапезу. Она не помнит, ходила ли ты на причастие, но пастор уверен, что ты не была на таинстве с тех пор, как… Ну, ты знаешь.

Я знала. Все знали. Моя мама могла быть… моей мамой.

Мы больше не ходили в церковь, но никто не спрашивал почему. Очевидно, всех вполне устраивало, что Трумэны оставались дома.

– Может, мы атеисты, – ответила я.

Он простонал. У нас в городе в церковь ходили даже атеисты.

– Ну сегодня ты пойдешь на трапезу.

– Да все нормально, – я подняла стакан и сделала несколько больших глотков.

Он наморщил нос, глядя на меня.

– Фиолетовый – это не вкус.

– Виноградный.

– Я никогда не ел винограда, который так выглядел бы. – Истон переступил с ноги на ногу. – Ну так ты идешь?

– Мне как-то не хочется идти.

– Ты думаешь, это я прошу тебя прийти на обед?

Мои ребра охватило болезненное чувство неловкости. Может, я ошиблась и он не хотел, чтобы я пошла с ним.

– Я не могу вернуться без тебя.

– Я не хочу никуда идти! – Уверена, ему не удастся меня заставить, более чем уверена.

Он глубоко вздохнул.

– Я тоже не хотел идти сюда, пока пироги не выставят на стол, и все же я здесь. И теперь мои братья съедят самые вкусные, а мне останется только отвратительный ванильный, который испекла миссис Уоллмонт.

Я решила с ним не спорить, чтобы он поскорее ушел. Велика вероятность, что домой вернется отец и увидит, кто здесь.

Истон подошел ближе, смахнул пыль с крыльца и сел.

– Выбирай: либо ты пойдешь со мной, либо я останусь здесь и проведу с тобой весь день.

Меня передернуло от мысли, что Истон так и будет сидеть у меня на крыльце. У отца, когда он появится дома, явно возникнут вопросы. Да и неизвестно, что скажет мать, вернувшись.

– У тебя есть другие книги? – Истон прислонился спиной к старым доскам.

Я встала.

– Ладно.

– Тебе, наверное, лучше переодеться. – Истон вроде бы не пытался меня обидеть, но по тому, как изменилось его лицо после этой реплики, я поняла, что он знает: обидел. От этого мне стало еще хуже.

Я вошла в дом. В моей комнате был бардак: одежда, листы бумаги, игрушки, что уже мне не по возрасту, чашки и тарелки, которые я не унесла на кухню, незаправленная постель и картинка с лошадью в дешевой рамке. Я поискала свою единственную юбку и негрязную кофту. Они лежали в углу моего шкафа рядом со старой парой туфель, которые мне принесла мама и которые мне нещадно жали. Переодевшись, я оставила короткую записку на конверте для папы, а потом вышла на крыльцо, расставив руки в стороны.

– Вот так отлично, – ответил Истон на мой молчаливый вопрос.

Мы вышли на дорогу.

– Тебе не нужно подождать и спросить у кого-нибудь, можно ли тебе уйти? – Истон оглянулся на мой дом.

– Нет.

Мы молчали, пока шли по дороге, ведущей к его дому. У нас под ногами скрипел гравий.

По воскресеньям время будто останавливалось. На дороге ни единой машины, никто не работал во дворе, потому что все были в церкви на воскресной трапезе.

Мы срезали путь через пустырь и вышли к маленькому коричневому дому, что был мне незнаком.

– Куда мы идем? – спросила я, следуя за Истоном.

Он не обернулся, отвечая:

– Мне нужно кое-что забрать.

Мы подошли к заднему крыльцу. В доме явно никого не было, царила странная тишина. Над деревянным крыльцом нависала оцинкованная крыша, а под закоптившимся окном стоял белый морозильник. Истон поднял крышку и порылся внутри.

– Что ты делаешь?

Вместо ответа он вытащил два фруктовых мороженых на палочке, покрытых ледяным налетом от морозильника.

– Это фиолетовое. – Истон протянул его мне, как меч. – Бери!

– Ты воруешь мороженое?

– Да его никто не ест. Оно тут лежит для внуков мистера Коннера, которые к нему не приезжают. Окажем ему услугу!

– Мы берем без спроса чужое. Это воровство.

– Я не ворую, – ответил он мне серьезным тоном.

Я взяла у него мороженое.

– Так он сказал, что его можно брать?

Истон пожал плечами. Похоже, это проверка. Я уже однажды послушала Истона и оказалась на заднем сиденье полицейской машины, а закончилось все пирогом. Истон снова хочет, чтобы я ему доверилась, но я не переставала думать о том, сколько еще раз все закончится чем-то похуже.

Я взяла мороженое. Мы сели рядом на ступеньках, сняли упаковку и быстро съели лакомство.

Истон наконец заговорил:

– На самом деле ты не плохая.

Пришел мой черед смутиться.

– Это еще что значит?

– Ты не хотела мороженое, потому что оно, возможно, украденное. И ты пошла со мной за комиксом, но только потому, что я сказал, что он мой, – он пожал плечами. – Ты хорошая.

Мне хотелось спросить, кто считал меня плохой, но я постеснялась.

Истон встал и вытер ладони о штаны.

– Люди думают, что я хороший, но это не так.

Я подняла обертки от мороженого и бросила в маленькую мусорную корзину рядом с морозильником.

Мы пошли обратно по полю, а потом Истон свернул к своему двухэтажному желтому дому с белой отделкой, где я побывала прошлой ночью. При свете дня я заметила озеро перед домом, из-за чего он еще больше походил на картину в рамке. Машины были припаркованы под огромными деревьями с большими ветвями, лужайка покрыта травой – зеленой и постриженной.

Трудно поверить, что от моего дома до этого можно дойти пешком, казалось, мы очутились в другом городе.

Миссис Олбри стояла на крыльце в пыльно-голубом платье с белыми цветами и говорила с другой леди. Когда они нас заметили, миссис Олбри коснулась руки женщины и извинилась.

– Эллис, ты пришла. – От ее улыбки по всему моему телу разлилось тепло, хотя я не совсем понимала, зачем она меня сюда пригласила. – Ты хочешь есть? Принести тебе тарелку?

Я не знала, что мне следует ответить, а потому пожала плечами и робко кивнула.

– Можно я пойду? – простонал Истон, переведя взгляд на толпу детей, что сидели на террасе.

Миссис Олбри ответила:

– Помоги Эллис!

Истон был сыт мной по горло, и я это видела.

– Не нужно, миссис Олбри.

Она ответила, слегка вздернув губы, будто прикладывая усилия:

– О, определенно нужно. Но с твоей стороны очень мило так говорить, дорогая. И называй меня Сэндри. Иди повеселись! Будь как дома!

«Будь как дома». Что за странное выражение? Будто люди могут вставать на место, подобно кусочкам пазла. Миссис Олбри сдержанно махнула в сторону еды.

Истон бросил на меня сердитый взгляд и жестом велел следовать за ним.

Мы зашли в распахнутые огромные стеклянные двери. Внутри на стойке стояло несколько больших блюд. Истон протянул мне тарелку, призывая поторопиться.

– Тебе необязательно ходить со мной, – сказала я.

– Моя мама, может, и кажется милой, но она сделает мою жизнь ужасной, если я оставлю тебя одну.

Я наложила себе в тарелку картофель с блюда и переспросила:

– Ужасной?

Диксон Олбри стоял рядом с братом с улыбкой на лице, угощаясь едой со стола без тарелки, сразу закидывая ее себе в рот.

– Это правда, Элвис, – произнес он между порциями.

Истон взял ролл.

– Сэндвичи с арахисовой пастой и вареньем на ланч. Забыть постирать мою футбольную форму…

– С арахисовой пастой и вареньем? – перебила я.

– Он их терпеть не может, – ответил за Истона Диксон.

Я покачала головой:

– Терпеть не может арахисовую пасту и варенье? Так не бывает.

– Бывает. Я их терпеть не могу! – Истон скрестил руки на груди.

– Звучит так, будто ты та еще проблема. – Я добавила на тарелку горку брокколи.

– Так и есть, – рассмеялся Диксон. – Когда ему было восемь, он ел только макароны с сыром – на завтрак, обед и ужин.

– Бе-е-е, – я поморщилась.

Истон нахмурился.

– Я не скажу тебе, где десерт.

Я трагично вздохнула.

– Ты сказал, что самое вкусное все равно уже закончилось.

Диксон снова засмеялся.

– А ты смешная, Элвис.

– Я не идиот, – проворчал Истон, – и припрятал немного, перед тем как уйти.

– Это, наверное, тыквенный пирог, – бросила я ему.

– С чего ты взяла, что тыквенный? – спросил он.

– Потому что тыква – самое гадкое из всего, что я знаю.

– Разве пирог может быть гадким? – с серьезным видом поинтересовался Диксон.

– Он ягодный, – ответил Истон, – мой любимый.

Я печально протянула:

– И мой.

Истон широко мне улыбнулся. Его взгляд загорелся от неожиданного открытия. Это застало меня врасплох, и воздух в легких на мгновение застыл.

– Я тебе не нравлюсь, – сказал он.

– Я… – У меня не нашлось слов, которыми можно описать мои чувства к Истону Олбри. Они были слишком неопределенными.

– Я всем нравлюсь. – Он произнес это не высокомерно, а будто загадку, что предстояло разрешить.

– Это правда, – добавил Диксон. Он жевал хлеб и смотрел на нас. – Он всеобщий любимчик.

– Я уверена, что ты хороший… – начала я.

– Да я не против, – перебил Истон, пожав плечами, – все думают, что я такой же, как братья.

Это предположение мне понятно. Истон на этой кухне казался не тем мальчиком, что убедил меня забраться в школу или украл мороженое, а выглядел так же.

– Все в порядке. Ты ничего мне не должна. Не нравлюсь так не нравлюсь.

Но он ошибался – Истон мне нравился. Мы вышли с едой на улицу и устроились на террасе. Ели с бумажных тарелок, которые постепенно промокали, и смотрели на гостей, которые усеяли двор подобно чернильным пятнам на бумаге.

– У вас всегда так много народу? – спросила я.

– Ага, – ответил он с набитым ртом.

Я зажмурилась и попыталась представить всех у нас во дворе. Это оказалось невозможно. Им просто не хватило бы места. Но у Олбри жизнь казалась безграничной. Она выплескивалась из дома и затапливала мягкую траву, что оттесняла озеро. Воздух наполнялся музыкой и смехом, и бриз с воды уносил их в неизведанные края.

Я словно оказалась на другой планете, в мире, где прежде не бывала, – безмятежном и радостном… пока я не услышала крики.

Около дома стояла мама. Ее волосы были пожелтевшими, с рваными от краски и лака концами. Она носила дешевую одежду как дизайнерскую. Стразы на карманах джинсов, черная блузка ей явно мала. Я на мгновение застыла от восхищения, ведь моя мать была красива иной красотой, нежели все вокруг.

Я заметила потрясенно приподнятые брови, рты, застывшие в форме буквы «о». Они видели Анну Трумэн не так, как я.

Сэндри пересекла двор уверенными спокойными шагами с единственной целью.

– Кто это? – спросил Истон у братьев.

– Анна, пожалуйста, – услышала я слова Сэндри.

Взгляд мамы был тяжелым, а лицо – красным, словно мама Истона сотворила что-то ужасное.

– Ты совсем обнаглела?

– Анна, это всего лишь трапеза, – голос Сэндри звучал разумно и взвешенно. И в этом заключалась ее ошибка. – Эллис здесь весело. Разреши ей остаться.

– Ага, трапеза. – Моя мать выплевывала слова, словно яд. – Эллис! – позвала она меня, и я отшатнулась.

Моя мать устроила очередную сцену.

Сэндри пыталась спасти ситуацию, которая стремительно развивалась.

– Тру не стал бы…

– Даже не начинай это дерьмо, Сэндри. Ты не имеешь никакого права так со мной разговаривать только потому, что вы с Тру когда-то были близки.

Я встала. Вместе со мной поднялся и Истон.

Сэндри не казалась обиженной или рассерженной, просто уставшей.

– Анна, я не пытаюсь…

– Я не хочу, чтобы ты общалась с Эллис, – усмехнулась моя мать. – Не хочу, чтобы ей промывали мозги культом.

Терпению Сэндри пришел конец – она выпрямилась и стиснула зубы.

– Тогда, надеюсь, в следующий раз, когда у Тру будут проблемы, ты сама его и вытащишь, – сказала она. – Не хочешь, чтобы я общалась с твоей девочкой? Так удели ей достаточно времени, позаботься о ней сама.

Я сделала шаг вперед, и Истон положил ладонь мне на руку. У него на лице отразилось замешательство, мне было ненавистно смущение, которое на меня нахлынуло. Я снова шагнула вперед, Истон меня придержал, но слишком поздно, моя мать меня увидела. Она двинулась к нам.

– Вот ты где, – сказала она. – Ты что, не слышала, как я тебя звала?

Я молчала, остолбенев.

– Я думала, мы это уже обсудили.

Из-за моего безмолвия в глазах мамы вспыхнул огонь.

– Пойдем! Тебе ждет Тэнни у бабушки! – Мама схватила меня за запястье. Я знала, что Тэнни меня не ждала. Этой ложью мать пыталась заставить меня делать то, что ей нужно.

Она посмотрела на руку Истона, и я ждала, что он отпустит и извинится. Но вместо этого Истон стиснул челюсти и сверлил мою маму взглядом, в котором явно читались неодобрение и гнев.

Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы ребенок так смотрел на взрослого.

Я высвободила руку и вслед за матерью пошла со двора. Она велела мне никогда больше не разговаривать с этими людьми, и я согласилась. Если уж на то пошло, так лучше для всех.

Я была проблемой, и это следует за мной повсюду.

5

«Просто приезжай». Разглядываю сообщение, лежа в кровати. Я уже давно удалила историю чата, в которой были годы сообщений, снимков экрана и видео, и теперь это единственные слова в нашей переписке.

Все остальное я отправила в прошлое, которое мне нельзя посещать.

В горле встает ком сожаления, когда я смотрю на пустой экран и спрашиваю себя, что он видит у себя. Остались ли у него наши сообщения? Перечитывает ли их, или ему так же больно, как и мне?

«Просто приезжай».

– Привет, – за открытой дверью моей спальни появляется тетя, – звонил твой папа.

Знаю. Он сначала позвонил мне. У меня множество пропущенных звонков из тюрьмы, помимо других сообщений и уведомлений, которые я отказываюсь читать.

– Он расстроился, что не смог с тобой поговорить. – Тетя прислоняется к косяку, и на меня на мгновение накатывает чувство вины за игнорирование звонка. А потом я думаю, что ему, наверное, понадобились деньги. – Ты не думала с ним встретиться, когда… вернешься домой? – спрашивает она, пытаясь придать голосу непринужденность. Но тетя знает, что держит в руках бомбу, говоря со мной об Олбри.

Я заставляю ее принять решение о нашем разговоре.

– Домой?

Тетя выбирает храбрость… или глупость. Кажется, для Трумэнов грань между ними слишком тонка.

– Я разговаривала с Такером. – А потом добавляет: – И с Сэндри.

Мысль о предательстве проскальзывает в мой разум подобно змее, прежде чем я решаю раздавить ее каблуком. Я забываю, что она выросла с Сэндри. Забываю, что тетя Кортни – одна из немногих, кто уехал из нашего городка. Может, она и правда из храбрых Трумэнов. А я еще не решила, из каких я сама.

– Я не поеду.

– Эллис. – Ее голос становится выше, но тон смягчен жалостью.

– А ты повидалась бы с бабушкой, если бы вернулась? – Я хочу, чтобы мои слова звучали обвинительно, но вместо этого получается просто вопрос. Мне любопытно, что она скажет.

Тетя обдумывает ответ, вероятно, решая дилемму, как ей сказать правду и в то же время убедить меня встретиться с отцом.

– Нет, но не из-за бабушки, а потому что остальная семья… Мне с ними вредно разговаривать. Сложно бороться с тем, как они втягивают меня в свой хаос. – Я слышу сожаление в ее словах. Она не может поговорить с братьями и тем не менее чувствует, что должна с ними поговорить. – Это же всего на несколько дней. Когда начнутся занятия в колледже, такого шанса может уже не быть.

Тетя делает два шага и кладет на кровать красный конверт. Я сразу узнаю почерк Сэндри.

Дверь за Кортни закрывается, давая мне уединение, в котором я так нуждаюсь. Я пялюсь в потолок, пересчитываю свои чаевые и отправляю деньги отцу на счет. Потом проверяю твиттер и наконец разрываю конверт и нахожу внутри открытку.

Блестящие буквы «Поздравляем, выпускник!». Обратная сторона исписана почерком Сэндри – с аккуратными петельками, выведенными фиолетовыми чернилами. Он такой знакомый, что я испытываю боль, глядя на буквы. На открытке нет свободного места, а посередине вставлено «ТЫ ЭТОГО ЗАСЛУЖИВАЕШЬ».

Эллис! Я так тобой горжусь. Ты это сделала – окончила школу. Жаль, что мне не удалось на это посмотреть, но я понимаю, почему ты не пожелала, чтобы там был кто-то из нас. Мне хотелось, чтобы это смог сделать твой отец, знаю, как он тобой гордится и насколько для него это важно, хоть он никогда и не говорил об этом. Диксон только что заступил на дневную смену в полицейском участке. Он нашел себе новую девушку – посмотрим, как долго она продержится. Такер рассказал, что ты по-прежнему работаешь в кофейне. Я представляю, как ты подаешь напитки на солнце рядом с пляжем. Звучит так классно, как в кино.

Ты превзошла все ожидания, и теперь пришло время решать, кем ты станешь. Надеюсь, это будет то, чего ты хочешь, а не то, чего, как ты думаешь, от тебя хотят другие. Знаю, ты на меня сердишься, но я лишь хотела, чтобы ты подошла к краю своей жизни и поняла, что способна прыгнуть в неизвестность. Я хотела, чтобы ты была уверена в себе и независима. Я хотела, чтобы ты нашла себя. Я так тобой горжусь, моя девочка.

Люблю тебя.

Сэндри.

Я сажусь и достаю из-под кровати потрепанную обувную коробку. Зеленая резинка, удерживающая крышку, уже теряет эластичность, и я легко ее сдвигаю. Внутри лежат все письма, что мне отправила Сэндри с тех пор, как я переехала. Они собраны в хронологическом порядке, и, хотя она ни разу не получила от меня ответа, письма по-прежнему приходят каждую неделю. Я кладу открытку в коробку и плюхаюсь обратно на подушки, глядя в потолок.

Так странно слышать от нее слова «край жизни». Я столько лет от него отступала, что не знаю, как выглядит уверенность в себе. Стоять у края жизни – это для тех детей, у которых за спиной есть рюкзаки с парашютами. Для таких людей, как Олбри. Я вижу глубочайшую несправедливость в том, что Сэндри как будто не осознает: именно она отобрала у меня способность стоять там и не бояться.

Те крупицы уверенности, что у меня есть, я заслужила сама, не благодаря ей. Сама!

Кое-что в глубине души не дает мне покоя. Она всегда как будто намеренно не упоминает в своих письмах Истона. Словно он провод, о который она боится запнуться, потому что тогда будет взрыв.

Я открываю страницу Истона в социальной сети, но вижу те же самые фото: пляж, ярко-бирюзовая вода, голубое небо.

А вот Истон стоит на вершине темной скалы, раскинув руки в стороны, словно молодой король. Обнаженная грудь, широкие плечи, обласканная солнцем кожа. Темные волнистые волосы, слегка влажные, обрамляют его поднятое вверх лицо. Улыбка слегка похожа на ухмылку. Он так делает, когда слишком в чем-то уверен.

Где он? Под фото нет геометки, но я вижу знакомый ник среди тех, кому понравился снимок: @sarasmile7360.

Мой палец накрывает имя за мгновение до того, как я решаю не слушать голос, говорящий: мне не понравится то, что я увижу.

Сара в Мексике. Первые три фотографии сделаны на пляже с наложенным фильтром яркости. На одном из снимков ее руки лежат на талии Истона, и он, кажется, смеется. У меня перехватывает дыхание – он в Мексике с Сарой. Они путешествуют вместе. Я смотрю на ее фотографии, словно они раскроют все секреты Сары. Письмо о поступлении в Нью-Йоркский университет – конечно же! У нее есть и деньги, и хорошие оценки, чтобы учиться в таком заведении. Снимок с ней в Центральном парке возле огромного фонтана и размытый кусочек Истона.

Несколько мгновений я растерянно размышляю, что делать. Позвонить Такеру? Позвонить Истону?

Он путешествует. С другой! Как такое могло произойти? Как он мог поехать без меня? Как он продолжил мечтать, когда я не смогла?

Нахожу номер кузины. Разговоры с Тэнни – это почти сплошные гифки и эмодзи. Я набираю три простых слова.

Эллис: Привет. Скучала по мне?

Тэнни: Думаю, ответ очевиден: нет.

Я улыбаюсь.

Эллис: Я думаю, не приехать ли домой на пару дней.

Я вижу «Прочитано» и тревожусь: что может происходить у нее в голове?

Тэнни: К Олбри? На вечеринку?

Эллис: Ага.

Снова молчание, а потом…

Тэнни: Зачем?

Отличный вопрос. Зачем? Если бы я могла ответить честно, то написала бы, что хочу показать Истону, как он ошибся, потому что я слабая. Но я не могу поехать домой из-за этого.

Эллис: Это последняя возможность, потом начнется учеба.

Тэнни: Ты хочешь с ними увидеться?

Да.

Эллис: Они купили мне билет.

Тэнни: Ты ничего им не должна, и решать только тебе.

Приезжай, если хочешь.

Я представляю ее лицо, когда это пишет. Обвинение в ее светлых глазах. Ее пышные волосы, разлетающиеся вокруг лица, подобно львиной гриве. Она всегда ненавидела Олбри. Истон всегда казался ей «слишком»: слишком громким, слишком высокомерным, слишком богатым. А если не таким, то слишком тихим, слишком скромным и недостаточно богатым. Для Тэнни не было никакого различия между Истоном и его семьей. Им никогда не стать достаточно хорошими, потому что они не такие, как мы. Для них жизнь не так тяжела, и наша борьба делает нас лучше их – сильнее.

Я втайне надеялась, что она напишет: «Не приезжай!» Но это не в духе Тэнни. Она хочет, чтобы я сама сделала выбор.

Не знаю, как ей объяснить, что для меня это шанс показать, как сильно я изменилась за этот год и больше в них не нуждаюсь.

У меня в памяти всплывает разговор с Такером: Истон выиграл приз. Я открываю «Гугл» и ищу упоминание о том, что он выиграл, но ничего не нахожу.

Переключаюсь на страницу Истона, но там ничего о том, куда он собирается дальше, ничего о Саре.

Я закрываю глаза и в миллионный раз повторяю себе, что в колледже все будет по-другому. Я наконец вырвусь из промежуточного состояния, в котором жду Истона, родителей или саму себя.

Мне надоело ждать, пока меня спасут или пока я найду себя, потому что я слишком боюсь, что человек, которого я обнаружу, кого-то разочарует.

Я отправляю сообщение Такеру.

Эллис: Подвезешь меня в аэропорт?

Такер:

Заберу тебя в семь. Будь готова. Ждать не буду.

Он отвечает сразу, будто знал, что я напишу. А потом приходит еще одно сообщение.

Такер: И так как я знаю, что тебе интересно.

Он отправляет ссылку на новость о том, что подросток из Индианы выиграл национальный поэтический конкурс в «Нью-Йорк Трибьюн», а также ссылку, где купить журнал со стихотворением.

Эллис: Что это?

Такер: Так смешно, когда ты начинаешь играть.

Кстати об играх.

Готова встретиться с Истоном?

Эллис: Я планирую сказать ему, что ты мой новый парень.

Такер: Фу, гадость! Прекрати говорить такие вещи, я же только что поел.

Эллис: Увидимся в семь, Дятел.

Он отправляет мне эмодзи со средним пальцем, и остаток ночи я лежу в постели. Не сплю, думаю о Саре на фотографиях Истона. Мне трудно не думать о том, что это было неизбежно. Они же постоянно то сходятся, то расходятся. Сара воплощает все то, кем никогда не буду я: ухоженная, уверенная в себе, популярная.

Я ненадолго засыпаю, убаюканная своими жалкими мыслями, словно колыбельной. Проснувшись, собираю чемодан и иду к машине, что уже стоит рядом с домом. Выхлопные газы поднимаются клубами в прохладном утреннем воздухе.

Сонная тетя обнимает меня.

– Рада, что вернешься домой? – спрашивает она.

Мои слова не кажутся ложью:

– Неплохо увидеть всех в последний раз.

Это правда. Стоит доказать себе, что я в них больше не нуждаюсь. Ни в ком. Я изменилась, повзрослела и закрыла те части своей души, которые мне больше не нужны.

И мне не нужны Олбри.

Я опускаюсь на пассажирское кресло, и Такер, нахмурившись, окидывает меня взглядом.

– Ты уже выпила кофе?

Не отвечая, я отворачиваюсь к окну.

В аэропорту Такер фотографирует нас с багажом.

– Мне нужно, чтобы фоном виднелся аэропорт, – командует он. А потом добавляет: – Улыбнись!

Я подчиняюсь.

Он загружает снимок в Сеть с подписью «Возвращаемся домой. Но сначала кофе».

– Ты как будто сорокалетний разведенка, пытающийся разобраться с соцсетями, – говорю я и сую телефон в карман.

– Но горячий же разведенка, верно? С вибрациями типа «Не злись, если твой муж захочет это разбить».

Я отвечаю ему раздраженным взглядом.

– О боже, ты просто невыносим.

Он улыбается мне как-то слишком долго… как-то слишком нежно.

– Что?

– Спасибо, что ты это сделала, – серьезным тоном произносит он. – Там будет хорошо.

Я киваю. Мне хочется верить его словам, хоть я и не верю словам всех остальных.

Но когда он берет меня за руку, мне кажется, что он, возможно, прав.

6

Тринадцать лет

Диксон учился печь.

Стойка, к которой мы обычно придвигали стулья и делали домашнее задание, была покрыта мукой и шоколадной крошкой. По всей кухне стояли мерные стаканы разных размеров, а рядом со спорящим Диксоном жужжал ярко-красный миксер.

– Я уже добавил три яйца.

Сэндри провела рукой по лбу, размазав по виску нечто цвета карамели.

– Дикси, добавь третье яйцо, или все расползется.

– Говорю же, уже добавил.

– Милый мой, посмотри на меня. Я достала три яйца. Всего три. Третье яйцо у тебя в руке.

Плечи Диксона опускаются, он откидывает голову назад и издает протяжный плаксивый стон.

– Почему я вообще должен этим заниматься?

Истон протягивает мне пакет чипсов, не сводя глаз с брата и мамы. Я беру горсть и продолжаюа смотреть послеобеденное развлекательное шоу.

– Потому что, как я уже сказала, я не собираюсь делать все за тебя. Это ты вызвался принести брауни. Я не соглашалась их печь. Я и так уже вовлечена больше, чем ты мне обещал. Добавь, пожалуйста, это яйцо в тесто, пока я не засунула в тесто тебя.

– Мама…

– Диксон, давай я помогу! – Беру из его руки яйцо, наклонившись над стойкой и заглядывая в миксер. – Добавим его и будем в безопасности. Тесто это не испортит.

На лице Сэндри отражается раздражение, она отходит в сторону, но я просто больше не могу слышать нытье Диксона. Истон щурит глаза, наблюдая, как я разбиваю яйцо в тесто. Его явно раздосадовало, что я испортила веселье.

– Ты уверена, что это не повредит? – спрашивает Диксон.

Я мою руки и беру полотенце, чтобы их вытереть.

– Понятия не имею, не будет ли тесто ужасным, но даже если и так, то причина не в яйце.

– Ты ведь поможешь мне? – умоляюще спрашивает Диксон.

– У нас еще домашнее задание не сделано, – отвечает за меня Истон, подталкивая меня плечом. – Пойдем!

Он берет наши рюкзаки с учебниками и несет в столовую, мы распологаемся за обеденным столом. Музыкальное сопровождение нам обеспечивают телевизор и продолжающие спорить Сэндри и Диксон.

В доме Олбри всегда шумно.

Истон достает из рюкзака тетрадь и открывает ее. В верхней части страницы нацарапано несколько слов.

– У тебя есть домашнее задание мистера Грейвса?

Я кивнула.

– Хорошо, тогда ты можешь сказать мне ответы, – он достал учебник.

– А это что? – спросила я.

Как будто только что заметив, он придвигает тетрадь и пытается перевернуть страницу. Но тут в комнату входит Такер со стаканом смузи в руке.

– Это его стихи.

– Стихи? – переспросила я.

– Истон пишет стихи, как девчонка.

– У поэзии нет пола! – крикнула Сэндри. – И прекрати дразнить брата.

Такер поджал губы.

– Еще как есть. И именно это он и делает.

Истон сжал тетрадь.

– Заткнись, Такер! Ты вообще еще писаешь в постель.

Такер побледнел.

– Я болел! – Он бросил на меня серьезный взгляд. – Я не писаю в постель.

Я подняла руки. Универсальный знак капитуляции. Оказаться между Такером и Истоном во время очередной ссоры небезопасно.

– Мама! – завопил Истон.

Но Такер уже, перегнувшись через стол, вырвал тетрадь у Истона.

– Глаза из огня и слова, как ножи, – прочитал Такер, подчеркивая каждый слог. Истон вскочил, его стул с грохотом упал назад. Он подпрыгивал, пытаясь отобрать у брата свою тетрадь.

– Такер, прекрати! – закричал Истон, цепляясь за руки Такера.

– Цветы, словно чувства, разнятся оттенком, – продолжил Такер, пятясь к стене, пока Истон не упал на пол. Я видела, что он вышел из себя. В его глазах блестели злые слезы, готовые вот-вот покатиться по щекам.

– Такер! – позвала я.

В столовую вошла Сэндри, и в этот момент Истон сжал кулак и ударил Такера прямо в живот.

– Истон! – закричала Сэндри, когда Такер упал,

Истон вырвал из рук брата тетрадь и захлопнул ее.

– Проклятье! – продолжила миссис Олбри, наклоняясь к Такеру. – И какого черта ты это сделал?

– Он прочитал мои стихи, – ответил Истон, едва сдерживая свою ярость.

Его стихи. Я не знала, почему это так важно, но поняла, что его мать знает, потому что с ее лица исчез гнев.

– Это не дает тебе права бить других, – вздохнула Сэндри, переводя взгляд с Такера на нас. – Ступайте отсюда. Идите в другую комнату и ждите там, когда я за вами приду.

Через час ни у кого не останется и следа от гнева, но пока он еще ярко горел, Такер держался за живот и стонал.

Дятел.

– Почему именно я должен уходить? – возмутился Истон.

– Потому что Такер лежит на полу. Уйди, пока я не уложила тебя рядом с ним.

На кухне Диксон выливал темное тесто в смазанную маслом форму.

– Если из-за вашей ссоры у меня не получатся брауни…

Истон поднял палец и провел им по поверхности теста. Диксон замер от шока. Тесто выглядело аппетитно, и я, улыбнувшись, сделала то же самое, а потом сунула палец в рот.

По лицу Диксона было отчетливо видно, что он считает нас предателями.

– Вы заразитесь сальмонеллой и умрете, а я прочитаю на ваших похоронах все эти стихи! – Он застонал, пытаясь пригладить следы, оставленные в его творении нашими пальцами. – Просто уйдите домой к Элвис.

– К Эллис, – поправила я, – больше по привычке.

– Эллис не нравится, когда к ней кто-то приходит, – сказал Истон, глядя на злополучную тетрадь. – Пойдем ко мне в комнату! – Пока мы поднимались по лестнице, он громко топал от досады.

Я тем временем прокручивала в голове слова Истона. Оказавшись в тишине его комнаты, я спросила:

– С чего ты это взял?

– Что взял? – переспросил Истон, слушая меня вполуха. Он сунул тетрадь в шкаф.

– Обо мне.

– Что – о тебе?

– О моем доме. Почему ты так сказал Диксону?

Истон, кажется, понял: что-то не так. Он смущенно прикусил губу.

– Что случилось?

– Почему ты сказал, что мне не нравится, когда ко мне домой кто-то приходит?

Он посмотрел на дверной проем, вероятно, ожидая помощи от матери, а потом повернулся ко мне:

– Потому что тебе не нравится. – Его тон подразумевал, что это очевидно. Точно так же люди говорили с моей матерью, когда она вела себя неразумно и невежливо.

Я стиснула зубы.

– Я никогда такого не говорила.

– Ну а еще ты никогда не приглашала меня к себе, – ответил Истон, подстраиваясь под мой сердитый тон, но затем сразу же расслабился. – Это нормально, если ты не хочешь, чтобы к тебе кто-то приходил.

Но это было не так. Он ошибался.

Сжав руки в кулаки, я пошла вниз по лестнице. Истон последовал за мной. Теперь пришел мой черед сердито топать. В столовой я затолкала учебники в сумку.

– Эл, не уходи. Я не… – начал Истон.

Но я не дала ему договорить.

– Пошли! – я протянула ему руку.

– Куда?

– Ко мне домой.

Истон уставился на меня. Заметно было, что в нем борются смущение и любопытство. Я спрашивала себя, разрешит ли ему Сэндри и что скажет моя мать, увидев Истона. Мама научилась принимать нашу дружбу, но это не значило, что она готова принимать его у себя дома.

Истон пожевал губу, а потом вздохнул.

– Ладно.

Облегчение от того, что я добилась своего, тут же сменилось тяжелым предчувствием того, что может случиться.

Истон собирался ко мне в гости.

Он собрал учебники и махнул, чтобы я выходила. Мы шли молча, без привычных разговоров о школе и друзьях. Лишь слышались звуки шарканья нашей обуви. Когда показался мой дом, я увидела, что гараж закрыт и маминой машины нет. Неясно, как скоро мама вернется. Она уехала еще вчера, и время ее возвращения непредсказуемо.

На крыльце лежала груда шлакоблоков, местами покрытых черной сажей, – о них тушили сигареты. Я открыла дверь, и в нос мне ударил затхлый воздух и застоявшиийся запах «Мальборо Редс». Я спрашивала себя, почувствовал ли это и Истон. Оранжевый диван истерся до грязно-коричневого в том месте, где обычно сидела и курила мать. На приставных столиках стояли пивные бутылки, а на плите – бумажная форма с едой для разогрева в микроволновке, которой мы вчера ужинали.

Я взглянула на Истона, осматривавшего комнату.

– Хочешь воды? – Больше мне нечего предложить.

– Нет, спасибо! – Он держал руки в карманах, словно боялся к чему-нибудь прикоснуться, окидывая взглядом мой дом.

Мы были не просто бедными, но еще и нечистоплотными.

– А где твоя мама? – спросил он.

– Уехала.

– А когда вернется?

Я не ответила.

– Кажется, она уехала очень давно, – добавил он.

Я пожала плечами, и мы пошли в мою комнату. Выцветшая желтая мебель и незаправленная постель теперь казались мне какими-то другими, но взгляд Истон даже не остановился на них – он рассматривал стены.

Они были плотно заклеены фотографиями разных мест со всего мира. Я вырезала их из путеводителей. Фото висели на прозрачных гвоздиках из долларового магазина, делая стены почти текстурированными. Рядом с каждым снимком я написала по два слова на языках, соответствующих местности на фотографи.

– «Ола. Грасиас», – Истон провел пальцем по краю бумаги, вслух читая слова.

– «Привет и спасибо», – перевела я, нервно переступая по ковру.

Истон стоял посреди комнаты и переводил взгляд с одной фотографии на другую.

Я ногой запихнула под кровать кучку одежды в надежде, что Итон не увидит лежавшее сверху нижнее белье. По-прежнему держа руки в карманах, он наклонился к вырезке с подчеркнутыми словами.

– Пляжи Таиланда, – громко произнес он. – Саваддии ка.

– Ты бы сказал «саваддии кхрап», потому что ты мальчик. – Я пыталась не ежиться от неловкости, пока он рассматривал стены. – О чем ты думаешь? – спросила я.

– «Гутен таг», – прочитал он, а потом тихо рассмеялся и наклонился к книгам, сложенным у стены. – Что это?

– Мне нравятся путеводители, – ответила я, теребя вылезшую из блузки нитку.

– Это заметно! – Итон глубоко вздохнул и поискал глазами место, куда можно присесть. – А почему?

– Мне нравится думать, что есть места, где все не так, как здесь. – Я опустилась на пол и открыла учебник. Истон сделал то же и наконец посмотрел на меня. Я достала тетради. – Мне нравится представлять людей, которые живут в этих местах, как они говорят.

– Например, «здравствуйте» и «спасибо»?

– Мне нравятся слова. – Я поскребла по обложке тетради, прежде чем добавить: – Если не считать Тэнни, ты первый человек, кому я это показала.

– А почему здесь больше никого не было? – спросил он.

– Наверное, потому же, почему не было тебя. – Я смотрела на свое домашнее задание, пытаясь сосредоточиться на математике, а не Истоне Олбри. Я не хотела быть честной. Я стеснялась: своего дома, своих родителей, того, кем была я.

Но Итон давил на меня, вытесняя из головы цифры и призывая обратить на него внимание.

– О чем ты думаешь? – снова спросила я.

Он продолжал рассматривать мою комнату.

– Мысли не бесплатны.

– Что? – спросила я.

– Ты не делишься ими просто так с тем, кто ничего не заплатил, – сказал он и прокашлялся. – Думаю, мы с тобой похожи.

– О, – ответила я, как будто поняла, о чем он говорит, хотя это было не так.

– Нам обоим нравятся слова.

Его стихи. Я спросила себя, являлись ли они тем же для него, давали ли слова ему свободу.

– Ты разрешишь мне почитать твои стихи?

– Возможно, когда-нибудь.

Я вжала кончики пальцев в пол, пока они не побелели, чтобы не дать Истону увидеть, как много для меня значило то, что он сказал.

– А ты знал, что в Древнем Китае те, кто хотел получить работу в правительстве, обязаны были сдавать экзамен по поэзии?

– Чтобы получить работу?

Я кивнула и снова посмотрела в тетрадь.

– Поэзия важна.

Мы слушали скрип ручек по бумаге, позволяя развиваться нашим мыслям.

– Мне нравится твоя комната, – вдруг сказал Истон.

Ему понравилось то, что я ему показала. Он знал, что это важно, хоть я и притворялась, будто все не так. И это пугало в Истоне: он всегда знал, что я имею в виду.

7

Я ожидала, что Индиана покажется мне другой. Год может изменить место, человека, город. Мы едем по улицам, знакомым мне всю жизнь, и я вижу, что все по-прежнему. Те же кирпичные здания вдоль главной улицы. Та же заправка с двумя насосами под провисшим знаком с надписью «Квикстоп». Вокруг все так же простираются кукурузные поля. Все ждало меня.

Машина мчится по извилистой дороге, а Такер, сидя рядом, отправляет сообщение за сообщением. Я стараюсь не обращать внимания на эмоции, что меня душат.

Когда такси останавливается на подъездной дорожке, я вижу, как по лицу Такера, подобно воску, разливается улыбка. Он дома. Дом Олбри совсем не изменился. Свет вокруг него постепенно тускнеет – солнце борется с темнотой, пытаясь бросить на воду последние лучи.

Заметив у дома полицейскую машину, я вспоминаю, как впервые оказалась у Олбри. Прислонившись к ней, стоит Диксон со сложенными на груди руками, в полицейской форме.

– Дикси. – Такер выскакивает из машины и идет к брату, оставив меня забрать чемоданы из багажника. А я не возражаю. Мне нужно время, чтобы подготовиться.

Диксон протягивает брату руку, не желая с ним обниматься.

– Даже не начинай свою херню, Дятел.

Такер совершенно не выглядит расстроенным. Он отбрасывает руку брата и заключает его в объятия. Я слышу гулкие похлопывания по спине.

– Где Элвис?

Я с громким стуком закрываю багажник и смотрю на Диксона.

Мы ни разу не говорили с тех самых пор, как я уехала. Лишь несколько коротких сообщений пару раз, но ничего… ничего подобного тому, как было прежде.

Никаких признаний о девушках, которые ему нравились, никаких насмешливых сообщений о братьях. Он стал случайной жертвой моего отъезда – болезненным напоминанием о том, что я потеряла, когда меня отправили в Сан-Диего.

Я жду, какое приветствие получу. Злится ли он? Раздосадован ли? Не установила ли я между нами слишком большую дистанцию? Я задерживаю дыхание, а потом…

Руки Диксона подхватывают меня, и мои ноги отрываются от земли. На меня накатывает настолько мощное, настолько всеобъемлющее облегчение, что я чувствую, как глаза и нос пощипывает от слез. Я зарываюсь лицом ему в шею. Воротничок и край жилетки из грубой ткани впиваются в мою щеку, но мне все равно.

– Я по тебе скучал, – шепчет он мне в волосы.

И он искренен. Я чувствую это по тому, как его слова ложатся мне на сердце – без притворства, без каких-либо добавлений. Только правда – без оговорок!

Когда он опускает меня на землю, я смотрю себе под ноги, позволяя Диксону унести мой чемодан наверх. Я нахожу глазами отсутствующий кусочек дерева на одной из ступенек и вспоминаю, как однажды Истон, затаскивая на крыльцо велосипед, повредил это место.

И такой будет вся неделя: воспоминания о миллионе разных мгновений с Истоном. Я не смогу. Я не выдержу!

Войдя в дом, я чувствую запах жареного мяса и слышу шум, доносящийся с кухни.

– Мам, – кричит Такер, – мы это сделали!

Сэндри выглядывает из кухни с широко распахнутыми глазами, несколько прядей выбились из хвоста, перекинутого через плечо. Она натянуто, нервно улыбается. Уверена, что ее улыбка, как в зеркале, повторяет мою. Сэндри снимает фартук и бросает его на стойку, а потом крепко обнимает Такера.

– Как же я рада, что вы приехали, – говорит она чересчур громко.

Бен Олбри встает и переводит на меня взгляд темных глаз. Я задерживаю дыхание, когда он одной рукой обнимает меня за плечи и целует в макушку, как это сделал бы папа. Вот только моему папе не разрешается меня обнимать – заключенным нельзя прикасаться к посетителям.

– Добро пожаловать домой, Эл, – говорит он.

Ничего не говоря в ответ, я прижимаюсь к нему, и он не убирает руку еще несколько долгих мгновений. Я словно прикрыта щитом. Бен всегда таким был – примирителем семьи.

Сэндри расспрашивает Такера о нашем полете, о дороге из аэропорта, но я слышу не все их слова, поскольку у меня звенит в ушах. Я волнуюсь, потому что я трусиха, потому что злюсь, потому что…

Потому что я до невозможности хочу, чтобы Сэндри посмотрела на меня так, словно она по-прежнему меня любит. Ненавижу себя за то, что мне это нужно и что для меня это обязательное условие, чтобы снова почувствовать себя здесь как дома.

Она отпускает Такера, и я наконец получаю ее внимание.

– Эллис, – мое имя звучит уважительно.

И мои губы невольно растягиваются в улыбке. Сэндри протягивает руки, словно собирается меня обнять, но вместо этого кладет свои ладони на мои.

– Я рада, что ты приехала, – ее голос звучит натянуто. – Ты голодна?

Какой же глупый вопрос! Совсем не то, о чем мне хотелось бы поговорить.

– Я умираю с голоду, – вмешивается Такер, – мне просто необходимо поесть прямо сейчас.

Я садилась здесь за стол столько раз, что у меня есть собственное место. Стул рядом со мной пуст – на нем должен сидеть Истон. Его недостает – с этим ощущением проходит ужин. И дело не только в невысказанных словах, не только в призраке того, кого здесь нет.

Мы избегаем этой темы. Даже Такер, который обычно не упускает возможности вставить неудобный комментарий между поеданием жареной курицы, картофеля с маслом и салатом из овощей, выращенных в саду Бена и заправленных оливковых маслом.

«Грех жару приближаться к таким помидорам» – первая заповедь религии беновского сада.

В центре стола стоит миска с хлопьями красного перца – рядом с солонкой и перечницей, потому что Бен считает, что всем блюдам, абсолютно всем, не хватает красного перца.

По какой-то глупой причине из-за этой миски у меня встает ком в горле. Это осознание, что я по-настоящему здесь. Не дома, но…

Такер спрашивает о юридической фирме Бена и жителях города. О вечеринке Сэндри и той нервотрепке, что неизбежна при подготовке мероприятия на двести человек. Мы разговариваем о работе Диксона в патруле. О девушках, с которыми он встречается. А потом разговор доходит до Такера.

– Скажи-ка, как получилось, что твой брат думает, будто вы двое с ним не разговариваете? – вдруг спрашивает Бен, скрестив руки на груди.

У меня внутри все падает. Я уже забыла, что Олбри никогда не избегают неудобных разговоров.

– Да кто знает, что там у него в голове, пап, – с пренебрежением отвечает Такер, – я постоянно говорю с Истоном.

Тишина в комнате настолько тяжела, что мне трудно дышать.

Сэндри поджимает губы. По ее лицу отчетливо видно, что она не одобряет наши решения – Истона, Такера, мои.

– Это уже просто нелепо, Такер!

– Да почему опять я? Почему не он? – спрашивает Такер. – Почему я должен успокаивать Иста из-за того, что они с Эллис поссорились? – Он смотрит на меня, явно считая все происходящее несправедливым. – Я не виноват.

– Ты старше и взрослее, – говорит Сэндри, – вроде бы.

Такер проводит ладонью по лицу.

– Ненавижу эту семью.

– Просто уладь все с братом, – добавляет мать. – Можешь считать это подарком мне на день рождения. – Она говорит с Такером, но я знаю, что это указание касается и меня.

– Мой подарок – ручной труд для твоей вечеринки, – шутит Такер. – Никто действительно не понимает, что на самом деле жертва здесь я?

– Ты будешь заниматься не только ручным трудом. Нужно сделать кучу всего и…

– Сэндри, – Бен успокаивает назревающую бурю, накрыв ладонь жены своей, и мы видим, как Сэндри глубоко вздыхает.

Она встает, давая понять, что ужин окончен, и я убираю посуду, что давно уже стало в этом доме моей обязанностью. Мы возвращаемся к своим ролям, будто это мышечная память. Фоном играет Ван Моррисон. Сэндри сидит у островка, а Бен снова наполняет ее бокал вином. Такер и Диксон загружают посудомойку и протирают столешницы. Мы убираем половинки овощей и специи, про которые забыла Сэндри во время торопливой готовки.

Парни толкаются и пихают друг друга, и внутри меня что-то поднимается. Нормальность всего вокруг. За исключением огромной – размером с Истона – дыры в комнате.

Бен садится рядом с Сэндри и кладет ее ноги себе на колени. Нежно обводит пальцем лодыжку.

– Когда должен приехать Истон? – спрашивает Такер. – Накануне вечеринки?

– Ага, – отвечает Бен, – оттягивает до последнего.

– Истон такой Истон – как обычно, отлынивает от тяжелой работы, – бормочет Диксон.

– На самом деле он в этом не виноват, поездку планировала Сара. – Сэндри отпивает глоток вина.

Ее планировала Сара?!

Не знаю, чувствую ли предательство из-за того, что он спланировал поездку с другой, или облегчение, что эта идея принадлежала не ему. И не могу сказать, рада ли я, что проведу еще несколько дней без Истона, или раздосадована.

Часть меня ждет не дождется показать, что он мне больше не нужен. А другая часть, слабая, просто хочет его увидеть.

– Эллис, расскажи маме, что будет в следующем году, – предлагает Такер. Он уже готов избавиться от секрета, что я просила его сохранить.

Миллион раз мне представлялось, как расскажу об этом Сэндри. И всегда в руке у меня было письмо, в глазах – слезы… Но прошло слишком много времени – с тех пор как я с ней говорила, с тех пор как узнала, с тех пор как хотела ей рассказать.

Сэндри смотрит на меня с любопытством.

Слова сначала возникают у меня в голове, а потом я их произношу:

– Я поступила в Калифорнийский университет.

– Ты поступила… в Калифорнийский университет в Сан-Диего? – медленно произносит она. Удивленно. А потом…

Сэндри вскакивает. Обнимает меня, крепко прижимает к себе, взвизгнув от восторга. Я стою словно каменная.

– Ты поступила! – Она отходит, радость захлестывает ее, пока не приходит осознание. Сча- стье у нее на лице застывает. – Я так тобой горжусь.

– Спасибо, – отвечаю я, но это звучит фальшиво. Не хочу, чтобы она гордилась и думала, будто я поступила ради нее. – Я получила гранты, финансовую помощь и стипендию. – Хочу, чтобы она знала: я сделала все сама.

– Я так тобой горжусь, – повторяет она, и на этот раз я позволяю себе прочувствовать эти слова.

– Вы с Такером в одном университете! – Бен качает головой, положив руку на плечо Сэндри. – Нас ждет тот еще кошмар, – шутит он.

– Не могу поверить, что Кортни мне не сказала, – бормочет она. – А ты… – Сэндри прокашливается. – Твой отец знает?

Я делаю глубокий вдох, но в комнате совсем не осталось кислорода.

– Нет. Я с ним не говорила.

Ее мозг пытается сосчитать, сколько времени прошло с тех пор, как я получила письмо о поступлении, и как давно, получается, состоялся мой последний разговор с отцом.

– Он будет рад за тебя, когда ты с ним увидишься. Знаю, папа по тебе скучает.

Мне хочется ей сказать, что ему не пришлось бы скучать по мне, если бы она не отправила меня в Калифорнию. Колледж просто станет очередной байкой, которую он будет рассказывать, чтобы они считали его хорошим отцом, словно он выполнил родительский долг.

– Ага, – говорю я, просто чтобы она не стала спрашивать.

Мне нужен воздух.

Стеклянные двери выходят к озеру за домом, и каждый шаг по траве словно заземляет. Мои воспоминания впитываются в газон, подобно дождю, и я знаю, что они могли бы вырваться из меня тысячей лезвий, если бы захотели. Я провожу столько времени, глядя на воду, что уже не могу сказать, где заканчивается она и начинаюсь я.

Мои ноги свисают с края пирса, и я не поднимаю глаз, пока не слышу шаги по доскам. Рядом со мной садится Диксон, его ботинки едва не касаются воды. Он протягивает мне фляжку, но сам смотрит вперед.

– Офицер Олбри, – усмехаюсь я, – а другие копы знают, что вы пренебрегаете законом?

– Ой, помолчи уж! Знаю, что вы постоянно пили с Истоном, так что считай это ритуалом возвращения домой.

Я отпиваю маленький глоток, алкоголь обжигает мне горло.

– Кажется, Такер счастлив.

– Он счастлив! – Это правда. Такеру подходит Калифорния. Там никто не просит его объясняться. Он может жить без ярлыков – так, как сам предпочитает. Сэндри всегда говорила своим детям, что они должны быть такими, какими хотят, даже если это что-то, не поддающееся определению.

– До сих пор не понимаю, почему Такер – единственный, на кого ты не злишься. Я… спрашивал его, даже обвинял в том, что он рассказывает тебе про нас всякие гадости. Про Истона, – кажется, ему неловко, что пришлось зайти так далеко.

Меня охватывает чувство вины за то, что я рассорила Такера с семьей.

Я отвечаю, глядя на фляжку.

– Такер обиделся?

Диксон прокашливается.

– Ага! Почувствовал себя преданным, что мы вообще до такого додумались. Вас с ним всегда связывала какая-то странная дружба.

Я снова поднимаю фляжку, словно она способна придать мне смелости, чтобы произнести вслух его имя.

– Не страннее, чем дружба между мной и Истоном.

– Нет, – он качает головой, – с Истоном вы были такими, какие есть. В этом всегда присутствовал смысл.

Мои ногти оставляют глубокие следы на деревянных досках, и я вдавливаю их еще сильнее.

– Пока не пропал.

– А, – он забирает у меня фляжку и отпивает, – так вот какой полет нас ждет.

Нас находит Такер и садится по другую сторону от меня. Впервые за долгое время я чувствую умиротворение. Оно слабое, но оно есть. Я передаю фляжку Такеру.

Он отпивает глоток и кривится.

– И сколько ему уже?

– Алкоголь не портится. – Диксон тянется через меня, чтобы отобрать спиртное у Такера.

– Вряд ли это правда, – говорит Такер и слегка откидывается, опершись на ладони.

Мы сидим в тишине. Я не хочу возвращаться в дом. Не хочу подниматься наверх. Не хочу ложиться спать.

Диксон первым нарушает молчание:

– Дилан Кимбл подал заявление на стажировку на нашем участке.

У меня вырывается стон.

– Тот самый Дилан Кимбл? – со смехом спрашивает Такер. – Он нас по-прежнему ненавидит?

Диксон фыркает.

– Меня он не ненавидит. Пришел и попросил у меня рекомендацию, явно намекая, что я должен ему услугу из-за инцидента.

– Инцидента, – смеется Такер, – он получил по заслугам.

Я влюбилась в Дилана, когда мне было четырнадцать лет. Это скорее была идея о парне, потому что мы с ним почти не разговаривали. Но он пригласил меня на вечеринку, а потом поцеловал там Райли Бейкер. Мне пришлось идти домой пешком. Одной.

У меня внутри все сжимается от чувства вины.

– Ему пришлось потратить остаток лета на перекрашивание дома.

– Мы не виноваты, что он не смыл яйца. – Диксон пожимает плечами.

Такер улыбается во весь рот.

– У них на деревьях наверняка еще где-то даже осталась туалетная бумага.

Диксон дает ему пять у меня над головой.

Теперь и я улыбаюсь, вспоминая ту жаркую летнюю ночь. Истона, вытирающего мои слезы и угрожающего убить Дилана. Такера, достающего яйца и туалетную бумагу. Диксона, обычно олицетворяющего голос разума, заводящего машину со словами:

– Тебе станет легче, если ты что-нибудь бросишь.

Я и правда почувствовала себя лучше, когда каждый дюйм двора Дилана покрылся яичным желтком и двухслойной туалетной бумагой. Но не потому, что паршивцу пришлось это убирать, а потому, что мальчики хотели меня защитить. Пусть и всего лишь от туповатого придурка. Они были на моей стороне, и это было так приятно.

Такер зевает и встает.

– Скажи Дилану, что ты уже оказал ему услугу, когда не дал Истону его убить.

Диксон помогает мне встать, и мы втроем идем к дому.

Каждый шаг по лестнице кажется невероятно тяжелым. Моя дверь – напротив комнаты Истона. Она закрыта. Табличка «Не входить!», которую мы сделали вместе, больше нет, и я ничего не могу поделать с эмоциями, которые во мне вызывает этот факт: он убрал меня из своей жизни.

У меня в комнате ничего не поменялось: те же голые стены, белая мебель, коробки, сложенные в углу и в шкафу.

Я переодеваюсь в пижаму и иду в ванную, чтобы почистить зубы. Рядом со мной стоит призрак Истона, он чистит зубы и улыбается во весь рот, полный зубной пасты. Я чувствую, как он подталкивает меня бедром, чтобы подойти к раковине. Знаю, он наблюдает, как я пялюсь на себя в зеркало.

«Ты всегда такая красивая».

Я краснею, вспоминая, как звучал его голос.

Закончив, я стою на пороге своей комнаты и смотрю на дверь Истона. В каком-то неосознанном порыве мои пальцы тянутся к ручке. Она как будто холоднее, чем должна быть, и я говорю себе: что бы ни было по ту сторону – неважно. В тишине громко раздается щелчок ручки, потом скрип двери.

Комната Истона. Постель накрыта пледом в голубую клетку. Истон его ненавидит – говорит, что он скучный.

В верхнюю часть зеркала вставлены фото друзей, братьев, но нет ни единой фотографии со мной. Как и ни единой безделушки из нашей совместной жизни. Корешков билетов в кино, глупых ожерелий, что нам давали на фестивалях. Я вижу отсутствие моих вещей в его пространстве: ни моего лосьона, ни моих путеводителей… ни меня.

Ничего, кроме карты, висящей над столом. В те места, которые мы планировали посетить, по-прежнему воткнуты яркие цветные булавки.

«Боливия? А там есть пляжи?» – «Им они не нужны. Зато у них есть блюдо, которое называется…»

Ногти впиваются в ладони – он обо мне забыл! Забыл о наших обещаниях.

По щекам катятся слезы, и, будучи не в силах со собой совладать, я забираюсь к Истону в постель. Скользнув под одеяло, я прижимаюсь лицом к его подушке и вдыхаю аромат шампуня, смешанный с запахом Истона: земли, соли и цитруса. Я всхлипываю: как я по нему скучала!

Засыпаю, глядя на карту, полную нарушенных обещаний.

8

Тринадцать лет

О том, что дети не всегда говорят то, что думают, я узнала в школе.

В средней школе непросто всем подросткам. Но тем, у кого нет правильной одежды и правильных вещей, приходится совсем туго.

Вторую половину дня и выходные я большей частью проводила у Олбри. Никто никогда не просил меня уйти домой и не спрашивал, почему я у них ем. Но в школе все складывалось иначе.

В школе у Истона были не такие друзья, как у меня. Они выходили по утрам из красивых машин, с контейнерами с едой либо с деньгами, чтобы купить горячие ланчи в ресторанах поблизости.

Мы с Тэнни ездили на автобусе и брали бесплатные ланчи в школе. Там наше место, говорила мне Тэнни.

Обычно я сидела в столовой с ней, но как-то на уроке Сара спросила, почему за ланчем я никогда не сижу с Истоном.

Она жила в трех домах от Олбри, прямо у озера. Ее волосы всегда выглядели идеально, одежда была новой, а выражение лица – неизменно дружелюбным.

Она всегда сидела за ланчем с друзьями Истона.

– Вы же лучшие друзья, да? – спросила она меня. – Я постоянно вижу тебя у него дома.

Я медленно кивнула, хотя не была уверена, что стоит говорить об этом другим.

– Ну так, – она мне улыбнулась, – садись к нам за ланчем.

Сэндри говорила мне, что Сара могла стать моей идеальной подругой, и даже устраивала нам игровые встречи. Мы были для них уже слишком взрослыми, но, стыдно признаться, я в них нуждалась.

По глупости я согласилась с предложением Сары.

Картер Джонсон наблюдал за мной, пока я шла с подносом к их столу. Он был тем парнем, что разговаривают только с определенным типом людей. Я чувствовала на себе его взгляд, когда села рядом с Сарой. Все сидевшие за столом повернулись ко мне – к той, кому здесь не место. Стоял солнечный апрельский день, но я чувствовала, как их холодные взгляды просачиваются мне под кожу.

– Эллис сядет с нами, – весело сообщила Сара, – они с Истоном друзья.

Все повернулись к Истону, а он посмотрел мне в глаза и тут же отвел взгляд. Очевидно, этого оказалось достаточно, потому что все вернулись к еде.

Сара взяла с тарелки ломтик картошки фри и рассмеялась над чьей-то шуткой. Она собрала светлые волосы на макушке, ее обсыпанный веснушками нос выглядел мило, но не по-детски. Сара, добрая и рассудительная, была одной из тех, кто сначала думает, а потом говорит. Я ее почти ненавидела.

У меня вспотели ладони, и я вытерла их о джинсы, пытаясь притвориться, будто знаю, что мне делать.

Сара задавала мне вопросы, пытаясь избежать тем, что могли меня смутить, но это лишь делало еще более очевидным нашу разницу. Истон же выглядел совершенно непринужденно, вот только его вилка обводила круги вокруг еды на тарелке.

Истон никогда не задумывался, как сильно я от него отличаюсь. Ни разу! Он не осознавал, что иногда мои родители не приходили домой, потому что один из них просто не хотел этого делать, а второй сидел в тюрьме. Истон порой говорил, что нужно получать хорошие отметки, чтобы наши родители нас не убили, но моя мать вообще не знала, хожу ли я в школу.

– Уже через несколько месяцев мы будем в старшей школе, – радостно произнесла Сара, – а там ученики другие, не такие зашоренные.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступил ком. Сара явно ждала от меня слов благодарности.

– Я так жду бала выпускников.

Она посмотрела мне в глаза.

– Я тоже. У меня сестра в одиннадцатом классе. Платья, ужины, танцы. Даже в отвратительной тиаре она почему-то выглядела мило.

Я подумала о том, каково это – надеть красивое платье, водрузить на голову отвратительную тиару и на мгновение стать принцессой. А на свидание с кем я пошла бы? Я не знала никаких мальчиков, только из семьи Олбри. Истон наверняка пригласит другую девочку – с блестящими волосами и тиарой, как у Сары.

– У меня полно платьев, которые сестра больше не носит, если вдруг ты захочешь одолжить.

Я нахмурилась, смутившись, и только потом поняла, что она решила, что я сделала такое лицо, потому что беспокоилась из-за стоимости платья.

– Спасибо.

– У нас примерно один размер.

Она оказывала мне услугу, была очень добра. И я видела, что ей приятно это делать.

– Как мило с твой стороны.

Так и есть. А еще унизительно.

До меня донеслись слова Картера, хоть он и пытался говорить потише:

– Почему здесь вообще эта Эллис Трумэн?

Я напряглась всем телом.

– Она здесь с Сарой, – ответил Истон.

Я не смогла поднять на него глаза. Просто позволила тишине заполнить трещины полуденного воздуха, когда меня охватила боль. Он встал, и я не посмотрела ему вслед.

– Говорят, ее отец в тюрьме.

Я не поняла, кто это сказал, потому что у меня в ушах стоял звон.

– Вроде она живет в семье Истона и помогает по дому.

– Так она там типа прислуги?

– Нет, наверное, – ответил Картер, – а может, и да. Она больше похожа на их домашнюю зверюшку.

– Ее семья…

– Она моя подруга, – голос Сары заглушил все остальные, – я ее пригласила. Если не хотите с ней разговаривать, можете уйти.

– Вы сплетничаете, как толпа старых теток, – сказал Тэйлор – парень, которого я едва знала.

Рука Сары накрыла мою.

– Не хочешь выйти?

Да, конечно же, хотела, но не стала. Я покачала головой. Мне не хотелось никуда с ней идти. Когда я встала, меня никто не остановил.

После полудня я все еще чувствовала себя не в своей тарелке, но не хотела идти домой. Возвращение в дом Олбри не казалось мне таким унизительным, как должно было, даже если я их домашняя зверюшка. Мы с Диксоном сидели перед телевизором, а Сэндри суетилась на кухне, что-то напевая себе под нос.

А потом с громким стуком распахнулась дверь, до нас долетело окончание фразы, которую выкрикнул Такер:

– …так глупо.

– Я не спрашивал твоего мнения, Такер! – В дом вошел Истон и направился на кухню. Когда он повернулся, я увидела, что у него разбита губа, а на щеке наливается синяк.

– Это сделал ты, – сказал Такер, следуя за Истоном в разорванной рубашке.

– Я не просил тебя помогать. – Истон подошел к раковине и включил воду.

– Что случилось? – спросила Сэндри. – Вы что, подрались?

Оба молчали, потом Такер взглянул на мать с надменным видом:

– Спроси Истона!

Мгновение спустя Сэндри уже стояла перед Истоном. Подняла его подбородок и осмотрела лицо.

– Это ты сделал, Такер?

– Что? Нет. – Такер, казалось, удивился, что разговор так легко переключился на него. – Ну, во всяком случае, не губу.

Она повернула лицо Истона, и тот поморщился.

– Объяснись! Сейчас же.

– Я подрался с Картером.

– С Картером Джонсоном? – уточнила Сэндри.

Я ждала, что Истон посмотрит на меня, но его взгляд упирался в пол.

Он зашипел, когда Сэндри надавила на губу, а потом дернул головой, чтобы высвободиться из ее рук.

– Из-за чего именно? – спросила она.

Руки Истона застыли под струей воды, он пожал плечами.

Такер улыбнулся.

– Скажи ей, Истон.

Мне не понадобился хрустальный шар, чтобы предсказать, что случится дальше. Истон повернулся к брату и схватил его за рубашку, но Сэндри оказалась быстрее. Прежде чем Истон успел ударить Такера, она встала между ними.

– Истон Олбри, пользуйтесь словами. Меня достало просить тебя прекратить пользоваться руками. Ты ведешь себя, как Диксон.

– Эй, – обиженно воскликнул Диксон.

Сэндри не обратила на него никакого внимания.

Такер объяснил:

– Истон накидал Картеру на тренировке.

– По накидательному футболу? – рассмеялся Диксон.

– Он говорил… – Когда Истон посмотрел на меня, я поняла, что случилось, и у меня в животе забурлила кислота.

– Так ты ударил Картера? – снова спросила Сэндри.

– Он неуважительно говорил об Эллис, – продолжил Такер, – а потом Тэйлор Вэйн сказала, что Истон мог бы, по крайней мере, вступиться за нее за ланчем, если ему не все равно, и я врезал Истону.

Сэндри закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Вступиться за Эллис?

Истон прикусил нижнюю губу и опустил глаза, проведя пальцем по ссадине на руке.

– Картер вел себя за ланчем как придурок.

– Следи за языком, – отчитала его Сэндри. – Он был груб с Эллис за ланчем, поэтому ты решил побить его несколько часов спустя?

Истон отступил, чтобы оказаться вне досягаемости рук матери.

– А мне надо было побить его за ланчем?

– Ага, – подтвердил Такер, – надо было.

Истон посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде извинения.

– Так, вы все, – начала Сэндри, – идите в свои комнаты. Все наказаны.

– Ну, мам, – взвыл Диксон, – меня там даже не было.

– А ты помолчи, – ответила Сэндри.

Истон бросил полотенце, что держал в руке, и, громко топая, вышел из кухни. Диксон рассмеялся, последовав за ним к лестнице.

Мне следовало пойти за Истоном – я всегда так делала. Но я еще не оправилась от того, что было за ланчем.

Такер подмигнул мне и кивнул, чтобы я пошла с ним. Вот выход, в котором я нуждалась. Я пошла за ним к лестнице.

– Эллис, – меня остановил голос Сэндри. Вокруг ее глаз появились морщинки тревоги. – Ты в порядке?

Мне хотелось ответить «да», но слова словно застряли в горле, и я просто кивнула.

– Ага, я так и подумала. – Она вытерла столешницу и посмотрела на меня. – Мне жаль, что Истон повел себя как трус. Я помню, каково это, – она положила тряпку на край раковины. – У твоего отца тоже порой возникали трудности с тем, чтобы вспомнить, что мы друзья, и приятного в этом было мало.

– Разве мой отец мог вас стесняться?

Сэндри вздохнула.

– Так вот что ты думаешь? Что Истон стесняется? – она покачала головой. – Мы с твоим отцом всегда отличались не в тех направлениях. Когда ты ребенок, все это кажется крайне важным. Иногда это не имело значения, а иногда имело. Ты знаешь, что я выросла в этом доме?

Я кивнула.

– Мы проводили вместе много времени, как ты с мальчиками. Мы превратили сарай для лодок в клуб. Мы занимались всякими глупостями. Твоего отца, по сути, лишили роскоши быть ребенком. Думаю, он немного этого стыдился. Я делала вид, будто мне все равно, что он игнорирует меня, когда рядом есть другие, но мне не стоило этого делать. Он прекратил, лишь когда мы окончили школу и я уехала в колледж.

Сэндри посмотрела мне в глаза, чтобы убедиться – я ее полностью понимаю.

– Не позволяй ему так себя вести. Не притворяйся, что это нормально.

Я согласно кивнула, но по-прежнему не была уверена, что смогу. Она сжала мою руку и отпустила меня. Я по привычке поднялась по лестнице, направляясь в комнату Истона. Но вместо этого моя рука нашла дверную ручку Такера, и я постучалась в дверь, прежде чем ее открыть.

В комнате Такера царил бардак, в отличие от комнаты Истона: раскиданные вещи, книги, тарелки с остатками еды, мусор. Источник его постоянных ссор с матерью.

Такер лежал поперек кровати и жестом пригласил меня плюхнуться рядом.

– Ты не единственная, у кого сегодня выдался хреновый день.

Я шумно вздохнула.

– А у тебя что произошло?

– Мне пришлось врезать брату за то, что он идиот, – и я не жалею, кстати говоря. Я завалил дурацкий тест по экономике. А еще на прошлой неделе я поцеловал Гретхен, и она теперь без конца просит пригласить ее на свидание.

– Тебе нравится Гретхен?

Он глубоко выдохнул, и я поняла: это неважно, но одновременно и важно.

– Прости, – пробормотала я. И мне и вправду было жаль. Я хотела быть человеком, который просто позволяет Такеру быть Такером, и самому выяснять, каким человеком он хочет быть. Он, кажется, это понял и взял меня за руку, переплетя наши пальцы.

– Ты ведь знаешь, что ты лучше всех тупых друзей Истона, правда? – спросил он. Или сказал. Я на самом деле не знала.

Я позволила пониманию, что я люблю Такера Олбри, поселиться у меня в сердце.

Это была не та любовь, от которой порхают бабочки или до предела натягиваются нервы. Я любила Такера намного глубже: между нами зародилась нерушимая дружба.

– Ты знал, что в Испании детей на ланч отправляют домой?

– Правда?

– Не знаю, но, кажется, они вполне могли бы.

Его рука сжала мою.

– Ты сейчас читаешь про Испанию?

Я перевела глаза на потолочный вентилятор. Наблюдая, как он медленно крутится, я пыталась выловить взглядом отдельное крыло.

– Сегодня ночь кино. Ты останешься? Очередь моего папы выбирать, так что это будет «Принцесса-невеста». – Такер будто чувствовал мои опасения. – Тебе стоит остаться.

Но я не могла. Странное чувство незащищенности сжалось у меня в животе, потому что мальчики за меня вступились. Я не хотела чувствовать, что в ком-то нуждаюсь, хоть мне и приятно. Мне нужно пространство, чтобы напомнить себе: я в них не нуждаюсь.

Идя по дороге при свете луны, я думала, что должен был сказать Истон.

С каждым шагом, что отдалял меня от дома Олбри, утекало и чувство наполненности и тепла, словно его никогда и не было. Мои ноги привели меня к дому бабушки, что находился неподалеку. Я видела свет в гостиной и знала, что, если захочу, могу войти и посидеть на диване. Бабушка не станет спрашивать, что я делала, а лишь вздохнет и предложит поесть. Не нужно отвечать на вопросы, что особенно успокаивало. Там сейчас и Тэнни, но она удивилась бы, почему я не у Олбри, а у меня нет никакого желания защищаться. И я направилась к дому, холодному и далекому. Туда, где мое место.

Дома была мама. Она стояла в ванной с тушью в руке, из колонок грохотала музыка. Мама подпевала, широко открывая накрашенный помадой рот, чтобы нанести последние штрихи тушью.

– Привет, детка, – веселым тоном произнесла она, заметив меня, и продолжила наводить красоту у зеркала. – Не знала, что ты сегодня придешь домой.

– Сегодня будний день.

Она цокнула языком.

– И откуда у меня такая ответственная дочь?

Я выпрямилась, услышав похвалу, хоть и не поверила ей.

– Я скоро вернусь. – Она поцеловала меня в макушку, почти не прикоснувшись губами, и схватила мобильный телефон. – Позвони, если я понадоблюсь.

За мамой захлопнулась дверь. Она не спросила, как прошел мой день, о школе, друзьях, да даже о том, где я была.

Я почистила зубы, умылась и надела пижаму. Нельзя закрывать дверь, потому что тогда мама не попадет домой, не найдя свои ключи, если вообще вернется домой. Я выключила везде свет и прошла через весь дом. Я здесь одна.

Зайдя в свою комнату, я посмотрела на кровать, что стяла всего в нескольких футах от выключателя. Я не так уж часто хотела, чтобы рядом была моя семья, за исключением тех случаев, когда мне приходилось выключать свет.

Никто не должен выключать свет в одиночестве.

9

Понимаю, где я, через секунду. Всего через одну, потому что в этой комнате другой свет. Он сочится сквозь белые занавески густыми потоками нежного утреннего солнца.

Я потягиваюсь, словно кошка, чувствуя тепло Истона на лице. Простыни пахнут им. Утыкаюсь лицом в подушку и делаю глубокий вдох, сворачиваясь клубочком. Сон еще затуманивает мой разум, что позволяет мне притворяться. Но, как любой другой туман, он рассеивается.

Дом Олбри. Сэндри, Бен, Такер, Диксон – все тут. Мне не хочется вставать, но мысль, что кто-то может найти меня в комнате Истона, заставляет меня спуститься на кухню. Я не хочу начинать свой день с объяснений, почему я спала не в своей комнате.

Мои босые ноги знают все бороздки на половых досках. Я не наступаю на планку в самом низу лестницы, потому что знаю: она скрипит. Даже целый год не может лишить меня чувства, в этом доме все так знакомо.

Оказавшись на кухне, я протираю глаза, пытаясь избавиться от сна, что по-прежнему со мной, поэтому осознаю, на что смотрю, лишь когда уже становится слишком поздно.

Перед кофемашиной, опершись на столешницу, стоит Истон. Его темные волосы торчат во все стороны, как и всегда, когда он просыпается, и лезут ему в глаза. Он точно такой же, как прежде… и совершенно другой.

Я не могу дышать. Его карие глаза смотрят на меня, он не двигается и молчит. Мы оба будто застыли.

Мой разум наполняет тысяча мыслей, в то время как я пытаюсь заставить себя что-нибудь сделать или сказать. Выдать смешной комментарий о том, кто сварил кофе. Или серьезный, что мы не ждали его так скоро. Да просто поздороваться. Можно же сказать «привет».

Но у меня на языке крутятся совсем другие слова: «Мне тебя так не хватало». Я не произношу их вслух, а молча смотрю на его шею, длинную и загорелую, в которую мне так хочется уткнуться.

– Твои волосы. – Он указывает на меня рукой с кружкой. Его голос чуть хрипит, и я вижу, как движется его кадык, когда он сглатывает.

Мои волосы? Они стали длиннее или светлее. Не знаю, что сказать в ответ. Это первые слова, что он говорит мне за целый год? «Твои волосы»?

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не поднять их и пригладить волосы, прикоснуться к ним. Или дать понять, что его глупые слова на самом деле значат для меня намного больше, чем должны. Он со мной говорит, и слова не имеют значения. Только он имеет значение. И я себя за это ненавижу.

Выражение лица Истона меняется на что-то большее, чем удивление, скорее это похоже на беспокойство… Но я, наверное, ошибаюсь, вряд ли Истон за меня беспокоится.

– Эллис, – окликает он меня шепотом.

– Не надо. – Мне не удается скрыть боль в голосе, и меня это бесит. Бесит, что бесполезно даже пытаться. Меня бесит даже мягкий свет, который будто заполняет пространство между нами.

Я говорю себе, что ненавижу Истона Олбри, но на самом деле ненавижу тот факт, что это не так.

В тишине кто-то зевает, и на кухню заходит Диксон, потирая живот под футболкой.

– Истон? Черт побери, когда ты вернулся?

Я отступаю на шаг, смутившись из-за того, что меня застукали, только вот за чем именно?

– Ночью, – отвечает Истон, не сводя с меня глаз. Мы будто играем в гляделки, и я отказываюсь проигрывать.

– Ты узнал, что здесь Эллис, и сразу же вернулся. Как предсказуемо, – поддразнивает его Диксон, пересекая кухню.

Истон отходит в сторону, напрягает плечи, и я вижу, как краснеют его уши.

– А у тебя разве нет дома, в котором ты должен жить?

Диксон игнорирует слова брата и спрашивает:

– А ты тут охраняешь кофе или мне можно налить себе чашку?

Истон пропускает брата, и его плечи снова напрягаются, а мгновение спустя кто-то обнимает меня за плечи. Чье-то лицо прижимается к моему, я получаю поцелуй в щеку. Такер, как всегда, в своем духе.

Я отстраняюсь от него, но он продолжает тереться щетиной о мою щеку, из-за этого мне приходится разорвать зрительный контакт. Когда я снова смотрю на Истона, он стискивает зубы.

Такер отслеживает мой взгляд и как будто только тогда замечает Истона.

– Братишка!

Лицо Истона не меняется.

– Дятел!

Такер подлетает к нему и дергает на себя в шейном захвате, расплескивая повсюду горячий кофе. Истон кричит, но Такеру все равно, они борются. Я подхожу к кофейнику, и Диксон протягивает мне уже налитую чашку.

– Ты все так же наливаешь столько сливок, что можешь заработать рак?

Я натянуто усмехаюсь.

– Люблю, когда мой кофе состоит в основном из кофеина и преддиабета, – кажется, мой голос звучит спокойно, а внутри ощущения совсем другие.

– Ну вот, пожалуйста. – Он отпивает глоток и указывает на братьев. – Ты не собираешься прекратить драку своих бойфрендов?

Я принимаюсь за кофе, чтобы хоть чем-то себя занять, но не в состоянии его проглотить.

Такер наконец отпускает брата, и я протягиваю ему кофе.

– Спасибо, – он откидывает волосы с лица.

Истон прищуривается, глядя на нас, и тут на кухню заходит Сэндри, улыбаясь младшему сыну.

– О, отлично! Ты дома.

– Ты знала, что он приедет домой раньше? – спрашивает Диксон.

– Ага. – Она выливает остатки кофе себе в кружку. Я отправила ему сообщение, что к нам едет Эллис.

– И я. – Такер прижимает руку к с сердцу, – я ведь тоже здесь.

Сэндри закатывает глаза.

– Вряд ли кто-то сомневался, что ты доберешься до самолета.

– Как спалось? – спрашивает меня Диксон.

Я сосредоточенно разглядываю кофе в чашке.

– Хорошо.

– Та кровать очень удобная, – говорит Сэндри, – я на ней несколько раз спала, когда Бен слишком громко храпел.

– Откуда Эллис знать, она ведь ночевала в комнате Истона, – сообщает Такер и намеренно громко отхлебывает из чашки. Мне жаль, что взглядом нельзя убить, иначе он был бы уже мертв.

Сэндри на мгновение застывает.

– А где спал Истон?

Вот бы прямо сейчас разверзлась земля – и я бы упала к ее центру.

– Я спал на диване, – отвечает он.

У меня горит лицо от мысли, что Истон вернулся домой и увидел меня спящей в его кровати. Остатки моей гордости просто уничтожены. Он знает, как я слаба. Он знает, как глупо…

– Эл, ты оккупировала его кровать, – говорит Такер.

– Нет. – Мой голос и вправду звучит так высоко?

Истон фыркает, а Диксон переводит взгляд с одного брата на другого.

Я отпиваю глоток кофе. Он очень маленький, но хоть как-то меня занимает.

– О, отлично, все уже встали. – На кухню заходит Бен в костюме и с идеально уложенными волосами. Он целует Сэндри, поднимает пустой кофейник и сердито оглядывает нас, словно мы его предали.

– Вы выпили весь кофе?

Диксон пожимает плечами:

– Он же не может заново наполниться, как по волшебству.

Бен тяжело вздыхает и поворачивается ко мне. Я протягиваю ему свою чашку.

– Можешь взять мою, – предлагаю я. Это скорее просто жест.

– Ты всегда была моим любимым ребенком, – он морщится, глядя на молочный цвет у меня в чашке, – но ты пьешь чудовищный кофе.

Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Это нормальные вещи, обычные.

– Во сколько ты вернешься домой? – спрашивает Сэндри, водя пальцем вверх-вниз по кружке – нервная привычка.

– Как обычно. – Он видит в глазах Сэндри беспокойство и отвечает на него, прежде чем она успевает спросить сама. – У тебя полный дом помощников. Некоторые из них даже компетентны. Эллис, ты поможешь Сэндри составить список?

Нет.

– Конечно.

Лицо Сэндри светлеет, и на меня накатывает чувство вины за то, что меня это так ужасает.

– Но сначала я хотела прогуляться.

– Конечно, да. Хорошо, – она произносит это слишком торопливо. Они выдают ее тревогу: вдруг я откажусь от своего предложения. А я не открываю рта, чтобы она почувствовала себя лучше.

– Я в душ, – говорю я и ставлю кружку в раковину.

– Ты не собираешься допивать? – спрашивает Бен. – Я работаю с утра до ночи, чтобы обеспечить кофе свою неблагодарную семью. Ты могла бы хотя бы его допить.

Я улыбаюсь. Со мной впервые кто-то заговорил так, будто между нами не пролегает каньон.

Такер смеется.

– Папа говорит прямо как Уилл.

Я целую секунду не могу вспомнить, кто такой Уилл. Моя жизнь в Сан-Диего кажется такой далекой от этой кухни. От этого абсурдного комментария у меня на лице появляется улыбка. У Бена нет ничего общего с Уиллом. Я поднимаю свою чашку и выпиваю кофе до последний капли, а потом возвращаю в раковину и поднимаю руки.

– Теперь нормально? – спрашиваю я.

Он ерошит мне волосы.

– Ага.

Я выхожу, не глядя на Истона, хотя чувствую на себе его взгляд. В ванной я дольше, чем следовало бы, смотрю на свое отражение, выискивая трещины и разрывы в облицовке. Мои глаза печальны – и меня это нервирует.

В душе я пытаюсь смыть эмоции с лица и тела. Вода настолько горячая, что у меня краснеет кожа.

Я выключаю душ и слышу голоса за дверью.

– …кем бы он ни был, – слышу я обрывок слов Истона.

– Переступи через себя и просто спроси, если хочешь что-то узнать, – отвечает Такер.

– А потом смотреть, как вы с Эллис пересмеиваетесь?

Я размышляю о том, не лучше ли мне остаться в ванной и прятаться тут, пока они не уйдут, но они слышали, что я выключила воду. Одеваюсь и открываю дверь. Такер и Истон стоят напротив друга друга. Они похожи на оленей, готовых вот-вот сцепиться рогами. Истон хмурится, а Такер…

Он мне подмигивает.

– Привет, красотка. Присоединишься к нам?

Мне понятно, что делает Такер. Он не хочет вести этот разговор с Истоном в одиночку. По правде говоря, он не заслуживает участи оказаться между нами. Я бросаю на Такера умоляющий взгляд: «Пожалуйста, не заставляй меня это делать».

От моих не высказанных вслух слов лицо Такера смягчается.

– Да ладно тебе, Эл.

– Вы, ребят, теперь всегда будете себя так вести?

Такер наклоняет голову набок.

– Очень может быть, – он стискивает челюсти, – он хочет знать, кто такой Уилл.

– Так, – едва слышно отвечаю я, потому что, даже произнося его имя, я знаю – он не остановится, пока один из нас не сломается.

Истон закатывает глаза, но сжимает зубы.

– Делайте это, когда не приходится смотреть всем остальным.

– Смотреть на что, Ист? – подначивает Такер. – Почему нам нельзя так себя вести? Разве это не ты хотел спросить про Уилла?

Я тяжело сглатываю.

– Такер, уймись! – Я протискиваюсь в свою комнату, бросаю пижаму рядом с чемоданом и снимаю с волос полотенце.

– Да мне плевать, кто этот хрен, я просто не хочу смотреть на ваши интимные шуточки. – Истон делает шаг вперед.

– Почему? Ревнуешь?

Истон подступает еще ближе к брату, и я чувствую, как в воздухе сгущается гнев, готовый вот-вот взорваться.

Такер издает раздосадованный смешок.

– Да ради всего святого, Истон. Просто поговори с ней, – он стискивает челюсти. – Ты тупейший из всех умных людей.

Я вжимаюсь в стену.

Истон переводит взгляд на меня, потом снова на Такера.

– До того как она стала твоей девушкой…

– Да ты себя слышишь вообще? – Такер отступает к лестнице, словно может сбежать от этой ситуации. – Заткнись и перестань сваливать свое дерьмо на всех остальных. Она не моя девушка, даже не шути об этом!

Истон не смотрит на меня, молчание затягивается. Оно будто вонзается между ребер.

Такер делает вдох, и его ярость превращается в боль.

– Не впихивайте меня между вами. До смерти достало быть жертвой вашей войны.

Мы смотрим ему в спину, пока он не скрывается на лестнице, и в коридоре остаемся мы с Истоном. Наконец я заставляю себя посмотреть в глаза Истону.

И не вижу в них ни гнева, ни боли, ни самодовольного взгляда «Я так и знал» – они черные, пустые, как ничто.

– Просто… не испорти все. Ради мамы, – говорит Истон. – Какие бы у тебя ни были на то причины – не надо.

«Не надо» – то же самое я сказала ему всего час назад. Я облизываю пересохшие губы, а он следит за этим движением.

– Ты потерял право о чем-либо меня просить, когда я уехала в Калифорнию.

Я готова к схватке, уверена, она сейчас начнется, но Истон просто кивает. И когда его дверь закрывается, я остаюсь в коридоре с полотенцем в руках. Вода с мокрых волос капает на футболку и на ковер.

Я стою там, пока совсем не замерзаю, в то время как все остальные двигаются дальше.

10

Пятнадцать лет

Последней каплей для Сэндри стал грипп.

Лежа на полу в грязной ванной комнате, сотрясаясь в лихорадке, я пыталась убедить себя, что звонить никому не надо. Я справлюсь.

Мама ушла, не сказав, когда вернется, а папа сидел в тюрьме. Он уже бывал там и раньше, но я в первый раз на самом деле нуждалась в родителе. Я вполне могла собраться и пойти в школу, накормить себя, но это…

Истон пришел меня проверить, когда я перестала отвечать на его сообщения. Он поднял меня с покрытого линолеумом пола и уложил на диван, накрыл одеялом и подал стакан воды.

– Ты ужасно выглядишь.

У меня не хватило сил закричать на него или хотя бы смутиться.

Когда я в следующий раз открыла глаза, надо мной стояла Сэндри со стиснутыми зубами, она явно пыталась сохранить спокойствие. Обведя взглядом дом, она поплотнее запахнула куртку. Наверное, я забыла включить отопление.

– Где твоя мама?

Я зажмурилась. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, почему она об этом спрашивает: мамы должны заботиться о детях, когда те болеют. Я не видела свою месяцами, и ее безалаберность для меня более нормальна, чем забота мамы о больном ребенке.

Сэндри закутала меня в одеяло и повела к машине, нежно гладя по спине. Потом я лежала в доме Олбри на диване, а мальчики делали вид, будто их раздражает мое присутствие, но вскакивали каждый раз, когда мой стакан пустел.

Я просила их этого не делать, но Сэндри лишь пожимала плечами и говорила, что так принято.

Когда я была совсем маленькой, папа иногда разрешал мне не ходить в школу. Я говорила, что мне как-то нехорошо, и кривила лицо так, как, по моему мнению, должен выглядеть человек, страдающий от боли, и ковыляла к отцу, сидящему за обеденном столом. С утренней сигаретой в руке он смотрел новости по телевизору, стоявшему в углу.

– Хм, – произносил он и протягивал руку, чтобы пощупать мой лоб. – Температуры вроде нет. У тебя живот болит? Или сердце?

Я притворялась, будто раздумываю над его вопросом, а потом отвечала:

– Кажется, сердце.

– Ну, – вздыхал он, – ты знаешь, что делать.

У меня на лице появлялась неизбежная улыбка, как бы я ни пыталась ее скрыть. Мы устраивались на диване, отец закутывал меня в одеяло и включал мультфильмы. Завтрак мне приносили на тарелке – с вырезанными из хлеба лицами, с фруктами вместо глаз. На ланч я ела мороженое – лекарство от всех хворей. Папа сидел со мной, смеялся над шутками в мультфильмах или гладил по ноге в особенно эмоциональные моменты.

Сидя у Олбрис, я поняла, что у меня болит не только тело, но и сердце. Я скучала по папе. Сэндри приносила мне еду и давала лекарства. Я очень ценила ее заботу, но мне безумно недоставало мороженого.

Через неделю Сэндри отвела меня наверх.

Это была всего лишь кровать в почти пустой комнате напротив комнаты Истона.

– Я знаю, это не много, – сказала Сэндри, нервно поглаживая плед, что держала в руках. Она уже дважды его сложила и развернула с того момента, как мы вошли в эту комнату. – Я решила, что уже пора. На диване неудобно.

Это была всего лишь кровать.

Совершенно новая. Не подержанная, как вся мебель у меня дома, а чистая, нетронутая и даже с явно постиранными простынями. Уверена, они тоже новые.

– Я знаю, ты говорила, тебе не нужно место, где можно остаться. – Ее слова будто растворялись к концу, им не хватало той уверенности, с которой обычно говорила Сэндри. – Знай: если тебе понадобится такое место, оно здесь, и не только на сегодня. Я хочу, чтобы ты больше никогда не оставалась одна, болеешь ты или нет.

Я кивнула, потому что она от меня этого хотела. Поблагодарила, потому что Сэндри этого ждала, и улыбнулась, чтобы побыстрее с этим покончить.

Это всего лишь кровать, но у меня появилось ощущение, что они дали мне нечто большее – то, что я должна оправдать. И теперь я им должна.

«Как теперь твое сердечко?»

Оно было благодарно, и я его за это презирала.

– У твоего отца слушание во вторник, и мы узнаем, что будет дальше. Просто… – Она прокашлялась и положила одеяло на край кровати. – Здесь всегда будет твой дом. Я хочу, чтобы ты об этом помнила.

«Мой дом» – звучит так странно.

И хотя мое проживание у Олбри было временным, я чувствовала себя предателем из-за того, что мне этого хотелось, будто я выбирала сторону.

– Я больше не смогу жить у себя дома?

– Нет-нет, – поспешно ответила Сэндри, – я имела в виду… – Она глубоко вздохнула. – Мы обе знаем, как часто твоя мама уходит из дома, и я хочу, чтобы ты знала: тебе есть куда прийти. Воспользуешься ты этим или нет, просто знай, что тебя здесь всегда ждут.

Официально мама жила со мной, и никто не задавал вопросов, кто заботится о ребенке. Я ходила в школу, не подвергалась насилию, так что государству, казалось, было все равно, есть у меня дома родители или нет.

Но Сэндри было не все равно.

Когда она закрыла за собой дверь и я осталась одна в своей комнате, из меня будто вышел весь воздух.

Мне следовало любить эту кровать, это место, эту семью, но такая любовь казалась предательством по отношению ко всему остальному в моей жизни. Я не видела возможности их совмещать.

После ужина, когда всю посуду вымыли и семья отправилась спать, я стояла и ждала от своего сердца разрешения лечь на свою кровать.

Из коридора я видела, что в комнате Истона горит свет. Я встала у приоткрытой двери. Истон сидел на кровати, уткнувшись в телевизор перед ним и яростно тыкая в джойстик, увлеченный видеоигрой.

– Так ты зайдешь или нет? – спросил Истон, не отрывая взгляда от телевизора.

Я толкнула дверь и застыла в проеме, не зная, стоит ли входить.

– И как долго ты пытаешься оттуда выбраться?

Он всегда знал, о чем я думаю, даже если я ничего не говорила. Меня это раздражало.

– Недолго.

Два часа.

– А я все думаю, чего ты так долго! – Он не отрывал глаз от экрана.

– Я не знала, есть ли у тебя утром тренировка.

Истон пожал плечами, как будто его тренировка по футболу в пять утра не имела никакого значения. Он проследил за мной взглядом, когда я села на кровать и прислонилась к стене, вытянув ноги перед собой.

Он вернулся к игре, ничего не сказав. Как будто это было нормально, и, полагаю, для него так и было. Просто мы вдвоем, сидящие в тишине. Я читала о вулканах Гватемалы, пока он стрелял в фальшивых солдат. Истон всегда понимал, что я не хочу говорить о сложных вещах, о чувствах, от которых у меня в горле вставал ком и спутывались мысли, пока я пыталась описать словами то море эмоций, что бушевало во мне.

Немного погодя он выключил игру и открыл блокнот – передо мной появилась молчаливая версия Истона, та, что не хотела притворяться, что ему нужно улыбаться, спорить или выдавать умный ответ. Эта версия отличалась расслабленными плечами и приглушенными смешками – редкая и особенная.

– Ты мне скажешь, если все плохо? – он протянул мне блокнот.

«Другие заполняют места, что были обещаны мне, и мой довод – звук страха».

Я ничего не поняла, но решила, что звучит красиво.

– Мне нравится.

– Нравится?

Я пожала плечами.

– Мне нравятся слова. – Это было не то. – Мне нравятся твои слова.

Мне нравилось, что он поделился ими со мной. Он посмотрел на свой блокнот, будто держал в руках что-то священное, и я поняла, что он сделал нечто большее, чем просто поделиться со мной словами.

Он спрашивал меня ни о чем и обо всем: о моих родителях, любимом цвете, о мальчиках в школе. Читал мне маленькие и большие отрывки своих стихов. Некоторые были ужасны, некоторые прекрасны. Мы сидели так до поздней ночи. Стащили с кухни мороженое и ели его из одной миски, сидя у него на кровати и болтая.

Тогда я впервые уснула в комнате Истона. В том, что мне понадобилось получить отдельное место для сна, чтобы начать делить с ним постель, была своеобразная ирония. Я проснулась с накинутым на меня одеялом. Истон уже ушел на тренировку. Свет в комнате был рассеянным, но из-за него я почувствовала себя непрошеным гостем и сбросила одеяло. Я потерла глаза, открыла дверь в коридор и улеглась в комнате, которая теперь была моей.

Истон об этом ничего не сказал, и я тоже не стала. Но следующей ночью это случилось снова, а потом снова. На шестую ночь я встала, чтобы вернуться к себе в комнату. Истон как будто смутился.

– Ты куда? – спросил он меня.

Я пыталась вести себя непринужденно, стоя в проеме и держась за ручку, словно он задал абсурдный вопрос.

– К себе в комнату.

– Зачем? – Истон выглядел искренне озадаченным, и я ненавидела себя за то, что мне это понравилось.

– Потому что, – начала я, подыскивая оправдание, – ты не можешь продолжать делить со мной постель.

– Почему? – спросил он, одной рукой поправляя подушку под головой. Его бицепс напрягся. – И как это связано с тем, что ты будешь спать там?

Он сказал «там», а не «у себя в комнате».

– Она достаточно большая для нас двоих, – добавил Истон, с трудом удерживаясь от того, чтобы не зевнуть.

– Я не могу…

Я могла. Я могла продолжить спать рядом с Истоном Олбри, и это очень даже просто. В этом-то и была проблема: Истон делал все простым, даже то, что я спала рядом с ним. Но Истон не знал правды, которую я скрывала.

Для меня это имело большое значение.

– Истон, мы не можем и дальше спать в одной постели. Это глупо. А если сюда зайдет твоя мама?

– Моя мама знает, что ты спишь здесь.

У меня вспыхнуло лицо.

– Нет, не знает.

– Да, знает. – Он повторил эти слова с нажимом, будто это я говорила странные вещи, а не он. – К тому же мне нравится слушать твой храп – он как белый шум.

– Я не храплю.

Он выдал улыбку, после которой, Истон знал, мне сложно ответить «нет».

– Ладно. – Я забралась в постель и вжалась в стену, чтобы лежать от него как можно дальше.

Истон с громким щелчком выключил свет, и, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела, как он снимает футболку и на его кожу ложится лунный свет. Его дыхание осталось единственным звуком в комнате, когда он опустился рядом со мной. Этот вечер отличался от предыдущих, потому что на этот раз все было намеренно. Я засунула руку под подушку, когда он лег рядом, и смотрела на его профиль. Мог ли он слышать стук моего сердца? Не испортил ли все этот разговор?

Истон обычно так не спал – расправив плечи на кровати, лицом к потолку. Обычно он вытягивался и распластывался по матрасу или сворачивался калачиком, как кошка. А сейчас он лежал напряженно и слишком уж правильно.

– Это все как-то странно, – шепотом сказала я.

Он не открыл глаза.

– Это странно, только когда ты продолжаешь об этом думать.

Я сосредоточила взгляд на его груди – она поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, поднималась и опускалась…

– Перестань на меня таращиться и закрой глаза! – Понятия не имею, как он понял, что я на него смотрю. А еще знал, что мне необходимо, чтобы он попросил меня остаться.

– Спасибо, – прошептала я.

Его дыхание остановилось. Один. Два. Три. Четыре.

– Ты можешь всегда здесь спать.

Именно в такие моменты я спрашивала себя, что он сделает, если раскроет мою тайну. Ту, о которой я не смела заговорить ни с кем, потому что цена была слишком высока. Я не могла никому признаться, что все больше влюбляюсь в Истона Олбри, потому что это повлекло бы потерю его семьи и комнаты, в которой я не нуждалась.

Но что самое важное, это стоило бы мне Истона.

И как бы я ни старалась, не могла сдержать своих чувств, потому что именно здесь мне и хотелось быть – рядом с Истоном. Смотреть, как поднимается его грудь и падает мое сердце.

Как бы велика ни была опасность.

11

Я лежу на полу своей комнаты, и мне на нервы действуют обязательства.

Я чувствую себя обязанной помочь Сэндри спланировать вечеринку. Я чувствую себя обязанной увидеться с папой. Я чувствую себя обязанной попытаться связаться с мамой, хоть и знаю, что не найду ее.

Потребность быть хорошей дочерью пересиливает тот факт, что она плохая мать. И, если честно признаться, всегда остается надежда, что на этот раз она останется и будет хорошей, что захочет побыть с дочерью.

Я крепко сжимаю телефон, что лежит у меня на животе. В наушниках на максимальной громкости играет музыка, и я пытаюсь отговорить себя от того, чтобы отправить сообщение, которое, я знаю, мне необходимо отправить. У меня вырывается стон, я открываю контакты и нахожу имя, которое ищу: дядя Рик. На самом деле он приходится дядей не мне, а Тэнни, но он рядом уже достаточно долго, чтобы считаться семьей. Если кто-то и знает, как связаться с моей матерью, то это он.

Эллис: Привет, дядя Рик. Вы давно видели мою маму?

На экране почти сразу появляется «Печатает». Я представляю, как его толстые большие пальцы тыкают в экран, а подбородок удваивается, когда он смотрит вниз на экран телефона. Меня на секунду накрывает тоска по нему и его низкому голосу.

Дядя Рик: Привет, Эл-Бэлл. Я не видел ее со Дня благодарения, кажется.

Ну конечно! Кто знает, где она и вернется ли на этот раз в город. Но я выполнила свое обязательство.

Эллис: Если увидите ее в ближайшие дни, скажите, пожалуйста, что я в городе.

Дядя Рик: Ок. Ты заглянешь к нам? Уверен, тетя Минни не отказалась бы с тобой увидеться.

Тетя Минни – мама Тэнни. Она работает на кухне в «Таверне», сколько я себя помню. На меня накатывает чувство вины за то, что я о ней даже не подумала. Еще один человек, по отношению к которому я чувствую себя обязанной.

Эллис: Я попробую.

Прижимаю телефон ко лбу и выдыхаю: я попыталась. Никто не может сказать, что я не пыталась. Я не чувствую себя виноватой из-за облегчения, которое испытываю, узнав, что мамы нет в городе. Встреча с ней не принесет ничего хорошего.

Я подавляю в себе несогласие, и облегчение тускнеет.

Громкий стук в дверь заставляет меня вытащить наушники.

– Да?

Дверь открывает Такер и просовывает в комнату голову.

– Тебя ждет мама. Я собираюсь сбежать в город и…

– …поискать Джеймса Нэша? – Два года назад Такер заявил, что Джеймс – его родственная душа. Джеймс еще пока не определился.

Он мне подмигивает.

– Этот город по мне очень соскучился, – говорит он и исчезает.

Я нахожу Сэндри именно там, где и ожидала ее увидеть. Она сидит на барном стуле возле кухонного островка. Перед ней лежит стопка бумаг, лицо хмурое.

В доме Олбри все решения принимаются у кухонного островка – и большие, и маленькие.

Диксон, подающий заявление в академию шерифов. Такер, сообщающий родителям, что он хочет учиться в колледже в Калифорнии. Истон, признающийся, что не хочет становиться юристом. Звонок от врачей матери Бена о том, что им следует делать дальше. А еще планы на все вечеринки по поводу Четвертого июля, когда-либо устроенные Сэндри.

В хорошие дни я вспоминаю, как впервые познакомилась с Олбри, как ела пирог прямо со сковородки. И мне нравится думать, что я тоже была решением – важным.

В плохие дни я вспоминаю, как стояла здесь, когда они отправили меня в Калифорнию.

В большинстве моих воспоминаний я вижу на столешнице одну забытую сережку, словно сокровище, в то время как Сэндри прижимает к уху телефон. Такова Сэндри – она полностью погружается в то, чем занята. Забытые сережки, забытая еда, разговоры, пока ее мысли заняты чем-то другим.

Я сажусь рядом с ней.

Сэндри массирует виски, наклонившись над островком.

– У меня не получается собраться с мыслями! – Она берет блокнот и фиолетовую ручку. Эта ручка мне знакома. Она проговаривает себе под нос пункты списка и записывает: – Цветы, кейтеринг, столы, свет, генератор, танцпол… О боже, а я заказала торт?

Жду, пока она вспомнит.

– Черт! Да, я… кажется, заказала. – Она царапает что-то на бумаге. – Позвонить в булочную.

– Тарелки, салфетки, фужеры? – спрашиваю я, пытаясь перебрать то, что еще не упоминалось. Чем скорее составим список, тем быстрее я смогу уйти.

– Все это предоставляет кейтеринговая компания. Кроме того, что для десерта. Проклятье. – Она записывает «Тарелки» и добавляет звездочку.

– Музыка.

Она смотрит на меня так, словно я произнесла самую ужасную вещь на свете.

– Музыка?

На кухне появляется Истон и целует маму в щеку. У меня внутри все сжимается, и я замечаю, как Сэндри чуть выпрямляется. Мы вспоминаем, как вот так же стояли у кухонного островка.

Я не собираюсь смущаться.

– Могу подготовить плейлист, – говорит Истон матери, старательно избегая моего взгляда. Я вижу, как он берет банан перепачканными чернилами пальцами и чистит его.

Он наверняка только что писал.

Сэндри с благодарностью улыбается сыну – так, как может лишь гордящаяся сыном мать.

– Только никакого мусора из того, что слушает Такер, пожалуйста.

– Он больше не слушает «новую волну», так что, думаю, мы в безопасности, – добавляю я, и только потом понимаю, что сказала.

Я встречаюсь взглядом с Истоном. Жду, что он упомянет разговор, состоявшийся сегодня утром. Но он лишь вздыхает и говорит матери:

– Ага, теперь это исключительно рэп девяностых. Он присылает мне песни послушать. Не волнуйся, я не стану включать их в список.

– Ну, – задумывается Сэндри, – может, если только немного «Доктора Дре».

Истон открывает холодильник и смеется. Мои издерганные чувства отзываются на его смех, и мне хочется продлить это мгновение.

– Музыка… Истон, – записывает она и снова пробегается по списку. – Ты все так же думаешь надеть костюм с выпускного?

Он издает какой-то звук, означающий «да». Его отец тоже так делает. Эту привычку Бен, по его словам, перенял у своей матери. Я пытаюсь стереть эту информацию из своей головы.

Сэндри спрашивает меня:

– А у тебя есть что надеть?

Я киваю.

– Голубое платье! – Сэндри сглатывает, я стараюсь не смотреть на Истона. Это платье я надевала на церемонию, где его награждали за победу в поэтическом конкурсе среди подростков, на свой день рождения, еще на несколько особых случаев. Я пытаюсь сбросить напряжение, добавив: – Оно мне все еще по размеру.

Сэндри кажется слегка разочарованной.

– А туфли? Украшения?

Мои мысли устремляются к одному-единственному украшению, не являющемуся частью костюма и не сделанному из пластика, – колье, что Сэндри подарила мне на шестнадцатилетие. Мне не удается вспомнить, когда я надевала его в последний раз, но знаю, что не брала его с собой в Калифорнию.

– Тоже есть.

Она понимающе хмыкает.

– Диксон произнесет речь. Ты ему поможешь приготовиться?

– Это Истон у нас мастер по словам. – Я пытаюсь уклониться от нового задания.

– Да они подерутся. А ты могла бы удостовериться, что он не расскажет никаких постыдных историй.

Мне не хочется оказывать ей еще одну услугу. Я считаю до трех, а потом отвечаю:

– Конечно.

– Мне нужно купить Бену новую рубашку, а еще, наверное, новые сережки себе. Не хочешь пройтись со мной по моллу? Мы могли бы поискать тебе платье.

Сама мысль о том, чтобы куда-то пойти с Сэндри, уже чересчур, и я лгу:

– У меня есть планы на сегодня.

– О, – она улыбается, но как-то слишком бодро. – Ладно! – Жизнерадостность в ее голосе кажется фальшивой. – Давай я тебе что-нибудь куплю? Может, что-то еще из одежды? Туфли?

Она так сильно старается. Трусливая часть меня хочет просто разрядить атмосферу и простить ее. Но я напоминаю себе, что Сэндри отослала меня прочь, и мне было бы нечего прощать, если бы она говорила то, что действительно думает.

Когда она уходит, остаемся только мы с Истоном.

– Планы?

– Я сказала дяде Рику, что загляну к ним, а еще мне надо увидеться с Тэнни.

Я спрашиваю себя, способен ли он до сих пор распознать мою ложь или это тоже изменилось.

Он стискивает зубы, и я жду неизбежного.

– Дядя Рик, – медленно повторяет он. – Ты пойдешь к нему домой?

Он знает, что иногда Рик продает таблетки, а иногда и не только. Я отрицательно качаю головой:

– Пойду в ресторан. Тэнни теперь там работает.

– Ты с ней разговаривала? – спрашивает он.

– Конечно, она же моя кузина.

Он смотрит на меня, и я вижу миллион воспоминаний и доводов, всплывающих у него в голове. Я знаю, что произойдет дальше, и решаю заговорить первой.

– Как твоя поездка в Мексику?

Он всматривается в меня, будто что-то ищет. Я гляжу в его теплые карие глаза и вспоминаю, как когда-то они казались мне местом, которое я знаю, ведь я могла прочитать все его мысли. Но теперь он выглядит задетым, а это неправильно: Истону не может быть больно.

– Как твой выпускной? – парирует он. – Я видел… фотографии.

В том, что я знаю его так хорошо, есть проблема: мне ясно, когда он меня поддевает. Я тяжело вздыхаю и вопросительно приподнимаю брови. В моих действиях больше бравады, чем я на самом деле чувствую.

А потом… В его взгляде появляется усталость.

– Зачем ты приехала? – спрашивает он.

Невидимая веревка будто еще сильнее сдавливает мне грудь. «Потому что я хотела в последний раз тебя увидеть. Потому что я не могу здесь остаться. Потому что я надеялась, что ты все еще меня любишь. Потому что верила, что смогу перестать любить тебя».

– Меня попросил Такер.

– Так ты здесь ради него?

Я не успеваю ответить – на стойке вибрирует его телефон, и я смотрю на него – дурная привычка. На экране вспыхивает имя Сары. Истон убирает телефон в карман, не проверив. Я готова отпустить едкий комментарий, но он оказывается быстрее.

– Пожалуйста, – его голос звучит твердо, – пожалуйста, притворись, что ты здесь ради моей мамы. По крайней мере, когда она рядом. Эта неделя много для нее значит. И я знаю, что… – Истон качает головой. – Ты для нее много значишь. Так что… ради нее. Или ради того, что делает тебя счастливее. Сможешь?

Я так устала! Устала притворяться, будто хочу здесь быть. И устаю еще больше, думая о том, сколько еще мне придется притворяться. А еще устала злиться.

Я киваю, потому что во мне не осталось энергии на что-то большее, и позволяю единственному слову слететь с моих губ.

– Ладно, – отвечаю я.

На лице Истона должно появиться победоносное выражение. Он выиграл. Но он выглядит таким же проигравшим, какой себя чувствую я.

Я поднимаюсь к себе в комнату и ищу колье, которое мне подарила Сэндри: под кроватью, в коробках, сложенных в шкафу, в комоде. В верхнем ящике тумбочки пусто, если не считать коробки с салфетками и журнала. Между ними засунут сложенный лист бумаги, и я сразу понимаю, что это.

У меня немного трясутся руки, когда я разворачиваю лист и читаю слова, что когда-то выучила наизусть.

«Ее улыбке нет подобных.

На уголках уселась боль, что не проходит никогда.

Под складкой прячется все то, о чем она молчит.

В изгибе сердце, что не забывает ничего.

Ее улыбка не похожа на другие, ведь и сама она другая.

На сердце сеть глубоких трещин, из которых нет пути обратно.

А в легких – небо.

Ногам ее не место на земле.

И руки твои тянутся к вещам, что хочешь подарить ей. Всей душой».

Строки обрываются. Стихотворение не окончено, потому что Истон забыл листок на кухонном столе, а я его украла. Он сказал, что все равно не собирался отправлять этот стих на конкурс. Считал, что в нем слишком много клише. И я была только рада. Даже сейчас я думаю, что стих хорош. И не только потому, что он обо мне. Я помню, как читала эти строки и задавалась вопросом, как ему удается увидеть меня именно такой.

А теперь, читая написанное, я спрашиваю себя, была ли я вообще девочкой из этого стихотворения.

12

Пятнадцать с половиной лет

Я должна была научиться водить автомобиль, хотелось мне этого или нет.

Четыре месяца назад мне предоставили комнату. А теперь давали уроки вождения. Интересно, когда я перестану получать то, о чем не просила.

Лучи полуденного солнца отражались от серебристого капота, играя на лобовом стекле машины Сэндри. Я сидела в ней больше раз, чем могла сосчитать. На заднем сиденье, на переднем сиденье, однажды Такер даже случайно запер меня в багажнике на целых три ужасных минуты.

Но я никогда еще не сидела на водительском кресле. Мои ладони покрепче обхватили руль, я сделала глубокий вдох, вжав ноги в коврик на полу.

– Ты уверен? – в миллионный раз спросила я Диксона.

Он провел ладонью по лбу и махнул в сторону пустого поля.

– Элвис, ты там видишь еще хоть одну машину? Или здание? Или что-то еще, во что ты могла бы врезаться?

Я повернулась к пассажирскому креслу, на котором он сидел.

– Не знаю, потому что понятия не имею, что может откуда-нибудь выскочить и убить меня, пока я веду машину!

– О боже, – застонал Такер на заднем сиденье, – Истон же водит. Если даже этот идиот может управлять машиной…

Мгновение спустя Такер уже отбивался от Истона, награждая брата ответными тумаками.

Машина затряслась от перемещения веса по заднему сиденью.

– Эй-эй! – закричал Диксон, развернувшись к ним.

– Прекратите! – завопила я, и, будто кто-то нажал на паузу, все застыли и повернулись ко мне. – Мы же разобьемся!

Диксон откинулся на спинку сиденья и устремил в меня терпеливый взгляд.

– Ты же в курсе, что машина не сдвинется с места, пока ее не заведут, верно?

Я не осознавала, что машина не заведена, но не стала об этом говорить, а отстегнула ремень.

– Я не хочу. – Моя рука дергала застежку. – Это так глупо.

Наконец я высвободилась и потянулась к дверной ручке.

– Эллис. – Диксон назвал мое настоящее имя. Прежде он никогда этого не делал. – Не смей выходить из машины. Ты научишься водить. Сегодня.

В свои двадцать лет он уже считал себя очень умным. Я раздраженно фыркнула.

– Мне никогда не получить права. Я не могу заплатить за курсы вождения, так что не имеет значения, умею я водить или нет…

– Имеет, – поправил он, – это базовый жизненный навык.

– Нет, многие не умеют водить.

– Многие люди – это не моя сестра, – сказал Диксон, как говорил всегда: абсолютно уверенно.

Это простое заявление помогло мне почувствовать себя особенной. Словно их фамилия не отличалась от моей, словно я была одной из них.

– На самом деле я не твоя сестра.

Он очень мягко ткнул меня в бок.

– Не говори глупостей.

Такер наклонился вперед и обхватил руками подголовник Диксона.

– Не могли бы вы двое отложить свой трогательный разговор на потом? У меня сегодня еще до хрена дел, и мне нужно, чтобы ты научилась водить, чтобы Диксон…

Диксон занес руку, чтобы ударить брата.

– Да что ты за…

Я завела двигатель.

Вот черт!

– «Вот черт!» – правильная фраза, – рассмеялся Такер.

Я что, сказала это вслух?

Мои ладони, лежащие на темном пластике руля, вспотели, но я уже дала старт этому уроку. Пути назад нет. Я собиралась научиться управлять несусветным числом тонн стали и стекла, но не то чтобы мне очень хотелось.

– Проверь зеркала, – велел Диксон.

Я проверила боковые, а потом подвинула зеркало заднего вида. В нем отразился Истон, и мы с ним встретились глазами. Он широко мне улыбнулся, и я почувствовала, как улыбаюсь в ответ. Интересно, мое сердце забилось чаще из-за него или же дело было в вождении?

Истон бросил мне вызов:

– Давай посмотрим, будешь ли ты лучше меня.

– Я лучше во всем, – произнесла я с дерзкой усмешкой. Истон был лучшим даже тогда, когда не старался. Мне приходилось усердно зубрить, чтобы получить четверку, в то время как он мог даже не думать о тесте и все равно получал пятерку.

Все такой же широкой ухмылкой он одними губами произнес:

– Ты сейчас во что-нибудь врежешься!

Я закатила глаза, но, пусть это и странно, от его насмешки мне стало легче, и я расслабилась.

Диксон начал инструктаж.

– Нога на тормозе?

Я кивнула.

– Сними машину с ручника и переведи рычаг в положение D.

– Где-то я это уже слышал, – добавил Такер, ни к кому конкретно не обращаясь. В следующее мгновение я услышала звук удара кулаком.

– А теперь надави ногой на газ, – продолжил Диксон.

Я подняла ногу и нажала на газ.

Машина рванула вперед, и я нажала на тормоз. Диксон вцепился в приборную панель, Такер удивленно вскрикнул, у Истона вырвался смешок. Но машина продолжила двигаться рывками вперед и резко останавливаться, дергаться и останавливаться.

– Эллис, тормоз! Тормоз! Нажми на тормоз!

– Я нажимаю! – завопила я, глядя на руль. Я что-то упускала.

– Мы все умрем! – хохоча, выдавил Истон.

Я не знала, что делаю не так, но видела, что машина мне больше не подчиняется. Она будто стала одержимой.

– Эллис! Нажми на чертов тормоз одной ногой, психопатка! – Такер наклонился ко мне и показал на мои ноги.

– Я нажимаю! – У меня по лицу уже катились слезы.

– Водить надо одной ногой! – повторил Такер, но я все равно не поняла.

– Отодвинься, придурок! – орал Диксон на брата.

Истон придвинулся к нам с заднего сиденья.

– Заткнись, ты делаешь только хуже!

Но Такер не прекратил.

– Она нажимает…

Диксон уперся рукой в голову Такеру и толкнул назад.

– Да послушайте меня! – Такер указал на педали, а машина продолжала дергаться. – Обеими ногами!

Диксон замер.

– Что?

– Она нажимает обеими ногами, осел! – заявил Такер.

Диксон опустил взгляд на мои ноги, потом посмотрел на меня.

– Элвис, убери ногу с газа.

Я убрала, и машина вдруг остановилась.

На меня нахлынуло драгоценное облегчение, пока я не поняла, что Истон держится за живот, покатываясь со смеху. Диксон провел обеими руками по лицу и поднял глаза к потолку.

– Когда ведешь машину… – он выдохнул через нос. – Когда ведешь машину, пользоваться надо только правой ногой, а не обеими сразу.

Поджав губы, я молча кивнула головой. Порывисто выдохнула и смахнула слезы.

– Ты что, плачешь? – осторожно спросил Диксон.

– Нет, – ответила я, громко всхлипнув.

Истон наклонился вперед и раздраженно фыркнул.

– Я же уже говорил, тебе нельзя плакать. Когда ты плачешь, у тебя лицо становится странным.

– Я не плачу! – всхлипнула я. А потом снова нашла его лицо в зеркале заднего вида.

– Все нормально, Эл. – Голос Истона был добрым. Слишком добрым. – Я обещаю, что буду возить тебя, пока мне не исполнится восемьдесят и у меня не отберут права.

Испытав одновременно шок и гнев, я прищуриваю глаза и открываю рот, потом закрываю и стискиваю зубы. Одной ногой давлю на газ.

– Эй! – восторженно кричит Диксон. – У тебя получается!

И у меня получилось. Я доехала до конца поля и убедилась, что и вправду могу водить.

Мы с Диксоном поменялись местами, чтобы ехать домой, и, мельком взглянув на Истона, я заметила едва заметно приподнятые в довольной улыбке уголки губ. Я научилась водить и была горда собой.

Но это чувство улетучилось, как только мы свернули на подъездную дорожку к дому Олбри.

На гравии стояла машина моего отца. Выцветшее корыто рядом с глянцевым черным автомобилем Бена. С того момента, как отец снова угодил в тюрьму, прошло пять месяцев, оставалось еще три месяца заключения. Он стоял на крыльце с улыбкой, что была чересчур широкой, и свежей стрижкой, обнажившей розовую кожу у него на шее. На дешевой одежде остались складки от упаковки. Папа вернулся домой.

Мне потребовалось много времени, чтобы потянуть за дверную ручку и выйти из машины. Стоило мне только это сделать, как уже через секунду отец оказался передо мной.

– Эл! – Меня обхватили его руки. – Как же я по тебе соскучился.

Я рефлекторно обняла его, но ничего не сказала. Слова застряли у меня в горле, потому что думала я лишь о том, что теперь он заберет меня отсюда.

Он заберет меня, лишив суетливых утренних часов, занятых бездельем и самой громкой тишиной, наполненной мыслями и людьми. Полудней, когда люди с любовью кричали друг на друга.

Если он вышел из тюрьмы, мне придется вернуться домой с ним.

– Чем вы занимались? – спросил он.

Я не успела ответить – вмешался вездесущий Диксон.

– Мы учили ее водить машину.

Отец нахмурил брови.

– Водить? – он вздохнул. – Тебе нужно учиться на механике. Не волнуйся, я тебя научу.

Я не знала, что сказать. Конечно, я хотела, чтобы он научил меня сотне вещей. Но…

– О боже, – со стоном произнесла Сэндри, – да тебе понадобилось целых три месяца и два сцепления, чтобы научиться водить на механике, Тру. Избавь свою девочку от душевной боли, пусть ее учат мальчики.

Он улыбнулся Сэндри, но та не улыбнулась в ответ.

– Вы останетесь на ужин? – спросил Бен.

Поверх плеча папы я наблюдала за Истоном, который переминался с ноги на ногу, скрестив руки на груди.

– Конечно, – ответил папа, – не знаю, что у нас дома.

Войдя в дом, мы принялись, как обычно, накрывать на стол. Бен открыл для взрослых вино, Такер расставил тарелки, Истон разложил приборы, Диксон наполнил кувшин ледяной водой, а я принесла стаканы. Мы делали все без напоминаний, потому что это была наша привычная работа. Та, что значила: мы часть этой семьи, наше место здесь.

Я даже не задумывалась, что это может выглядеть странно, пока не увидела, как реагирует мой отец. Он расправил плечи и стиснул зубы.

– А знаете, – сказал папа, – думаю, мы с Эллис лучше поедем. Нам еще много что надо сделать.

У меня внутри будто упал камень.

Истон открыл было рот, но ему на плечо опустилась рука Сэндри.

– Ты уверен, Тру? У нас достаточно еды и для тебя.

Она не сказала, достаточно для меня, потому что это и так было само собой разумеющимся.

Папа ответил, глядя ей в глаза:

– Ага, не сомневаюсь. Эллис, собирайся! Я подожду на улице.

Я не смотрела на Сэндри. Я знала, какое у нее сейчас выражение лица, и слышала ее слова у себя в голове, хотя она их не произнесла. Это не та битва, в которой она могла за меня сразиться. Мои ноги словно налились свинцом, когда я пошла наверх в комнату Истона и собрала те немногочисленные вещи, что были моими. Я сложила их в сумку и старалась не думать о том, когда я снова здесь окажусь.

– Ты не можешь уехать, – сказал Истон, когда я взяла из ванной свою зубную щетку.

Это для него так просто!

– Он мой папа, Ист. Мне придется вернуться домой.

– Почему? Он ведь рано или поздно снова окажется в тюрьме.

– Это же не постоянно случается, так было всего два раза.

– Четыре, – поправил он, – четыре раза.

– За нарушение условно-досрочного освобождения! – Мне достаточно тяжело и без рассуждений Истона. Может, наивно надеяться, что это случилось в последний раз, но какой у меня выбор? – Я не хочу слышать твое мнение о моем отце.

Я протиснулась мимо него, но он схватил меня за запястье.

– Я могу попросить папу не отпускать тебя. Или маму.

Его голос звучал нежно. Он стал драться бы за меня, если бы я попросила.

– На самом деле я тебе не сестра, Истон.

Он не нахмурился и не посмотрел на меня обиженно или смущенно. Он выглядел взбешенным.

– Я никогда этого и не говорил.

Я высвободила руку из его хватки и спустилась вниз.

Возле двери стояла Сэндри и вполголоса разговаривала с моим отцом.

– Так ты вернешься к работе?

Он уже собирался ответить, когда увидел меня.

– Готова? – Его улыбка сияла, словно солнце.

Я кивнула.

Сэндри поцеловала меня в щеку.

– До скорого, – прошептала она мне в ухо и отпустила.

Я пыталась не обращать внимания на панику, что когтями вонзалась мне в грудь.

Дверь открылась, и папа пошел к машине.

– Думаю, нам надо заехать в магазин и купить мороженое. Посмотрим кино и отпразднуем…

Каждый мой следующий шаг словно вытягивал весь воздух у меня из легких.

– Папа!

– Чем хочешь заняться завтра? Может, съездим на речку?

– Пап, – я сглотнула – по большей части свой собственный страх – и остановилась перед его машиной. Мои ноги словно приросли к земле.

– А? – произнес он. – Что такое, милая? – Его лицо было открытым, взгляд – полным оптимизма. Я знала, что стоит лишь мне начать, как все это исчезнет.

– Я не поеду домой.

Он не сразу понял меня и молчал в ожидании продолжения.

– Я… я не поеду. Я… я не хочу.

Папа покачал головой, тяжело, словно я могла передумать.

– Это не твой дом, Эллис. Не здесь, – он говорил как Тэнни, как бабушка, как моя мать.

Напоминал мне, что люди в этих стенах не были мне по-настоящему преданы. Что я нахожусь здесь только потому, что они позволили мне остаться, и, как только они решат, что мне здесь не место, придется уйти.

Он сердито показал в сторону машины:

– Ты моя дочь. Садись в машину!

Но я не могла! Не могла сесть в машину только потому, что задета его гордость.

– Это нечестно, что ты просишь меня вернуться домой, хотя вы с мамой там не живете.

– Эллис, о чем ты говоришь? Я там живу.

– Иногда да, а иногда нет. Иногда ты в тюрьме, а когда не там, то на работе. – Я сглотнула. – Не хочу туда ехать. Я хочу остаться здесь, с Олбри.

Он открыл и закрыл рот, потом покачал головой, словно пытаясь стряхнуть обиду.

– Ты Трумэн.

Мои дяди и кузины делали вид, будто произносят нашу фамилию с гордостью. Она должна была заставить нас почувствовать, что мы связаны, но на самом деле во мне она вызывала лишь чувство вины и обязательства. По правде говоря, семья, что делила со мной фамилию, не пускала меня к себе. Дом бабушки и так заполнен, а для Тэнни не нашлось отдельной комнаты, чтобы разделить со мной то немногое, что у нее есть. Родственники без конца говорили мне, что Олбри не всегда будут мне рады, но те оказались единственными, кто никогда меня не отвергал.

– Папа.

Отец глубоко вздохнул и стиснул челюсти.

– Прости, что не могу дать тебе то, что могут они.

В его голосе не было извинения, только горечь.

– Я не хочу ехать туда, где буду спать одна, – честно призналась ему я.

Он кивнул.

– Ладно-ладно! – Он сел в машину, а потом, опустив стекло, наклонился ко мне.

– Когда устанешь притворяться, всегда можешь вернуться туда, где твое место.

13

Смех отвлекает мое внимание от телефона, на котором я пролистываю аккаунты в инстаграме[5], посвященные путешествиям.

Я поднимаю взгляд на Истона и Диксона, что толкаются на пирсе, пока Такер стоит в воде в нескольких футах от них. Я узнаю эту игру – они пытаются лишить друг друга равновесия.

Истон пихает Диксона растопыренными ладонями, и Диксон отшатывается назад, взмахнув руками. Истон победоносно поднимает руки вверх. Эта сцена мне знакома и одновременно кажется чужой. У меня есть сотня подобных воспоминаний. Я вижу дырку на плавках Истона, оставшуюся после его падения с лодки два лета назад, но едва узнаю мускулистое тело, на которое они надеты. Его мокрые волосы все так же торчат в разные стороны, но они длиннее, чем я когда-либо видела.

Истон обхватывает себя руками, голова запрокидывается назад – он от души хохочет над братом.

Меня захлестывают беспорядочные эмоции, и мой разум не в состоянии их остановить. Я на секунду притворяюсь, что он всего лишь мальчишка. Тот, который не хотел, чтобы я уезжала. Тот, которого я не могу ненавидеть.

А потом меня охватывает раздражение. В Истоне Олбри нет ничего особенного. Абсолютно ничего.

Тут появляется Диксон, отвлекая мое внимание от Истона.

– Элвис, – окликает он меня, и я ругаю себя за то, что подпрыгнула от неожиданности. – Захватишь мне пива?

– Я захвачу для тебя лимонад. – Я открываю холодильник. – Тебе нужна профессиональная помощь.

Я передаю ему банку, и он мне подмигивает.

– Для «Курс лайт»? Да в нем и алкоголя-то толком нет. Кончай хандрить, и пошли купаться.

Раньше при виде их улыбающихся лиц и брызг воды мне всегда хотелось присоединиться.

– Да все нормально, – отвечаю я.

– Конечно. Если хочешь быть трусихой, потому что боишься какого-то парня, оставайся здесь.

Диксон уходит обратно по узкой тропке к пирсу. Толкает Истона, словно полузащитник, и они оба падают в воду.

Истон выныривает и стряхивает с волос воду, капли рассеивают свет. Диксон, держась на воде, открывает пиво и пьет, как озерная крыса.

Истон не просто какой-то там парень. А я и правду трусиха.

Я поднимаюсь наверх и надеваю купальник, который купила для океана. Он черный и раздельный, с низким вырезом – это определенно не тот слитный купальник с высоким воротом, который я носила в прошлом. У меня нашлась уйма причин его купить. В нем я чувствовала себя красивой и сильной, но теперь начинаю сомневаться в этом. Может, стоит найти тот слитный и…

«Да что с тобой не так?» – шепчу я, уставившись на свое отражение. Потом расправляю плечи и заставляю себя гордиться теми частями своего тела, что хочу прикрыть. Взяв из шкафа полотенце, иду к стеклянной двери и, прежде чем успеваю себя отговорить, распахиваю ее.

Гравий шуршит у меня под ногами, кожу согревает летнее солнце, воздух насыщен запахом озера. Это мои лучшие воспоминания. Это мое детство.

Первым мое появление на пирсе замечает Диксон.

– Что это с тобой приключилось? – удивленно спрашивает он.

Я не опускаю плечи, хоть и очень хочется. Не ныряю в воду, чтобы скрыться. Не бегу в дом… хотя…

– Она потрясающе выглядит, – говорит Такер. – Не завидуй, что ты не так красив! – Он подмигивает мне.

Я отказываюсь смотреть на Истона, хоть и чувствую на себе его взгляд.

– Да я тебя просто дразню, – с улыбкой говорит Диксон, – всего лишь хотел сказать, что ты красотка.

– Что, запал на меня? – подначиваю я, чтобы снять напряжение, но избавляю Диксона от необходимости отвечать, прыгнув в воду.

Меня пронизывает холод, но я остаюсь под водой на мгновение дольше, чем должна, позволяя воздуху обжигать легкие, а тишине воды – подпевать боли в сердце.

Когда моя голова поднимается над поверхностью, на меня пристально смотрит Истон.

– Что? – спрашиваю я, убирая волосы с лица.

– Ты задерживаешь дыхание, когда чем-то расстроена, – он озвучивает это как факт. Как то, что небо голубое, трава зеленая, а жизнь всегда имеет конец. Но больше всего меня раздражает то, что он прав.

– Ага.

– Ой, глянь-ка, Диксон, – смеется Такер, и мы смотрим туда, куда он указывает, – на пирс в трех домах от нас.

Кэти О’Доннелл была неотъемлемым атрибутом дома Олбри. Темные волосы, золотистая кожа, всегда в бикини и солнечных очках, она делала вид, будто не замечает мальчишек на озере. А те провели множество летних дней, глазея на нее, пока она загорала на лужайке. Кэти была всего на пять лет старше Диксона, но когда тебе шестнадцать, это целая вечность.

– Как по расписанию, – говорю я Диксону, и у него краснеют щеки.

– Я и не знал, что она вернулась, – ворчит Диксон и еще глубже погружает голову в воду.

– Вернулась? – переспрашивает Такер. – А она куда-то уезжала?

– Она переехала, – это все, что он отвечает, и… как будто чего-то не договаривает.

– А ты… – начинаю я, все еще пытаясь понять. Но этих двух слов оказывается достаточно, чтобы Диксон запаниковал. – О, вы с Кэти О’Доннелл…

– Говори потише, – шипит он мне.

Но я смеюсь, а Такер безжалостно его дразнит.

– Ты что, обжимался с горячей Кэти?

Я поднимаю взгляд и замечаю, что Истон по-прежнему смотрит на меня, и напряжение снова сковывает мое тело.

По его лицу стекают ручейки воды. Я столько раз видела его таким, но по какой-то причине этот раз кажется первым. Я вижу, как движутся его плечи под водой.

– Сплаваем наперегонки? – спрашивает он.

Я не хочу плыть наперегонки. Совсем. Плавать наперегонки – это нормально. Мы занимались этим почти каждый день каждого лета. В хорошие дни, в плохие, по вторникам. Это было константой, как и Истон был константой.

Мне хочется остаться и продолжить дразнить Диксона.

– Конечно.

Он улыбается мне так, словно что-то выиграл.

– Раз, два, вперед!

Я отталкиваюсь от воды, и дальше мое тело делает все само, мышечная память направляет к деревянному столбу посреди озера. Вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз. Я двигаюсь все дальше и дальше.

Руки Истона прорезают поверхность озера, и я замечаю, как он тайком поглядывает на меня. Улыбка освещает его лицо, я отвечаю тем же.

Я подтягиваюсь и делаю вдох. Так просто.

А потом мои руки касаются столба. Пальцы обхватывают мягкую древесину, раскалывающуюся на щепки. Наверху вырезано «Эл и Ист», и я протягиваю руку, чтобы провести кончиками пальцев по буквам своего имени.

Истон выныривает из воды, видит мою руку, но ничего не говорит. Мы держимся за столб, восстанавливая дыхание.

– Ты победила, – говорит он.

Я не побеждала Истона с тринадцати лет. В плавании. И во всем остальном.

– Ты мне позволил, – говорю я, удивляясь собственному жизнерадостному тону.

– Возможно. – Он улыбается. Уголки его идеальных губ загибаются вверх, а возле глаз появляются морщинки.

Время будто замирает.

– Ты мне позволил, – повторяю я. Тихо и мягко.

– Я… – Он умолкает и проводит ладонью по лицу, пытаясь смахнуть воду. – Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал.

Его отношение и тон напоминают мне о том, что я злюсь.

– Ты мог бы просто повторить все то, что сказал за последний год, – я улыбаюсь. – Ничего.

– Эллис, – он произносит мое имя мягко и нежно. Мой гнев вспыхивает еще ярче.

Я открываю рот, чтобы произнести то единственное слово, которое, я знаю, не должна произносить. Мне больно даже думать об этом. «Почему?» Вопрос прорезает мне горло острыми краями.

Мы позволяем молчанию заполнить трещины полуденного воздуха.

Истон оглядывается на дом.

– Ты велела не звонить тебе, – говоря это, он не смотрит на меня, и это дает мне надежду, что ему так же тяжело, как и мне. – И я не звонил. Мне приходилось узнавать о тебе у Такера.

– А чего ты от меня хотел? Новостей о том, как классно в Сан-Диего? Или, например, какой суперский там пляж?

Его глаза находят меня, и мне это не нравится.

– Я хотел услышать твой голос.

Его слова вонзаются в меня, будто ножи. До упора. Я хочу вытащить их из себя, но знаю, что тогда начну истекать кровью прямо здесь.

– Убедиться, что ты в порядке. Но Такер лишь сообщал мне, что ты не готова к разговору.

– Я была занята, Истон, – говорю я. Ложь дается мне легко. Я надеваю броню и позволяю словам меня защитить. – Я попала в новую школу, нашла новых друзей. Ты остался в прошлом! – Я превращаю последнее слово в пулю, на которой гравирую имя Истона, прежде чем в него выстрелить. Я говорю себе, что он это заслужил. – Все отлично. Давай просто обо всем забудем.

– Забудем?

Мои пальцы впиваются в столб.

– Так проще.

– Эллис.

– Все кончено. Я двигаюсь вперед. И тебе тоже пора. – Я отталкиваюсь от деревянного столба, плыву обратно к пирсу, выхожу из воды и усаживаюсь на пирсе.

Я не смотрю на Истона, который выходит следом. Я подставляю лицо солнцу, закрыв глаза.

– Куда ты? – спрашивает Диксон.

– В дом, – бросает он через плечо, шагая к крыльцу.

Я жду, пока солнце согреет мое тело, мне пока не хочется уходить. У меня перед глазами то и дело всплывает лицо Истона, когда я говорю «Все кончено». Какой же лгуньей я стала. Я заворачиваюсь в полотенце и иду в дом.

Дверь в мою комнату слегка приоткрыта, и, толкнув ее, я вижу его: на карнизе перед окном висит черное платье, и у меня в горле встает ком.

Мягкая и простая ткань, классический крой – оно прекрасное, взрослое. Совсем не такое, как мое голубое платье, теперь кажущееся подростковым. Рядом на тумбочке лежит записка: «Оно будет отлично смотреться с колье».

Так просто. Как всегда у Сэндри: она даже не задумывается о своей щедрости, потому что в конечном счете ей это ничего не стоит.

Но я ничего не могу с собой поделать и просто смотрю на платье, которое мне никогда не купила бы моя мать, даже если бы могла.

И у меня по щекам снова текут слезы – не из-за доброты Сэндри, а из-за тех людей, что должны быть добры ко мне, но никогда такими не были.

14

Шестнадцать лет

Ничего не изменилось.

У меня все те же пухлые щеки. Нос и лоб усыпаны такими же веснушками. Я осталась точно такой же, как вчера. Но сегодня мне исполнилось шестнадцать.

Этот день – важная веха.

– Ты собираешься весь вечер пялиться на себя? – Истон прислонился к дверному косяку в ванной, скрестив руки на груди, с едва заметной улыбкой. Ему исполнилось шестнадцать три с половиной месяца назад. Он уже водил машину, матерился и даже успел выпить пива с Диксоном.

– Я просто…

– Пытаешься увидеть, не превратилась ли ты сегодня в женщину? – серьезным тоном спросил он.

Я стукнула его по плечу, но он схватил меня за руку, прежде чем я успела ее убрать.

– Ты по-прежнему выглядишь собой, Эл.

Я нахмурилась. Мне хотелось, чтобы сегодняшний день был другим и имел особое значение.

Но я провела утро с отцом, на завтрак у нас были булочки с корицей из банки, а потом Тэнни подарила мне цветы. Мило, но так было и в другие дни рождения. Ничего особенного в день шестнадцатилетия.

– Я не хочу выглядеть так же. – Я высвободила руку и вышла из ванной.

– А что не так с твоей внешностью? – спросил Истон, следуя за мной.

Меня возмутило, что на этот раз Истон не смог прочесть мои мысли и хотел, чтобы я сама это сказала.

– Тебе не понять.

– Ладно, Эл.

Мы вышли к патио, где было темно, и я распахнула двери. Сразу же зажглись фонари, осветив стол, заставленный едой и цветами. На растяжке над ним было белыми и золотыми буквами написано «С днем рождения!», а из-за угла как раз показались Сэндри и Бен с шоколадным тортом, покрытым клубникой, с шестнадцатью горящими свечами.

Сэндри начала петь, почти не попадая в ноты, а когда к ней присоединились и мальчики, я заулыбалась.

– Загадай желание, – сказала она, поднося торт. В приглушенном свете ее щеки будто светились розовым, а зрачки сверкали.

Я закрыла глаза и прикусила губу, чтобы загадать желание.

Но, задувая свечи, я не могла придумать ничего, о чем бы мне мечталось. Здесь у меня уже было все.

– Я думала, десерт подают после ужина, – сказала я.

Сэндри мне подмигнула.

– Ты же знаешь, что в дни рождения мы сначала едим десерт.

Это была глупая традиция, которую ввела Сэндри, когда я начала отмечать дни рождения с Олбри.

Мы сели и съели торт, а потом Бен торжественно снял крышку с блюда с сэндвичами со стейками. Обычно он готовил их в последний день лета, но сделал исключение ради меня, потому что я их очень любила.

Диксон то и дело проверял за ужином телефон, пока Сэндри не бросила в него клубнику.

– Что? – Он отлепил ягоду с рубашки и закинул в рот.

– Что у тебя там в телефоне, сын? – спросила она.

У него заалели уши.

– Я переписываюсь.

– С девушкой? – спросил Такер с ехидной улыбкой.

– Не твое дело.

– Ну раз ты уже закончил эту часть вечера, почему бы тебе первым не вручить свой подарок.

Диксон скорчил рожу матери, а потом протянул мне небольшой сверток.

– Это книга.

– Она читает только те, у которых на обложке парни с голым торсом, – пошутил Истон.

Я стукнула его свертком.

Диксон мне подмигнул.

– Думаю, тебе понравится. Она о пастухе, что путешествует по всему миру.

– А теперь скажи ей три вещи, – скомандовала Сэндри.

Диксон простонал.

– Мы до сих пор обязаны это делать?

Сэндри лишь улыбнулась.

– Кем она была. Кто она сейчас. Кем она станет.

– Ладно. В прошлом году ты отказывалась закрывать зубную пасту колпачком после того, как почистила зубы. Теперь ты выдавливаешь пасту из тюбика посередине. Надеюсь, в будущем ты станешь человеком, который не делает ни того, ни другого.

– Дикси!

– Что, мам? Я подарил ей книгу и написал внутри кое-что хорошее.

Я провела рукой по упаковочной бумаге и улыбнулась.

– Спасибо, Диксон.

– Пожалуйста, Элвис.

– Теперь я, – сказал Такер. – Я купил тебе в качестве подарка билеты в кино. В прошлом году ты была одержима идеей научиться держаться на воде в озере, чтобы потом держаться на воде в Мертвом море. Сейчас ты так и особо и не научилась держаться на воде и плавать. Думаю, все дело в грудях. Надеюсь, что в следующем году ты продолжишь отращивать…

– Так, ладно! – прервала его Сэндри.

Я бросила в Такера клубнику, он поймал ее ртом и подмигнул.

– Истон?

– Мой подарок наверху.

Я улыбнулась: любопытно, что он прячет у себя в комнате?

– И?

– Раньше ты носила те дурацкие сапоги на каблуках. Теперь ты носишь эти дурацкие сандалии, да еще и с носками. Надеюсь, в этом году ты купишь настоящие туфли.

Сэндри сжала губы в тонкую линию, но не стала ничего комментировать.

– Теперь моя очередь.

Она протянула мне маленькую коробочку. Когда я ее открыла, передо мной засиял красивейший кулон на серебряной цепочке с круглым опалом, отражавшим слабый свет, словно внутри белого камня заточили радугу. Серебряная филигрань по краям придавала кулону дорогой, антикварный вид.

Он был прекрасен.

– Я получила его на свое шестнадцатилетие. А моя мама – на свое, как и ее мама. Моя прабабушка рассказывала, что ей его подарил красивый мужчина, за которого она отказалась выйти замуж. Хочу, чтобы теперь он стал твоим.

– Сэндри, – это было слишком.

– Я хранила его для своей дочери, но в итоге у меня только эти… – Она махнула в сторону мальчишек, которых, казалось, ни капли не обидел ее комментарий.

– Я не могу… Как насчет снохи или…

– Снох выбирать мальчикам, если у меня вообще будет хоть одна. Я выбираю тебя. Для меня ты самый близкий к дочери человек.

– Диксон очень даже близок к дочери, – высказался Такер.

– Я считаю ваши гендерные наименования глупыми, – сообщил Диксон.

Сэндри прокашлялась, чтобы произнести свои три вещи:

– Ты была незнакомкой. Сейчас ты часть семьи. И в будущем, я надеюсь, ты всегда будешь чувствовать, что твое место здесь.

Я вытащила кулон из коробки и надела. Он довольно тяжело лег мне на грудь, но это казалось вполне уместным. Мне хотелось быть достойной этого веса.

В конце вечера Истон кивнул в сторону лестницы, и я последовала за ним к нему в комнату. Он открыл прикроватную тумбочку и протянул мне маленькую коробку с цветными булавками: голубыми, красными и зелеными.

– Булавки?

Его улыбка стала еще шире.

– Ага.

Истон наклонился и вытащил из-под кровати какой-то рулон. Снял с него упаковку. Развернул, и я увидела карту мира.

– Что…

– Ты постоянно говоришь о тех местах, где мечтаешь побывать. – Он пожал плечами, будто это проще простого – мечтать о путешествиях. – Я решил, если у нас будет это, мы начнем строить планы по-настоящему.

Как же у него все легко! Он захотел поехать, и ничего не сможет его удержать. У него не было страха.

– Истон, – мой голос дрожал из-за эмоций.

Истон смотрел на мои губы, когда я произносила его имя, и я увидела, как он сглотнул, а потом поспешно отвернулся и прикрепил карту к стене своей спальни.

– Да ничего особенного, Эл, просто карта.

Я решила помочь ему выйти из этого момента, пошутив:

– А если я не хочу ехать с тобой?

– Конечно, ты хочешь, – бросил он через плечо. – Кто еще напомнит тебе, что ты боишься высоты и терпеть не можешь помидоры? – Он пошарил в тумбочке и достал небольшую записную книжку с цветами на обложке. – Ты могла бы вести журнал всех тех мест, куда хочешь поехать, и того, что хочешь там сделать.

Я провела ладонью по обложке и пролистнула пустые страницы.

– Это, наверное, глупо. Тебе не…

– Это потрясающе, – возразила я и поцеловала его в щеку – легко и быстро, не в силах себя остановить.

Истон отступил от меня и присел на край кровати, глядя на стену. Я села рядом с ним так близко, что наши ноги соприкасались. Мои пальцы теребили картонную коробочку с булавками, пока я разглядывала мир.

– О чем ты думаешь? – спросила я его.

– Мысли не бесплатны, – на автомате ответил он.

– Сегодня мой день рождения.

Он вздохнул, но сдался.

– Он не кажется таким уж и большим, – сказал он, – этот мир.

Я смотрела на этот «не такой уж и большой» мир. Он казался огромным, бесконечным и…

Я могу протянуть руку и коснуться тех мест, которые хотело увидеть мое сердце. Я хотела ступить на те земли, о которых только слышала. И каково это – оказаться там. Была бы я там такой же или смогла стать другой?

– Восток или запад? – спросил Истон.

Я встала. Моя ладонь двинулась по Европе. Мне хотелось увидеть столько мест, столько всего. Потом к Африке и Южной Америке, потом к Азии.

Я воткнула красную булавку в Токио.

И красную булавку в Берлин.

И красную булавку в Кейптаун.

И в Рио-де-Жанейро.

В Афины.

И в Нью-Дели.

Повернувшись, я увидела, что Истон пронизывает меня взглядом. Брови у него были сдвинуты, он провел языком по нижней губе.

– Раньше ты лишь мечтала о том, чтобы поехать туда, – он уставился в пол, потом посмотрел на меня, – а теперь строишь планы.

Он нежно улыбнулся, и я почувствовала это каждой частичкой своего тела. Истон называл три мои вещи. Не глупые, которые он произнес за столом, а те, что были только для нас, те, что имели значение.

– И когда-нибудь ты побываешь во всех этих местах.

Я снова повернулась к карте. Истон смотрел, как я втыкаю в нее булавки.

– Кто знает, когда я смогу туда поехать.

Он глубоко вздохнул.

– Давай поедем, когда окончим школу!

Я закатила глаза.

– Ага, конечно.

Истон сел прямо.

– Я серьезно.

– У меня нет денег. Нет паспорта. Я не…

– Мы могли бы накопить. Останавливаться в хостелах и питаться дешевой едой. А потом позвонить моей маме и умолять ее дать денег на круассаны с шоколадной начинкой во Франции.

То, как он об этом говорил, заставило меня поверить. Мне пришлось так долго работать над тем, чтобы искоренить эту надежду.

– Истон.

– Я серьезно, Эл. Давай съездим, перед тем как поступить в колледж.

– Это непрактично. И твоя мама будет вне себя, если мы не поступим в колледж.

– Мы поступим, просто позже. Старики все время говорят, как им жаль, что они не путешествовали, пока были молодыми. Давай поедем навстречу приключениям. Повидаем мир, познакомимся с интересными людьми, попробуем странную еду и попробуем жизнь, которая больше, чем этот дом, озеро, твои и мои родители.

Истон хотел увидеть мир и влюбиться в него. А я мечтала увидеть мир и понять, что моя жизнь не такая маленькая. Почувствовать, что мне не нужно оставаться там, где я сейчас, что мне не нужно заботиться о папе или ждать маму. И я хотела поехать с Истоном, но боялась, что он поймет: пока он влюблялся в мир, я влюбилась в него.

– Но…

На его лицо легла тень грусти, и у меня сжалось сердце от того, что я не понимала почему.

– Просто… просто позволь мне поверить, что ты сделаешь это вместе со мной. Что ты поедешь, и мы…

– А как же Такер и все остальные?

– Нет никаких остальных. Я не хочу ни на что смотреть без тебя.

– Истон!

– Ты хочешь поехать?

Я закрыла глаза и произнесла то, что мне не стоило бы говорить. То, что заставит меня надеяться.

– Да, – прошептала я.

Когда я открыла глаза, он улыбался.

– Тогда мы поедем и вернемся совершенно другими людьми. Обещаю!

Истон всегда держал свои обещания.

15

Вокруг разносятся знакомые звуки летней ночи в доме Олбри, пока мы сидим возле костровой ямы на берегу озера. Приглушенный свет фонарей очерчивает пирс, над головой пыльное небо. Садовые стулья уже истерлись до абсолютной гладкости за столько сезонов под солнцем. Я подтягиваю ноги и накидываю на них одеяло.

Это то, что я умею делать. Я слушаю, как Бен и Сэндри задают вопросы, потягивая вино. Мальчики рассказывают истории. Тихо плещется вода у берега. Моя роль здесь давно определена, и, поскольку от меня ничего не требуется, я позволяю своему вездесущему гневу раствориться в чувстве удовлетворения, витающем в воздухе.

Такер рассказывает, как учился серфингу. Истон не сводит с меня глаз, и мне приходится напоминать себе, что необходимо вести себя нормально.

Но что такое «нормально» для меня с Истоном?

– Это намного сложнее, чем кажется, – говорит Такер.

Я смеюсь.

– Он ужасный ученик.

Сэндри отпивает глоток вина и бросает взгляд на Истона.

– Меня отвлекал парень, который нас учил, – продолжает Такер. – Он снял свой гидрокостюм…

– Не сваливай вину на учителя, – перебивает его Диксон. – Ты никогда не был спортивным, как и Эллис, что не так уж и плохо.

– Что за чушь! Я попал в звездную команду, когда мы были детьми, – говорит Такер братьям.

– Потому что Мэтт Броуди сломал лодыжку, – добавляет Сэндри.

Такер качает головой:

– Победа есть победа, мама. Эллис теперь тоже занимается серфингом.

Все взгляды обращаются на меня.

– И у нее получается, – добавляет Такер, – лучше, чем у меня, на самом деле. Тетя дала ей доску для серфинга и все остальное.

– Быть лучше тебя – не такая уж и высокая планка, – говорит Диксон.

– Это просто старая доска, и, кажется, я на ней каталась всего раза два, – объясняю я. – Слишком много труда ради десяти секунд награды.

Истон молчит, и мне хочется знать, о чем он думает. Мой самоконтроль на исполинском уровне.

– Так смысл не в этом, – возражает Такер, – а в умиротворении от пейзажа и в том, как становишься единым целым с водой.

– Или в том, как тебя съедает акула, – я отпиваю глоток чая.

Такер закатывает глаза.

– Всего один документальный фильм об акулах, и теперь она отказывается возвращаться в океан.

Я наконец встречаюсь взглядом с Истоном. Его глаза так горят, что я отворачиваюсь.

– Я вернусь, просто не хочу болтаться на поверхности, как приманка.

– Я и не знала, что твоя тетя занимается серфингом, – будто невзначай произносит Сэндри. – Я все еще представляю Кортни маленькой девчушкой, бегающей за твоим отцом.

– А мне всегда хотелось научиться серфингу, – говорит Диксон.

– Когда выберешься в Калифорнию, я тебя научу, – отвечаю я.

– Я, наверное, уже даже умею, я ведь видел серфинг во многих фильмах, – серьезно говорит нам Диксон. – Если уж у Такера получилось, то у меня точно получится.

– О, – тяну я, – ладно.

Но Диксон лишь отпивает глоток пива.

– Вот увидишь, когда я туда доберусь, – бормочет он.

– Ах эта ничем не заслуженная самоуверенность Олбри. Видимо, дело в генетике. – Такер похлопывает Диксона по ноге. – Но, по крайней мере, у тебя все не так плохо, как у Истона.

– Это что значит? – спрашивает Истон.

Такер улыбается.

– Помните, как в шестом классе Истон написал письмо в школьный совет с просьбой удалить из его табеля оценку по естествознанию?

Истон стонет.

– Миссис Кросби.

– О боже. Я думала, это никогда не закончится, – добавляет Сэндри.

– Она неправильно преподавала естествознание, – протестует Истон.

– Ты написал письмо в школьный округ. – Диксон хохочет и с трудом выдавливает следующие слова. – А там сказали, что, если бы ты сдал его вместо своей работы по естествознанию, они поставили бы тебе пятерку.

Истон, кажется, уже готов возразить, но Сэндри его опережает:

– Я не могу опять об этом говорить. – Наш смех подобен искрам из костра, что возносятся к небу.

– А какие еще секреты у тебя есть, Эллис? – Этот вопрос задает Истон, и я смотрю на костер, а не на него.

Мне хочется рассказать им о своей работе, о путешественниках, с которыми я познакомилась. О том, как какой-то малыш научил меня находить на пляже крошечных крабов-отшельников. О том единственном разе, когда я решила, что могла бы заниматься бегом, а потом меня стошнило в полумиле от дома.

Но Истон не заслуживает услышать обо всем этом. И я сообщаю то, что уже рассказали социальные сети.

– Я работаю в кофейне.

Такер бросает на меня слегка раздосадованный взгляд, и я чувствую, как мои щеки горят от стыда. Но игнорирую этот факт.

– А друзей новых нашла, кроме Такера? – спрашивает Диксон.

– Конечно.

– В кофейне есть парень, который считает Эллис родственной душой. Он звал ее на свидание уже по меньшей мере сотню раз. – Такер смеется, и Диксон пронизывает его убийственным взглядом.

Сэндри и Бен неловко ерзают.

Такер выпрямляется.

– Но Эллис не ходит на свидания.

Все это по-прежнему звучит неправильно, и я изо всех сил ищу способ не казаться такой жалкой.

– Верно, – начинает Истон, и я слышу напряженные ноты у него в голосе, – зачем ей ходить с кем-то на свидания, если у нее есть ты.

Такер встревоженно прикусывает нижнюю губу. Он знает, что надвигается ссора.

– Ну, наверное, затем, что мы с ней не встречаемся, как я уже говорил сотню раз.

Но Истона это не останавливает.

– Фотография, где вы вдвоем, на Рождество.

Под омелой. Рождественская вечеринка в кофейне, наши губы сомкнуты в поцелуе, его рука обнимает меня за плечи. Это было мило, и я знала, что фотография станет последней каплей для Истона, знала, что он предположит худшее, и потому позволила Такеру ее опубликовать.

Бен сжимает руку Сэндри, они переводят взгляд с меня на Истона и обратно.

– И следующая фотография со мной и девушкой, с которой я встречаюсь, – пытается оправдаться Такер.

Истон меняется в лице. Его плечи напряжены. А потом он встает. Все во мне призывает пойти за ним, но я не собираюсь бегать за парнем, который меня не хочет. Я не такая девушка.

Вместо меня встает Такер и следует за братом. Когда они отходят достаточно далеко, чтобы нас не слышать, Диксон переводит взгляд на меня.

– Прости. Я не думал…

– Все в порядке. Все равно у них с Такером свои дела. На самом деле это не обо мне.

Диксон смеется.

– Для Истона все о тебе, Эллис.

Костер угасает, как и наша компания. Первым уходит Диксон. Он голоден. Потом Сэндри и Бен.

А когда последнее полено рассыпается в пепел, встаю я. Вернувшись в дом, я нахожу на кухне Такера, который с изнуренным видом стоит возле кулера.

– Привет, – говорю я, – ты в порядке?

Он смотрит на меня и кивает.

– Просто… тяжелый разговор.

– С Истом?

– Ага.

– Прости…

– Да в этом нет твоей вины. У нас с ним свои разборки. Он не ударил меня, и это уже хороший знак. – Он делает большой глоток воды. – Но мне захотелось ударить его – это плохой знак.

Я подхожу к нему и прижимаюсь щекой к его спине. Он гладит мою руку, лежащую на его талии, и я чувствую, как Такер расслабляется в моих объятиях. Надеюсь, это помогло.

– Иди спать, Эл. Поговорим утром.

Я тихо поднимаюсь по лестнице и иду к ванной. Ручка не поддается, когда я пытаюсь ее повернуть, но секунду спустя дверь распахивается – и передо мной оказывается Истон.

Он находит глазами мою спальню.

– Идешь спать?

Это и так очевидно, поэтому я не отвечаю и пытаюсь протиснуться мимо него, но он не отходит. Я оказываюсь в дверном проеме рядом с ним, наши спины прижаты к противоположным косякам.

Здесь он кажется таким же, как раньше. Пахнет так же. Тот же Истон. Его грудь медленно приподнимается от дыхания, и я вспоминаю, как нежно его руки когда-то обнимали меня.

– Ты собираешься наконец спать у себя в комнате?

Я ухватываюсь за свое смущение и превращаю его в гнев.

– Что бы ты себе ни навыдумывал, это не так. Ты знаешь, что мне нравится спать в той комнате. Мне никогда…

– Потому что тебе нравилось спать со мной. – Слова Истона звучат как вызов.

– Мне нравилась твоя комната, – фыркаю я. – В той комнате пахнет, будто в картонной коробке. Люди в таких не живут. Это… дико.

– Если ты хочешь спать в моей комнате, тебе надо лишь попросить. – Он приподнимает бровь, и я вспоминаю, что когда Истон говорил так со мной в прошлом, мне казалось, будто внутри меня поднимается солнце.

– Я не хочу спать рядом с тобой, Истон. Ты ведь этого хотел, верно? Поэтому я и уехала в Калифорнию? Давай так будет и дальше, ладно?

– Ты поехала в Калифорнию не из-за этого.

– Да всем плевать…

– Мне не плевать, – перебивает он, – мне не все равно.

Он смотрит так, что хочется остаться здесь навечно.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

Я приподнимаю брови и повторяю то, что он всегда мне говорил:

– Мысли не бесплатны.

Но он не отвечает, а лишь всматривается мне в лицо, будто может по нему их прочитать.

– Неважно, – говорю я и отталкиваюсь от дверного косяка.

Я больше не хочу здесь находиться. Он протягивает руку и касается меня. А я ухожу, но не к себе в комнату, а на улицу.

Меня обнимает летний воздух, и я шагаю по темной дороге без тротуара. В детстве, гуляя, я подстраивала ритм шагов под удары своего сердца. Кажется, мне так и не удалось перерасти эту привычку. Небо здесь как в Калифорнии, но у меня такое ощущение, что эти звезды меня знают. Они наблюдали за мной, пока я не выросла достаточно высокой, чтобы попытаться до них достать. А еще они наблюдали каждый раз, как мое разбитое сердце истекало кровью посреди грязи.

А потом… я оказываюсь перед своим домом. В лунном свете он похож на гробницу: не горит ни одна лампочка, потому что здесь никто не живет. Даже дерево во дворе стоит без листвы, хотя сейчас лето, трава пожелтела и засохла. Здесь нет жизни.

Я могла бы войти. Знаю, что папа оставил ключ под ковриком для мамы, на случай, если она решит вернуться домой.

– Ты чего-то ждешь?

Я даже не удивляюсь, услышав за спиной голос Истона. И на краткое мгновение мне показалось, что я его просто придумала. Словно его голосом на самом деле было мое подсознание.

– Нет.

Он стоит рядом со мной. Держа руки в карманах, он смотрит на дом.

– Ты собираешься с ним увидеться?

С ним. Даже сейчас Истон не хочет называть моего отца по имени.

Я перевожу взгляд на гараж, где он проводил столько времени. В моем отце было столько всего неправильного… но только не его любовь ко мне. Это сложно отделить. Не испытывать чувство вины за то, что желаешь любви человека с серьезными недостатками. Я чувствовала то же самое и по отношению к матери, пока ее очередное отсутствие не затянулось настолько, что мои чувства переросли в ненависть.

И тот факт, что я скучаю по отцу, не значит, что мне хочется с ним увидеться. Эту боль не стереть одним визитом в тюрьму.

– Тебе стоит, – говорит Истон.

Когда мой отец попал в тюрьму второй раз, мне исполнилось тринадцать, и каждый раз, когда я должна была с ним увидеться, я подхватывала простуду. Именно Истон тащил меня на эти встречи, даже если я рыдала всю поездку. Он все время держал меня за руку, и, когда я выходила из комнаты для посетителей, он встречал меня с улыбкой, держа в каждой руке по мороженому и притворяясь, будто все нормально.

– Ты прав, – лгу я. Я не собираюсь ехать к отцу. – Попрошу Тэнни съездить со мной.

Он на секунду кажется обиженным, а потом выражение его лица снова становится непроницаемым.

– Я поеду с тобой, Эл. – Он произносит эти слова так, будто ему все равно, но я знаю, что это ложь.

– Мне это больше не нужно, Истон. – Я отворачиваюсь от него и вхожу в дом, что больше похож на могилу.

Я позволяю умереть тому, что так нужно высказать мне и Истону.

16

Шестнадцать лет

Через несколько недель после моего дня рождения Тэнни заявила, что я провожу слишком много времени у Олбри и недостаточно времени в «Таверне» дяди Рика.

Как и почти все, что она говорила, это было сказано довольно резко, но смягчено ее любовью.

Когда мы были помладше, бо2льшую часть своего времени я проводила в липких кабинках и на грязных полах паба, играя с Тэнни и Уайаттом, сыном дяди Рика. Мать привозила меня туда, и дядя Рик возмущался, что у него тут не детский сад, но всегда разрешал мне остаться. Мы должны были оставаться на виду, но не путаться под ногами.

На барных стульях горбились старики, попивая пиво и закидывая в себя шоты между пинтами. В подозрительных условиях готовилась жирная еда. Сквозь окна из пленки сочился тусклый свет.

Мама Тэнни включала на телевизоре в углу мультфильмы, которые мы едва слышали из-за музыкального автомата, из которого гремели Долли Партон и Хэнк Уильямс-младший. Когда мы подросли, мультфильмы сменились шоу для детей постарше, а потом телевизор и вовсе убрали.

Когда мне исполнилось шестнадцать, моя нога не ступала в бар уже больше дней, чем я могла сосчитать. Но как только мы вошли через тяжелые деревянные двери, все мои детские воспоминания вернулись ко мне, подобно призракам.

– Так-так-так, – протянул дядя Рик, сидящий за барной стойкой. – Кажется, проблема наконец вернулась.

От этих слов я напряглась, хоть и знала, что он ничего такого не имел в виду. Для него они выражали ласку. В том, кем я считалась здесь, всегда было ожидание.

Дочка Анны и Тру. Племянница Минни. Кузина Тэнни. Трумэн. Я никогда не была просто Эллис.

Они гордились девочкой, которую знали, – настоящую меня, а я не могла подобрать слова, чтобы объяснить им: мысль о том, что меня знают именно так, не успокаивала, она душила. Но Тэнни решила, что я не отмечу свой день рождения по-настоящему, пока не отпраздную его в «Таверне».

– Проголодалась, девочка? – спросил дядя.

Я покачала головой:

– Нет, просто сегодня…

– Я знаю, что сегодня, – серьезно ответил он. – Суббота.

Я улыбнулась, зная, что он надо мной подшучивает.

– Нет…

– Ну не воскресенье же.

– Сегодня…

– Сегодня твой день рождения. Важный, – перебивает он. – Ты думала, мы забыли?

Я и вправду так думала, но покачала головой: «Нет».

В том, что меня знали именно так, имелось еще кое-что, что порой оборачивалось хорошей стороной. В тот момент я была счастлива, что пришла в «Таверну» и дядя Рик смог сказать мне, что он помнит о моем дне рождения. «Важном».

К нам в кабинку рядом с Тэнни подсел Уайатт и поставил на стол корзинку с картошкой фри и свечкой, воткнутой в центре. Эта традиция появилась, когда Уайатт в девять лет заявил, что терпеть не может торты.

– С днем рождения! – хором произнесли они.

Я задула свечку, но решила сохранить свое желание при себе.

Через некоторое время свет приглушили, и неоновые вывески окрасили все в радугу искусственных оттенков. Музыка постепенно становилась все громче, у людей, что приходили и уходили, макияж становился все ярче, а взгляды все тяжелее. Мама Тэнни вышла к нам, чтобы рассказать истории обо мне и Тэнни, которые я уже слышала сотню раз. А еще чтобы напомнить мне, как она скучала по моему личику. Уайатт унес стаканы, вытер лужи на грязных полах, протер все мыслимые поверхности, за исключением тех, что были в задней кабинке, где мы с Тэнни смеялись и вспоминали все те глупости, которые вытворяли в этих стенах.

– А помнишь, как байкер собирался ударить по лицу того парня, а ты заорала, что он слишком шумит? – спросила я ее, хохоча.

– Так и было. – Она пожала плечами, но уголок ее рта чуть приподнялся вверх. – Я пыталась сделать домашнее задание.

Я покачала головой:

– Наши жизни ненормальные.

Лицо Тэнни как-то ожесточилось, и мне захотелось взять свои слова назад. Не знаю, когда я потеряла право об этом шутить, но это было так.

– Наши жизни прекрасны, – кузина отпила из бокала, – лучше, чем это гребаное «нормально».

У меня в горле бурлили слова: «Я не это имела в виду. Считаю, все отлично. Я по-прежнему одна из вас. Прости».

Вместо этого я сменила тему разговора и спросила о старой машине, которую купила ее мать, и о том, как она собиралась ее чинить.

– Она не так хороша, как у Олбри, но мне нравится. Я в восторге.

Эти короткие комментарии ранили сильнее всего. Каждый был лопатой, что вонзалась в землю между нами, разрывая каньон. Самосохранение. Я знала, что сестра защищает нас, но все равно это так больно.

Уже был десятый час, когда в «Таверну» вошла моя мать.

Ее волосы были уложены и так залиты лаком, что вообще не двигались. Одежда – в облипку, темная, с низким вырезом. На лице – толстый слой макияжа.

– Я хочу уйти, – сказала я Тэнни и Уайатту.

– Куда? – спросила кузина с явным раздражением. – Нам с Уайаттом надо остаться до закрытия, чтобы убрать здесь.

Я прокашлялась.

– Здесь моя мама.

На лице Тэнни сменилось несколько эмоций – от смущения до любопытства, пока она всматривалась в полумрак, а потом, когда наконец увидела мою мать, я заметила в ее глазах жалость. Даже отсюда было видно, что моя мать в ужасном состоянии.

– Мне пора уходить.

– Мы не можем уйти, – сказала Тэнни, но раздражение в ее голосе исчезло.

– Просто сиди тут и не обращай на нее внимания. – Уайатт закинул руку мне на плечи. В этот самый момент моя мать окликнула кого-то в другом конце зала и поцеловала кого-то в щеку.

– Не обращать на нее внимания? – повторила я.

А это возможно? Я почувствовала момент, когда она меня заметила. Ее смущение смешалось с восторгом, потом она бросилась к кабинке, где я сидела. Она улыбнулась и притянула меня к себе – ее зубы были испачканы помадой цвета фуксии.

– Малышка! Что ты тут делаешь? – Нежность ее объятий стала для меня первым звоночком. Вторым – то, как сливались ее слова.

Она уже пьяна. И теперь, когда мать стояла рядом, я видела, что у нее потекла подводка, а еще чувствовала кислый запах дыхания.

– Где папа? – спросила я, вставая и направляясь с ней к бару. Усадить ее в кабинке было подобно святотатству.

У нее на лице на мгновение отразилась неуверенность, словно я спросила ее о том, кого она не знает.

– Твой папа? Думаю, дома.

Она думает. Я не видела ее три месяца. Мать пропустила мой шестнадцатый день рождения. Не то чтобы та присутствовала на всех остальных, но именно за этот было обидно. Мама даже не спросила, как у меня дела. Просто ласково терла мне руку, пытаясь заказать напиток у дяди Рика. Ее прикосновения были мне неприятны.

– У тебя есть деньги, чтобы заплатить за водку с содовой, Анна? – спросил дядя Рик.

– Не-а, – протянула она, – но я найду способ с тобой расплатиться.

Он закатил глаза и смешал для нее коктейль, пока я пыталась сдержать отвращение. Я отвернулась от матери и двинулась к Тэнни.

– Куда ты? – спросила мама, облокотившись на барную стойку.

– Туда, – я махнула в сторону Уайатта и Тэнни.

Перед ней со стуком опустился стакан.

Она повернулась к дяде Рику, чтобы поблагодарить, и я воспользовалась этим моментом, чтобы сбежать к друзьям.

Я чувствовала ком в горле, когда на автомате доставала свой телефон.

– Что ты делаешь? – Плечи Тэнни напряглись, потому что она уже знала ответ.

Но я все равно ей сказала:

– Пишу Исту.

– Серьезно? – она не скрывала раздражения.

Я промолчала, пытаясь справиться с собственной паникой.

– Эллис, этот день должен быть только нашим.

– Я не зову его сидеть с нами.

Секунду спустя мой телефон завибрировал.

Истон: Уже еду.

Взгляд Тэнни наполнился ядом, когда мама уселась в кабинке вместе с нами. У нее в руках поблескивали два стакана.

– Вот, детка.

Я скрестила руки.

– Что это?

– Шот, – она широко улыбнулась, – у тебя же день рождения!

Я нахмурилась.

– Мой день рождения не сегодня. Он был несколько недель назад. И мне всего шестнадцать.

– Я знаю… – Она не знала. Я видела, как медленно до нее доходит эта информация. – Это же всего один.

Уайатт протянул руку и поднял шот, что стоял передо мной. Опустошил его и подмигнул моей маме, поставив стакан обратно на стол.

Она ответила ему улыбкой пантеры.

– Видишь? Уайатт не боится пить шоты!

Уайатт лишь пожал плечами.

Каждая секунда, что я сидела рядом с ней, казалась мне вечностью, и я не сводила глаз с двери. Ждала.

Когда вошел Истон, я почувствовала, что наконец могу сделать вдох.

Он обвел глазами зал, разыскивая меня.

– Привет. – Истон подошел к нам, подкидывая ключи в руке.

– Истон Олбри, – произнес Уайатт с хитрой улыбкой, – как твой брат?

Прежде чем Истон успел ответить, к нему повернулась моя мать:

– Истон?

Судя по его виду, он раздумывал, не высказать ли моей матери все то, что он о ней думал.

– Какой ты стал высокий! – Она встала и шагнула к нему, словно собиралась помериться с ним ростом.

Он намеренно сделал шаг назад, но она схватила его за бицепс и притянула к себе. На лице Истона отразилось отвращение, но мама даже не заметила.

– Мам, – мой голос прозвучал так, будто я умоляю. Еще одна причина в списке, почему я ее ненавижу.

Она широко распахнула глаза.

– Я помню тебя, еще когда ты с парой торчащих зубов ползал на коленках. А теперь совсем другое дело.

Он нахмурил брови, но я заметила, что у него порозовели уши.

– Лучше уведи его отсюда, – сказала Тэнни. В ее голосе звучало смирение.

– Я только скажу тете Минни, что ухожу, – предупредила я, – и сразу вернусь.

Я вошла на кухню и увидела, как тетя Минни собирает сэндвичи и складывает их в красные пластиковые корзинки.

– Уже уходишь? – спросила она.

– Ага. Я…

– Я видела, что здесь твоя мама! – Тетя вытерла руки о фартук и нежно поцеловала меня в щеку. – Я тебя люблю. С днем рождения! Позвони бабушке.

Мама Тэнни была именно такой, какой я представляла себе настоящую маму. Не совсем Сэндри с ее легкой жизнью, а мамой, которая много работала, но она все равно приходила за ребенком. Из-за этого я еще больше обижалась на свою.

Я кивнула и пошла обратно к кабинке.

Мать стояла непозволительно близко к Истону, ее ладонь лежала у него на груди. Меня настолько шокировало это зрелище, что я замерла на месте, а мать что-то прошептала на ухо Истону. Его щеки вспыхнули, он взял ее за запястье и убрал руку с груди. Она рассмеялась, запрокинув голову назад и выставив шею, да еще и намеренно упала на него.

Истон посмотрел на губы матери, когда она их облизнула.

– Проклятье! – Я, не думая, шагнула вперед и встала между мамой и Истоном. – Мы уходим.

– Уже? – захныкала мама. – Давай сначала выпьем!

Она сказала это Истону, а не мне.

– Тебе уже хватит, – ответила я, – а ему шестнадцать. Как и мне.

Я ждала, что она смутится, но мама лишь провела языком по нижней губе и улыбнулась.

– Он не выглядит на шестнадцать, – она опустила взгляд на его брюки.

Почему я ожидала чего-то другого? Я посмотрела на Уайатта и Тэнни.

– Спасибо за помощь.

Тэнни покачала головой:

– Ты его пригласила.

Истон заслужил то, что получил, потому что я попросила его приехать, а родственники считали, что ему тут не место. И хуже всего было то, что они правы. Я не ощущала необходимости защищать от моей мамы Уайатта.

Но Истон был моим. Единственным, что было только мое.

Оказавшись на улице, я глубоко вздохнула, наполнив легкие прохладным ночным воздухом, и распахнула дверь джипа Истона. Мы сидели молча, из «Таверны» доносилась приглушенная музыка. Под неоновыми огнями, в темноте без звезд. Я всегда любила неоновые огни: яркие цвета окрашивали все вокруг в голубой, желтый, розовый, зеленый. Я пыталась вспомнить, как выглядит без них лицо моей мамы, но не смогла.

Розовый у нее на щеках, когда она запрокидывала голову от смеха. Голубой, когда подносила к губам стакан. Желтый, когда угасало сияние ночи. Зеленый на темных улицах, когда мы шли по ним обратно к дому. Черный у нее под глазами.

Я могла бы нарисовать свою мать огнями из «Таверны», но никак не могла вспомнить ее при свете дня.

– Можешь поплакать, если хочешь, – спустя некоторое время сказал Истон.

Мне не хотелось плакать – мне хотелось кричать.

Я тихо ответила:

– Нет.

– Твоя мама сделала это не специально.

Я повернулась к нему:

– Что именно? Забыла про мой день рождения? Или про то, сколько мне лет? Или ты о том, что она пыталась пообжиматься с тобой?

– Мне плевать на то, что творит твоя мать, Эллис. Она ужасный человек и позорит только себя.

И меня. Она позорит меня! И как бы далеко я ни сбежала, как бы ни старалась от нее дистанцироваться, я всегда буду ее дочерью. И ничто этого никогда не изменит. Такова унизительная правда.

– Я просто… Давай уже поедем!

Истон завел мотор, надавил на педаль газа, а я смотрела, как исчезают огни «Таверны».

И я знала, что иногда… иногда родители пытаются забрать то, что им не принадлежит.

17

Меня разбудил какой-то шорох. Прежде чем открыть глаза, я обдумываю, что стану делать, если у меня дома, пока я отсутствовала, поселился какой-то зверь. Вполне логично, что сейчас здесь кто-то живет. А потом я слышу, как зверь матерится.

– Вот дерьмо, – матрас прогибается под чьим-то весом.

Я с трудом открываю глаза и вижу Тэнни, сидящую у меня в ногах.

Ее распущенные волосы падают ей на плечи подобно львиной гриве, и она смотрит на меня, сморщив нос от отвращения.

– Здесь даже нет электричества, – говорит она вместо приветствия.

Я сажусь и протираю глаза.

При свете дня моя комната выглядит ужасно. Комод покрыт слоем грязи. Пол усыпан каким-то мусором и осколками стекла. На стенах висят пожелтевшие от времени вырезки из книг и журналов с туристическими направлениями, а мои путеводители, уложенные аккуратными рядами, собирают пыль.

Но я предпочла остаться здесь, чем у Олбри рядом с Истоном.

Его спор с Такером. Его взгляд, когда я сказала, что не хочу, чтобы он ехал вместе со мной к моему отцу. Благодаря гневу мне легче оправдать свое пребывание в этом доме.

Тэнни глубоко вздыхает.

– Ты выглядишь ужасно. Здесь хотя бы есть горячая вода?

– Не знаю. Я проснулась секунд тридцать назад.

– И что?

Я провожу ладонью по лицу.

– И то, что я не проверяла воду, Тэн.

Нахмурив брови, она окидывает комнату сердитым взглядом.

– Почему ты здесь, а не у Олбри? – Тэнни выплевывает это имя. Знаю, она хочет, чтобы мне стало стыдно за то, что я остановилась у них. – И давно ты в городе?

– Недавно. – Я не говорю, сколько дней, потому что знаю: она обижена, ведь я ей не позвонила.

– И с кем из Олбри ты поругалась? С мамой или парнем?

Тэнни знает их имена, но эта мелочность помогает ей ощутить собственное превосходство. И я ей не мешаю.

– Как ты узнала, что я здесь? – спрашиваю я.

Она бросает мне мой телефон.

– Ты тут кое-что, кажется, потеряла.

Я беру телефон и на автомате проверяю уведомления.

– Это Истон тебе сказал, – предполагаю я. Она не настолько самодовольна, чтобы с ним не разговаривать.

– Да. – Она встает и вытирает руки о джинсы. – Пойдем! Тут гадко, а тебе нужен душ.

Я не готова вернуться к Олбри. Мысль о том, чтобы войти в их дом после того, как я надулась, словно ребенок, заставляет меня почувствовать себя дурой.

– Куда?

– К бабушке. Я пока живу там, потому что мама работает в городе. Могу одолжить тебе одежду, – Тэнни кривится при виде моей кровати, когда я встаю, но я не обращаю на нее внимания. – Может, стоит еще проверить тебя на вшей.

– Ты живешь у бабушки? – Я смотрю на свои туфли и сую в них ноги. Мне больно от осознания собственной бракованности. Для меня у бабушки никогда не находилось комнаты. Не на долгий срок. Она, может, и беспокоилась о сыне, сидящем в тюрьме, но не о его дочери, оставшейся без отца.

– Ага, вместе со всеми остальными.

Как будто это неудобство!

Я встаю и делаю вдох, загоняя свою обиду туда, где не смогу до нее добраться.

Дорога к бабушке проходит в молчании, и я прямо-таки ощущаю на своей коже грязь прошлой ночи. Жду не дождусь, когда ее смою. Дом выглядит точно так же, как в любой другой день моей жизни: выцветшая голубая краска, сломанные белые ставни. Двор зарос травой, а куст розмарина в цветнике чересчур разросся. На подъездной дорожке несколько старых машин. На пластиковом садовом стуле посреди двора сидит в одних плавках мой кузен Джесс. У него изо рта торчит сигарета, а возле ножки стула стоит пиво. Мне нет нужды подходить ближе – я и так знаю, что оно открыто. Его голова склоняется к телефону, он что-то порывисто печатает. Джесс почти на семь лет старше меня, но никогда не жил нигде, кроме как у бабушки.

Я вхожу из машины и подхожу к нему.

– Привет, Джесс!

Он медленно поднимает глаза и выпускает дым изо рта.

– Ба, вы только посмотрите, Калифорния! И когда ты вернулась?

– Она не вернулась, – говорит Тэнни, направляясь к дому, – просто в гости приехала.

– Наверное, это и к лучшему, – говорит Джесс, наклоняясь за пивом, – выглядишь дерьмово.

Я указываю на банку у него в руке.

– Завтрак?

Он криво улыбается.

– Нельзя допускать обезвоживания. Будешь?

– Не сейчас.

– Дикая ночка с богатенькими детишками? Сумасшедшая игра в бадминтон?

Я приподнимаю бровь.

– Да ты хоть знаешь, что такое бадминтон?

– Эллис! – Голос бабушки настигает меня, и я замечаю ее – она стоит на крыльце. Серебристые волосы перекинуты через плечо, лицо покрыто морщинами от возраста и тяжелой жизни, что ни разу не показывала ей свою благосклонность. На ней светло-розовые брюки и такая же футболка. – А я все спрашивала себя, когда же ты наконец объявишься. Тащи свою задницу в дом и помойся, чтобы я смогла посмотреть на твое милое личико.

Я улыбаюсь. Именно так она говорит со всеми внуками – что-то среднее между раздражением и любовью. От нее это позаимствовала и Тэнни. Я обнимаю бабушку и вдыхаю запахи детской присыпки и лаванды, с которыми связано каждое мое воспоминание о ней.

– Ладно-ладно. – Она похлопывает меня по спине. – Обнимаешь меня после того, как примешь душ.

В доме все так же, как и было. У бабушки пятеро детей. Четверо сыновей и моя тетя Кортни. Их достижения и жизни увековечены в безделушках, что покрывают каждую свободную поверхность. Дубовая мебель цвета меда и яркие, но уже изрядно потрепанные вязаные пледы, накинутые на старые кушетки. Немного пахнет чугуном от плиты и сигаретным дымом. Единственное правило в доме: «Не устраивай бардак на кухне».

Из столовой выходит мой кузен Эрик с сэндвичем в руке.

– Эл-Бэлл? Что случилось? – Он окидывает взглядом мою помятую одежду. – Видимо, все хреново, раз ты здесь.

Он шутит, но меня его слова задевают.

– Надеюсь, ты за собой убрал, – говорит ему бабушка.

Он ей машет.

– Зачем пожаловала?

– Принять душ.

Он кивает, потому что здесь это вполне приемлемое объяснение. Бабушкин дом – перевалочный пункт, убежище. Его дверь всегда открыта. Здесь никто не стучится, никто не спрашивает, можно ли взять что-то из холодильника, все могут чувствовать тут себя как дома.

Кроме меня. Когда я спросила, можно ли мне пожить здесь последний год моей учебы в школе после всего, что случилось, бабушка сказала, что у нее нет для меня комнаты. На самом деле это значило, что она не хотела принимать меня у себя, потому что мне есть к кому пойти, кроме нее. Я всегда могла постучаться к Олбри, уехать в Сан-Диего. Она же вынуждена расставлять приоритеты в отношении свободных кроватей, и я в ее схему не вписывалась.

Я стою здесь и чувствую себя другой. Не совсем одной из них, но и не совсем не такой. Так я чувствую себя везде.

Коридор, ведущий к ванной комнате, весь увешан фотографиями в рамках. На старых бабушка с дедушкой, который умер много лет назад – еще до моего рождения. Фотографии моих дядей из школы и с праздников в тонах сепии перемежаются детскими фото всех тринадцати ее внуков.

В ванной я вижу с дюжину флаконов с шампунем и кондиционером, выстроенных на подоконнике. Там же лежит истрепанное пыльно-розовое полотенце и комплект одежды, которые, вероятно, принесла сюда Тэнни, пока я разговаривала с Эриком. Я быстро моюсь и одеваюсь, а потом выхожу вслед за Тэнни на задний двор, заваленный ржавой и поломанной садовой мебелью.

Тэнни сидит на потертом плетеном кресле, которое всегда было ее местом, а я опускаюсь на лавку рядом с ней.

– Хочешь есть? На кухне что-то есть, – говорит она мне.

Я слышу, как поднимается бабушкин голос, когда она кричит на Джесса, и качаю головой:

– Поем попозже.

Тэнни сует в рот сигарету и подносит зажигалку. Она отказывается курить вейп, говорит, ощущения не те. Я уверена, что это никак не связано с возможностью воровать сигареты у бабушки.

– Ты собираешься съездить к отцу?

Я потираю шею. Кажется, мне придется избегать этого вопроса вечно.

– Ага. Съезжу.

Она затягивается, и конец сигареты загорается вишнево-красным.

– Я то же самое говорю о своем. – Она выдыхает клубы серого дыма. Ее отец не сидит в тюрьме – он работает на Аляске на рыбацкой лодке, как мы слышали. Ее мать осталась с малышом на руках и без семьи.

О них заботится бабушка. Она платит за ошибки своих сыновей. Потому что так поступают в семье.

– А ты вообще с ним разговаривала? – спрашивает она. Что довольно странно, потому что обычно мы не говорим о моем отце.

– Немного. Он просто спросил о школе и Калифорнии. – Я облизываю губы. – И даже не извинился.

– Не извинился? – переспрашивает она. – За что?

Верно. В том, что меня арестовали, виноват не он. Это копы виноваты. Как они могли арестовать ребенка? Зачем рылись в вещах папы? Если бы они просто оставили его в покое…

Мой поступок не был ни добрым, ни глупым, ни опрометчивым, он был ожидаемым, потому что так делает семья.

Ты платишь за ошибки, в которых не виноват.

Я качаю головой, глядя на землю, усыпанную окурками.

– Я просто не хочу ехать.

– Через сколько времени тебе придется вернуться к Олбри?

Я должна быть там сейчас – помогать Сэндри вычеркивать пункты из ее списка.

– Возможно, я вообще не вернусь.

Тэнни смотрит на меня с раздражением.

– Еще как вернешься.

Она произносит это отчасти так, будто это ожидаемо, и отчасти с досадой. Мне это не нравится. Ожидание, что я просто выберу Олбри, пусть они и отослали меня прочь.

Мы проводим остаток дня, наблюдая, как мои кузены слишком много пьют и курят, в то же время жалуясь, что никто не хочет платить им достойную зарплату. Они жалуются на богачей и правительство, на колледж и тех, кто учится в колледже. Обсуждают схемы, как по-быстрому срубить бабла, и мечтают о том, на что его потратят. Они пьют, подшучивают друг над другом, вспоминают всякие постыдные истории, а моя бабушка указывает на все то, чем мы похожи на наших родителей.

Я думаю об отце и том, как бы он здесь выглядел. Он смеялся бы чуть громче, чем следовало, с банкой пива в одной руке и сигаретой в другой. Я вижу его во всех лицах вокруг меня. Думаю о тете Кортни и отмечаю про себя тот факт, что ни бабушка, ни все остальные о ней не спросили. А еще понимаю, что она сюда теперь не вписывается.

Я спрашиваю себя, будет ли так и со мной. Да вписывалась ли я вообще сюда когда-нибудь?

Когда после полудня у меня вибрирует телефон и все уже устали от выпивки, я его проверяю. Сообщение от Диксона короткое.

Диксон: Ужин?

Эллис: Я у бабушки. Заберешь меня?

Диксон: Жди меня у ворот.

Сую телефон в карман, и Тэнни качает головой, глядя на меня, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать. Снова разочарование.

Чего я точно не ожидаю, так это того, что Диксон появится на полицейской машине. Не ожидаю, что все мои кузены посмотрят на меня так, словно я их предала. И безропотного принятия моей бабушки.

– Иди, – говорит мне Тэнни, – ты же все равно собиралась.

– Тэн.

Но… но мне нечего добавить. Она права.

Кузина сардонически улыбается.

– Увидимся в следующий раз, когда у тебя что-нибудь случится.

И это справедливо.

18

Шестнадцать лет

Телефон Истона, лежавший рядом со мной на тумбочке, завибрировал. Его рука была перекинута через мою талию, как это обычно бывало, когда в субботу срабатывал его будильник для утреннего заплыва. Я толкнула его, пытаясь удержать сон, что уже меня покидал.

Его локоть вжался в матрас рядом с моей головой, когда он приподнялся и протянул надо мной руку, чтобы взять телефон. Я почувствовала прикосновение его груди к своей щеке и попыталась скрыть, как по привычке прижалась к нему.

Он должен был нажать на кнопку и снова лечь спать. Но он смотрел на телефон слишком долго, и я поняла: что-то не так.

– Черт, – он сел. – Черт, черт, черт!

Мгновение спустя он выскочил из кровати, схватив плавки. Он пошел в ванную, не потрудившись полностью закрыть дверь.

Истон вышел, рукой приглаживая волосы, и выглянул в окно.

– Тебе нужно встать и уйти к себе комнату.

– Что? – спросила я. Он никогда не просил меня уйти в мою комнату.

– Здесь Сара.

Я села.

– Здесь? В доме?

– Она ждет на крыльце, когда я ее впущу.

Я опустила голову обратно на подушку.

– И что?

Он обернулся и пристально посмотрел на меня.

– Эллис, ты не можешь лежать у меня в постели, когда сюда поднимется Сара.

Мне очень хотелось поспорить. Все знали, как близки мы с Истоном. Но то, как сейчас он на меня смотрел… Его взгляд какой-то другой, и дело вовсе не во мне.

Должна ли я была его остановить? Или сказать, чтобы не ходил к ней? Моя кожа вспыхнула от смятения, но я улыбнулась и села.

– Ладно. А ты сваришь кофе, перед тем как уйдешь?

Он раздраженно выдохнул и зашагал к двери. Я пошла к себе в комнату и смотрела из окна, как они, держась за руки, дошли до пирса, а потом он поцеловал ее в щеку, прежде чем они нырнули в ледяную воду. Я пыталась не возненавидеть Сару за то, что она с ним плавала. Истон сотню раз просил меня плавать с ним по утрам, и я каждый раз отказывалась.

Может, именно этого и хотел Истон – девушку, которая с ним плавала бы.

Спустя некоторое время дверь в мою комнату приоткрылась, и вошел Такер.

– Ты здесь?

Я кивнула и снова сосредоточилась на том, что происходило на улице.

Такер проследил за моим взглядом и встал рядом со мной.

– А я все гадал, почему никто не сварил кофе.

Его слова обеспокоили меня больше, чем должны были. Глупо, но Истон забыл о моей единственной просьбе. Такер глубоко вздохнул, когда Сара что-то сказала и Истон заулыбался. Она легонько стукнула его по плечу, и они вместе пошли к дому… словно пара.

– Она милая.

У меня вырвался тихий стон.

Я думала, Такер рассмеется или подшутит надо мной, но он замер.

– Не делай этого.

– Не делать чего?

– Вот этого. Того, что ты не можешь позволить ему быть счастливым. Разреши ему! Ты знаешь, это надолго не затянется. Пусть он развлечется.

А если затянется? И это не просто развлечение, и он теперь будет забывать про мой кофе? Забывать про меня?

– Эллис, ты всегда так делаешь. Каждый раз, когда ты думаешь, что Ист может обратить внимание на кого-то, кроме тебя, ты тянешь его к себе. Не делай этого снова. – Такер вышел из моей комнаты.

Я ждала Истона, но чувствовала запах бекона, который жарила Сэндри, и слышала смех Сары. Я легла и прикрыла ладонью глаза, чувствуя, как на меня наваливается неприятие всего происходящего. Если я была бы нужна Истону, он меня нашел бы. Если бы Сэндри беспокоилась, не голодна ли я, она меня позвала бы. Если. Если. Если.

Но меня одолел голод, и я побрела на кухню. Сэндри поставила тарелку с печеньем для Сары, которая сидела у кухонного островка. Такер и Диксон смеялись, а Истон с ними спорил.

– Не слушай их, Сара, они те еще врунишки, – сказала Сэндри, подмигнув ей.

Я сделала глубокий вдох.

– Привет, Эл! – поздоровалась со мной Сэндри. – А я гадала, когда же ты проснешься.

– Я не почувствовала запаха кофе, – проворчала я, занимая место между Диксоном и Такером.

– Привет, – Сара улыбнулась мне широкой дружелюбной улыбкой, и я почти почувствовала себя виноватой за то, что не ответила ей тем же. Почти. Сэндри поставила передо мной чашку, и я начала класть в нее сахар.

– Будет очень сладко. – У Сары округлились глаза.

Я взглянула на нее и добавила еще ложку сахара.

– Сара пьет черный кофе без всего. – Истон положил ладонь на спинку ее стула, откинувшись на своем.

Я добавила еще одну полную ложку, чтобы досадить им обоим.

Они пошли наверх к нему в комнату, и из-за закрытой двери зазвучала приглушенная музыка. Меня затошнило.

Мне хотелось уйти к себе домой или куда угодно, но по какой-то отвратительной причине я не могла себя заставить.

Диксон потянул меня за хвост, когда мы остались на кухне одни.

– Если бы у тебя была одна суперспособность, то какая? – спросил он.

– Способность летать, – ответила я.

Он издал странный звук.

– Я выбрал бы бессмертие. Все должны так отвечать.

– Если бы я умела летать, то смогла отправиться путешествовать куда угодно.

– Будь ты бессмертна, смогла бы увидеть все места, куда хочешь поехать.

Мы замолчали, вслушиваясь в звуки вокруг нас.

– А Сара милая, – сказал он. Просто так.

– Ага.

А потом добавил:

– Я не доверяю милым людям.

Надеюсь, он не видел моей улыбки.

К ужину Сара с Истоном спустились, держась за руки. На их лицах отчетливо читался секрет о том, что случилось в спальне.

Я никогда больше не войду к нему в комнату.

– Ты что, не останешься на ужин? – спросила Сэндри Сару, явно расстроенная.

Я ушла в гостиную и уселась со своей тарелкой на пол. У меня не было никакого желания смотреть на их прощание. Такер с Диксоном уже пялились в телевизор – Такеру не терпелось посмотреть какой-то сериал разом с начала до конца.

Он закинул ноги на журнальный столик, а Диксон сидел с тарелкой еды на коленях.

За Истоном закрылась дверь.

– Включай уже, – сказала я Такеру.

– Ну дай ему хотя бы попрощаться, – ответил он.

– Жаль, что Сара не смогла остаться, она милая, – сказала Сэндри, садясь рядом с Диксоном.

Такер посмотрел на меня, а потом произнес:

– Она мне нравится.

Я не успела ответить – вернулся Истон. И это к лучшему. Не думаю, что мне удалось бы выдавить из себя ложь. Такер включил сериал, и уже через десять минут Истон заснул. Между эпизодами Сэндри спросила, не принести ли мне воды, раз уж она все равно встала. Я повертела головой.

– Ты что, лишилась языка?

– Нет. – Это было не то, чего я лишилась.

Я привстала и села рядом с Истоном, подвернув под себя ноги и прислонившись к нему. Его дыхание было размеренным, а у меня в голове все крутились слова Такера. Истон был без футболки, и его шорты для купания были приспущены на бедра. Мой взгляд привлекла загорелая кожа его торса. Мы уже смотрели третий эпизод корейского сериала про зомби, когда я почувствовала, что он зашевелился.

Истон сел и поднял руки, потом выдохнул и опустил. Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как его глаза скользнули по моему телу.

По выражению лица Истона было понятно, что он готовился к тяжелому разговору. Я видела в его взгляде отчасти осторожность, отчасти незаслуженную уверенность. Я знала, что меня ждет. Он не хотел, чтобы я была рядом, когда сюда снова придет Сара. Я видела, как слова уже формируются у него на губах.

Я его опередила.

– Я забыла, что мне надо сбегать в магазин.

– Но мы же как раз на середине, Эл, – простонал Такер.

– Расскажешь мне, что случилось, когда я вернусь.

Истон моргнул, потом еще раз.

– Я с тобой.

– Не надо, – сказала я, встала и пошла в ванную. Когда за мной закрылась дверь, я прислонилась к ней и сделала несколько глубоких вдохов. Все было отлично. Я ничего не испортила. Все и дальше будет отлично, если только мне удастся сбежать.

Я открыла дверь, за ней стоял Истон. Вместо плавок он надел футболку и шорты.

– Мама дала мне список, – он поднял лист бумаги в качестве доказательства.

Я стиснула зубы, прежде чем ответить ему широкой улыбкой. Я не собиралась идти в магазин, хотела только…

– Пошли! – Мне не удастся от него сбежать. Я сама загнала себя в ловушку.

Воздух еще радовал весенней прохладой, которую пока не полностью прогнало солнце, и от открывшегося вида у меня на мгновение перехватило дыхание: синее и черное, зеленое и золотое – закат над озером.

Когда мы сели в машину, Истон подключил к магнитоле телефон.

Я знала, что пойму, какое у него настроение, по музыке, которую он включит. Заиграла медленная грустная песня, и я приготовилась к тому, что будет дальше. Он сосредоточился на дороге, предплечье то и дело напрягалось, двигая руль, челюсти стиснуты, а губы…

Он целовал Сару нежно или порывисто?

Чувство вины росло у меня внутри подобно траве. Это не мое дело, как он целовал Сару. Молчание заполнило пустоты между нотами музыки.

Мы бродили между рядами магазина, собирая продукты и укладывая их в красную корзину, что он держал в руках. Коричневый сахар, сливки с молоком, любимый хлеб Диксона.

– Что тебе было нужно?

Я не ответила.

Он не заговаривал о том, о чем хотел, пока мы не дошли до отдела с конфетами.

– Мы об этом не поговорим? – спросил он.

Я посмотрела на него, но его взгляд был прикован к плитке, этикетка которой гласила, что это «настоящий шоколад».

– О чем?

– Эллис. – Он по-прежнему на меня не смотрел.

Боль в груди стала еще сильнее.

– Ладно, прости! Я слушаю.

– Слушаю, – повторил он, словно пытаясь понять значение этого слова. Будто пробуя его звучание.

– На самом деле мне не хочется разговаривать, – сказала я.

Он качнул головой:

– Знаю, ты на меня злишься.

– Что? – Я не могла скрыть смущения в голосе.

– Ты весь день дуешься. Почти не говорила с Сарой, пока она была у нас.

Я пыталась подавить досаду.

– А что ты хотел, чтобы я сказала? Эй, подвиньтесь-ка, ребята, чтобы я могла посидеть рядом с вами, пока вы тут обжимаетесь?

– Нет, но ты могла быть с ней дружелюбной, как все остальные. Ты, наверное, ревнуешь…

– Ревную? – перебила я. – Ты думаешь, я ревную? – Я ревновала. Он даже не стал отрицать, что они весь день целовались.

Его гнев обрушился на меня тяжелыми волнами.

– Если не ревнуешь, то поговори со мной. Скажи, что думаешь.

– Да ничего особенного, Истон, – солгала я.

Потому что думала, что ему было нужно именно это.

Потому что думала, что это сделает его счастливым.

Потому что думала, что умру, если скажу ему правду.

– Тебе нравится Сара? – спросил он.

– А тебе? – спросила я в ответ. – Когда она рядом, я не знаю… не знаю, что мне делать. Мне странно находиться там.

– Ты не должна чувствовать себя странно у себя дома.

– Но это так, верно? И в этом все дело.

Он наконец посмотрел на меня. Но лучше бы он этого не делал. В его взгляде читались разом раздражение, досада и смущение. И если бы только это, то было бы нормально. Но где-то там, за ними, я видела боль.

– Чего ты от меня хочешь, Эллис? Чтобы я никогда ни с кем не встречался, потому что у меня есть ты?

– Нет! – Я сглотнула. Мы стояли среди ярко раскрашенных коробок и веселых картинок на сладостях. – Я просто хочу, чтобы не было ощущения, будто ты что-то забираешь у меня и отдаешь ей.

Истон покачал головой:

– Если ты не видишь, что твое место не идет ни в какое сравнение с тем, что есть у нее, то я не знаю, как это изменить. Это не то же самое, Эллис.

И в этом заключалась проблема. Я уже знала, что мы разные. Но не настолько, чтобы я была незаменима, потому что я оставалась той девочкой, что стояла у островка с конфетами и думала о краже.

19

Из окна моей спальни было видно, как доставщики выкатывают из белых грузовиков круглые столы. Они двигались, словно часы, отсчитывающие секунды до вечеринки.

Как же сильно все это отличалось от того, что я видела накануне у своей бабушки.

Четыре дня. Осталось всего четыре дня, а я по-прежнему не могу вспомнить, куда положила колье Сэндри. Я потираю виски и пытаюсь вспомнить последнее место, где его видела до моего переезда в Сан-Диего. Но память – такая скользкая штука.

Вместо поисков я иду на кухню. Смотрю через открытые двери на задний двор и пытаюсь избавиться от чувства, что скребется внутри. Все ощущается так остро: солнце, ярко-голубое небо, белые облака танцуют по нему. Здесь так красиво, и по какой-то причине от этого больно. Зеленая трава, красивые люди на ней, тихая музыка, плывущая по воздуху и дополняющая убаюкивающие звуки волн.

Я беру стакан и иду к холодильнику, чтобы наполнить его. У меня вырывается тяжелый вздох. Обернувшись, я вижу Истона, стоящего у кухонного островка и смотрящего на меня.

– Что? – обвинительно бросаю я, но он даже не вздрагивает, будто ожидал этого.

Он лишь пожимает плечами в ответ.

– Что? – повторяю я, но теперь это просто вопрос.

– Я не пытаюсь с тобой поругаться, Эллис.

Наш разговор прерывает громкий резкий звук из динамиков, установленных за открытыми дверями, и мы оглядываемся на Диксона, который поднимает руку с проводами.

– Простите!

Я осушаю стакан тремя долгими глотками и с громким стуком опускаю его на стойку.

– Тогда не ругайся. В любом случае будет проще, если мы не станем разговаривать.

– Конечно, Эллис, – его голос звучит устало, – как пожелаешь.

Я выхожу через заднюю дверь, и в этот же момент из динамиков начинает звучать Принс. Раздаются первые аккорды песни, и все, кажется, одновременно понимают, что случилось.

Поцелуй.

– Оххххххх… – Такер встает из-за стола, за которым складывал салфетки. Его бедра будто движутся без его позволения, он улыбается мне дьявольской улыбкой и манит пальцем. Я его игнорирую, но не двигаюсь с места. Если я попытаюсь, он пойдет за мной.

Такер поет мне первые строки, но я продолжаю хмуриться.

– «Тебе необязательно быть красавицей, чтобы меня заводить». – Его голос звучит высоко, и он делает такое лицо, какое, я думаю, он считает сексуальным.

Он двигает головой из стороны в сторону в ритм мелодии и в танце приближается ко мне.

– «Мне нужно лишь твое тело, детка…»

Такер кладет ладонь мне на бедра и заставляет раскачиваться вместе с ним. И так как Принс еще более заразен, чем простуда, я начинаю танцевать. Диксон включает звук на максимум и движется к нам. Он подхватывает стеклянную вазу и притворяется, будто это микрофон. Сэндри покачивается, собирая цветочные украшения. Бен берет ее за руку и притягивает к себе. Теперь мы все танцуем.

Я все еще хмурюсь, но танцую. Делаю вид, будто меня это не задевает, будто я не веселюсь.

Пока не начинается припев и я не присоединяюсь ко всем остальным, рассылая под музыку воздушные поцелуи. И теперь я улыбаюсь. Невозможно танцевать под Принса, если главным движением в танце не становится покачивание бедрами. Думаю, в этом весь смысл его музыки. Я помню сотни дней, когда Принс был саундтреком к нашей жизни.

Бен крадет поцелуи у Сэндри. Диксон поет максимально высоко, пытаясь крутиться. Такер играет на воображаемой гитаре. Истон пытается сесть на шпагат.

Я смотрю на Истона. Он от меня на расстоянии вытянутой руки. Сэндри гладит его по щеке, и я отвожу взгляд.

Музыка меняется на еще одну песню Принса, но чары уже разрушены. Все возвращаются к своим делам, и я вижу широкую спину Истона, идущего к Диксону.

Такер закидывает руку мне на плечи, и я сажусь рядом с ним за круглый стол перед огромной охапкой белого льна. Он складывает салфетки, превращая плоские квадраты в ослепительных белых лебедей.

Я беру свой квадрат и складываю.

– Это не лебедь, – говорит мне Такер.

– Почти лебедь, – отвечаю я, глядя на творение своих рук. Это не почти лебедь – это почти сгусток.

– Это утка, и ты об этом знаешь, – он хмурится. – Зачем ты корчишь такую мину? – Руки Такера ловко скользят по ткани.

– Я не корчу мину.

– Ты ночевала у бабушки? – спрашивает он.

– Нет. За мной приехал Диксон и отвез поужинать. Я спала здесь. А что?

Он задумчиво хмыкает, а потом добавляет к стае готовых лебедей еще одного.

– После бабушки ты всегда угрюмая.

– Неправда! – Может, и правда, но я не хочу, чтобы он об этом говорил. Не хочу, чтобы вообще кто-то об этом говорил.

– Тэнни тоже там была?

Я издаю звук, означающий «да», и смотрю, как Диксон двигает динамик к танцполу.

– А бабушка? – продолжает Такер.

Он пытается что-то разузнать, и это действует мне на нервы.

– Была ли моя бабушка у себя дома? – повторяю я так, чтобы он услышал, насколько дико это звучит. – О чем ты пытаешься спросить?

Такер смотрит на меня, потом – на салфетку.

– Вы говорили о твоем отце?

Я так сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, что чувствую вкус крови.

– Да.

Он продолжает:

– Ты собираешься поехать…

Но Истон не дает ему закончить предложение:

– Оставь ее в покое, Так.

Он берет плитки из кучи рядом со столом, за которым мы сидим. Составленные вместе, они превратятся в танцпол. Сэндри умоляла Бена оставить его навсегда. Но Бен не согласился – что-то там насчет стоимости перепродажи и инвестиционной недвижимости.

Мне не нравится, что Истон пытается поругаться с Такером вместо меня. Он мне не нужен. Я завязываю салфетку в узел вместо того, чтобы сложить из нее утку.

– Я к ней не пристаю, – пытается объяснить Такер, – она…

– Просто отстань, – говорит Истон, перенося плитки. Будто в том, что он меня защищает, нет ничего особенного. – Если она захочет увидеться с отцом, то увидится!

– Если уж мы заговорили, от кого, по твоему мнению, я должен отстать, чем ты собираешься заняться, когда закончится лето?

Я смущенно смотрю на Такера и Истона.

Истон бросает на Такера разгневанный взгляд.

– Заткнись, – его голос звучит напряженно, – и оставь Эллис в покое.

Я проглатываю слова, что наполняют мой рот, и открываю его лишь тогда, когда уверена, что мой голос прозвучит спокойно.

– Мне не нужно, чтобы ты меня защищал. У меня есть голос.

– Я… – Истон прекращает делать то, что делал, у него на лице отражается удивление. – Я не… я просто…

Правда в том, что Истон знает: я не хочу разговаривать с папой. Конечно, он знает. Он ведь там тоже был. Истон злится так же, как и я. Но отец по-прежнему остается мне отцом, и гнев, что приходит вместе с разговором о нем, принадлежит мне.

Я намеренно произношу с досадой, будто расставляя точки над «i».

– Просто не надо. Мы не друзья. Мы не разговариваем. Просто прекрати.

Истон открывает рот и тут же его захлопывает. Потом снова открывает и…

– Эллис, – кричит мне Бен. У него в руках высокий деревянный столб. – Не поможешь?

Только тогда я замечаю взгляды, обращенные на нас. Друзья Олбри, пришедшие помочь, сразу возвращаются к работе, а Такер лишь качает головой и крутит очередную салфетку.

Как глупо.

– Подержишь прямо? – Бен протягивает мне темный деревянный столб.

Он заталкивает его в отверстие, пока я помогаю держать вертикально, и отступает на шаг назад, чтобы взглянуть на свою работу.

– Отлично, – говорит он мне, стряхивает пыль с ладоней и кивает в сторону следующего столба.

Я поднимаю его и, когда Бен прокашливается, понимаю, что услышу нечто большее, чем просто «отлично».

– Ты весьма сурова с Истом.

Не знаю, что ему ответить. Я не могу рассказать ему о том, что накопилось у меня на сердце и ожесточило его, подняв такие высокие стены, что мне, наверное, через них уже ничего не увидеть. Но, как обычно и бывает с отцом Истона, он не тратит время, притворяясь, будто не знает, о чем я думаю.

– Он тебя сильно обидел, знаю, – говорит Бен и погружает столб в отверстие. – Но ведь и ты его сильно обидела.

«Он обидел меня сильнее», – хочется мне сказать, но даже я слышу, насколько капризно это звучит.

– Много чего случилось.

– Ага! – Бен поднимает очередной столб. – Я знаю, что произошло с копами. Я же юрист твоего отца. – Он подмигивает мне, пытаясь придать разговору легкость. – И я знаю, что ты не хотела ехать в Сан-Диего. Но никто так не хотел, чтобы ты не уезжала, как Истон.

Мы переходим к следующему столбу рядом с подпорной стенкой, и мне хочется назвать Бена лжецом, но я не могу подобрать слова. Истон хотел, чтобы я уехала.

– Истон воспринял твой отъезд очень тяжело. Я не говорю, что он прав или что ты не несчастна. Но, мне кажется, тебе следует помнить, что больно было не только тебе.

– Я знаю.

– Конечно, Эл, ты об этом знаешь. Но, мне кажется, ты видишь только свою боль.

Я закрываю глаза, когда мы ставим в яму последний столб. И именно тогда я слышу:

– Привет, Ист!

Мне знаком этот голос. Я оглядываюсь и вижу ее: блестящие волосы, широкая улыбка – Сара.

20

Шестнадцать лет

– Ну, долго ты там еще? – простонал Такер из-за двери ванной комнаты и затопал ногами, словно дитя, которому велели идти к себе в комнату.

Я покрыла веко блестящими тенями и отступила назад, всматриваясь в свой макияж.

– Я почти закончила.

Он стукнулся лбом о стену.

– Ты уже говорила это двадцать минут назад.

Не обращая на него внимания, я в сотый раз поправила помаду. Темный цвет кровоточил в уголках.

– Нам пора. Хэллоуин – это угощения, – с глупой ухмылкой заявил Такер. – Дети получают конфеты, а мы… – Его лицо будто намекало на что-то. Я вытолкала его из ванной.

– Ты думаешь, что сегодня вечером найдешь угощение?

Такер вздохнул и выпрямился, выставив вперед широкую грудь, прикрытую римской тогой.

– Моя дорогая Эллис, угощение – это я.

Рядом с Такером высунул голову Диксон и нахмурился при виде моего макияжа.

– Это что, гусеницы?

– Ресницы, – сказала я, прикладывая их к глазам.

Диксон наклонил голову набок.

– А что не так с теми, что у тебя уже есть?

– Дикси, – крикнула снизу Сэндри, – отстаньте от нее. Мы пошли. Не забудьте поставить на крыльцо вазу для детишек.

– А где, черт побери, Истон? – крикнул Бен.

– Он поехал за Сарой, – донесся голос Диксона из его комнаты.

Темное чувство заклубилось у меня в груди, и я заметила, как на меня посмотрел Такер.

Еще три взмаха тушью, и я объявила, что мой макияж готов, поставив тюбик с несколько более громким стуком, чем собиралась. Такер бросил на меня многозначительный взгляд.

– Что? – с вызовом спросила я.

Он лишь пожал плечами:

– Я просто жду, когда ты перестанешь упрямиться и наконец расскажешь, что заставляет тебя ломать вещи.

– Я не упрямлюсь! – Оттолкнув его с дороги, я дошла до своей комнаты, достала из шкафа черные туфли на высоких каблуках и надела их. Такер несколько секунд смотрел, как я покачиваюсь, а потом подошел ко мне. Я потянулась к нему, чтобы ухватиться за его руку, и топнула, когда каблук зацепился за ковер.

Такер демонстративно поднял брови вверх.

– Ваши жертвы не согласны с вашими заявлениями о ненасилии.

Я застонала.

– Почему он поехал с Сарой, а не с нами?

– Сара – его девушка.

– Всего месяца три. Это наш праздник.

– Эл, – он произнес мое имя так, словно хотел, чтобы я поняла то, что оставалось для меня недоступно. От приданной ему нежности это слово казалось оплеухой.

– Я не ревную. Мне нравится Сара! – Это правда. Почти. Сара умная и добрая. Она не высокомерная, хотя ее отец – мэр, а мать, по слухам, заработала немало денег на ранних инвестициях в «Эппл». Каждый Хэллоуин они устраивали гигантский сбор пожертвований, чтобы поддержать благотворительный продовольственный фонд. И Сара говорила со всеми людьми с одинаковым уважением. Она читала книги, прижав к себе одну ногу, и убирала волосы за ухо. А еще играла в софтбол и бесплатно тренировала детскую команду. Сэндри ее обожала. В этом и заключалась главная проблема с Сарой – у нее не было недостатков. Я искала их последние четыре года.

– Я не ревную, – повторила я, – она моя подруга.

Когда она несколько месяцев назад спросила меня об Истоне, я сказала, что ничего не имею против того, чтобы они с Истоном пошли на свидание. А ему сообщила, что считаю Сару милой и симпатичной, когда он спросил мое мнение.

Я… совершенно недооценила, насколько не хочу видеть Истона с кем-то другим.

– Да ты только послушай себя!

Я пихнула его.

– Не могу, потому что ты не затыкаешься.

Он протянул мне руку с нежностью на лице.

– Хочешь быть моей парой?

– Зачем? Чтобы ты смог бросить меня, чтобы пообжиматься с Келли Фэрроу?

Такер схватился за грудь, словно я его ранила.

– Я уже с ней целовался, но вот если рядом окажется Джордан Митчел…

– Ты уничтожаешь все милое.

– Это мой величайший дар и ноша. Только представь, как я устал.

Я взяла его под руку и улыбнулась, потому что почти сравнялась с ним ростом.

– Твои ноги в них выглядят потрясающе.

Диксон, стоявший на пороге комнаты, прокашлялся.

– Тебе нужно платье подлиннее. К тебе все будут приставать.

– А тебе нужен намордник, – ответила я.

– Ой! – Такер потянулся к кровати и схватил мою шляпу. – Не забудь, маленькая ведьма. Без этой шляпы ты просто горячая штучка.

– Хорошей вечеринки, – пожелал нам Диксон, открыв дверь. На переднем крыльце толпились диснеевские принцессы, супергерои и зомби. Диксон был в костюме доктора, и его сразу окружили дети.

– По одному! Я собираюсь…

Я не услышала конец предложения, потому что его заглушили крики и вопли, в то время как мы с Такером сели в машину.

Все дети нашего городка ходили по домам, все важные персоны собрались на мероприятии по сбору пожертвований, а моложежь отправилась на северную сторону озера.

В бухту можно попасть, только спустившись вдоль пляжа к более уединенному месту. Там уже горел яркий костер. От высоких каменных стен отражался свет, создавая ощущение собственного маленького королевства. Сексуальные медсестры и картинные политики смешались с вампирами и феями с огромными крыльями.

В стороне стоял серебристый бочонок, а рядом – огромная стопка одноразовых красных стаканов. Я сразу же сбросила туфли, позволив песку сочиться между пальцами ног.

– Эти туфли никуда не годятся, – подмигнул мне Такер.

Группа парней, ровесников Такера, позвала нас к бочонку, протягивая красные стаканы. Я отпила глоток теплого пива, стараясь не морщиться. Но кто-то засмеялся, и, подняв голову, я увидела улыбающегося Аарона Нэма. Я видела его в школе, но никогда с ним не говорила.

– Вот, – он протянул мне сидр, – это получше на вкус.

Я отпила глоток – газированный, с грушевым вкусом. Мне понравилось. Аарон кивнул на место рядом с собой, и я уселась на длинное бревно у костра.

– Босиком? – спросил Аарон.

– Я забыла про песок, поэтому сняла туфли.

– Ну теперь ты можешь поболтать ногами в воде!

Когда он улыбнулся, мне показалось, что это не просто улыбка. Она была открытой и не имела никакого отношения ни к Такеру, ни к остальным Олбри.

Аарон расспрашивал меня о школе, о моем костюме, об аниме, которым я недавно увлеклась. Так непривычно, что он спрашивает обо мне. Приятно быть человеком, которого кто-то не знает.

Я увидела Истона с Сарой, как только они приехали. Светлые волосы ниспадали ей на спину крупными локонами. На Саре было белое платье с крыльями.

И Истон – красные рога, черный облегающий костюм и улыбка, которая казалась даже слишком уместной.

– Парные костюмы, – сказал Такер, усаживаясь рядом со мной со стаканом в руке, – это настолько отвратительно, что почти мило.

Чертовски восхитительно!

– Да без разницы.

Они подошли к друзьям Сары. Рука Истона лежала у нее на талии. Маленький жест, который девушки всегда считают таким романтичным. Он улыбался ей, пока она что-то говорила.

А у меня ныло сердце.

– Эллис, – Аарон улыбнулся мне, показывая ямочки на щеках, – вы с Истоном поссорились?

Я открыла рот, чтобы сказать ему, что мы не ссорились, но вместо этого улыбнулась.

– Кажется, он занят.

Аарон отвел взгляд от группы.

– А я всегда думал, что вы двое вместе.

– Что? – рассмеялась я.

– Тэнни говорила, что вы близки.

Мое лицо скривилось от удивления.

– Ты дружишь с Тэн?

Он кивнул.

– Мы с Уайаттом были в одной команде в Младшей лиге.

Я всегда думала, что Аарон – как Олбри: средний класс с оплаченными вовремя чеками, двое родителей, что разговаривали, например, о том, куда поехать в отпуск или в какой ресторан сходить на ужин.

Аарон задавал вопрос за вопросом: что я думаю о том-то, почему я так думаю, могло ли быть иначе. Мы разговаривали о нутелле в качестве десерта или еды на завтрак, когда появилась Тэнни, и Такер ушел искать себе угощение.

Аарон подливал мне сидр, пока тот не закончился. Он сидел достаточно близко, чтобы я могла ногой чувствовать жар его тела.

По привычке или, может, из-за чего-то еще, я глазами нашла Истона. Его взгляд был прикован ко мне, он хмурился.

Аарон наклонился ко мне, чтобы что-то прошептать, и я рассмеялась, хоть он не сказал ничего смешного. А может, и сказал, просто я его не слушала. Я улыбнулась шире, чем следовало, и снова посмотрела на Истона, молясь, чтобы он чувствовал себя настолько наказанным, насколько мне этого хотелось.

– Истон с нас глаз не сводит, – сказал мне Аарон, будто я сама этого не видела. – Кажется, он злится. Он же не подойдет сюда, чтобы меня ударить?

– Нет!

Наверное, нет. Я никогда не могла сказать, что способно вывести Истона из себя.

Я попросила Аарона принести нам еще выпить. Он вернулся с дешевым пивом и маленькой бутылкой «Егермейстера».

– Он на вкус как лакрица, – сказал Аарон.

Он был похож по вкусу на лекарство, но я залпом выпила шот, запив его отвратительным пивом, и почувствовала, как зажатость внутри меня немного ослабла.

Пока я наливала себе второй шот, у меня над плечом возник Такер и отобрал бутылку.

– Совершенно точно нет.

Я взглянула на него, прищурившись. Он держал в руке антикварную фляжку своего отца, вот же лицемер.

– То есть тебе можно пить, а мне нельзя?

– Тебе еще как можно пить, но не стоит делать это с парнем, которого ты едва знаешь! – Он взглянул на Аарона. – Без обид!

Аарон пожал плечами:

– Если уж на то пошло, тут ее кузина, и я гораздо больше боюсь Тэн, чем мог бы бояться тебя, – он улыбнулся. – Без обид.

Тэнни улыбнулась, сузив глаза.

– Я навожу ужас, – она подмигнула Такеру.

Тот окинул Аарона долгим взглядом, моргнул, а потом повернулся ко мне:

– Если хочешь напиться, делай это с другом.

– Так я с другом, – возразила я. Мне почему-то стало немного сложно подбирать слова.

– Расслабься, Олбри, – сказала Тэнни Такеру с явным презрением в голосе. – Думаю, дальше я справлюсь сама.

Я не пошла с Такером, но и пить больше не стала. Мы с Тэнни пошли танцевать с ребятами, чьих имен я не вспомню. Девушки, парни. Я закрыла глаза и притворилась, будто невдалеке не стоит Истон, обняв Сару и прижавшись губами к ее шее.

Кто-то подошел ко мне сзади, и я прильнула к нему спиной. Прижалась всем телом, и мне все равно, что я не знаю, кто это. Хотелось усилить ощущения, которые позволяли забыть о боли в сердце.

– Эллис! – Голос похож на голос Истона.

Даже мой разум теперь притворялся. Я продолжала танцевать с закрытыми глазами.

– Эллис!

Тело позади меня вдруг пропало, и я пошатнулась, потеряв опору. Открыв глаза, я увидела перед собой Истона: челюсти стиснуты, руки сжаты в кулаки.

– Пора ехать.

В нескольких футах позади него стояла Сара с широко раскрытыми глазами, будто почувствовала бурю в воздухе.

– Нет, – ответила я, одернув платье, – я найду Такера…

– Садись в джип, – прорычал Истон.

От мысли о том, что мне придется сидеть в машине с ним и Сарой, у меня в желудке забурлил алкоголь.

– Истон, – произнесла Сара.

Какой противный у нее голос – нежный, обеспокоенный.

Я попятилась от них.

– Я поеду домой с Тэн. Если не с ней, то с Такером. А ты отвези домой Сару.

Сара нежно прикоснулась к руке Истона.

– Я могу доехать сама, Ист. Это не проблема. Отвези Эллис домой.

Она была такой… доброй.

– Отличная идея, – огрызнулась я, – вот только я не хочу ехать с твоим парнем.

Как только я это произнесла, у нее на лице отразилось понимание. Она знала. Она знала настоящую причину моей ненависти.

– Эллис, – она медленно произнесла мое имя, и мой страх усилился. – Я найду того, кто меня подвезет. Просто поезжай с Истоном.

Воздух вокруг Сары стал тяжелым от моего собственного стыда, и я больше не могла оставаться там ни секунды.

– Я скажу Тэнни.

Я сделала лишь пару шагов и увидела Тэнни. Она курила косяк с группой каких-то ребят. Такер сидел с Аароном, и тот как раз поднес к губам Такера еще один косяк.

Ну конечно, он хотел не меня, а того, кто был рядом со мной.

Я не стала искать свои туфли и зашагала босиком к джипу. Если бы я обернулась, то могла бы увидеть, как Истон на прощание целует Сару, или благодарит ее за понимание, или…

– Куда это ты? – передо мной нарисовалась чья-то грудь. Подняв взгляд, я узнала парня из школы – Лукас, Луи, Ларри? – Ты уже уходишь?

Я не успела ответить – между нами возник Истон, а парень вдруг оказался сидящим на песке, потому что Истон его оттолкнул.

– Какого хрена, Олбри? – сказал он, отряхиваясь от пива, что он пролил на себя.

– Я тебе сегодня уже говорил, Лиам. Не вынуждай меня тебе врезать! – Истон был готов к драке.

Секунду спустя перед Истоном уже стоял Такер.

– Убирайся отсюда сейчас же. Лиам в два раза больше тебя, а если к нему кинется подмога, мы оба уедем с фингалами.

Вечер превращался в нечто выходящее из-под контроля, и я была готова ехать домой. Подойдя к машине, я потянула за ручку. Снова, потом снова и снова. Руки Истона опустились на мои и сбросили с ручки.

– Что ты делаешь?

– Дай мне сесть в машину.

Обойдя машину, Истон нажал на кнопку и опустился на водительское кресло. Я скрестила руки на груди, сидя на пассажирском сиденье, и всем телом от него отвернулась.

Он поиграл ключами в руке.

– Какого хрена ты творишь?

Я не ответила на этот вопрос.

– Просто заведи машину.

– Нет.

Я повернулась к нему:

– Истон!

– Скажи мне, с чего это ты вдруг полезла на Аарона и…

– Ты ревнуешь?

Ему потребовалось как-то многовато времени для ответа.

– Нет. Меня волнует, что ты прилично напилась и танцевала…

У меня вспыхнули щеки.

– Не знаю, почему тебя это волнует.

– Потому что мы друзья.

– Мы друзья, – медленно повторила я.

– Эллис, скажи наконец то, что пытаешься сказать.

Боже, я веду себя так капризно.

– Я чувствую себя глупо. Или… Да неважно! Я ни для кого не являюсь первым выбором.

У него на лице отразилось замешательство.

– Я даже не знаю, что это значит. Ты злишься, что я поехал на эту глупую вечеринку с моей девушкой, а не с тобой и Такером?

– Дело не только в этом, и ты об этом знаешь.

– У меня не было бы девушки, если бы я везде ездил только с тобой.

– Отлично, – я вскинула руки, – пусть у тебя не будет девушки.

– Я хочу, чтобы у меня была девушка.

Он не сказал «Сара».

Я посмотрела ему в глаза.

– Найди себе другую, – я откинулась назад в тишине джипа. Черная кожа поглощала весь свет, и создавалось ощущение, будто мы находимся в пузыре нашей собственной вселенной.

– Эллис.

Я оставила все слова внутри. Я ждала его. Я всегда ждала его.

– Ты и правда хочешь, чтобы я расстался с Сарой?

Да, но я не могла это сказать. Я посмотрела на Истона и задала ему вопрос, на который, я знала, он не ответит:

– А ты хотел бы встречаться с другой девушкой?

Я уже знала, что произойдет дальше. Он скажет мне что-то ласковое, успокоит меня. Но…

Истон злобно рассмеялся.

– Ты такая трусиха, даже не можешь сказать прямо. – Он поиграл желваками и развернулся ко мне всем телом. – Хочешь, чтобы я проводил все свое время с тобой, а не с девушкой? Ты не можешь продолжать общаться со мной как со своим парнем, потому что не хочешь ни с кем встречаться. А я хочу, чтобы у меня была девушка, Эллис. Я хочу этого.

Меня ему недостаточно. Нужен кто-то еще. Меня недостаточно! Он собирался уйти. По щеке против моей воли покатилась слеза.

Его губы слегка приоткрылись, вырвался слабый вздох. Я видела, как он смотрит на мои губы. Истон смахнул слезу с моей щеки подушечкой большого пальца.

– Эллис.

Его ладонь легла мне на шею, как бывало уже сотню раз, но сейчас я спрашивала себя, чувствует ли он, как грохочет мой пульс.

– Я не хочу об этом говорить. Не так.

– Пожалуйста, – прошептала я. – О чем ты думаешь?

В его глазах отразилась боль.

– Скажи мне правду, и я скажу тебе правду.

Вот только я не могла. Не могла, потому что боялась, потому что волновалась. Я могла быть какой угодно, только не храброй.

Истон был самым важным в моем мире. Он стоял в центре моей вселенной, он удерживал меня на месте, в то время как все остальное крутилось вокруг нас.

И если бы с ним что-то случилось…

Я не могла быть храброй. Храбрость – это для тех, кому нечего терять, а я не могла потерять Истона.

Но когда он завел машину, я поняла, что потеряла намного больше, чем готова признать.

21

Сара. Сара дома.

Ее имя бесконечно проигрывалось у меня в голове, заглушая музыку, что доносилась из автомата в «Таверне».

Я не сбежала. И, несмотря на сообщение от Такера, я не трусиха. Я просто не хочу видеть Сару. И Истона. Я даже не знала, что она в городе.

Неоновый знак над моим стулом в «Таверне» горит голубым. Меланхоличный цвет, хоть и яркий, заставляет меня снова и снова подносить к губам красный стакан. Сбоку на помятом пластике белыми буквами написано «Кола», но колы в моем напитке нет и в помине.

Никто даже не сказал мне, что Сара вернулась. Она появилась на заднем дворе у Олбри. Я улыбнулась и позволила ей обнять меня…

Я отпиваю большой глоток из стакана, чувствуя, как алкоголь до боли обжигает мне горло.

Она сказала, что рада меня видеть и что я «чудесно» выгляжу.

Я снова пью.

Она спросила, не хочу ли я выпить кофе, поболтать. Она хотела послушать о Калифорнии.

Меня бесит, что Сара такая милая. Бесит, что на самом деле она не сделала ничего, чтобы заслужить мой гнев. Меня бесит, что меня это бесит.

Алкоголь горит у меня в горле.

– Притормози, иначе мне придется отдирать тебя от пола, а это место, поверь мне, отвратительно. – Тэнни облокачивается на высокий стол, за которым я сижу. В одной руке у нее тряпка, а в другой – стакан.

– У меня все в порядке.

Она качает головой, глядя на меня.

– В порядке – это последнее, что о тебе можно сказать. – За этим следует пауза, наполненная осуждением. – Зачем ты здесь?

Сэндри расстроится, что я не вернулась, но… я не могу.

– В гости пришла.

Тэнни раздраженно вздыхает.

– Мне надо отработать еще четыре часа, так что тебе придется притормозить, если ты, конечно, хочешь сама дойти до машины. – Она смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то еще, но из-за столика встает пара, и Тэнни идет мыть стаканы.

Я продолжаю, пока стакан водки со льдом не пустеет. В «Таверне» почти никого нет, поэтому Тэнни и удалось притащить мне спиртное. Неоновые огни движутся по отделанному под дерево танцполу. Они кружатся, мигают и сменяют друг друга.

Свет всегда разный. Свет неуловим.

Я соскальзываю со стула и ложусь с закрытыми глазами на холодный пол прямо в центре. Яркие лучи двигаются по моим векам, вызывая головокружение и дезориентацию. А может, все дело в алкоголе.

– Эллис, вставай! – Тэнни хватает меня за руку, но я обмякаю. – Черт тебя подери, вставай!

– Мне и тут нормально, – говорю я, не открывая глаза.

Она отпускает мою руку, и та падает мне на живот.

– Ты просто невыносима! Дядя Рик меня уволит.

– Да кому какое дело? – бормочу я.

Ей есть дело, я знаю. Но если я встану, то потеряю этот момент. Тот, что со светом.

– Тэн, – предупреждающе произносит дядя Рик, – убери ее с моего пола.

Тэнни матерится, снова пытаясь меня поднять, а потом отпускает мою руку.

– Ты едешь домой.

– Я не хочу домой. У меня…

У меня нет дома, но я не говорю об этом Тэн. Мне нет нужды объяснять ей, кто я, она и так знает.

Я лежу на полу, уставившись в потолок и думая о Саре. Не могу избавиться от стоящей в голове картинки: Сара улыбается Истону, кладет ему руку на плечо. Она появляется на заднем дворе, будто у себя дома. Будто ее там ждали.

– За тобой приехали, – говорит мне Тэнни.

Надо мной стоит Истон, будто кружась в движущихся лучах света.

– Ты позвонила Истону? – Я бросаю вопрос Тэнни, которой хватает приличия казаться самую малость пристыженной. – Зачем?

– Потому что тебе пора домой, – тем самым она сообщает мне, что мой дом у Олбри, делает это реальностью – и от этого мне больно.

Она не осознает, что мне никогда не стать одной из Олбри. Как никогда и не стать такой, как она. Я существую в каком-то неопределимом пространстве между ними.

– Где Сара? В доме? – Я слышу уязвимость в собственном голосе.

Истон качает головой, а потом сует руки в карманы.

– Отлично! – Я сажусь. У меня кружится голова. – Да пошла ты на хрен, Тэн.

– Эллис, – ее голос звучит ласково, но взгляд испепеляет меня, – раз уж на то пошло, сама иди на хрен.

Мой гнев берет верх над алкоголем, я встаю и едва не падаю. Вытянув руки, я толкаю дверь и выхожу на тротуар. Истон следует за мной, музыка и шум исчезают за нами, на пустой улице остается лишь звук ночи.

– Мне не нужно, чтобы ты вез меня домой, – говорю я, надеясь, что мой голос звучит достаточно твердо.

Он фыркает.

– Ага, конечно.

Я делаю вид, что мне плевать. Моя рука раскачивается в воздухе, в то время как тротуар раскачивается подо мной.

– Можешь остаться, можешь уехать. Вернуться обратно к Саре или куда там еще.

– Заткнись, Эллис!

– Зачем ты здесь вообще? – Я поворачиваюсь к нему, шатаясь.

Его руки скрещены на груди, он смотрит на меня немигающим взглядом.

Я вспоминаю, как Истон давно забирал меня из «Таверны». Мне противно, как на это воспоминание отзывается мое сердце.

– Мне не нужно, чтобы ты меня спасал.

– Эллис, садись в машину!

Я стараюсь придать своему голосу насмешливый тон.

– Иди на хрен, Истон!

– Думаю, что ты злоупотребляешь этим словом.

Он, возможно, прав.

– Да мне похрен.

– Я не собираюсь просить тебя снова. Сядь в чертову машину! – Даже несмотря на опьянение, я понимаю, что он настроен серьезно.

– И что ты сделаешь, если я не сяду? – Это наводит на размышления. Я не хочу, чтобы… А может, и хочу. Не знаю, что затуманивает мне разум, – алкоголь или Истон.

Что-то вспыхивает у него в глазах, и я чувствую, как у меня ускоряется пульс. Хочу, чтобы в решимости Истона появилась новая трещина. Я открываю рот, чтобы продолжить, но он меня опережает.

– Давай купим тебе кофе и воду.

– Я не хочу пить.

Истон берет меня под локоть, когда я пошатываюсь. Я ему позволяю, хоть водка нисколько не притупляет жар от его прикосновения.

– Ты пьяна в стельку.

– Тебе придется заплатить за кофе, – я закрываю один глаз, говоря это.

– Это и так очевидно.

По какой-то причине это задевает меня сильнее, чем я могла бы подумать. Предположение, что я не могу за себя заплатить.

– Забудь! Я сама могу за себя заплатить. У меня есть деньги. У меня есть работа.

– Я знаю, Эллис.

Он так старается не ругаться со мной, но все его слова звучат покровительственно. Я со всей дури хлопаю дверью. Истон вздыхает и заводит машину.

– Мне не нужна благотворительность.

– И в этом твоя проблема. Дружба не благотворительность.

– У меня нет друзей. Это у тебя есть друзья, – я растягиваю слова в надежде, что он поймет, что я имею в виду Сару.

Истон ничего не отвечает. Мои слова падают в черноту ночи.

– Так, значит, тебе все равно, что у меня нет друзей в Сан-Диего.

– У тебя был Такер, – он издает смешок, – твой новый лучший друг. А еще Уилл, – в его голосе чувствуется напряжение.

Мне это нравится.

– А у тебя осталась вся твоя жизнь. И Сара.

Его руки еще крепче сжимают руль, он сворачивает к магазину на заправке и паркуется. Лучи светодиодных ламп чертят на его лице красивые изгибы, которых мне так не хватало. Они лишают меня дыхания и гнева. Я закрываю глаза и прислоняюсь головой к окну, отказываясь позволить своему разочарованию в нем сойти на нет.

– Мы так и будем снова и снова повторять этот разговор? Тот, в котором ты обвиняешь меня за то, что случилось? Тебе нужно было уехать. Я не смог бы это остановить, даже если бы захотел.

Мой разум цепляется за последние четыре слова.

Он отводит глаза. Вздыхает. Выходит из машины. Я смотрю, как он наполняет в магазине стакан из пенополистирола плохим кофе и щедро добавляет сливки, платит за это и бутылку воды ловкими пальцами, прикосновения которых я помню до сих пор, и говорит спасибо губами, вкус которых я тоже еще помню. Я прикусываю свои.

Он возвращается в машину и протягивает мне кофе.

– Пей! – Он кладет мне на колени бутылку с водой.

– Помнишь, как мы с тобой познакомились? – спрашиваю я. – Ты попросил меня пробраться в школу.

– Мы познакомились не тогда, Эллис. Просто тогда ты перестала делать вид, что меня не существует.

Я отпиваю глоток горячего кофе и позволяю тишине поглотить вопросы, что висят в воздухе между нами.

– Ты хотел это остановить? – Я говорю не про его существование, а про Калифорнию.

Он глубоко вздыхает.

– Нет, Эллис. Я не хотел.

Я отворачиваюсь к окну, потому что каждое из этих слов бьет мне прямо в сердце. Все чувствуется так остро. По щекам катятся слезы, за которые мне стыдно, и меня бесит, что я сижу в этой машине, будто в ловушке.

У меня в голове всплывает воспоминание о том, как Истон взял меня за руку на крыльце. «Ты и я», – прошептал он мне, наклонившись к моему уху – его дыхание касалось моей кожи.

– Ты мне солгал, – я хочу, чтобы в моем голос звучал гнев, но слышен лишь надлом, – ты предпочел мне всех остальных.

– Ага, а ты предпочла мне Такера.

Я поворачиваюсь к нему:

– Я предпочла его тебе?

– Прекрати говорить со мной так, будто я идиот. Это не я забыл. «Ты и я», помнишь?

Мы сворачиваем на подъездную дорожку и выходим из машины. Я беру свой кофе и воду и уже готова войти в дом, но Истон кладет руку мне на талию и ведет к торцу дома.

– Ты не войдешь, пока не протрезвеешь.

Мы обходим столики, расставленные на лужайке, и садимся на краю пирса. Наши ноги почти касаются поверхности озера.

– Эллис, скажи мне, о чем ты думаешь.

– Мысли не бесплатны. У них есть цена, а у тебя больше нет того, что мне нужно.

– Эллис.

Мне следовало знать, что он не отстанет. Я отпиваю еще глоток кофе, но не чувствую себя менее пьяной. Мои мысли как будто спутываются еще сильнее.

– Мне больно. Больно из-за тебя.

Он смотрит на меня. Его глаза следят за тем, как я глотаю, как вытираю губы тыльной стороной ладони. Это тревожит, и в то же время ощущение мне так знакомо.

Наши взгляды встречаются. Я вижу, как бьется пульс у него на шее. Мне хочется протянуть руку и дотронуться до него. Почувствовать его под собой, прижаться к нему. Мое тело хочет того, что не может получить.

– Истон.

Он выглядит… испуганным и напряженным.

– Не произноси так мое имя.

– Почему? – шепчу я. – Ты снова встречаешься с Сарой?

Он смеется и переводит взгляд на озеро.

– Ты просто невыносима.

– Почему? Ты встречаешься с кем-то еще? Ты…

«Ты двигаешься дальше? Или все еще думаешь обо мне?»

– Какое это имеет значение? – спрашивает он.

Но я вижу трещины.

– Потому что… мне тебя не хватает. – Я кладу руку ему на бедро, слишком высоко, чтобы этот жест мог показаться дружелюбным. Я просто хочу посмотреть, смогу ли я. Позволит ли он мне так к нему прикоснуться.

Он смотрит на мою руку, его дыхание замирает.

– Я скучаю… – Я придвигаюсь к нему.

– Проклятье! – Он отталкивает меня и встает.

Но я следую за ним, подхожу ближе. На узком пирсе ему практически некуда отступить.

– Истон.

Он ругается сквозь зубы.

Я делаю еще шаг, и моя грудь упирается в него.

Я утыкаюсь лицом ему в шею, как хотела сделать с того дня, как уехала.

– Ист. – Я позволяю его имени смешаться с запахом его одеколона и кожи.

Его лицо опускается ко мне – ошибка для него и шанс для меня. Я едва касаюсь его губ своими и выдыхаю. Не поцелуй – лишь его обещание.

В следующее же мгновение моя спина прижата к стойке пирса, а Истон прижимается ко мне. Твердые изгибы его тела вдавливаются в мои. Его руки обнимают меня за талию.

– Тебе нравится так? – шепчет он мне в шею. – Ты этого хотела?

Я вдруг понимаю, что моя игра стала неуправляемой. Я потеряла контроль, которым, как мне казалось, я обладала.

Его губы касаются кожи моего плеча.

– Ты все еще по мне скучаешь? – Он прижимается ко мне бедрами, и у меня вырывается стон. Истон накрывает мой рот своим, его поцелуй груб и неистов, зубы прикусывают мою губу. Я тянусь к его шее, а потом…

Его рука у меня на талии напрягается, он делает шаг назад. Я чувствую, как место моего шанса занимает холодный воздух.

У меня внутри все сжимается в панике.

– Ты просто уйдешь?!

Он подходит ко мне так стремительно, что я вздрагиваю.

– Заткнись, – шипит он, – ты всех перебудишь.

Но я уже зашла слишком далеко, чтобы понять его слова и их последствия.

– Как ты можешь быть таким подлым?

– Подлым? – По его лицу видно, насколько он потрясен моими словами. – Во-первых, я не хочу сейчас говорить обо всем твоем дерьме. А во-вторых, если ты разбудишь моих родителей…

– Это твое дерьмо!

– Нет, не мое. Ты увидела Сару и теперь…

На кухне зажигается свет.

– Черт! – шипит Истон.

Мгновение спустя он заталкивает меня в темноту сарая для лодок, закрыв мне рот ладонью одной рукой, а другой обхватив мое тело. Он молчит, прислушиваясь, не откроется ли задняя дверь и не позовет ли нас кто-нибудь…

Но секунды проходят одна за другой, а я могу думать лишь о том, что его тело по-прежнему прикасается к моему. От него пахнет домом, улыбками и слезами, что были смахнуты со щеки. Я помню вкус его поцелуев и то, как менялось его лицо от моих прикосновений. Как звучал его голос, когда он что-то шептал, уткнувшись в меня.

Я поднимаю руку и медленно запускаю ее под мягкую ткань футболки Истона. Кончики моих пальцев касаются гладкой кожи его живота, и у него сбивается дыхание.

Меня обдает жаром. Я медленно провожу рукой по его талии, наблюдая за улыбкой удовольствия на его лице.

А потом он убирает ладонь с моего рта, и я замечаю у него в глазах голод.

Это последнее, что я вижу, прежде чем золотые воспоминания поглощает чернота.

22

Семнадцать лет

Кто-то готовил ужин. Запах чеснока и чего-то маслянистого настиг меня еще до того, как я полностью открыла дверь своего дома. У меня сжалось горло от музыки, бодрой и чувственной, что лилась из гостиной и наполняла дом восторженным хаосом.

Еда и музыка могли означать только одно: домой вернулась мама. Она стояла на нашей маленькой кухне, танцуя и подпевая. Я смотрела, как двигаются ее губы, когда она закинула себе в рот кусочек овоща, что резала в этот момент. Мне не было нужды слышать, чтобы знать, что она сказала: «Один в миску, второй – повару».

Мне хотелось спросить, как ей удалось найти нож. Узнать, что она здесь делает и откуда взяла деньги на еду. Мне много чего хотелось спросить… но я лишь почувствовала облегчение.

Та часть моей души, которую я ненавидела, была ей рада и позволяла стоять у нас на кухне так, словно здесь ее место.

Я прикусила щеку изнутри, чтобы не подбежать и не обнять ее, не крикнуть радостно «Привет!». Я боялась, что это ее напугает. А если она испугается… то уйдет. Несмотря на то, как часто мать уходила, она всегда оставалась для отца истинным севером: все дороги вели к ней.

И ничего не было хуже, чем собирать моего отца по частям, когда она уходила.

Сейчас он стоял возле открытого холодильника, напевая себе под нос и шаря по его полкам в поисках чего-то, что уже было странно. Что он там вообще мог перебирать? Вот он выпрямился и протянул маме тюбик немолочных взбитых сливок – я даже не знала, что они у нас есть.

– Спасибо, малыш, – услышала я голос мамы. Она приподнялась на цыпочки и чмокнула отца в щеку. Я вдруг заметила, что свет подчеркнул темные круги у нее под глазами, и мне сразу же стало ясно, почему моя мать неожиданно вернулась домой. У нее закончились деньги, а значит, закончилось и то, к чему она пристрастилась в последнее время, а у отца как раз был день получки.

Отец наконец заметил меня, стоявшую в дверях, и на секунду у него на лице отразилось удивление… при виде меня, стоявшей у себя дома. Как будто он забыл, что я вообще когда-то здесь жила.

Я сглотнула горький привкус, поднявшийся из горла. Мы стали проводить вместе больше времени. Я часто приходила к нему на ужин. Я не говорила ему, что избегаю Олбри, но он как будто это чувствовал, как будто знал, что мне больно видеть вместе Сару и Истона. Но возвращения моей матери оказалось достаточно, чтобы все это стереть. В паузе между песнями я бросила сумку на пол.

Мама оглянулась на шум, а потом посмотрела на меня.

– Эллис! Ты чего так долго?

Это я чего так долго? Ее не было дома несколько месяцев.

– Я занималась, – сказала я и подошла к ней, чтобы поцеловать в щеку. Ее кожа была похожа на бумагу и пахла дешевой косметикой и восковой помадой.

– Занималась? В школе?

Глаза отца умоляли меня ее не поправлять. Он знал, где я была, – у Сэндри.

Но он не хотел, чтобы я испортила этот момент. Тот, где моя мать была довольна. Не хотел, чтобы ее беспокойность снова взяла верх.

Да и что с того, что я ей совру? Она ведь мне уже столько раз лгала.

– Ага.

Отец благодарно кивнул мне, а потом обнял маму за талию, покачиваясь под музыку. Ему было все равно, чего мне стоила моя ложь.

– Накроешь на стол? – спросила мама.

Мы сидели за столом всего несколько раз за всю мою жизнь – по праздникам и особым случаям, но я сделала, как мне было велено, расставив на столе тарелки из разных наборов и положив рядом с ними дешевые пластиковые вилки.

У меня в кармане завибрировал телефон.

Истон: Мне нужно с тобой поговорить.

Я трижды перечитала его сообщение, пытаясь понять, что могло вызвать такую срочность. Сегодня он был с Сарой – одна из причин, почему я здесь, с мамой. Она поставила еду в центре стала, и папа убавил громкость музыки. Я сделала фото и тут же отправила Истону.

Его ответ пришел почти сразу.

Истон: Где ты?

Эллис: Дома. Тут моя мама.

А потом.

Истон: У тебя все в порядке?

– Нет, – моя мать протянула руку, – никаких телефонов!

Я сжала смартфон еще крепче. Да как она смеет заявляться сюда и вести себя так, словно является мне матерью, словно может говорить мне, что делать! Ее здесь не будет уже к следующей неделе.

– Никаких телефонов, Эл, – эхом повторил отец, и моя мать самодовольно улыбнулась: он предпочел ее мне.

Если бы не лицо моего отца, с которого будто наконец сошла вся боль, что он чувствовал, я в бешенстве вскочила бы из-за стола и ушла. Вместо этого я протянула матери свой телефон.

За ужином она рассказывала истории о разных местах, где успела побывать, и о людях со странными прозвищами. Мой отец без устали хохотал вместе с ней, ни разу не упомянув, что все эти истории случились за счет ее семьи.

Он казался счастливым, пока они вместе потягивали дешевое вино, едва прикоснувшись к еде на столе. Они выглядели так, как должны выглядеть счастливые люди. Пели друг другу песни под тихое звучание музыки.

Мама была для папы самым сильным наркотиком.

Когда было выпито три бутылки вина, я ускользнула к себе в комнату. Им я все равно была не нужна. Когда музыка замолчала и по всему дому расползлась тишина, я почувствовала в воздухе что-то неправильное.

Я медленно открыла дверь своей комнаты, прошла мимо стола, заставленного тарелками, через кухню, полную грязной посуды, и увидела маму, стоявшую возле стола в коридоре, где отец хранил свои ключи. У ее ног лежала большая спортивная сумка, а в руках она держала папин кошелек.

Мама вытащила пачку денег. Первого числа каждого месяца отец получал зарплату. Она держала в руках все деньги на месяц жизни: ужины и завтраки, электричество и лекарства.

Мне следовало ее остановить, но я подумала, что, может, на этот раз она уедет навсегда и ей не удастся вернуться. Может, наличные у нее в руках станут платой за то, чтобы никогда ее больше не видеть. При условии, что я позволю ей их забрать, если я снова солгу.

Она взглянула на меня без тени стыда, подмигнула и выскользнула в ночной туман.

Когда меня отпустил шок, ее уже не было.

Я позволила ей уйти, потому что ненавидела ее, из-за моего эгоизма. И когда отец проснется, у него снова будет тот самый взгляд: раненого и смущенного, но по большей части просто сломленного человека.

Остаться и увидеть это было выше моих сил. Я не хотела, чтобы он заметил мою вину и облегчение. Я не могла…

Путь к дому Истона уже был впечатан в мою память. Я шла по их подъездной дорожке, не задумываясь об этом. Хруст гравия под ногами, запах гардений. Замки в доме были автоматическими, я ввела код и на цыпочках поднялась по лестнице.

Истон едва пошевелился, когда я легла в кровать рядом с ним.

– Мммм, – промычал он. Я придвинулась к нему. Прижалась грудью к его спине, уткнулась лицом между лопаток. Приобняла его одной рукой за талию. Я могла бы заплакать, если бы захотела. Могла бы заговорить о своей матери или вообще ничего не говорить, и он бы понял.

Но я до тошноты устала думать о них – о маме и папе. Они командовали тем, что мне разрешалось чувствовать. Я хотела контролировать хоть что-то сама.

– Все совсем плохо? – спросил он спросонья.

Я прикусила щеку так сильно, что почувствовала вкус крови.

– Она уже ушла.

Истон больше ничего не сказал, но, когда я закинула на него ногу, он положил руку на мое обнаженное бедро.

Я еще сильнее прижалась к нему грудью и почувствовала, как напряглось его тело.

У меня колотилось сердце, и я целиком отдалась чувству, что поглотило все остальные, извивавшиеся вокруг моих эмоций. Едва касаясь, я провела пальцами по полоске кожи между его футболкой и шортами. Обвила рукой его талию и накрыла ладонью его пупок.

– Эллис, – прошептал он. Это должно было стать для меня предупреждением, но я притворилась, будто приняла это за вызов.

Я медленно опустилала руку еще ниже – и его пальцы обхватили мое запястье, остановили. Он повернулся ко мне лицом. Мне не хотелось тратить секунды на раздумывания. Я прижалась к его губам, позволяя его вкусу прогнать все чувства, что копились внутри. Я придвинулась к Истону, мои пальцы скользнули по его телу, под футболку, прикасаясь так, как я прежде могла лишь себе представлять.

Я чувствовала, что Истон меня хочет. Его желание вжималось мне в бедро, от каждого моего движения у него вырывался стон, а меня пьянила моя новая сила.

Его руки задвигались по моему телу, поднимая футболку, оттягивая шорты. Его губы скользили по моей коже, жарко и исступленно. И я вдруг поняла, что потеряла контроль – теперь уже Истон заставлял меня чувствовать.

– Истон, – я выдохнула его имя в темноту.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – сказал он. Лунный свет очерчивал его мускулы на руках, одну сторону лица, челюсти. Его губы находили мои чувствительные зоны. У меня вырвался стон. А потом он вдруг отстранился.

Истон прижал свой лоб к моему, его лицо оказалось повернуто к пространству, которое он создал между нашими телами. Пространству, которое я отчаянно желала устранить.

После трех успокаивающих вдохов он посмотрел мне в глаза.

– Черт побери, Эллис!

Я была так зла, что не могла подобрать слов. Мне это так нужно. Мне так нужен он!

Но, как и со всем остальным, мне было не позволено получить то, чего я хотела. Я…

– Пожалуйста, – прошептала я, – ты мне нужен.

Он провел большим пальцем по моей щеке. Я плакала, сама того не осознавая.

– Эллис.

Мне не нужно было его сочувствие. Я не хотела говорить о своей семье. Мой рот открылся, чтобы потребовать от него поцелуй…

– Она забрала все деньги.

Слезы хлынули рекой, и он притянул меня к своей груди. Мой нос наполнился запахом мыла Истона и всех Олбри, и поток моих слез не только не прекратился, а хлынул с новой силой. Но здесь плакать было безопасно – в темноте, на двуспальной кровати Истона, на нашем маленьком островке.

Он прижался губами к моей макушке.

Соединив нас таким образом, в котором я нуждалась больше, чем в том, которого хотела.

Истон откуда-то знал. Он всегда знал.

– Она даже не убрала на кухне. Она всегда так делает – взрывает нашу жизнь. И ей плевать, какой хаос она после себя оставляет.

Он успокаивающе водил ладонью по моей спине.

Слова, что я произнесла следом, были наполнены самой большой правдой, что я когда-либо произносила за всю свою жизнь.

– Как бы мне хотелось, чтобы она умерла.

Его рука не прекратила свое движение. Его никогда не шокировал мой гнев. Он просто позволял мне быть такой, какая я есть.

А я пыталась его использовать… Я была ничем не лучше своей матери.

– Прости, Истон, – у меня надломился голос, – прости меня.

– Тебе не за что извиняться, Эллис, – выдохнул он мне в волосы. – Я здесь.

– Что будет, если ты уедешь и я останусь совсем одна?

– Ты можешь позвонить мне, и я стану слушать твой плач, где бы я ни был.

Я сглотнула и попыталась поверить, что Истон меня не бросит. Что он всегда будет разрешать мне плакать у него в постели. Что он всегда будет прощать меня за то, что я не знаю, как его правильно любить.

– Мне противно быть такой, – сказала я ему.

– Честной?

Я попыталась отрицать… но «честная» – лучшее описание того, какой, по моим ощущениям, мне никогда не суждено стать.

– Ты можешь быть какой угодно. Я все равно останусь рядом. – Он произнес это так же, как всегда говорил обо мне: словно я не смогу изменить эту правду.

Я прижалась поцелуем к его мягкой коже в том месте, где шея переходила в ключицы, но этот поцелуй оказался не похож на предыдущие: он был наполнен благодарностью.

Я всегда могла верить Истону Олбри.

23

Я медленно открываю глаза, один за другим, и даже от этих движений мне больно. Я прижимаю ладонь к центру лба и делаю глубокий вдох.

Моя комната.

Моя комната… в доме Олбри.

Смутные воспоминания о «Таверне», о пирсе, об Истоне. Они почти похожи на правду.

Здесь все такое белое и яркое. Солнце проникает сквозь тонкие занавески. Простонав, я сглатываю. Мой язык будто налит свинцом. Раздается какой-то тихий звук, и до меня не сразу доходит, что это мой телефон.

Я тянусь к нему трясущейся рукой.

Такер: Прими таблетки.

Я читаю сообщение одним глазом, а потом кладу телефон на тумбочку. Он стукается о мои украшения. Колье, браслет, серьги.

Руки скользят по моей шее к застежке у горла.

У меня перед глазами все плывет.

– Проклятье!

На тумбочке стакан воды и две красные таблетки ибупрофена. Я проглатываю их и снова смотрю в телефон.

Пять звонков Истону. Подряд.

Я открываю сообщения.

Эллис: Вернись.

Истон: Прости.

Я натягиваю подушку на голову, задаваясь вопросом, смогу ли я себя задушить. Это было бы менее болезненно, чем умирать от стыда, который я испытываю прямо сейчас.

В ванной я чищу зубы и умываю лицо, пытаясь собрать по частям то, что случилось прошлым вечером. Но, сколько бы я ни старалась вспомнить, что было после сарая для лодок – мои руки на его теле, – мне не удается продвинуться дальше – голодные глаза – этого момента.

Я раздумываю, не остаться ли мне в ванной навсегда. Может, если я побуду тут, по крайней мере пока все куда-нибудь не уйдут, мне удастся не встретиться с Истоном.

Трусиха.

Какая же я трусиха. Я толкаю дверь и спускаюсь по лестнице на кухню. Варится кофе, сидящий у стойки Такер листает ленту в телефоне. Он поднимает на меня взгляд, я и вижу его нахмуренное лицо.

– Она жива.

Я кладу голову ему на плечо, пока мы ждем кофе.

– Что, черт побери, случилось? – спрашиваю я. Но на самом-то деле особо и не хочу знать.

– Ты успешно олицетворила клише, когда девочка-подросток возвращается в свой не самый распрекрасный городок и пытается утопить печали в бутылке, несмотря на малолетний возраст.

У меня вырывается стон.

– Не волнуйся, я не думаю, что Диксон на тебя сердится.

– Диксон?

Взгляд Такера выражает терпение, если не покровительство.

– Что последнее ты помнишь?

Дверь распахивается, и входит Диксон в униформе шерифа.

– Элвис, ты жива.

– Жива? – повторяю я. – О боже…

Диксон достает кружку и наливает себе еще варящийся кофе.

– Эй! – вопит Такер. – Ты же портишь крепость.

Диксон приподнимает плечо.

– Да какая разница.

– Так работает наука, идиот. – Такер бросает сердитый взгляд на его кружку. – Ты разве сегодня не на дежурстве?

– Это кофе, а не героин. Думаю, мне удастся сохранить работу, даже если об этом узнают.

Но я больше не могу это выносить.

– Прекратите говорить о кофе сейчас же, и скажите мне, что случилось.

Брови Такера взлетают вверх.

– А почему бы тебе не рассказать нам, что ты помнишь?

Я чувствую, как у меня вспыхивает лицо.

– О! – У Такера округляются глаза. – Пожалуйста, начни с того, о чем ты сейчас подумала.

– О боже, – с отвращением произносит Диксон, – прошу, не надо. Это же мой брат.

– Кажется, я совершила ошибку.

– Несколько, – поправляет Такер, – несколько ошибок. Совершенно точно не одну.

Позади меня кто-то фыркает, и, обернувшись, я вижу, как Истон проводит рукой по животу под футболкой. Он достает из шкафа чашку и наливает кофе, а потом выходит из кухни, ничего никому не сказав.

– Черт побери, – бормочет Такер с широко распахнутыми глазами, – ты в таком дерьме.

Он это обожает.

Я беру кофе и наливаю в него слишком много сливок. Моя рука сжимает кружку еще крепче, и я сравниваю этот кофе, в котором слишком много сливок, со своей теперешней жизнью. Я налила слишком много и все испортила. Глаза щиплет от слез и…

– Вот. – Диксон забирает у меня напиток и переливает в чашку побольше, а потом добавляет еще кофе, пока молочный цвет не становится карамельным. – Исправили. Можешь меня не благодарить.

Я поднимаю на него взгляд, в глазах еще стоят слезы.

– Боже, Элвис, это просто кофе.

Я обнимаю его за талию, повыше ремня. Секунду спустя он тоже обнимает меня и прижимается щекой к моей макушке.

Мы стоим так дольше, чем обычно позволяет Диксон, и, к счастью, Такер не отпускает никаких глупых шуток. Пока Диксон не шепчет мне тихо:

– От тебя пахнет полом бара.

Я отталкиваю его.

– Нападение на офицера – уголовное преступление.

Я беру свою кружку и иду к Истону, который сидит на крыльце, в одной руке держа кофе, а другой листая телефон.

Услышав, как открывается дверь, он отключает телефон, и экран гаснет.

Он пишет друзьям и просит его спасти. Он пишет Саре о том, какой я кошмар. Он пишет…

– Привет, – говорю я.

Вместо ответа он лишь бросает на меня взгляд. Я сажусь рядом с ним и скрещиваю ноги, глядя на хаос на лужайке. Через два дня здесь будет прекрасно, но прямо сейчас все выглядит так, будто тут прошел ураган.

– Прости за прошлую ночь.

Я понимаю, что он меня услышал, лишь по тому, как его руки еще крепче сжимают кружку кофе, которую он подносит к губам.

У меня вырывается смешок.

– Я даже не помню, что случилось.

Он берет телефон и снова начинает листать ленту. Наверно, инстаграм, а может, рэддит.

– Ты не хочешь на меня накричать? – спрашиваю я.

– А что это изменит? Ты не помнишь, что сделала.

– И ты не хочешь помочь мне узнать?

– Какую часть ты не помнишь? Как кричала на меня в доме? Звала Диксона? Как мы с Такером пытались тебя заткнуть, чтобы ты не разбудила маму?

Я изо всех сил пытаюсь пробудить в голове хоть намек на то, о чем он говорит, но мой мозг пуст.

– Или ты не помнишь про сарай для лодок?

От этого упоминания у меня вспыхивает лицо, и мне не удается скрыть румянец.

– Ага, – он смотрит на меня, – это ты помнишь! – Он наблюдает за моей реакцией на его слова, слыша все то, о чем я не говорю.

– Истон…

– Что? Продолжай, пожалуйста, – он изображает руками широкое, преувеличенное приглашение.

Его гнев, мое раскаяние тоже преувеличены.

Я теряю все слова в своем стыде. Истон встает. Он двигается так быстро, что я оглядываюсь назад на садовый стул, что скрипит позади него. Истон поднимает руки к волосам, а потом опускает. Он напоминает мне тигра в клетке. Я смотрю на его широкую спину, пока он идет к воде, и удивляюсь, когда он стал таким высоким и подтянутым. Куда ушла юность, что озаряла его лицо?

Я следую за ним к пирсу. Он стоит на мягком клочке земли, где никогда не удавалось расти траве, вблизи от начинающегося ряда досок.

– Истон, я не знаю, что сказать.

Он отвечает, отвернувшись к воде.

– Начни с «Прости меня».

– Прости меня. Мне стыдно, я чувствую себя глупо и… – Я делаю глубокий вдох. – Я не хотела… сарай для лодок был…

У него отвисает челюсть от удивления, но Истону хватает мгновения, чтобы оправиться от шока.

– Так ты думаешь, дело в тебе и во мне?

Меня бесит, что я то и дело смущаюсь.

– Эллис, мне абсолютно плевать, что ты пыталась склонить меня к сексу. Это обычный день в жизни, когда необходимо быть тебе другом. Я уже давно перешагнул через это дерьмо. Я злюсь из-за моей мамы.

У меня нет времени почувствовать в его словах злобный укол.

– Твоей мамы?

– О боже, – стонет он, – да, моей мамы. Человека, на чей день рождения ты приехала. Если ты снова так напьешься и угробишь эту неделю…

– Что? – Я наклоняю голову. – Что ты сделаешь, Истон?

Когда его лицо становится подобным маске, а дыхание – поверхностным, я понимаю, что его следующие слова имеют для него особое значение.

– Я провел последний год без тебя.

Я чувствую, как у меня в венах вспыхивает пламя, которое превращается в моих устах в гневные слова:

– И что? Ты перестанешь со мной разговаривать? Заставишь переехать в Калифорнию, если я не буду хорошо себя вести?

– Эллис…

– На меня больше не действуют никакие угрозы, потому что на самом деле мне уже плевать. Я здесь, потому что сама так решила, но не жди, что я стану вести себя так, как ты мне укажешь.

– Как будто я когда-то мог это сделать. Ты всегда поступаешь так, как считаешь нужным.

– Да, потому что о тебе такого не сказать. Ты притворяешься, будто грустишь по мне, и ведешь себя как побитый щенок. Это ты отослал меня прочь. Это ты повел себя как трус. Ты это сделал, и мы с твоей мамой оказались на этом месте из-за тебя. Как бы я ни относилась к твоей маме, это все из-за тебя.

Его лицо вспыхивает от ярости.

– Ладно, и что дальше? Ты собираешься вести себя как стерва по отношению к моей маме, чтобы заставить меня страдать?

Я улыбаюсь.

– Не все крутится вокруг тебя. Ты пишешь стихи и делаешь вид, будто они что-то значат, но это не так. Ты наполняешь их ложью, чтобы почувствовать собственную важность, но это лишь показуха. Пустышка! Так почему бы тебе не написать очередное дерьмовое стихотвореньице и не притвориться, будто твое сердечко разбито.

– Дерьмовое.

– Дерьмовое! Ты пишешь бред о боли и любви, на которые не способен. Твои слова ужасны.

Он больше не злится. Только я. Только я тяжело дышу. Только я кидаюсь оскорблениями. А Истон смотрит…

Его темные глаза пронизывают меня немигающим взглядом. Он даже не пытается скрыть свое разочарование. Руки безвольно висят по бокам, плечи опущены. Он отступает, не сводя с меня взгляда, убеждаясь: я вижу, что натворила. Убеждаясь: я пойму, что сказала.

– Эй! – кричит с крыльца Сэндри. – Что вы делаете?

Истон всматривается в мое лицо, и я надеюсь, что он видит в моих глазах, как мне стыдно и как сильно я сожалею о своем гневе.

– Просто держись от меня подальше, Эллис. Не звони мне, если снова напьешься. Не пиши, если… – Он зажмуривается, а потом снова открывает глаза. – Просто не надо.

Он подходит к матери и целует ее в щеку, я иду следом.

– Вы что, ругаетесь? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает он с лживой улыбкой, и я жду, что Сэндри уличит его во вранье, но она смотрит на меня.

Я приказываю себе улыбнуться. Рассмеяться. Притвориться.

Но не могу.

– Мы не ругаемся, – говорит Истон, приобняв меня за плечи.

Я чувствую себя напряженно и неловко.

– Ладно. Отлично. Список у тебя? – спрашивает она Истона.

Он вздыхает и кивает.

– Да.

– Ну тогда, наверное, тебе пора ехать.

Я киваю, и Сэндри возвращается в дом. Рука Истона падает с моих плеч, и ее отсутствие отзывается во мне болью.

– Истон, – шепчу я, протягивая к нему руки.

Но он отстраняется, и я остаюсь наедине со своими дерьмовыми словами, эхом отдающимися у меня в голове.

24

Истона нет все утро. Его отсутствие причиняет боль, как и мое похмелье.

Все задания, что не требуют нахождения в доме, помечены фиолетовыми буквами «И». А значит, все остальное придется делать мне и Такеру.

Коробки перед нами доверху наполнены фотографиями. Воспоминания впечатаны в кусочки бумаги, подобно высушенным цветам, вложенным в книгу.

Здесь так много фотографий мальчишек, Бена и Сэндри, держащих кого-то из детей перед камерой. А еще так много снимков у озера. И повсюду стихи Истона вперемешку с рисунками Такера – он увлекся этим в одиннадцатом классе.

Все хранит какое-то чувство, какое-то обещание, а не просто событие. Вся эта глянцевая бумага и вспышки, делающие фон черным. Пожелтевшие края и слишком ярко подсвеченные люди.

Я глубоко вздыхаю и прижимаю подушечки ладоней к глазам, издав стон.

– Ты уверен, что это все коробки? – бурчу я с закрытыми глазами. – Потому что если где-то прячется еще одна…

Такер смеется и шепчет мне:

– Все это не стало бы концом света, не будь у тебя похмелья.

Сэндри смешивает что-то блендером. Выключив его, она улыбается мне.

– Что-то не так?

Я отвечаю ей натянутой улыбкой.

На следующей фотографии я сама, сидящая на пирсе, щека прижата к коленям. Я смотрю на Истона, который сидит рядом. Он улыбается во все зубы, а лицо почти полностью усеяно веснушками. Я помню этот момент.

Ко мне наклоняется Такер и улыбается.

– Обожаю это фото. Добавь в кучу!

Сэндри тоже смотрит на снимок.

– И я. Я так люблю ваши летние веснушки, – она гладит меня по плечу.

– Не надо… – начинаю я, но Такер заставляет меня замолчать, скорчив мину. Ту, что говорит: он не позволит мне продолжить мою мысль.

– И еще не забудь ту, что с выпускного Эллис, – продолжает Сэндри, – которую мне прислал Истон.

Я сдвигаю брови.

– Истон?

Руки Сэндри, вытирающей столешницу, вдруг замирают. Такер бросает на нее взгляд. Тут что-то не так.

– Которую прислал Такер? – уточняю я.

Ее руки снова приходят в движение.

– Не знаю, кто ее прислал, для меня все мои мальчишки одинаковы.

– Спасибо, мама. Я ее добавлю. Она есть у меня в телефоне. – Такер поднимает фотографию с юной Сэндри и моим отцом, обнимающими друг друга. Они улыбаются, опустив глаза. – Вот эта мне тоже нравится.

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть, но к нам подскакивает Сэндри и выхватывает фото из рук Такера. Ее лицо освещает нежная улыбка.

– Боже, я тут просто потрясающая. Добавь ее!

Такер наклоняет голову набок.

– Ты и правду выглядишь великолепно, но вы тут смотритесь как пара.

Она закатывает глаза.

– В миллионный раз: я никогда не встречалась с Тру. Я познакомилась с вашим отцом на первом курсе колледжа, а Тру встретил… маму Эллис на нашей вечеринке по поводу двадцатитрехлетия. Эта фотография сделана на нашей вечеринке… на втором курсе колледжа, кажется.

У меня внутри расползается чувство, которое появляется при любом нашем разговоре о моем отце. Чуточку любопытства и очень много беспокойства. Все о нем – тонкая грань, и кажется неизбежным, что ее кто-то переступит. Но мне никак не избавиться от странного чувства генетической верности, которую, знаю, я не обязана к нему испытывать.

– Вы вместе праздновали дни рождения? – спрашиваю я.

На лице Сэндри появляется задумчивое выражение, будто она где-то далеко, оно появляется всегда, когда она думает о том, что осталось за пределами ее жизни здесь.

– Когда могли. Иногда Тру был далеко. Иногда в тюрьме. Иногда нет.

Она произносит это так обыденно, что становится еще больнее, и я понимаю, что Сэндри видела моего отца в тюрьме больше раз, чем я.

– И много таких он пропустил? – спрашивает Такер.

– Большинство, – она вздыхает, – но те, на которых он был… Рядом с Тру я всегда чувствовала себя так, будто он собирал весь свет в комнате и обращал его на меня.

Сэндри перелистывает пачку фотографий, на которых я узнаю ее и моего отца. На ее лице ностальгическое выражение, и я жалею, что не могу прочитать ее мысли.

– Женщина, что жила на большом участке у железной дороги, каждый день заставляла Тру копать землю в поисках золота, которое, по ее словам, спрятал ее отец. Она сидела на стуле и указывала ему, где искать, а сама рассказывала истории. Он знал, что никакого золота там нет, но… он также знал, как она одинока.

Я никогда не слышала об этом, и мне стало интересно, сколько еще спрятано в трещинах и расщелинах их прошлого.

Такер бросает на нее недоверчивый взгляд.

– Ты уверена, что вы не встречались?

Сэндри закатывает глаза, но ее голос остается тихим.

– У нас с Тру все было иначе. Он – моя первая любовь, но наступает момент, когда ты понимаешь: иногда одной любви недостаточно. Это не уходит, просто сдвигается. Зависимость все меняет.

Я не вздрагиваю, хоть мне и хочется. Это одно из тех редких мгновений, когда Сэндри прямо говорит о проблеме моего отца с наркотиками. Обычно она лишь только намекает на нее: то сошлется на его настроение, но назовет это пороком. Но сейчас Сэндри как будто перестала ходить вокруг да около.

Глубоко вздохнув, она с улыбкой протягивает мне фото. Мой отец стоит на пирсе рядом с тем самым домом, в котором мы сейчас сидим. Его руки разведены в стороны, и он выглядит так, будто пытается обнять все озеро целиком.

– В нем что-то было такое тогда. – Она цокает языком.

Не вполне понимаю, как она может помнить его таким после того, что он сделал. Мне противно, что она решила сохранить в памяти именно это.

После всего.

Я встаю. Барный стул подо мной царапает пол.

– Мне нужно подышать.

Такер поднимает кипу фотографий.

– Да, конечно, а тут я и сам справлюсь, – язвительно выдает он.

Во мне нет энергии на то, чтобы ответить ему в том же тоне.

Горячий воздух снаружи не помогает мне избавиться от жара на лице. Я слышу плеск воды о деревянные планки на тихом пирсе, а еще пение птиц на деревьях, где они прячутся от солнца. Во мне вдруг просыпается желание, чтобы все вокруг было громче, чтобы шум заглушил все мысли.

– Эллис.

Рядом со мной стоит Сэндри. У нее в руке маленькая фотография – размером всего три на пять, изображением она повернута к ней, как будто это слишком личное.

Я отворачиваюсь к воде и жалею, что не захватила солнечные очки.

– У тебя все в порядке? – Ее голос звучит мягко, и мне это не нравится.

Я снижаю голос до звучания достаточно острого, чтобы ранить.

– У меня все отлично.

Но Сэндри это не смущает. Она подходит ближе и встает рядом со мной. Вздыхает, глядя на озеро.

– Дни рождения всегда такие странные. Проводишь кучу времени, думая о прошлом.

Волны все так же тихо плещутся. Птицы по-прежнему чирикают.

– Мы редко говорим о твоем отце.

Я закрываю глаза.

– Я не хочу о нем говорить.

– Знаю! – Она прокашливается и смотрит на фото. – Но я спрашиваю себя, не оказала ли я тебе плохую услугу, не говоря с тобой о нем.

– Он мой отец.

– Да, и быть отцом не то же самое, что быть другом. Это вообще совсем другое, – улыбается Сэндри. – Калеб Трумэн был самым честным человеком из всех, кто мне встречался. Если он что-то говорил, то и правду так считал. В нем жила доброта, всегда такая искренняя. А еще я видела, как он воткнул нож парню в ногу. – Она смеется. – В людях есть слои. Твой отец всегда был своеобразным. А потом все изменилось.

Мне хотелось прочитать ее мысли. Сэндри показывает фотографию, на которой мой отец с пожилой женщиной, которую я никогда прежде не видела.

Не могу удержаться от вопроса:

– Почему все изменилось?

Знаю, что Сэндри собирается сказать: моя мать. Обычно именно ее называют причиной падения моего отца. Так говорит бабушка, дядя, вообще все. И я никогда не видела ничего, что говорило об ином.

– Как и большинство из того, что меняется. Все происходит так медленно, что ты и не замечаешь, как все происходит. – Сэндри широко улыбается и отдает мне фотографию. – Тру познакомился с плохими людьми. Поначалу это не было проблемой. – Она вздыхает и показывает еще одно фото. – Жизнь – серия маленьких решений, ты видишь перед собой лишь одно, но оно приводит к следующему, а потом к следующему. И постепенно ты оказываешься там, где вовсе не ожидал оказаться.

Я стискиваю зубы и пытаюсь не показать свои эмоции.

– Ты на него очень похожа.

Я фыркаю.

– Это правда, – говорит она. – Ты и он – вы оба одинаково сильные, способные выживать.

Мне хочется закричать или заплакать, но я чувствую, как внутри меня нарастает что-то вроде гордости. Я не хочу быть способной выживать, но чувствую это глубоко внутри. Я добавлю это определение в список тех, которые ненавижу.

– Истон очень похож на меня.

А вот и она – причина, по которой мы разговариваем. Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю о том, как бы мне сейчас уйти.

Сэндри смотрит на озеро, словно ей тяжело взглянуть на меня, а блики от воды смягчают ситуацию.

– Я смотрела, как он вышел из дома вслед за тобой в тот день, когда тебя арестовали. И когда я увидела вас двоих…

– Я не просила его идти за мной.

– Знаю-знаю, но это напомнило мне те случаи, когда я шла вслед за твоим отцом. Он тоже меня не просил. Ты просто берешь и делаешь это ради людей, которых любишь.

Внутри меня бурлит гнев. Тот же самый аргумент всегда использует бабушка, оправдывая все те исключения, что она делает ради семьи.

– Это так нечестно – наказывать меня за то, чего я даже не делала. Я не мой отец.

– Ты права, и я прошу прощения, Эллис, – начинает Сэндри. – Понимаю, что сейчас, когда все уже сделано, в этом разговоре нет смысла, но я поступила эгоистично. Я испугалась за Истона…

– Да все нормально! – От этого разговора дыра у меня в сердце будто становится еще шире, и я не хочу, чтобы она об этом узнала, а потому пытаюсь ее остановить.

– Нет, не нормально. Я испугалась за него как мать. Посмотрела на вас двоих и… Дети не должны быть так близки. У вас с Истоном еще вся жизнь впереди. Я так боялась, что вы сгорите слишком ярко и слишком быстро.

Я уже столько раз слышала вариации этого мнения, что просто решаю закончить эту фразу за нее.

– Ну теперь мы с Истоном даже не разговариваем. Мы вообще не горим.

Сэндри добилась своего и доказала всем, что права. Мы разделены, даже когда стоим рядом друг с другом.

– Ага, об этом я не знаю. Мы с твоим папой… – Она прокашливается. – Твой отец всегда будет принимать неправильные решения, Эллис. Я смотрю, как он делает это всю свою жизнь, и я не могу допустить, чтобы вы с Истоном оказались перед таким же выбором. Истон пошел бы за тобой куда угодно.

«Пошел бы» – в прошедшем времени.

– Я отправила тебя в Калифорнию, потому что считала, что так лучше для тебя. Твоей тете удалось сбежать, и я подумала, что для тебя это тоже выход. Отдалиться от здешней жизни и от решений, которые тебе пришлось бы принимать.

– Чтобы я не втянула в эти решения Истона, – добавляю я за нее.

– Ты солгала полиции, Эллис! Ты собиралась взять на себя вину своего отца. Понимаешь, как это могло повлиять на всю твою жизнь?

От ярости, вскипающей в горле, у меня трясутся руки. Это все она уже говорила мне перед тем, как я уехала.

– Вы только что просили прощения.

– Да, но я не говорила, что я не права. – Сэндри смотрит на свои руки. – Я знаю, что вы с Истоном – это не мы с твоим отцом, но… – Она делает паузу. – Но Истон уже давно тебя любит. Никто не хочет жить, будучи настолько зацикленным на другом человеке, что просто пытаешься выжить, – в ее голосе звучит стойкость, которая мне не совсем понятна. – Я прошу прощения, но я ни о чем не сожалею.

25

Семнадцать лет

Я не приходила к Олбри пять дней и столько же дней не была в школе.

Но я по-прежнему могла сосчитать минуты, в которых рядом со мной не было Истона.

В эту игру я начала играть сама с собой с того дня, как поцеловала его. Я пыталась задержать дыхание на шестьдесят секунд и заставляла себя не думать о нем. Постепенно я смогла бы увеличить время до часа, а потом и до дня.

Но даже в темноте комнаты в доме моих родителей Истону удавалось проникнуть в каждое мгновение моей жизни.

Я пряталась у себя дома, избегая его. Избегая воспоминаний о том, что случилось, когда я проникла к нему в комнату. Боль от того, что моя мать сбежала с деньгами папы. Мои губы на губах Истона.

Сэндри позвонила мне, чтобы убедиться, что я в порядке. Такер отправил несколько сообщений из школы, требуя доказательств, что я жива.

Истон просто писал мне. Он не спрашивал, где я и почему не отвечаю. Обычные сообщения, будто ничего не случилось, будто я его не целовала.

Словно я попросила его собрать меня по кускам, пока плакала.

Истон: Такер съел на завтрак одиннадцать блинчиков. Он заработает рак, если и дальше будет есть столько сахара.

Я сегодня пошел в школу пешком. Рассвет был такой красивый.

[Приложено фото]

Я, наверное, завалю экономику. Скажи мне, что она не понадобится, когда мы вырастем.

Все спрашивают, где ты.

Я ничего не писал.

Мне тебя не хватает.

У меня складывалось ощущение, что он пытался игнорировать все случившееся, и я не могла сказать, любила ли его за это еще сильнее или ненавидела. В любом случае я не была готова встретиться лицом к лицу с ним или Сарой.

После уроков я в одиночестве сидела дома. Отец иногда появлялся в перерывах между сменами или тем, на что тратил свои вечера. Его настолько занимали дела, что он даже не спрашивал, почему я дома, и не замечал моего настроения. Мне нечем было заняться, кроме как думать обо всех моих «Когда?».

Когда все изменилось между мной и Истоном?

Когда у меня не осталось другого выбора, кроме как полюбить его?

Когда я смогу снова вернуть все в нормальное состояние?

«Когда?» были худшими из всех вопросов, потому что просили время быть добрым, а время никогда таким не являлось.

На шестой день объявился Диксон – с едой, приготовленной его мамой: мой любимый стир-фрай. Диксон съел клецку и улыбнулся мне улыбкой, в которой виднелось больше еды, чем зубов.

– Когда ты вернешься домой?

– Я дома, – солгала я. Он не стал со мной спорить.

Диксон взял еще кусок. Прожевал. Проглотил.

– Вы с Истоном расстались?

– Расстались? Мы и не были вместе! – Мой натянутый смех – плохая попытка скрыть необъятную ложь. – Он встречается с Сарой.

Он шумно выдохнул.

– Вы поругались?

– Нет! – И на самом деле нет.

– А что тогда случилось?

Честность была повязкой, которую необходимо сорвать.

– Я его поцеловала, а он встречается с другой.

– А-а-а! – Диксон откинулся на спинку стула. – Ну это глупо.

– Ты очень помог, спасибо!

Я съела еще клецку и спросила себя, почему я вообще рассказала Диксону о случившемся. Теперь, когда он знал, мне уже нельзя притворяться, будто ничего и не произошло. Может, поэтому и сказала.

Диксон собрал тарелки и поставил их в раковину.

– Просто чтобы ты знала: он не встречается с Сарой.

Я думала, от этого мне станет легче, но почему-то не стало.

В полночь я лежала в своей кровати, смотрела на луну за окном и занималась тем же, что и все прошедшие шесть дней, – думала. В тишине дома боль в груди казалась всепоглощающей. Мое внимание привлек осторожный стук в окно, и, сев, я увидела Истона, стоявшего там, где должна располагаться клумба.

Я распахнула окно.

– Ты мог зайти через переднюю дверь.

– Не знал, откроешь ли ты, – ответил он и забрался в окно.

Истон опустился на кровать рядом со мной, уперевшись локтями в бедра и ссутулив плечи. Его грудь поднялась в тяжелом вздохе.

– Я устал.

– Устал?

– Я почти не сплю. – Эти слова могли прозвучать обвинительно, но в его тоне ничего подобного не было. Он просто сообщал мне об этом.

– Я тоже.

– Где твой отец? – спросил Истон.

– Ушел, – мне хотелось на этом и остановиться, но Истон будто всегда вытягивал из меня слова, – на всю ночь по делам. Какая-то подработка, наверное.

Мы оба знали, что «подработка» была просто кодовым словом для занятия, о котором никто из нас не хотел говорить. Если я не спрашивала, чем он собирался возместить те деньги, что украла моя мать, то могла притворяться, будто ничего не случилось. Я могла делать вид, что не боялась, не поймают ли его снова. И я позволила Истону услышать то, что не сказала, между строк.

Я легла, и Истон опустился рядом со мной. Почувствовав его тело рядом со своим, я испытала столь мощное облегчение, что мне пришлось сглотнуть эмоции, поднявшиеся у меня в горле. Я это не заслужила.

Его глаза были закрыты, дыхание стало спокойным. Я смотрела на его лицо.

– Почему ты меня избегаешь? – спросил он в темноте.

– Я не избегаю. – Мне легче сделать вид, будто это правда.

– Избегаешь, – он даже не открыл глаза, разоблачая меня.

– Я просто… – шепотом начала я. Говорить громче казалось чересчур, слишком наполненно. – Не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

Он открыл глаза.

– Я хочу, чтобы ты сказала, что я сделал.

Я не могла поверить, что он это сказал.

– Что ты сделал?

– Просто скажи мне, Эл! – Он приподнялся на локтях и взглянул на меня без тени притворства. – Я все исправлю. Я просто не могу… не хочу больше так. Это изматывает.

– Ты ничего не сделал. Это я… я не знаю, как находиться рядом с тобой.

Его замешательство смешалось с болью.

– Находиться рядом со мной?

– Я не хотела, чтобы ты порвал с… – Я даже не могла произнести ее имя. – Прости, мне жаль.

– А мне нет! – Мы оба уставились в потолок, лунный свет и непроизнесенные слова освещали наши лица. – Мне не грустно, что мы расстались. Сара сама со мной порвала… Когда ты пришла в ту ночь, между нами уже все было кончено, так что если дело в том, что… – Он прокашлялся. – Тебе придется сказать мне, в чем дело. Я не могу догадываться сам.

– Я должна тебе сказать?

– Да.

Мои пальцы теребили его футболку.

– Мысли не бесплатны.

Он повернулся ко мне так, что мы оказались лицом друг к другу.

– Я не хочу понять неправильно. Если ты не хочешь… может, ты не хочешь… того, чего хочу я. Пожалуйста, просто поговори со мной.

Истон, казалось, говорил искренне, словно хотел правды, но дело в том, что правда значила больше, чем все остальные произнесенные слова. Если бы я ее произнесла, то уже не смогла бы взять назад.

– Закрой глаза.

Он нахмурился, но потом все же закрыл глаза.

– Я боюсь.

– Боишься… – Он начал открывать глаза, и я мягко накрыла их ладонью.

Истон вздохнул.

– Боюсь, потому что не хочу, чтобы все изменилось. Но… я хочу, чтобы все изменилось. Сама не знаю. Я боюсь, что если я скажу тебе, чего хочу, что чувствую, и вдруг ты не чувствуешь то же самое.

Он открыл глаза.

– Ладно. Я скажу тебе первым! – Его не страшила цена этих мгновений. – Я люблю тебя, Эллис. Больше всего на свете. И это не изменит ничего между нами, потому что я всегда это чувствовал. Неважно, любишь ли ты меня или нет. Я подожду, пока ты не поймешь, что тоже меня любишь. Или пока не наберешься смелости, чтобы что-то с этим сделать.

– Тебе не нужно меня ждать.

– Не говори мне, что делать. Я не хочу быть там, где нет тебя. Ты и я.

Я протянула руку и приложила к его щеке, к его идеальному лицу. Неважно, сколько раз я его касалась, мне всегда казалось, что недостаточно. Я никогда не была к нему достаточно близко. Я провела большим пальцем по его нижней губе, и он шумно выдохнул, закрыв глаза.

– Эллис, – он предупреждал меня, потому что я сворачивала с того пути, по которому мы шли, на другой.

Но я не убрала руку.

– Ты и я… – Я нежно оттянула его губу, и мгновение спустя он оказался надо мной, прижав мои запястья.

– Ты не можешь так со мной поступать, – прошептал он, – это нечестно. Если не хочешь меня – не притворяйся.

Но до этого я только притворялась и была сыта этим по горло.

Наши губы сомкнулись, и он издал тихий звук – он задал вопрос. Истон углубил наш поцелуй, и я приняла это за разрешение прочувствовать, как его губы скользят по моей коже, как его руки, отпустив мои запястья, касаются других частей моего тела. Его губы нашли мою шею. Руки скользнули под футболку, к моему животу.

– Истон, – я произнесла его имя как мольбу, как молитву.

Он обеими руками обхватил мои бедра и опустился на меня, прижавшись каждой частичкой своего тела.

– Ты меня убьешь, – сказал он и снова меня поцеловал.

Я оттолкнула его от себя, чтобы он сел, стянула с себя топ и ждала, что он скажет. Пошутит или подразнит меня, сидящую перед ним раздетой по пояс.

Вместо этого он посмотрел мне в глаза и произнес лишь:

– Ты прекрасна.

Истон тоже снял футболку, и, когда мы снова прижались друг к другу, я почувствовала прикосновение его обнаженной кожи к моей. Меня переполняли эмоции, пробудив голод. Наши руки лихорадочно скользили по телам друг друга. Он застонал, когда я начала раскачиваться телом. Я хотела приблизиться к нему насколько возможно, почувствовать его целиком.

– Эллис, я ничего не сделаю, если ты не хочешь.

Я протянула руку и почувствовала ладонью его желание, и он понял, о чем именно я его просила.

– Я хочу тебя всего.

Он замер надо мной, глядя мне в глаза.

– Ты уже…

– Нет, – ответила я. – А ты?

Он молчал, и я ждала, что мое сердце вот-вот будет разбито.

– Нет. – Истон коснулся ладонью моего лица, нежно провел большим пальцем по скуле.

Когда наши губы снова соприкоснулись, поцелуй уже был другим. Медленнее, но с тем же жаром, что и прежде. Он стянул с меня брюки и проложил по моему бедру дорожку из благоговейных нежных поцелуев.

А потом остались только мы. Больше ничего не отделяло его от меня. Он достал из кошелька презерватив, и я не стала что-то говорить или смеяться, потому что все шло как надо.

Истон поцеловал меня в висок и прошептал слова, что бились друг о друга, словно волны. Его лицо напряглось, как от боли, когда он медленно вошел в меня, и, оказавшись полностью внутри, Истон глубоко выдохнул и прижал свой лоб к моему.

– Тебе больно? – спросила я.

Истон тихо рассмеялся.

– Это я должен тебя об этом спрашивать! – Он шумно сглотнул. – Это невероятно. Ты невероятная!

Я уже думала об этом моменте раньше. Сотни раз, в тысячах разных вариантов. Но когда наши тела слились воедино, снова и снова, я думала лишь о том, что никогда не смела и мечтать, что это действительно будет именно так.

Когда все закончилось и Истон целовал мои щеки, плечо и шею, я поняла, что никогда не могла себе это представить, потому что никогда не понимала любовь именно так.

– Я тебя люблю, – сказав это, я ждала… что что-что случится. Мир остановится. Мое сердце замрет. Он поймет, что получил желаемое, и уйдет. Ничего из этого не произошло.

Слова были так же просты, как и многосложны. Они просто были. Я тебя люблю.

26

Семнадцать лет

Я проснулась от шороха ткани.

Истон уже встал, натянул брюки и застегнул их дрожащими пальцами.

– Черт черт-черт, – он повторял это снова и снова, пока лихорадочно искал футболку. – Черт! – Я уже слышала, как он произносит эти слова, когда приходила Сара.

У меня внутри все опустилось, пока он обыскивал пол. Где-то в самом низу было мое самоуважение, потому что я ни капли не сомневалась: Истон жалел о прошлой ночи.

Видимо, я издала какой-то звук, потому что его глаза наконец встретились с моими, и тревога у него на лице сменилась на что-то другое: на взгляд, который я прежде не видела.

– Ты проснулась.

У меня скрутило желудок, пока я пыталась сделать вид, будто для меня нормально, что он уходит до того, как я проснулась. Так и есть: у меня все нормально.

– Одевайся. Мама пишет мне все утро. И прошлой ночью писала. И звонила.

– Что? – Я села.

– Она в бешенстве, – сказал он. А потом смущенно добавил: – Я, похоже, забыл ей сказать, что останусь на ночь… тут.

Эти слова прозвучали для меня абсолютно бессмысленно.

– Что?

– Мама хочет, чтобы мы вернулись домой. Она хочет… – он поднял с пола футболку и натянул через голову, – …поговорить. Но я уверен, что она просто собирается на нас наорать.

– Твоя мама хочет видеть нас обоих?

– Ага, – ответил он, бросив мне брюки, – прямо сейчас. Так что вставай!

Я упала на кровать и накрыла глаза рукой. Накрывшее меня облегчение было столь сильным, что мне стало неловко. Истон наклонился надо мной, приподнял мою руку и заглянул под нее.

– Эй!

Я отвернулась.

– О, – тихо произнес он, – ты подумала, что я ухожу.

– Заткнись!

Он тихо рассмеялся и обнял меня за талию, пристроившись рядом.

– Эллис Трумэн, ты глупейший человек из всех, кого я встречал.

– Я сказала, заткнись! – Я так и не убрала руки с лица.

Его дыхание обдало мне шею, а губы нежно прикоснулись к коже.

– Я тебя люблю.

Я всегда думала, что эти слова тяжелые, словно камень, привязанный к шее и тянущий на дно, как то, чего не избежать.

Но «Я тебя люблю» было легким, как перышко, как легкий ветерок, как освобождение.

«Я тебя люблю» от Истона Олбри было совершенно не похоже на все те «Я тебя люблю», что я слышала прежде.

– Ничего не хочешь мне сказать? – спросил он, прижимаясь ко мне бедрами.

Я уже сказала это прошлой ночью.

– У тебя пахнет изо рта.

Его пальцы впились мне в бок, щекоча.

А потом Истон подхватил прядь моих волос и накрутил на палец.

– Ты любишь меня только потому, что я первым тебя полюбил?

Как будто Истон мог первым меня полюбить. Я мысленно вернулась к тому моменту, когда поняла, что влюбилась в него. Я сидела на заднем сиденье полицейской машины перед его домом. Мне одиннадцать. Он такой целеустремленный, уверенный. Я никогда не встречала никого нашего возраста, кто был бы настолько уверен в себе. Истон никогда не делал ни единого шага, который не считал правильным. И даже в это мгновение он оказался настолько уверен в собственных чувствах. Уверен, что я могу только полюбить его в ответ. Зная, что у нас получится, что это заразно.

– Это я тебя первая полюбила, – сказала я.

Он лег на спину, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок.

– Это не соревнование. Но если бы и было, я победил бы.

– Сомневаюсь.

– Пять лет. В пять лет я понял, что люблю тебя.

Я прищурилась.

– Нельзя полюбить кого-то в пять лет. Мы тогда еще даже не были знакомы.

– О, я тебя уже знал. И ты не можешь указывать мне, что я должен чувствовать.

Я застонала.

– Да ты просто пытаешься выиграть.

Он окинул мое лицо медленным взглядом.

– У тебя была куртка армейского зеленого цвета и белые ботинки. Ты изо всех сил дула в воздух, пока ждала, когда переключится светофор. Я решил, это похоже на дым.

– Дым?

Уголок его рта медленно приподнялся.

– Я хотел ходить в школу, потому что ты ходила. Я хотел делать все, что и ты, а ты даже не знала, кто я.

Мы смотрели друг на друга, лежа на остатках лихорадочного сна прошлой ночи. И я верила в надежду, которая жила в нем для нас двоих.

Я верила, когда он взял меня за руку на крыльце своего дома и прошептал: «Ты и я». Когда мы вошли на кухню, я верила, что бы ни случилось дальше, это будут «мы».

Сэндри стояла у кухонного островка. Лицо ее осунулось, а на мраморе под ее рукой остался след от кофейной чашки. Мне даже стало интересно, сколько Сэндри так простояла здесь.

Рука Истона чуть сжала мою под стойкой, потому что Сэндри ждала, когда кто-то из нас заговорит. Ее зеленый халат был туго затянут, а на белой кружке перед ней было черным шрифтом написано «LAWERS GOTTA LAW»[6]. Из пучка выбились волосы, и я могла сказать, что она не спала дольше, чем мы.

– Как мило с вашей стороны вернуться домой. – Ее голос звучал ровно. Плохой знак. – Где вы были?

– Простите, – начала я, – мы заснули у меня дома.

Ее брови взлетели вверх, и я увидела, как выражение ее лица стало подозрительным.

– Вы остались там на всю ночь?

– Да, – ответила я.

– А Тру был дома? – спросила она. – Если я ему позвоню, он подтведит, что видел вас?

Во мне поднялось всепоглощающее чувство вины, и я изо всех сил пыталась понять почему. Мы с Истоном и так постоянно спали в одной комнате, но Сэндри как будто почувствовала перемену в нас. Я сглотнула.

– Мам, – произнес Истон, – с чего бы нам врать?

Она слегка отодвинулась, и ее взгляд упал на наши сплетенные руки. Истон придвинулся еще ближе ко мне, и между нами не осталось пространства. Сэндри заметила это движение.

Ее следующий вопрос выстрелил, словно пуля:

– Вы спите друг с другом?

Меня ошарашили ее слова.

– Мы, я… Нет, мы…

– Да. – Истон посмотрел матери прямо в глаза. Ни капли стыда или смущения.

Сэндри посмотрела на сына, а потом провела ладонью по лбу.

– Отлично. Просто… отлично. И давно?

– Мам, – это прозвучало так, будто уже Истон вот-вот начнет отчитывать мать.

Она покачала головой и указала на меня пальцем:

– Тебе нужно начать принимать противозачаточные таблетки, прямо сейчас, – потом она указала на Истона: – А тебе нужно поговорить с отцом о том, как пользоваться презервативом.

– Я знаю, как пользоваться презервативом, – просто ответил он ей.

Как у него получалось оставаться таким спокойным?

Она натянуто улыбнулась.

– Давай в этом убедимся. Я не могу допустить, чтобы вы двое…

Зазвонил телефон, и Сэндри подняла палец. Агрессивный палец.

– Алло. Да, это я. Калеб Трумэн? Да-да! – Сэндри посмотрела на меня. – Когда его арестовали? За что? Да, я знаю о его условно-досрочном освобождении.

Пока она говорила, ее речь из резкой превратилась в туманную, но потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что произошло.

Мой отец нарушил условия условно-досрочного освобождения.

Сэндри ходила по кухне. Взад и вперед. Пока я слушала ее разговор, на меня накатила тошнота. Я молилась, что просто неправильно поняла. Может, я неправильно расслышала. Может…

– Когда его арестовали? – спросила Сэндри.

В считаные секунды моя надежда растворилась.

Они позвонили Сэндри, потому что именно она всегда его вытаскивала. Как он нарушил условия своего условно-досрочного освобождения, на самом деле не имело значения. Если они обыскали наш дом… Я уверена, у моего отца имелось то, чего лучше полицейским не находить. И если это отыщут, его осудят как закоренелого преступника. Я думала обо всех его задержках с тех пор, как мама забрала все его деньги, и знала, что произойдет дальше. Он не получит мягкий приговор, на этот раз его ждет реальный срок.

– Проклятье, – выругалась я, уже направляясь к двери.

– Эллис. – Ладонь Истона на моей руке остановила меня. – Эл!

– Мне надо идти. Надо убедиться, что они не… Мне надо вернуться в дом. Скажи маме, что она может закончить кричать на меня потом.

– В дом? А что там? – спросил Истон, шагая рядом со мной.

– Вероятно, сотня вещей, которых не должно быть у законопослушных граждан. – Нет смысла рассказывать ему обо всем. Я лишь теряла время.

– Стой, – сказал он, и я машинально остановилась. – Скажи мне, что ты собираешься делать, чтобы я мог помочь.

– Наркотики, возможно, – ответила я, вспоминая все места, в которых, я знала, он их хранил, – у него в комнате может находиться что-то еще. Я обычно не проверяю. Может, там ничего и нет, а может, и есть.

Я видела удрученное лицо Истона.

– Ты не обязан идти со мной, – сказала я. Действительно, я так считала, хоть и хотела противоположного.

– Обязан, – сказал он и пошел к двери. Снял с крючка ключи, повернул ручку и остановился в ожидании. – Ты и я.

Я постукивала пальцами по дверной ручке джипа Истона, пока мы ехали к моему дому. Его взгляд то и дело останавливался на моих трясущихся ногах и беспокойных пальцах, на том, как я без конца передергивала плечами. Машина заехала на подъездную дорожку, и я открыла дверь еще до того, как джип остановился. Оказавшись в доме, я сразу же побежала в гараж. Если в доме что-то есть, оно там.

Старый ящик для снастей, с которым мы когда-то ездили на рыбалку, оказался набит желтыми таблетками. Они были того же оттенка, что и покрывало, которое мне купил отец, когда мне исполнилось семь. Я вытащила пакеты для сэндвичей, набитые таблетками, вернулась в дом и положила их на стойку.

– И что ты собираешься с этим делать? – спросил Истон.

Хороший вопрос! Я не могла забрать их к Олбри. Нельзя и отнести к бабушке. От мысли о том, чтобы смыть их в унитаз, мне стало дурно. Это столько денег! Если я отнесу таблетки дяде Рику, он никогда их не вернет.

– К Тэнни?

Я вытащила еще один ящик для снастей из-под дивана. В нем лежал один пакет для сэндвичей, наполовину заполненный голубыми таблетками. Такой красивый небесный оттенок.

Истон поднял его.

– Еще?

Не обращая на него внимания, я пошла в комнату отца. Обыскала комод, тумбочку, шкаф. Нашла револьвер, старый и заржавевший, – оружие в доме бывшего заключенного.

Я добавила его в кучу и завернула все в наволочку, подняв, словно узелок со сладостями на Хэллоуин. Истон придержал передо мной дверь и отпер багажник машины моего отца. Свой джип он не предложил, и я ничего не сказала. Положить эти вещи в автомобиль, принадлежавший Истону, казалось мне чертой, которую я не готова пересечь.

– А теперь что? – спросил Истон.

Я не знала. Мне как-то не особенно часто доводилось перевозить ради кого-то наркотики. Но я знала, что если они это найдут… Как минимум незаконное хранение, в худшем случае – наркоторговля. А оружие? Все это лишит меня отца на долгие годы, он пропустит всю мою жизнь. Это казалось потерей всех надежд. У него не будет следующего раза, чтобы исправиться, потому что его просто не окажется рядом.

Это так несправедливо!

Я опустилась на водительское кресло, а Истон – на пассажирское, отодвинув газеты, ботинки и одежду, в которую я переодевалась, когда в последний раз садилась в эту машину.

– Что ты делаешь?

– Еду с тобой.

– Истон!

– Заведи уже эту чертову тачку.

Я дала себе секунду, чтобы почувствовать себя дерьмом из-за того, что втянула его в это. А потом завела мотор и сделала Истона соучастником.

Когда замелькали красно-синие огни и пришлось съехать на обочину, я поняла, что надо было еще у дома заставить его выйти из машины.

Когда офицер открыл багажник, когда нас попросили положить руки на капот, когда посадили в полицейскую машину, предварительно сковав нам запястья наручниками за спиной, когда Истон отказался поднимать на меня глаза, вот тогда я поняла, что никаких «ты и я», о которых говорил Истон, больше нет.

27

Подходит время ужина.

Фотографии и воспоминания рассортированы, отсканированы и подготовлены к вечеринке, которая состоится через два дня. Все ушли просматривать собственные списки дел, а я осталась на крыльце, чтобы привести в порядок Диксона или, по крайней мере, его речь.

Он одной рукой прикрывает глаза, а другая безвольно висит. Диксон раздраженно стонет. Мы уже больше часа сидим на крыльце, пытаясь придумать начало его речи на мамин день рождения. Я уже раздумываю, не утопить ли его в озере, когда он говорит:

– А как насчет: «Дорогие влюбленные, мы собрались здесь»…

Я глубоко вздыхаю и велю себе не кричать:

– Это не свадьба.

Диксон выпрямляется.

– Я хотел что-то в духе Принца. Мама его обожает.

– Ты не Принц. Ты ее сын, и это твой подарок ей.

– Да, но он принудительный. Это вовсе не подарок, когда тебе говорят, что дарить. А что ты собираешься для нее сделать?

Я провожу ладонью по волосам и опускаю взгляд на лист бумаги, на котором всего две строки. Мои мысли возвращаются к колье. Я до сих пор понятия не имею, где оно может быть. Я начинаю тревожиться, что вообще не смогу его найти, но не углубляюсь в это чувство. Я не готова признать, что мой гнев как будто рассеивается.

– Побеспокойся лучше о своем подарке и напиши уже хоть что-нибудь.

Он поднимает ручку, чтобы написать что-то на бумаге, но той хватает лишь на отступ для абзаца.

– Что за… – ворчит Диксон, пытаясь заставить ручку писать.

– Дай сюда. – Я забираю ручку и пытаюсь нарисовать круги в уголке, а потом сдаюсь. – Жди здесь! Не двигайся, – командую я.

Он закатывает глаза и поднимает телефон, когда я захожу в дом. Сэндри держит коробку с канцелярскими принадлежностями возле кухонного уголка. Я открываю ее, роюсь в ручках, карандашах и…

Моя рука замирает на пергаменте, который мне так знаком. Я медленно достаю кремовый листок с блеском в уголках и провожу по нему пальцем.

– Она садилась здесь каждый вторник с чашкой кофе и писала тебе письмо.

Я поворачиваюсь, прижав к себе листок, словно могла бы его спрятать, но уже слишком поздно. Истон видел, что я держу коробку с канцелярией его матери. Мое сердце останавливается. Я напоминаю этому органу-предателю, что Истон нас ненавидит, а мы ненавидим его.

– Она перестала надеяться, что ты что-то напишешь в ответ, где-то в январе.

Мои губы раздвигаются в извинениях прежде, чем я вспоминаю, что не должна перед ним извиняться. Уголки его губ приподнимаются вверх, будто он успевает прочитать мои мысли.

У Истона звонит телефон, он смотрит на имя, потом снова на меня. Стиснув зубы, я наблюдаю, как он выходит на улицу, чтобы ответить на звонок, потому что явно не хочет, чтобы я слышала его разговор.

Прошло время, когда между мной и Истоном не имелось секретов.

На кухонном островке лежит блокнот и ручка. Наверное, там речь, которую Истон написал за Диксона, потому что не доверяет мне. Я подхожу ближе и вижу черные строчки на белой бумаге.

Везде, где должна быть она, тишина.

Она кричит на меня из каньона, где я стал глухим, ожидая.

Стихи Истона. Он всегда писал их в одиночестве и редко читал кому-либо. Я чувствую себя виноватой, перелистывая страницу.

Ее вкус у меня на губах.

Все небо на кончиках пальцев, когда я касался ее.

Звезд серебро на ее нежной коже.

Ночь и тайны.

– Они еще не закончены. – Истон в непринужденной позе стоит в дверном проеме. Я могла бы подумать, что ему все равно, если бы не белые костяшки пальцев, сжимающих телефон.

Эти стихи кажутся теми словами, которые наполняют тишину, когда мы с Истоном молчим. Я по глупости переворачиваю страницу и читаю вслух:

«Со мною рядом спит она. На подушке ее голова. Ее волосы так светлы рядом с тьмой у меня на груди. Я смотрю на нее», – мне хочется прочитать дальше, но…

Он видит, что в этот момент я осознаю: речь не о моей голове. О ком бы он ни писал в этом стихотворении, это не я. У меня темные волосы. Истон написал о том, как спал с другой девушкой.

Я не могу выбрать, от чего мне больнее: от того, что он спал с другой, или что написал об этом.

– Продолжай читать. – Он указывает на листок. – Это же мои дерьмовые стихи.

Я проглатываю ответ. Он горький и жгучий.

Я беру ручку, которой писал Истон, и выхожу на улицу к Диксону.

– Возьми!

Он сдвигает брови, услышав мой тон. За затемненным стеклом видно, как по кухне ходит Истон.

– Что только что случилось?

Я смотрю на стол.

– Все отлично.

Диксон хочет поспорить, но склонятся над бумагой. Буквы ложатся на лист агрессивными черными линиями. Дописав последнее слово своей речи, он смотрит на меня.

– Ты не обязана продолжать делать то, от чего тебе плохо.

И спрашиваю себя, говорит ли он то же самое Истону или просто чересчур опекает меня.

– Я и не делаю, – отвечаю я, но не могу посмотреть ему в глаза, произнося эту ложь.

– Знаю, ты думаешь…

– Ужин приехал, – сообщает Бен, распахивая заднюю дверь, и вносит три большие коробки с пиццей.

Мальчики окружают стол, подобно мотылькам, привлеченным огнем, и набрасываются на еду. Солнце клонится к закату, и Сэндри достает две бутылки вина. Она передает нам бокалы с темной жидкостью и подмигивает.

– Только чуть-чуть, по особому случаю.

Мне нравится, что стеклянный бокал помогает мне чувствовать себя взрослой, когда я ем что-то руками. Вино красное, поданное в прекрасных широких бокалах, отражающих свет, в то время как пиццу мы едим с бумажных тарелок. Я осторожно отпиваю глоток, вспомнив, как чувствовала себя после алкоголя из «Таверны», когда проснулась.

Садящееся солнце освещает мои оголенные плечи и лицо, прогревая до костей. Из дома доносится мелодия Ван Моррисона, и Сэндри сбрасывает туфли. Она кладет пятки на колени Бена и шевелит под музыку пальцами ног с ярко-розовым лаком на ногтях.

Идеально!

Нетерпеливые звезды появляются на небе, с которого все еще отказывается уходить солнце, а мы ждем, когда небеса потемнеют и замерцают.

Я все еще чувствую жар, когда все заходят в дом. Может, дело в вине. А может, в остатках солнца. Может, и просто в этом месте.

Истон сидит на стуле рядом со мной в тишине, от которой в воздухе висит напряжение. Он протягивает руку к моему бокалу, отпивает глоток вина, а потом ставит обратно на стол.

Он молчит, лишь тяжело вздыхает.

– Сара придет на вечеринку? – спрашиваю я.

Стена молчания, которую Истон возвел между нами, кажется мне мучительной, и потому я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать хоть что-то.

– Ага, – все, что он отвечает. Одно слово.

– Вы двое… – Слова падают с обрыва моего любопытства.

– Ты не можешь задавать мне такие вопросы. – Он отпивает глоток вина и корчит гримасу.

Это напоминает мне о том, что мы по-прежнему притворяемся взрослыми. Не детьми, которые только что окончили школу. Я стараюсь не позволить гневу, что полыхает внутри меня, заполучить последнее слово.

– Я пытаюсь, Истон.

Он поворачивается ко мне всем телом, наклонив плечи в мою сторону, с угловатой челюстью, смягченной неяркими фонарями над нами, с пальцами, по-прежнему перепачканными чернилами.

– Пытаешься сделать что?

– Извиниться.

– Извиниться за что?

Я облизываю губы, и он следит за этим движением.

– За то, что я тебе сказала о твоих стихах.

Он откидывается на спинку стула, и его глаза темнеют. Не стоило это говорить.

– Что? – Он кажется удивленным, а потом слегка качает головой. – Не все крутится вокруг тебя.

Нет. Что-то крутится вокруг светлых волос, разбросанных по подушке.

Он снова пьет. Кадык движется вверх и вниз по длинной загорелой шее. Я прикусываю губу, словно могу через бокал почувствовать его губы на своих.

– Тебя тут вообще не должно быть. Ты собирался находиться в Мексике до самой вечеринки.

– Ага, ну мы все делаем глупости.

– Вернуться домой пораньше – глупо? – спрашиваю я. Он не отвечает, и я решаю сказать то, что мне необходимо сказать: – Прости за прошлою ночь, мне жаль! – У меня в голове вспыхивают картинки-воспоминания о моих руках на его коже, его губах на моем плече. Мне приходится напомнить себе, что мне действительно жаль.

Он вздыхает.

– Я и забыл, сколько нужно труда, чтобы находиться рядом с тобой.

Слова Истона пробивают трещину в моей и без того уязвимой броне.

– Тебе необязательно находиться рядом со мной.

– Ты спишь в комнате напротив, Эллис.

– Да, но тебе необязательно сидеть тут со мной прямо сейчас, я это имею в виду.

– Правда? – Он приподнимает бровь. – А ты разве не извиняешься?

– Мне на самом деле жаль, что…

– …что ты пыталась меня использовать? – Его слова звучат резко. Гласные тверды, а согласные пронизывают. Они призваны меня смутить.

Я поворачиваюсь и смотрю на Истона. У него горят щеки, и я смотрю на бокал в его руке. Он пуст. Сколько он уже выпил?

– Я…

Он облизывает губы.

– Я знаю, что ты пыталась сделать. Ты всегда это делаешь, когда хреново себя чувствуешь, – используешь людей вокруг тебя. Используешь меня.

– Истон!

– До тебя не доходит. С меня хватит, Эллис!

«Хватит» – слово тонкое, оно обвивает мое сердце и врезается в него, подобно проволоке.

– Хватит чего?

Он указывает на нас двоих.

– Вот этого всего, черт побери.

– Может, это с меня хватит.

Он смеется.

– Так мне повезти не может!

Истон встает, и я жду, пока он уйдет достаточно далеко, чтобы не столкнуться с ним, когда я тоже пойду наверх. Я не умываюсь и не чищу зубы, а просто залезаю под одеяло и натягиваю его до подбородка, игнорируя то, как болит мое разбитое сердце.

Я лежу в постели, уставившись в пустоту надо мной. Потом беру телефон и, не в силах с собой совладать, открываю профиль Сары в социальной сети. А потом просматриваю фотографии друзей Истона в поисках доказательств, что он с ней встречается, что он ее любит. Или что это не так. Я натягиваю одеяло на плечи, хотя в комнате тепло.

Его последнее фото – с ним же и сделано сегодня. Он одной рукой почесывает затылок, лицо его опущено, и на нем играет легкая улыбка. Истон выглядит так, будто у него есть какой-то секрет. Фоном – темнота ночного озера, а на столе перед ним – пицца и вино.

Мне становится любопытно, что заставило его улыбнуться.

Приходит сообщение, и я его открываю.

Такер: Я готовлю новые истории для инстаграма.

Эллис: Клево.

Такер: Хочешь увидеть первое фото?

Я не отвечаю, потому что знаю: он и так его отправит.

Такер: Оно называется «Пользуйтесь словами».

На снимке Истон. Фото похоже на то, которое Истон выложил в инстаграм. Только здесь снимок сделан под другим углом, и Истон не в центре, неподалеку от него сижу я. И…

Я – без всяких сомнений – пялюсь на него.

С тоской, со страданием, с… любовью.

Эллис: Не выкладывай это.

Он отправляет мне череду смеющихся и плачущих смайлов, а потом еще одно фото. Это скриншот его разговора с Истоном, которому он отправил точно такое же сообщение, но с другим снимком.

Истон ответил теми же словами. Я пытаюсь приблизить снимок. Он сделан этим же вечером, но чуть позже. Это я могу сказать точно, потому что у меня в руке бокал с вином, а Истон сидит рядом со мной. Но изображение слишком маленькое и зернистое, и мне хочется прибить Такера за то, что он мне его отправил.

Я получаю еще одно сообщение.

Такер: Что ты для меня сделаешь, чтобы я его не выкладывал?

Эллис: Какая же ты скотина.

Такер: Фу, как грубо. Тебе не стыдно?

Эллис: Это тебе должно быть стыдно.

Такер: Так что для меня сделаешь?

Эллис: Постараюсь тебя не убить, но не могу ничего обещать.

Такер: Меня устроит, если вы с Истоном просто поговорите. Я знаю, что ты сейчас пытаешься увеличить фото, как ненормальная.

Он отправляет еще снимок, и я, ни секунды не раздумывая, сразу его открываю. Передо мной Истон, который смотрит на меня, в то время как я смотрю на бокал у себя руке. Он явно хмурится, но в его взгляде есть что-то еще – глубокая бездна, из-за которой я смотрю на фотографию дольше, чем следовало бы.

Стекло вокруг моего сердца разбивается на осколки.

Такер: У меня есть еще, если надо.

Эллис: Хватит шпионить за людьми.

Он отправляет мне еще один скриншот, на котором Истон говорит то же самое.

Такер: Вы двое так раздражаете.

Я не могу сдержать улыбку в темноте комнаты, где я совсем одна. Нас разделяют всего несколько шагов и дверь, но все же здесь я чувствую себя в безопасности.

Мои пальцы двигаются сами по себе, и я набираю номер Истона. Уже не в первый раз я жалею о том, что несколько месяцев назад удалила всю историю переписки. Единственное сообщение от него: «Просто приезжай». А потом серия сообщений, которые я отправила ему, напившись в «Таверне».

Это все, что от нас осталось.

Что мне ему сказать? Мне не стоит ничего говорить. Лучше просто позволить этому умереть. Но щемящее чувство у меня в груди становится еще более болезненным, когда представляю, о чем он думает.

Эллис: Привет.

У меня внутри все опускается, меня тут же наполняет сожаление. Зачем я это отправила?

«Прочитано». Это слово появляется под моим сообщением, и я жду. И жду. Но Истон не отвечает. Мои большие пальцы зависают над клавиатурой, ждут тех трех точек, ждут, что что-то случится, ждут, когда я найду слова, которые заберут назад мой «Привет».

Эллис: Тебе Такер тоже писал?

Я жду ответа, но снова вижу лишь «Прочитано» под моим сообщением.

Эллис: Я попросила его не выкладывать.

Я уже не могу остановиться, пишу еще.

Эллис: На самом деле мне пофиг, даже если он их и выложит.

Я даже не знаю, встречаешься ли ты с Сарой, ты ведь не отвечаешь, когда я об этом спрашиваю.

И я знаю, ты сказал, что я тебя использую, но…

И набираю четыре разных продолжения и удаляю их. Все слова кажутся неправильными. Они либо говорят ему слишком много, либо звучат так, будто мне плевать. Я печатаю пятый вариант, когда приходит сообщение от Истона.

Истон: Просто скажи то, что пытаешься сказать.

Я таращусь на телефон и чувствую нечто опасное – надежду. Она обвивает меня, подобно змее, и я жду, когда она начнет сжиматься вокруг, пока я не перестану дышать.

Эллис: Меня бесит, что ты так думаешь. Это несправедливо.

Истон: Тебя это бесит только потому, что из-за это ты чувствуешь себя виноватой.

Эллис: Нет. Это бесит меня потому, что все выглядит так, будто ты меня не используешь.

Истон: Я тебя не использую.

Эллис: Используешь. Тебе все время нужно меня спасать.

Говоря это, я знаю, что это правда, но мое чувство вины не становится меньше.

Эллис: Меня не нужно спасать.

Истон: Я и не говорил, что надо.

Эллис: Но ты это делаешь.

Истон: Чушь.

Ты без конца напоминаешь мне, какие мы разные, насколько другой стала твоя «настоящая» жизнь и что мне этого никогда не понять.

Эллис: Это не значит, что ты не пытаешься меня спасти.

Ты пошел за мной ко мне домой в тот день, когда нас арестовали.

Ты хотел меня спасти.

Ты хочешь, чтобы я в тебе нуждалась.

Истон: Так я это, по-твоему, делал? Спасал тебя?

Можешь говорить обо мне что хочешь, но я знаю, что я тебе не нужен.

Думаю, прошедший год это доказал.

Мне хочется сказать ему что-нибудь остроумное, мудрое, резкое или злое. Только не правду. Он мне нужен. А потом приходит сообщение:

Истон: Но в этом и проблема, да? Тебе никто не нужен.

Каким-то образом мне удалось убедить Истона в своей лжи. И мне хочется возложить на него вину за то, что он не видит правду. Но как я могу злиться на него за то, что он мне поверил?

И я понимаю, что Сэндри была права: иногда любви недостаточно.

28

Восемнадцать лет

Он избегал моего взгляда.

Синие пластиковые стулья в полицейском участке стояли рядом, и я ерзала на жестком сиденье. С потолка, отделанного пенопластовой плиткой, на нас светили яркие люминесцентные лампы. Белые стены были увешаны плакатами в дешевых металлических рамках. Информация на них сообщала о наших правах, порядке оформления документов, принципах работы полицейского участка. Металлический стол перед нами был пуст, если не считать двух листов бумаги. На одном написано мое имя, на втором – Истона.

Он смотрел на свои запястья, и я заметила, как его пальцы потирают место, где были наручники, словно он по-прежнему чувствовал их на руках.

Я прикусила губу и опустила взгляд на свои руки.

Это было неправильно.

Я отключила голос, что повторял эти слова. Снова и снова. Им здесь не место. Если бы я почувствовала эти слова… Если бы я позволила себе признать то, что не было нормальным…

Я прокашлялась.

На край стола рядом с Истоном присел офицер и скрестил руки на груди. На его значке было указано имя «Келли».

– Мы ждем, когда сюда приедет твой отец.

Подняв глаза, я поняла, что он говорит с Истоном, а не со мной, и расщелина у меня в груди стала еще шире.

– Твой отец уже здесь, – сказал он мне, – когда разберемся с Истоном, начнем оформление.

Истон сдвинул брови.

– А это еще не оформление?

– Нет, это еще ожидание, – офицер Келли улыбнулся. Улыбающиеся офицеры не нравились мне. – Вы несовершеннолетние, а твой папа – наш друг. Так что ждем.

– Конечно. – Истон запрокинул голову назад и уставился в потолок. – Меня даже арестовать нормально не могут.

Офицер Келли цокнул языком и сочувственно опустил руку на плечо Истона.

– Ты не арестован. Но нам надо, чтобы ты ответил на несколько вопросов.

Мы оба напряглись, к Истону первому вернулся дар речи.

– Какие вопросы?

Его слова прозвучали мягко.

– Что это за таблетки?

Несколько долгих мгновений Истон никак не реагировал. Просто смотрел вперед. А потом покачал головой.

Но офицер продолжил:

– Я знаю, что они принадлежат Калебу Трумэну, но он утверждает, что никогда их не видел.

На этот раз Истон пожал плечами. Офицер по-прежнему не спрашивал меня.

– Если ты нам не скажешь, тебе предъявят обвинение в хранении.

– Я думала, вы ждете его отца? – напомнила я, слегка повысив тон, хотя я знала, что не следует так говорить с полицейским.

Офицер Келли прищурил глаза, на лице явно читалось неодобрение.

– Мы просто разговариваем. Я напоминаю вам обоим, что это очень серьезно, – продолжил он. – Такое обвинение может изменить всю вашу жизнь.

Истон заерзал.

Это я во всем виновата. Истон здесь из-за меня. Ужас и паника переплелись у меня в животе, бурля и смешиваясь.

– Они мои, – сказала я.

Офицер взглянул на меня – не удивленно, но явно раздосадованно.

– Твои? – Он даже не попытался скрыть недоверие.

– Да, мои.

– Эллис, если ты лжешь, будет еще больше беспорядка. – Офицер Келли произнес мое имя так, будто знал меня, наверное потому, что знал моего отца.

Чему я научилась в своей жизни очень рано, так это закапываться во лжи. Люди или начинали верить, или же уставали от борьбы и сдавались.

– Я не лгу.

Он вздохнул.

– Думаю, нам стоит дождаться…

За металлическими дверями раздались возгласы. Офицер выругался и встал, словно ожидая физического столкновения. Крики не смолкали. Крики, которые мы узнали.

Я заметила, как у Истона расслабились плечи, когда мы оба поняли: это Сэндри.

Он испытал облегчение. Вот только у него из глаз покатились слезы, и я осознала: он чувствует не облегчение. Не только облегчение, а еще и стыд.

Черт. Черт. Черт. Черт. Черт.

Я повторила это слово про себя столько раз, что оно стало заклинанием. Я молилась, чтобы она стерло случившееся.

Сэндри наконец ворвалась в помещение, и я видела, как ее глаза просканировали столы, пока ее взгляд не остановился на нас.

К ней подошел еще один офицер, но она их проигнорировала.

– Келли, – выдохнула она, – какого черта? Наркотики? Оружие?

– Тру говорит, что это не его.

Сэндри застыла на месте. Мы смотрели, как она переваривает эту информацию.

– Что?

– Сэндри, ты же знаешь, если он не сознается, что все это принадлежит ему, обоим ребятам предъявят обвинение в незаконном хранении наркотиков и огнестрельного оружия.

– О чем вы вообще, на хрен, думали? – произнесла Сэндри ровным голосом, глядя на нас. От того, что она не кричала, было еще хуже.

У Истона задрожали губы.

– Я хочу поговорить с Тру, – сказала Сэндри офицеру Келли.

– Ты знаешь, что я не могу…

– Просто сделай вид, что я его адвокат, и сейчас же отведи меня к нему! – Ее губы вытянулись в узкую линию, пока она ждала ответа.

По выражению лица офицера было очевидно, что внутри у него идет борьба, и я наблюдала, как он пытается решить, стоит ли это все гнева Сэндри.

Не стоит.

– Эллис, вставай, – скомандовала Сэндри.

Офицер Келли мягко покачал головой и жестом указал мне, чтобы я следовала за ним по длинному коридору с серыми дверями. Свет люминесцентных ламп потускнел, когда мы вошли в маленькую комнату, где стояли стол и несколько стульев. Там без наручников сидел мой отец с еще одним офицером и держал белый бумажный стаканчик с кофе. На нем была обычная одежда – грязная футболка и заляпанные жиром джинсы, рабочие ботинки. Так странно видеть нечто настолько знакомое в совершенно незнакомом месте. Его улыбка померкла, когда он увидел нас.

Он улыбался.

– Эллис. – Он наклонил голову, перевел взгляд с Сэндри на меня, потом на офицера. Из-за чего ему смущаться?

– Черт побери, Тру, – произнесла Сэндри вместо приветствия.

Брови моего отца сошлись на переносице.

– Что случилось, Сэнди?

Прозвище не возымело должного эффекта.

– Что случилось? – Ее голос звучал почти истерично. – Эллис арестовали. Она только что сказала офицеру Келли, что рецептурные опиоиды на тысячи долларов принадлежат ей.

Папа молчал. Он ничего не отрицал, не сказал мне, что разочарован, не стал притворяться сбитым с толку. В его глазах не промелькнула даже гордость за меня, что ранило больше, чем я ожидала.

Нет, мой отец как будто испытал облегчение.

– А еще с ней был Истон, – с яростью произнесла Сэндри.

Папа откинулся на спинку стула и поднес бумажный стаканчик к губам. Он дважды кивнул – привычка, проявлявшая себя, когда он думал.

– Арестованы.

Сэндри подняла глаза к потолку и издала стон.

– Тебе лучше исправить все прямо сейчас и сказать правду.

Папа посмотрел на меня, во взгляде его голубых глаз светилась мягкость.

– Это твое первое правонарушение, так что суд тебя пожалеет. Они всегда жалеют симпатичных девочек.

За секунду до того, как Сэндри завопила, я услышала его – звук падения моего отца с пьедестала, на который я его возвела. Он ударился об землю, и его осколки рассыпались рядом с осколками мамы.

– Ты должен ей больше, чем это, Калеб. – Голос Сэндри был подобен струне, готовой лопнуть, но это не имело значения.

Это мое первое правонарушение. Я стояла в оцепенении, глядя, как кричит Сэндри, и не слышала ее голоса из-за звона у меня в ушах. Как и голоса моего отца, который в конце концов сдался и признал, что это его наркотики. Лишь после того, как Сэндри пригрозила ему всем, чем только могла.

Меня отправили обратно к Истону. Мы оба были разбиты, как и моя любовь к отцу.

После оформления и снятия отпечатков, после долгих часов ожидания в тишине, потому что Истон со мной не разговаривал, меня отпустили под поручительство Сэндри.

Мы вернулись домой в гнетущем молчании. Я сразу же поднялась наверх и заперлась в ванной.

Только там, оставшись одна, я позволила себе заплакать. Зажала рот ладонью, чтобы заглушить звук, и включила душ.

Вода обжигала. Я пыталась смыть с себя полицейский участок, взгляд полицейского, отвращение Истона. Пыталась смыть моего отца.

Я всего лишь хотела всегда поступать правильно. Эта тяжесть давила мне на грудь. Если я заставляла гордиться моего отца, то разочаровывала Сэндри. Если я заставляла гордиться Сэндри, Тэнни говорила, что я забыла про свою семью. Если я заставляла гордиться Тэнни… Неужели так останется навсегда? Я буду зажата между незнанием, что делать, и незнанием, чего хочу?

Я прижала ладони к глазам и попыталась стереть воспоминание о том, как офицер Келли говорит мне: «Твой отец сказал, что это не его наркотики». От проигрывания в голове этой сцены у меня внутри все опускалось, и я терла кожу, словно картинка сидела именно там.

В итоге я сделала все неправильно. Пожертвовала своим словом ради того, кто собирался меня кинуть. Бен пришел в ярость и угрожал, что больше никогда не станет представлять его интересы. Называл моего отца тем мужчиной. Как будто он недостоин даже имени, и, может, так и было после того, что он сделал.

Но в конце концов отец сказал правду. И я ненавидела себя за то облегчение, что испытала, потому что оно означало: я недостаточно сильна, чтобы остаться верной.

Одевшись, расчесав волосы, с кожей, настолько же красной и истертой, как мои глаза, я спустилась вниз, чтобы найти Истона. Мне нужно его увидеть, почувствовать вес его рук на моих плечах. Мне нужно посмотреть на него и убедиться, что все в порядке. После кошмара я просто хотела находиться рядом с Истоном.

Я услышала голоса.

– …у вас было оружие, Истон.

Говорила Сэндри. Я сделала еще шаг, готовая защитить Истона. Но потом услышала свое имя.

– Эллис… – Я слышала, как Сэндри шумно выдохнула. – С ней все будет только хуже. Поверь мне, сын!

Я замерла на лестнице, держа руку на перилах, стоя ногами на разных ступеньках.

– Я знаю, – у Истона сорвался голос.

– Знаешь? – уверенным тоном спросила Сэндри. – Я видела, как это повторялось снова и снова.

– Она не ее отец, – сказал Истон, но его голос выдавал, что он так не считает.

– Нет, но она дочь Тру. Ее первая мысль – поехать домой и спрятать наркотики ради отца.

Я услышала, как Истон прокашлялся, а потом сказал:

– Она пыталась его защитить.

– А ты пытался защитить ее. Просто вы делали это неправильно. – Сэндри не казалась сердитой, лишь разочарованной.

– Мама!

– Истон, ты знаешь, ей нельзя тут оставаться.

Голова вдруг закружилась, мне пришлось опуститься на ступеньки. Вот теперь я перешла черту – потеряла доверие Олбри и втянула Истона.

– Я знаю, – его слова прозвучали торопливо и тяжело. Я почувствовала это каждой клеточкой.

– Тебя едва не арестовали. Наверное, должны были, но… по какому-то глупейшему стечению обстоятельств тебе повезло. Честно говоря, если бы тебя там не было, то и Эллис сейчас здесь не находилась бы. Они предъявили бы ей обвинение. Но это единственный раз, когда тот факт, что Тру – настоящий кусок дерьма, сработал в нашу пользу. Тебе выдали кредит доверия, сын. То, чего обычно не дают людям в наручниках. Эллис должна от всего этого уехать.

Я вытерла слезы. Уехать от отца? Жить с Олбри и так значило уехать от него. Если бы я вернулась домой, то стала бы ближе к нему. Я растерялась.

– Мама, я знаю. Ты закончила?

– На словах ты как будто все знаешь, а лицо говорит об обратном.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? – он едва не кричал. – Ты права. Я облажался. Я тебя не послушал.

Странно, что мой разум зацепился за то, что он выругался при матери. То, что Сэндри не отреагировала, сказало мне: все еще хуже, чем я себе представляла.

Но Истон произнес: «Ты была права». Интересно, в чем?

– Знаю, это тяжело…

– Не хочу больше об этом говорить.

– Ну, хочешь ты или нет, это теперь не имеет значения. Ей придется уехать в Калифорнию.

Звон у меня в ушах вернулся. Калифорния! Другой конец света.

– В Калифорнию? – Его голос звучал так же растерянно, как я себя чувствовала.

– К ее тете. Мы об этом разговаривали.

Они об этом разговаривали.

– Она даже не знакома с этой тетей.

Они об этом уже разговаривали.

Я ждала, когда Истон осознает, на что он согласился. Он скажет ей, что ошибся. Непременно скажет.

Тишина кричала на меня. Я обхватила ноги руками и уткнулась лицом в колени. Они меня отсылали. Я сделала то, чего они не могут простить. Я недостаточно хороша, и они уже давно это обдумывали.

– Шанс на нормальную жизнь нужен Эллис больше, чем парень. Ей нужно пожить с тетей и, по крайней мере, получить возможность изменить свою жизнь.

Все так запуталось. Я тонула и не могла это остановить. Мне хотелось увидеть его лицо. И хотелось никогда его больше не видеть. Мне хотелось…

– Такера уже приняли в Калифорнийский университет в Сан-Диего, он будет с ней в одном городе. Как будто вселенная знала. Мы сможем постоянно с ней разговаривать.

– Пожалуйста, прекрати, – попросил Истон.

– Ист.

– Я не хочу больше об этом разговаривать. Я не…

– Мне нужно, чтобы ты это сказал. Обещай мне, что ты не будешь бороться.

Наступил тот самый момент. Я знала, что Истон никогда на такое не согласится. Он единственный человек, который не позволит меня отослать.

Но! Мое сердце шептало в тишине, оно говорило мне правду и уже знало, что он собирается сказать. Я сжала губы и задержала дыхание, надеясь.

Истон Олбри никогда от меня не откажется.

– Я знаю, что Эллис должна поехать в Калифорнию.

Его слова прозвучали вымученно, но он их произнес. Он согласился и решил меня отпустить. Мне, конечно, следовало бы знать, что он собирается сказать, потому что мое сердце всегда принадлежало Истону.

И он только что разбил его на мельчайшие осколки.

29

Я занимаю себя делами.

Поставленная мною цель – избегать Истона – выполняется почти успешно. Я сосредоточена на заданиях из списка Сэндри и выполняю их одно за другим. Вычеркиваю каждый пункт и игнорирую присутствие Истона.

Но, закрыв глаза, я вижу сообщения Истона. Они парят между нашими фотографиями, которые Такер сделал прошлой ночью, и еще больше сбивают меня с толку.

К концу этого затянувшего дня я совершенно обессилела. Меня мучила головная боль, пульсирующая за глазами, из-за слишком долгого дня без сна, а еще нарастала тревога, что я так и не найду колье, что подарила мне Сэндри.

Уже в сотый раз я обыскиваю коробки под моей кроватью. Снова! Открываю каждый конверт, каждую коробочку, перелистываю каждую книгу в надежде, что колье застряло между страниц, зацепилось за ткань или куда-то завалилось. Потому что иначе…

Потому что иначе я его потеряла.

– Проклятье! – Я ударяю по коробке, бормоча ругательство и надеясь, что почувствую себя лучше, но это не помогает.

Чем больше времени проходит, тем больше я осознаю, что мне придется спросить Сэндри. А если я ее спрошу, она узнает, что я потеряла кулон. А признаться, что я потеряла ее семейную реликвию, – значит, ее разочаровать. Я не хочу ее снова разочаровать.

«Тебе никто не нужен».

Почему именно слова Истона застряли у меня в голове на бесконечном повторе?

Осталось лишь одно место, где еще можно поискать пропажу. Я бросаю взгляд через открытую дверь моей комнаты на закрытую напротив. В ней чувствуется какая-то угроза, хотя это просто смешно. Дверь в комнату Истона приоткрыта. Проглотив нервозность и страх, я стучусь, надеясь, что он не откроет.

В ответ тишина, и я подталкиваю дверь ногой. Снова зову Истона, но он не отвечает.

Мне странно находиться в этом месте, зная, что мне тут больше не рады.

Я тихо ступаю по мягкому коричневому ковру, глубоко вдыхаю знакомый запах. Мой взгляд сразу падает на карту, висящую на стене, и боль в горле возвращается. Булавки по-прежнему на своем месте. Я воткнула абсолютно все, пока он лежал на кровати, подложив руки под голову, и слушал, как я рассказываю, почему мне не терпится увидеть место, которое меня только что очаровало.

Я игнорирую ревность и неприятие, которые поднимаются внутри. Истон только что вернулся из путешествия. Злобная часть меня хочет вырвать булавки, что вколоты в Мексику.

Вместо этого я встаю на колени и заглядываю под кровать. Там стоят коробки, ботинки, лежит пара спортивных штанов. Я проверяю углы и те места, где кровать соприкасается со стеной, думая, что, возможно, колье упало туда, но ничего не нахожу. Обыскиваю заднюю часть его шкафа, осматриваю стол.

Потом я открываю ящик тумбочки и вижу…

– Ты ищешь что-то конкретное или… – В дверном проеме, скрестив руки, стоит Истон. Его брови приподняты.

Я вскакиваю и ударяюсь верхней частью бедра об открытый ящик. Морщусь. Как давно он там стоит?

– Я… Почему у тебя здесь эта фотография? – Я достаю снимок, где мы с Истоном сидим в купальных костюмах на пирсе. Он всегда говорил, что это его любимая фотка.

– А ты хочешь, чтобы я ее куда положил?

Мне хочется спросить, может, он не смог ее выбросить, но не хотел на нее смотреть. И что это значит, раз она все еще у него? Понимаю, что каждый вопрос подобен фантомному присутствию конечности, которая у меня когда-то была. Чувствую, как она болит, но ее больше нет.

– Я ищу колье, – как только у меня вылетают эти слова, я сразу ощущаю панику. – То, которое подарила мне твоя мама.

Он делает глубокий вдох и сует руки в карманы.

– С опалом?

Я киваю.

– Не помню, когда надевала его в последний раз или где… – У меня начинает щипать глаза от слез, и мне противно, что я реву, потому что так расстроена. Я такая беспомощная! Из-за колье. Из-за моей семьи. Из-за Истона.

Истон будто что-то обдумывает, а потом наконец принимает решение.

– Я знаю, где оно, – со вздохом произносит он.

– Правда?

Он кивает.

– Ага! Я видел его в машине в тот день, когда нас арестовали.

– В машине?!

– Кулон валялся на сиденье рядом с одеждой и обувью.

Машина моего отца. Та, что была конфискована и, вероятно, продана или еще хуже…

Это было единственное, что я хотела сделать для Сэндри: надеть украшение и показать ей, что мне по-прежнему не все равно, что я все помню, несмотря ни на что.

Мой отец забрал все. Даже это.

Слезы текут по моим щекам, и теперь мне плевать, что я плачу перед Истоном. Разве это имеет хоть какое-то значение? Осталась ли у меня какая-то гордость?

– Пошли! – Он жестом велит следовать за ним.

– Я не хочу никуда идти.

– Просто… – Он играет желваками. – Просто иди за мной.

На улице уже темно. Мы идем от озера в сторону сухих полей, что окружают его дом. Идти рядом с Истоном даже нормально. Наши ноги на земле, его дыхание смешивается с моим. Теплый летний воздух на нашей коже. Именно с этого мы начали – с прогулки. Наконец он сворачивает на заброшенную дорогу без единого фонаря.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

Истон останавливается перед забором-сеткой с потертой металлической вывеской и облупившимся красными буквами: «Авторазбор. Самообслуживания».

– «Авторазбор»?

Он толкает запертые цепью ворота так, чтобы мы смогли протиснуться в образовавшуюся щель.

– Истон, ты собираешься разрубить мое тело на части и спрятать в одном из багажников? – в шутку спрашиваю я, когда мы проходим мимо машин, посудомоек и холодильников.

Он поднимает телефон и светит фонариком, очевидно выискивая что-то, так что его ответ звучит скорее рассеянно, чем серьезно:

– Я утопил бы тебя в озере и подстроил все так, будто это несчастный случай.

– Никто в это не поверил бы. Я отлично плаваю, – шучу я.

– Конечно. Вон там. – Истон указывает на что-то в отдалении и целенаправленно шагает туда. Когда мы подходим ближе, я вижу, что это: машина моего отца.

Я перехожу на бег, и Истон следует за мной, подсвечивая дорогу. Я хватаюсь за ручку пассажирской двери и молюсь, чтобы та была не заперта. Она с щелканьем открывается, и у меня вырывается крик. Я лихорадочно обыскиваю сиденья. Мои руки шарят по остаткам жизни, что была у меня год назад. По забытым вещам, что по-прежнему лежат здесь, будто в капсуле времени. И мои пальцы нащупывают цепочку.

Я хватаю ее и поднимаю вверх. Это кулон! Я падаю на сиденье, прижимая его к груди, и реву навзрыд. И лучше никому это не видеть. Но, опустившись на водительское сиденье рядом со мной, Истон просто ждет, каким-то образом понимая, что слезы текут у меня по щекам не только из-за ювелирного украшения.

Успокоившись, я вытираю лицо руками.

– Ты могла просто спросить меня.

У меня вырывается смешок.

– С тобой для меня нет ничего «просто». И… я не хотела, чтобы твоя мама подумала, будто я не… я не знаю… У меня такое ощущение, что, даже если я злюсь – а я злюсь, – все равно хочу сделать это для нее, – я прокашливаюсь. – Глупо, конечно.

– Это не глупо.

– Я чувствую себя глупой! – Вообще-то слабой.

– Потому что тебе на нее не плевать?

Я облизываю губы и поджимаю их.

– Потому что все, кто меня любит, не хотят, чтобы я была рядом, но я не могу перестать чувствовать себя так, будто им нужно угождать.

– Моя мама не такая… – Истон качает головой.

– Твоя мама другая только до поры до времени. Все предпочитают мне что-то другое! – Я не произношу его имя, но знаю: он понимает, что я говорю и о нем. Я кладу кулон на ладонь и опускаю руки на колени. Теперь мой взгляд сосредоточен на украшении, а не на Истоне.

– Я не знаю… даже не знаю, что это значит.

– Это значит, что она убедила тебя порвать со мной, после того как нас арестовали. – Я позволяю смыслу этих слов повиснуть между нами. – Она хотела, чтобы я уехала, потому что я втянула тебя в свое дерьмо и она за тебя беспокоилась.

Он хмурится и поворачивается ко мне:

– Порвать с тобой? Мама этого не делала. Это сделала ты. И она отправила тебя в Калифорнию, потому что беспокоилась за тебя, а не за меня. Она… – Он матерится. – Она думала, что ты собираешься… она думала, что твой отец и твоя семья… Это не было наказанием, Эллис!

– Было. Даже если она думала, что оказывает мне услугу. Меня наказали за то… что я выбрала своего отца.

– Забавно, что ты думаешь, будто моя мать наказала бы кого-то за то, что он выбрал Тру, – он прерывисто смеется. – Моя мать всегда выбирала твоего отца.

Мы не говорим о том, о чем, я знаю, надо бы, и чувствую между нами обострение.

– Ты с ней согласился. Ты не… – Не поверил мне? Не поверил в меня? Не нуждался во мне? Я не знаю, что из этого мне хочется сказать, так что ничего не говорю.

Он молчит, уставившись перед собой, а потом наконец говорит:

– Я с ней не соглашался.

– Ты согласился. Я слышала.

Лунный свет подчеркивает изгиб его бровей, и я вижу, как его мысли покидают разум и заполняют тишину. Он произносит шепотом:

– Что мне оставалось делать?

– Ты должен был сказать «нет» и выбрать меня.

Он фыркает и поднимает взгляд к потолку.

– Мне казалось, именно это я и сделал.

Я ничего не отвечаю, потому что его мысли значат для меня больше, чем для него.

– Ты уехала и перестала со мной разговаривать, а потом выбрала Такера, а не меня. И даже тогда я думал: если она счастлива, если это то, чего она хочет, я могу… – Он проводит ладонью по лицу. – Боже, как я жалок!

– Я не выбирала Такера.

– Ты закрылась от меня, но не от него. – Он кладет ладони на руль и сжимает его. Когда-то эта привычка казалась мне милой. Теперь я знаю, он нервничает. – Я тоже был этим уничтожен, Эллис.

Следовало обрадоваться этим словам, почувствовать себя легче.

Но вместо этого я понимаю, что падаю. Нас притягивает друг к другу подобно магнитам.

– Я не хочу тебя прощать, – лгу я.

– Я не хочу тебя прощать, – шепчет он в ответ и выдыхает.

Потом сглатывает, стискивает зубы. Мне хочется протянуть руки, коснуться его и, несмотря ни на что…

Громкий звук разлучает нас. Красно-голубые огни освещают его лицо, подобно калейдоскопу. Я уже видела это.

Не сразу понимаю, что случилось. Сирена тихо пикает, и Истон жмурится от яркого света, направленного на нас.

– Какого черта вы двое тут делаете? – доносится из громкоговорителя голос Диксона.

Истон снова матерится, но переплетает мои пальцы со своими, когда мы выходим из машины. Я вдруг перестаю слышать и сирену, и скрип гравия под шинами полицейской машины, и слова, что вылетают изо рта Истона, пока он кричит на брата. Весь мир вокруг будто погрузился в тишину, и я слышу лишь гулкое биение собственного пульса. Его рука идеально лежит в моей, и я делаю глубокий вдох. Истон не отпускает ее, пока мы идем от машины моего отца, пока не садимся на заднее сиденье полицейской машины Диксона.

В одной руке – ладонь Истона, в другой – колье.

Истон и Диксон спорят, а я не могу сдержать улыбки. Пока вдруг до меня не доносится то, что кажется мне каким-то неправильным.

– Проникновение на частную собственность – преступление, даже если вам что-то надо было забрать из машины Тру, – говорит Диксон. – Если ты думаешь, что сможешь вытворять такую дичь в Нью-Йоркском университете, то ты ошибаешься. Там твой отец не знает всю полицию и рядом нет брата-полицейского.

Истон рядом со мной напрягается всем телом, а Диксон продолжает:

– Через несколько месяцев ты будешь предоставлен сам себе, и там некому будет…

– Нью-Йоркский университет? – переспрашиваю я, поднимая глаза на Истона. Нью-Йоркский университет. Я вижу перед собой записи в соцсетях Сары и вспоминаю, как подумала, что должна порадоваться за нее, вместо того чтобы завидовать. А теперь меня тошнит.

Он продолжает смотреть перед собой.

– Ага, он тебе не сказал? – отвечает Диксон. – Он попал в их писательскую программу.

Но я не слышу Диксона. Я слышу лишь два слова, кричащие у меня в голове.

– Ты едешь в Нью-Йоркский университет?

Истон не отвечает.

– Нью-Йоркский университет? Ты собираешься… – Я даже не могу закончить предложение. Истон и Сара едут в Нью-Йоркский университет. Вместе.

Истон Олбри сказал, что скучал по мне, но, пока меня здесь не было, он полностью изменил свою жизнь и ничего мне не сообщил. Истон менял и принимал решения, а меня не было рядом, чтобы это увидеть. Он не стал ждать. И теперь уезжает в колледж с Сарой.

Я вытаскиваю руку из его ладони.

– Эллис. – Он тянется к моей руке, но я сжимаю ее в кулак.

– Не смей, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, – не смей!

Нью-Йоркский университет. Нью-Йоркский университет. Нью-Йоркский университет.

Это название без конца крутится у меня в голове. Я не слышу, что говорит Диксон.

С Сарой.

Истон все это время собирался в Нью-Йоркский университет. Его приняли, и он ничего мне не сказал. Ни разу не упомянул. И Такер ничего говорил. Сэндри. Бен. Как будто все хранили это от меня в секрете.

Диксон открывает замок задней двери, и я выскакиваю из машины еще до того, как дверь полностью открывается.

– Какого хрена? – рычит Истон на брата. Он толкает его в плечо.

– Что? – Диксон кажется растерянным, и я понимаю почему.

Но я уже ухожу от них. Мои мысли мечутся, разум пытается сложить вместе кусочки предательства. Предательство, чувствовать которое, несмотря на весь мой гнев, я не имею права.

– Эллис, – в голосе Истона слышится мольба, он идет за мной по пятам.

Я резко разворачиваюсь, и он едва не натыкается на меня.

– Когда? – Я едва не рыдаю, а мне хочется, чтобы мой голос звенел от гнева.

Он молчит. Его глаза прожигают у меня в сердце дыру. Я смотрю, как футболка натягивается у него на груди, когда он делает вдох.

Раз. Два. Три. Четыре.

– В декабре. Сразу после того, как я подал документы.

Месяцы. Мой выдох больше похож на стон, и я шагаю вниз по дороге.

– Эллис.

– Прекрати повторять мое имя, – кричу я через плечо. Мне противно, что он его произносит.

– Эллис, – я слышу досаду в его голосе, но ей никак не утихомирить гнев, бушующий во мне, – выслушай меня.

– Ты собираешься в Нью-Йоркский университет вместе с Сарой. – Я даже не могу найти слова, чтобы выразить, насколько это разбивает мне сердце. То, что я говорю, звучит безрассудно. Знаю. Но в этом вся суть.

Нью-Йоркский университет. Сара. Его отъезд. И я остаюсь одна. Снова. Это неотвратимость того, что мы с ним проведем четыре года в разных концах света.

Где-то в глубине души, по какому-то нелепому недоразумению, я все еще надеялась, хоть и притворялась, будто это не так. И мне противно, что после всего случившегося я по-прежнему совершаю ошибки, на что-то надеясь.

Истон преграждает мне путь, и мне приходится остановиться. Мой взгляд опущен – на его ноги, на землю, на все то, что сгорает между нами.

– Я знаю, что ты поступила в Калифорнийский университет в Сан-Диего.

Я сглатываю. Ему мог сказать кто угодно. Сэндри. Такер. Даже Тэнни. Но это должна сделать я. Сама ему сказать.

– Ага, – говорит он, читая мои мысли, – ты должна была сказать мне, а я должен был сказать тебе.

– Это не одно и то же.

Я слишком зла, чтобы признать себя ханжой. Не могу смотреть ему в лицо. В темные глаза, что умеют читать мои мысли. С Истоном так всегда. Эмоции поглощают все остальное, они сильнее разума, сильнее моей способности к самоконтролю.

– Ты… ты говорил, что мы отправимся путешествовать, – мой голос жалок.

Он напрягается всем телом.

– Эллис, ты не разговаривала со мной целый год.

Он прав. Не разговаривала, но я надеялась, что в глубине души он не сдался, ведь я не сдалась.

– И когда ты собирался мне сказать?

Он прокашливается.

– Я ждал… Я хотел посмотреть, что ты…

До меня не сразу доходит, о чем он говорит, но, когда я наконец понимаю, то не могу в это поверить.

– Ты хотел посмотреть, не останусь ли я?

– Когда ты собиралась рассказать мне? – бросает он в ответ.

Как мы до этого дошли? Почему начали мериться, кто прав или не прав. Говоря на одном языке, не можем понять друг друга.

– Ты вообще не понимаешь.

– Я не понимаю? Не понимаю, что нужен тебе только тогда, когда бегаю за тобой? Нет, я все отлично понимаю, Эллис. Понимаю, что это ты всегда была эгоисткой. И я, как дурак, позволял тебе забирать, забирать, забирать у меня, – он стискивает зубы и тянет себя за футболку, повторяя это «забирать». Как будто я могла забрать у него и футболку.

Я ненавижу такого Истона. Гневную версию парня, которого знала. Это еще больнее, чем слова, чем он и Сара. Чем Нью-Йоркский университет. Его ярость хуже всего на свете, потому что я знаю: он имеет право злиться.

Я обхожу его и иду дальше.

– Что ты делаешь? – спрашивает Истон, но не следуя за мной.

– Ухожу.

Я слышу ехидный комментарий еще до того, как он произносит:

– Сбегаешь из дома?

Он пытается заставить меня почувствовать себя ребенком, но я выбираю правду, которую мы оба ненавидим.

– Я возвращаюсь домой.

Я останавливаюсь. На достаточном расстоянии от него я снова могу собраться с мыслями.

– Не думаю, что мы подходим друг другу. Не собираюсь оставаться здесь и притворяться! – Мое сердце разбито, и мне трудно дышать. – Из такой боли не выйдет ничего хорошего. – Я собираюь в кулак все свое мужество. – Думаю, нам надо просто позволить всему этому между нами закончиться.

Он поднимает глаза к небу, а потом смотрит на меня с покорной печалью, отпечатавшейся у него на лице.

– Все уже давно кончено.

30

Я проиграла.

Стоя на переднем крыльце дома бабушки, я смотрю на голубоватый свет телевизора в гостиной и понимаю, что не справилась. С заднего двора доносится шум, наверное, к Джессу пришли друзья, чтобы попить дешевого пива, пока им не наскучит сидеть здесь и они не отправятся в «Таверну».

«Видимо, все хреново, раз ты здесь», – слова моего кузена Эрика звучат как манифест моего поражения.

Прошло всего три дня с тех пор, как я уехала из этого дома с Диксоном, глядя на полные разочарования лица членов своей семьи. Но они ничего не скажут. И почему-то от этого камень, привязанный к моей шее, становится еще тяжелее. Их взгляды отчетливо выражают осуждение и самодовольство, ведь я подтвердила их правоту.

Так случается, когда ты пытаешься положиться на кого-то другого.

Мои легкие наполняются ароматом розмаринового куста бабушки, и я распахиваю дверь.

Бабушка переводит взгляд с телевизора на меня, а потом на сумку у меня в руках.

– А вот и она, – в качестве приветствия произносит она. – Нужно место переночевать?

Переночевать. Конечно.

– Ага.

Она кивает. Больше ничего не спрашивает, поскольку «Почему?» не имеет никакого значения.

– Тэнни у себя в комнате.

Я иду в конец коридора, где всегда останавливается Тэнни. В детстве мы называли эту комнату голубой из-за ярко-голубых стен. В некоторых местах краска уже облупилась, где-то просто была грязной. Бабушка никогда сюда не заходит. Она для детей, так что они и должны наводить здесь порядок. Тэнни лежит на древней двухъярусной кровати, металлической и покрашенной белой краской, без простыней. Мне сложно сказать, являются ли огромная футболка и штаны на ней пижамой или же одеждой, которую ей лень было переодеть.

Она поднимает глаза от экрана телефона.

– Что случилось? – Телефон падает ей на грудь одновременно с моей сумкой, падающей на пол. – Похоже, все плохо.

– Да ничего! – Я плюхаюсь на кровать рядом с ней, и пружины скрипят под нашим весом. Мы лежим вплотную друг к другу и смотрим на планки кровати над нами. Я громко сглатываю в тишине, и она ждет, когда я заговорю.

Вместо этого у меня из глаз брызжут слезы, стекая по вискам на волосы. Мне противно это ощущение, но я не хочу привлекать внимание к своему плачу.

– Эллис, скажи мне, что случилось, или я пойду и сожгу дом Олбри. – Ее лицо серьезно, хоть я и знаю, что говорит она это не всерьез.

– Он поступил в Нью-Йоркский университет.

Она шумно выдыхает.

– Твою мать. Это… потрясающе.

– Ага, потрясающе. – И я правда так думаю. Между всеми теми частями своего разума, что ненавидят его за это. – Это не должно иметь никакого значения. И на самом деле не имеет.

– А почему это должно иметь значение? Ты на него злишься? – Тэнни явно сбита с толку.

– Это на другом конце страны! – Как объяснить, что я хотела, чтобы он выбрал меня и нашу мечту, а не Нью-Йоркский университет? Не Сару. Но даже я сама не предпочла бы себя колледжу. Прекрасно понимаю, какая это для него потрясающая возможность. И не должно иметь никакого значения, что он едет туда с Сарой.

А потом вдруг на лице Тэнни появляется понимание.

– Дело в вашем путешествии! Ты думала, он скажет тебе, что все еще хочет поехать.

– Не только в путешествии. Во всем.

Она откидывается назад и снова берет телефон.

– Если уж на то пошло, ты тоже не рассказала ему о Калифорнийском университете в Сан-Диего.

Но я его наказывала. А ему не позволено наказывать меня. И это совершенно несправедливо.

– Ну теперь все кончено. Это… – Я умолкаю. До меня доходит неотвратимость моих слов.

Тэнни приподнимается на кровати и стонет.

– Вставай, – говорит она мне, – нам нужен бабушкин чай.

– Тэн, – всхлипываю я.

Она перелезает через меняи идет к двери. Мой телефон кажется мне громоздким, когда я достаю его из заднего кармана. Я уже готова написать сообщение Такеру, что не приду завтра на вечеринку Сэндри. Сказать, что мне жаль, но я не справилась, я трусиха, которая не может прийти.

Тут я вижу пропущенный звонок из тюрьмы. Он знает, что я в Индиане. Ему сказала тетя. Или Сэндри. Или даже бабушка. Встреча с ним кажется еще одним делом, на которое мне не хватает мужества. Я не могу пойти на вечеринку и не могу встретиться с папой.

Дверь снова открывается, и Тэн входит с кружкой, на которой написано «Нет плохих дней». Ниже нарисованы дельфин и пальма.

Она протягивает ее мне, и я сразу снова чувствую себя маленькой девочкой. Бабушка готовила всем нам свой знаменитый чай: корица, мед, ваниль и больше молока, чем воды.

Я отпиваю глоток и морщусь.

– Слишком много ванили.

– Бабушка уже спит, и мне не хотелось будить ее из-за твоего… – она взмахивает рукой, обводя меня в воздухе, – срыва.

– Видимо, все плохо.

Я отпиваю еще глоток, и Тэн тянется к моему телефону.

– Твой папа звонил?

– Ага.

Она кивает.

– Ты не спросишь меня, планирую ли я с ним увидеться?

– Ты ничего ему не должна, Эл. Поедешь, когда захочешь.

Прижав кружку ко рту, я пью еще и сглатываю слезы, что продолжают литься.

– И на вечеринку Сэндри ты завтра тоже не пойдешь?

Я вытаскиваю свой телефон у нее из рук.

– А какой в этом смысл?

Она молчит. Я чувствую, как вокруг нее плещется неодобрение, подобно тени.

– Что?

– Я просто удивлена, вот и все. – Она пожимает плечами. – Полагаю, я не осознавала, что ты настолько боишься.

Я пытаюсь разозлиться, но, кажется, в этом слове есть правда.

– Боюсь?

– Все в порядке, Эл. Нет ничего постыдного в том, что ты не хочешь возвращаться к Олбри и не хочешь видеться с отцом. – Кузина берет у меня кружку и отпивает. – Боже, он ужасен!

– Я не улавливаю смысл.

Тэнни вытягивает ноги параллельно моим, и теперь мы сидим лицом к лицу.

– Смысл в том, чтобы ты это сделала, – она глубоко вздыхает. – Такие люди, как Олбри, считают, что такие люди, как мы, всегда сдаются.

– Но это неправда.

– Конечно. А может, и нет.

– Я не хочу идти. Не хочу видеть Истона и всех тех, с кем знакома Сэндри, и ребят из школы.

– И ты не обязана, но ты лучше их всех. Знаю, ты думаешь, они тебя жалеют или смотрят на тебя, как на попрошайку, но ты круче, чем все они, вместе взятые.

Я прикусываю губу.

– Ты должна чертовски гордиться, что тебя приняли в Калифорнийский университет в Сан-Диего. Ты это сделала. Ты должна гордиться, что у тебя есть накопления в банке. Знаешь, сколько у меня денег в банке? Тринадцать долларов. Я даже не могу снять деньги через банкомат! – Тэнни смеется.

Я об этом забыла. О людях, которых смеются над хреновыми событиями. О тех, кто не думает, что на них обрушились небеса, когда что-то вдруг идет не так.

Они называют это восприятием или, что еще хуже, говорят о чувстве благодарности.

На самом деле это выживание. Слово, которое я ненавижу, но которое относится и ко мне.

– Я не хочу идти только ради того, чтобы кому-то что-то доказать.

– Дело не в них, а в тебе. Твой отец, вечеринка, Калифорнийский университет в Сан-Диего. Что ты хочешь доказать самой себе?

Я смотрю на пропущенный звонок на телефоне. И знаю, что собираюсь сделать. Не потому, что мне придется или я должна. А потому, что не собираюсь всю жизнь заниматься только выживанием, и неважно, насколько все плохо.

31

Семнадцать лет

Все вещи сложены. Моя жизнь уместилась в одном чемодане: фотографии и безделушки, которые помогут мне вспомнить, откуда я родом, даже если я не захочу.

Тэнни положила свою руку на мою.

– Это всего лишь год.

Я записала ее слова в уме как обещание.

– Один год – это не так уж и плохо, – она присела на кровать в комнате, которая на самом деле не принадлежала мне долгое время.

Всего неделю назад наши с Истоном тела переплелись на этих самых простынях. Боль от воспоминаний была просто невыносима.

Тэнни прикусила губу.

– Я ненавижу Олбри.

Я покачала головой:

– Они не виноваты. – Необходимость защищать их даже теперь оставалась для меня рефлексом.

– Конечно. – Она откинулась назад на постели. – Думаю, я могла бы как-нибудь приехать к тебе и тете Кортни. Может, даже покатаемся на роликах вдоль пляжа?

– Это не подростковый сериал! – Я заново сложила свитер. Сэндри велела мне взять один с собой, потому что в самолете может быть холодно.

Тэнни снова села.

– Да я и не умею кататься на роликах… – Она уставилась в пол, и я почти видела кучу чувств, сваленных у ее ног. Она решала, какое из них выбрать и показать мне. – Я не знаю, что буду без тебя делать. Кому звонить, когда все плохо или когда бабушка вытворит какую-нибудь глупость?

У меня защипало глаза. Я не хотела здесь плакать.

– Звони Уайатту или Джессу.

Она поджала губы.

– Не хочу. Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Тэнни была не из тех, кто часто говорит о том, чего хочет или не хочет. И я поняла, что это значило, когда она сказала. От ее искренности у меня заболело сердце.

Я села на кровать рядом с ней и обняла за плечи. Мы с Тэнни выжили. Иногда мы были вместе, иногда по отдельности, но всегда словно параллельные линии. Близкие, но не соприкасающиеся.

– Ты будешь по мне скучать? – спросила я, уткнувшись в ее волосы.

Она всхлипнула сквозь слезы и эмоции:

– Думаю, ответ очевиден: нет.

Мы захохотали, но смех был подкрашен нашим горем.

А потом, оставляя меня на крыльце ждать машину, Тэнни сжала мою руку и пообещала никогда не любить Калифорнию.

– Я ненавижу солнце, оно хуже всего на свете. – Я попыталась улыбнуться, произнося это.

Ее лицо приняло угрожающее выражение.

– Ты уж постарайся.

Я смотрела ей вслед, пока она не исчезла из виду. Размытая точка в пейзаже.

У Такера занятия начинались только через месяц, но он решил поехать в Сан-Диего пораньше. Сказал, ему нужно осмотреться в городе, пока не началась учеба, но все знали, что он делал это только для того, чтобы я не летела впервые на самолете в одиночестве. Он пообещал, что Диксон отвезет нас в аэропорт. Не Сэндри, не Бен, не…

Только Диксон! Я не вынесла бы никого другого.

Истон звонил, писал, приходил и громко стучал в дверь. Я все игнорировала.

Он нарушил свое обещание: «Ты и я». Что бы он ни сказал, это уже не имело значения. Это не изменило бы того факта, что мне нужно уехать. А он должен остаться.

Когда открылась дверь машины и с пассажирского сиденья вышел Истон, я почувствовала, как во мне вскипает гнев.

– Эллис! – Он вытянул руки перед собой, словно я была боязливым зверьком, которого он не хотел спугнуть. – Пожалуйста, дай мне сказать только одну вещь.

– Нет, – таков мой ответ.

Я боялась, что мой голос выдаст нечто ценное, если я скажу больше. Я ждала, пока Диксон и Такер выйдут из машины, но они продолжали сидеть – неподвижные предатели. Ладно! Я подошла к машине и дернула за ручку, но Истон прислонился к двери.

– Пожалуйста, выслушай меня!

Так много «пожалуйста».

– Нет.

– У меня не было выбора, – он говорил торопливо, слова сливались друг с другом.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти, скрестив руки на груди.

– О’кей.

– Ты даже на меня не посмотришь?

Я отказывалась. Не могла. Не хотела видеть, что Истон сожалел о том, что случилось. Или не сожалел. Не могла позволить ему увидеть, насколько я сломлена. Моя гордость – это то, что у меня осталось. Посмотрев на Истона, я увидела темные круги у него под глазами – такие же, как у меня, и землистый цвет кожи.

Когда он заговорил, его голос звучал чуть громче шепота на фоне шума машины.

– Не хочу, чтобы ты уезжала вот так.

Я чувствовала, как мой фасад рушится, а у меня нет времени, чтобы сложить его заново. Честные слова вырвались из меня жалостливым криком:

– Я не хочу уезжать.

Его рука потянулась к моей, но я ее отдернула.

– Эллис!

– Попроси, чтобы мне разрешили остаться, – молила я.

– Прости.

Его извинения лишь еще больше распалили мою ярость.

– Если ты этого не хотел, почему согласился?

– У меня… – начал он, но я не могла это снова слушать.

– Если ты скажешь, что у тебя не было выбора, клянусь богом…

– Клянешься богом… Что, Эллис? – В его глазах сверкнул гнев. – Ты не станешь со мной разговаривать? Чем это отличается от того, что происходит прямо сейчас? Тебе, кажется, вообще плевать, что это меня убивает.

Я делаю шаг к нему, стиснув зубы.

– Твоя метафорическая смерть – ничто по сравнению с моим более чем реальным билетом на самолет в один конец.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Мне противны эти слова, потому что они дали мне то, от чего лишь еще больнее: надежду.

– Почему мне нельзя… почему мне нельзя просто остаться?

Почему я спрашиваю? Мне известен ответ. Я только что слышала объяснения Сэндри, и она права. Я сделала то, из-за чего больше не могу называть это место своим домом. Я пересекла черту.

– Почему ты не можешь вернуть все?

Его лицо отражает болезненную борьбу.

– Я к тебе приеду, буду звонить каждый день…

Я отступаю назад, пока не ударяюсь об машину.

– Я этого не хочу. У тебя нет права приезжать ко мне после того, что ты сделал.

– Я ничего не делал.

– Ты сказал ей, что я должна уехать!

– А что мне еще оставалось делать? Нас арестовали из-за твоего отца, и он собирался позволить им отправить нас в тюрьму, потому что ты не можешь позволить ему разбираться с собственным дерьмом!

Он был прав, и от этого я почувствовала себя глупой и маленькой. И одинокой.

Даже Истон не понимал, почему я не могла просто отпустить своего отца.

– Он мой отец.

– Он трус, который хотел позволить дочери взять на себя его вину. Это не любовь!

У меня на глазах выступили слезы, потому что если это не любовь, то я не уверена, что вообще знаю, каково это – иметь родителя, который тебя любит.

Он покачал головой:

– Я мог все потерять.

А я все потеряла. И продолжала терять.

– И, полагаю, потерять меня – не такая уж и большая беда.

– Эй! – Он подходит ближе и притягивает меня к груди. – Эй! Я не могу… Мы со всем разберемся. Это всего год. А потом мы сможем путешествовать и делать то, что хотим, и колледж…

Я вырвалась из его объятий. Все только об этом и говорили: это всего год. Но именно я должна как-то пережить этот год. Мое сердце треснуло, раскололось и разлетелось на части. На осколки столь мелкие, что их невозможно собрать.

– Я не хочу с тобой путешествовать, не хочу поступать в колледж. Я не хочу с тобой разговаривать. Не звони и не пиши мне! – Его лицо исказила гримаса непонимания. – Мы больше не друзья. Больше нет никаких «Ты и я».

На этот раз он не остановил меня, когда я открыла дверь и села в машину. Жужжание кондиционера и молчание Диксона и Такера наполнили мои уши. Я не плакала. Не плакала, пока мы не доехали до аэропорта, пока не прошли контроль, пока наш самолет не оторвался от земли.

Но когда Такер уснул, я достала телефон и перечитала все сообщения, что мы с Истоном отправляли друг другу, со слезами на глазах. Каждое из них было кровоточащим порезом.

И я нажала «Удалить все» – притворилась, будто смогла удалить Истона.

32

Парковка для родственников уже наполняется людьми. День свиданий в тюрьме всегда одновременно хуже и лучше, чем я его помню. Женщины возле открытых машин меняют угги на каблуки и юбки. Наносят помаду и расчесываются. Я вижу в зеркале заднего вида, как дети выходят из машин в новенькой одежде. Какой-то малыш, нахмурившись, тянет воротник рубашки.

Я уже в миллионный раз за последнюю минуту задумываюсь, не ошибка ли это, но мы уже здесь.

Глубоко вздохнув, я смотрю, как люди гуськом идут к воротам для посетителей.

– Ты собираешься встать в очередь? – спрашивает Тэнни с водительского сиденья.

Я киваю и, уже выходя и машины, позволяю себе разозлиться на то, что мне вообще приходится это делать, что он в тюрьме, что его решения вынудили меня делать то, чего я так сильно не хотела.

Черные штаны из вискозы сковывают мои движения. Это штаны Тэнни, она называет их тюремными – в джинсах за решетку не пускают.

Перед металлоискателем выстраивается длинная очередь, и женщина передо мной достает несколько фотографий из прозрачной сумки на молнии, которую ей разрешили принести в это учреждение.

– Фотографии внучки, – говорит она, – она не смогла сегодня приехать. Но мой сын все равно… – она цыкает, умолкая. – А вы к кому пришли?

– К папе, – коротко отвечаю я.

Она широко улыбается.

– Уверена, он будет рад, что вы пришли.

Мои шлепанцы идеально помещаются в пластиковый короб, и охранник роется в нем с целью убедиться, что это просто шлепанцы. Потом я прохожу по длинному коридору в зал ожидания. Большую белую комнату заполняют несколько круглых столов со стульями вокруг них. За ними сидят мужчины в оранжевых комбинезонах в ожидании своей семьи. Но я не вижу отца.

Я провожу ладонями по верхней части «тюремных штанов» и нахожу столик, за которым можно подождать. Разговоры вокруг тревожат мой разум, и мне приходится сдерживаться, чтобы не встать и не уйти. Его здесь еще даже нет, так что, возможно, он и не узнает, что я ушла.

А потом я вижу его. Глаза отца наполняются светом, когда он замечает в зале меня. Папа ждет у стеклянной двери, когда его пропустят, с оптимизмом на лице, и из-за тех секунд, которые я провела в мыслях о побеге, меня накрывает чувство вины.

Он, кажется, так рад меня видеть.

– Привет, – говорит он с будто немного сбившимся дыханием. Его улыбка полна надежды, и я ее узнаю.

Именно так он улыбался моей матери каждый раз, когда она возвращалась. Теперь он смотрит так на меня.

– Привет. – Я беру его руку, лежащую на столе, и сжимаю.

– Твоя тетя сказала, что ты приехала домой. На вечеринку к Сэндри?

Я киваю.

– Она прислала за мной самолет.

Он смеется.

– Она всегда получает то, чего хочет.

Молчание между нами наполнено шумом зала, и я смотрю на руки папы: загорелые, испещренные мелкими белыми шрамами. Он потирает большим пальцем длинный шрам на безымянном. Нервная привычка, которая появилась после того, как этот палец ему едва не отрезал наркоторговец.

– Отлично выглядишь, – говорит он, – и волосы стали светлее.

Мои волосы. Очевидно, это единственное, о чем могут говорить люди, когда им больше нечего мне сказать.

– Как тебе здесь, дома?

Я приподнимаю плечо и со вздохом опускаю.

– Все так же, как было, когда я уехала.

– С бабушкой уже виделась?

– Ага, и с кузенами. – Моя рука, лежащая на коленях, сжимается в кулак. Я болтаю ни о чем. С моим папой.

– Тебя отпустили с работы в кофейне?

Так странно, мой отец знает о кусочках моей жизни. Информация и факты, которые он собирает вместе, чтобы чувствовать, будто он по-прежнему активно включен в мою жизнь. Но отец не участник моей жизни уже очень давно.

– Мне дали неделю отпуска, – отвечаю я и провожу рукой по оранжевому столу. – Это всего лишь кофейня. Они же не спасают мир и все такое.

– Ну да, – соглашается он, – в следующем году ты все равно пойдешь в колледж.

Я стискиваю зубы, и мне не сразу удается заставить себя расслабиться. Отца никогда не заботило, поступлю ли я в колледж, он игнорировал все брошюры и листовки, что приходили мне на почту, а занимался лишь своими эгоистичными делишками. А теперь, возможно, в каком-то разговоре с моей тетей он решил побеспокоиться об этой части моего будущего.

– Вы с Такером все так же планируете поехать в Мексику?

Я хмурюсь. Мы с Такером однажды обсуждали это на пляже, но…

– Что?

– Истон сказал, что вы…

– Истон?

Я вижу, как отец старательно подбирает следующие слова:

– Он иногда приходит сюда, и… я спрашиваю о тебе.

Я должна испытывать благодарность за то, что Истон приходит к моему отцу. Посещать заключенного – это не просто вдруг прийти сюда. Нужно подать заявление, запланировать, заполнить форму, подать запрос о свидании… и надеть гребаные тюремные штаны. Он прошел через все это, чтобы навестить человека, с которым за всю жизнь, наверное, перекинулся лишь парой слов.

Я злюсь.

– Я не разговариваю с Истоном.

Отец смеется.

– Знаю. Он приходил не каждую неделю… но часто. Если тебе от этого станет легче, я думаю, он приходил, потому что его отправляла Сэндри.

Истон не стал бы делать то, что не хочет.

– Я удивлена, что Сэндри не пришла сама.

Папа сокрушенно качает головой:

– Не думаю, что Сэндри захочет меня увидеть. Может быть, когда-нибудь.

Я игнорирую рефлекторное желание начать это отрицать и помочь ему почувствовать себя лучше.

– Я бы приходила, но я была в Калифорнии. – Я надеюсь, что он услышит в моем голосе обвинение.

– Эллис, – его голос звучит покровительственно, будто это я принимала все неверные решения.

Веревка, удерживающая мое терпение, наконец рвется, и я чувствую, как во мне вскипает разочарование.

– Ты так и не извинился.

– Извинился?

– Меня арестовали из-за тебя…

– Я никогда не просил тебя вмешиваться. Не просил ехать домой. Не просил солгать…

– Ты сказал, что полицейские всегда жалеют симпатичных девушек. Если бы не Сэндри, то сейчас ты ходил бы ко мне на свидания в тюрьму.

Он фыркает.

– Этого не случилось бы.

Я заслужила извинения. Отец должен признать, что не прав, но вместо этого пытается внушить мне чувство вины. Я знаю, что будет дальше.

– А где была твоя мать, а?

Вот оно – перекладывание ответственности. Отличительная черта всех наркоманов, с которыми я знакома. Эгоистичное самооправдание.

– Мне плевать на маму. Ее уже давно нет рядом, а ты был.

– Есть. Я здесь.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы сдержать в себе желание по чему-нибудь ударить.

– Ты в тюрьме, пап, а я возвращаюсь в Калифорнию.

– Я… не употребляю. Я в программе. Хожу в церковь.

Он хочет, чтобы я сказала ему, как им горжусь. Прощение его не волнует. Он считает, что надо просто забыть. Если ты забываешь, то, когда делаешь это снова, грехи не нагромождаются друг на друга. Вот что он делает – заставляет тебя восхищаться его крошечными победами.

Я не стану радоваться тому, что не имеет значения, потому что он всегда будет разочарованием. И продолжит причинять боль тем, кого любит, и неизменно ставить на первое место себя.

– Прости, – тихо произносит он.

Почему-то слова, которые были для меня так важны, теперь кажутся пустыми. Очевидно, на самом деле мне хотелось получить не просто «прости». И мой отец отобрал у меня и это. Теперь я даже не знаю, чего хочу. Что сможет все исправить?

Я встаю. Он смотрит на меня большими глазами, как глядел на мою мать каждый раз, когда она собиралась уйти.

– Спасибо, что пришла, Эл. Ты не обязана, но я это очень ценю! – Он нервно сглатывает. – А ты… – Он проводит ладонью по макушке. – Твоя мать дома? – Папа прокашливается. – Ты ее видела?

Я качаю головой и поднимаю взгляд к потолку. «Ее, наверное, уже нет в живых. Прошло слишком много времени с тех пор, как она в последний раз появлялась. И даже если она не мертва, то хочет, чтобы ты так думал, ведь она тебя никогда не любила».

Я не произношу эти слова вслух. Мой отец не такой уж и плохой человек. По крайней мере, не всегда. Он просто из тех, кто ломает, пронзает и режет все то, что пытается удержать.

– Не видела.

Его лицо поникает, хоть он и пытается это скрыть. Я целую его в макушку.

– Я тебя люблю, – говорю я ему. И говорю это искренне. Мне хотелось бы, чтобы это было не так, и тем не менее…

– Я тобой горжусь, Эллис. Ты борец.

А из-за кого мне приходится бороться? Он говорит, что гордится мной, но для него это всего лишь еще один способ убедить себя, будто он не должен нести за меня ответственность.

Я иду по коридору в зону контроля.

– Закончили? – спрашивает меня охранник.

Я киваю, не доверяя себе, боясь заплакать, если произнесу хоть слово.

Мне не грустно. Я уже не так уж и злюсь. Но так устала от того, что жизнь настолько несправедлива.

Тэнни спит в машине, и, решив ее не будить, я сажусь на бордюр и достаю телефон. Не думая, что делаю, я открываю контакт Истона. Мне хочется столько всего ему рассказать. Столько всего без необходимости что-то объяснять. Столько раздосадованных слов, за которые мне не хочется потом извиняться или чувствовать себя виноватой.

Я не хочу испытывать стыд за то, что ненавижу своих родителей.

Мой палец зависает над кнопкой звонка, потому что я такая же, как мой отец. Его пороки отличаются от моих, но никто из нас не способен переломить себя, разрушить установленную модель, и мы позволяем ей уничтожить все остальное, что есть в нашей жизни.

Я нажимаю на кнопку – ту, что сбоку от экрана, потому что между мной и Истоном все кончено. Утыкаюсь лбом в колени и плачу между двумя машинами, в качестве единственного успокоения вдыхая запах горячей резины, пыли от тормозов и грязного асфальта. Я рыдаю.

Как и мой отец, я весь последний год провела в тюрьме, надеясь, что реабилитация сделает свое дело.

Но мне не уйти от того, кем я являюсь, и я буду и дальше только разочаровывать саму себя.

33

Я стою на подъездной дорожке, ведущей к дому Олбри. Ночной ветер разносит пение Джеймса Тейлора и звуки мелодичного смеха. Мои ладони потеют, а во рту пересыхает, пока я размышляю о том, что надо обойти дом и присоединиться к вечеринке на заднем дворе. Мне нужно пройти всего несколько шагов.

Один. За. Другим.

Я даже не помню, как сюда добралась.

Мимо меня шагают другие гости, улыбаясь в летних сумерках, и из-за дома выходит Бен, чтобы их приветствовать. Улыбка не сходит с его лица, когда он взглядом находит меня. Я смотрю, как он уверенными шагами обходит машины, направляясь ко мне.

– Ты чудесно выглядишь, – говорит мне Бен.

Никаких «Где ты была?», никаких требований объясниться.

Я приглаживаю платье и расправляю плечи, едва заметно улыбаясь.

– Ты прячешься от Сэндри? – спрашивает он, и мой взгляд говорит ему, что я не понимаю, о чем это он. – Полагаю, она собирается пройти с тобой почетный круг и заставить тебя рассказать всем о твоих планах на осень.

Мои планы на осень – эти четыре слова падают у меня внутри подобно камням, ведь они значат: других планов на осень больше нет.

И теперь мне придется быть честной с самой собой. Путешествие всегда оставалось только мечтой и ничем больше. И мне придется позволить этой мечте умереть.

– Готова? – спрашивает Бен, предлагая мне руку.

Я беру его под руку и позволяю сопроводить меня в логово льва.

Весь задний двор преобразился. Фонари мерцают на фоне угасающего неба, подобно звездам, но таким близким, что до них можно достать рукой. Закат почти развеян. Начало конца?

Запахи воды и свежесрезанных цветов смешиваются с ароматами со столов, заставленных любимыми блюдами Сэндри. Специи, бутоны и лето…

Гости слоняются по двору с напитками и маленькими тарелочками с едой. Несколько столов накрыты белыми скатертями, а в центре стоят композиции с любимыми пионами Сэндри в нежных тонах. Танцпол заканчивается у края травы – там, где начинается берег озера.

Диксон уже танцует с бабушкой, с которой я встречалась всего несколько раз по особым случаям. Он смеется, кружа ее по танцполу. Его белый пиджак мог бы показаться безвкусным, но на Диксоне он смотрится как надо. Такер стоит рядом со столом с едой в стильном костюме, как модель. И я не могу сдержать улыбку, потому что даже здесь он один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо встречала.

Двор заполнен людьми, которых я знаю всю свою жизнь: учителя, прихожане из церкви, в которую ходит Сэндри, друзья семьи. Еще здесь друзья Диксона, Такера, даже Истона. Сэндри стоит в центре в золотом платье классического силуэта и вся светится. Она сияет даже ярче платья, переходя от человека к человеку. Я могу себе представить шутки и вопросы, в которых Сэндри так хороша. Двор наполнен людьми и теплом именно благодаря ей, потому что рядом с ней люди чувствуют, что они важны, что их ценят и видят, – и все это без каких-либо усилий.

Моя рука тянется к колье на шее, и я поправляю опаловый кулон.

На пирсе стоит Истон. На нем темный костюм и галстук, который он уже ослабил. Одним локтем он опирается на столбик. Я даю себе десять секунд на то, чтобы поглазеть на него и попритворяться.

Раз. Два. Три…

Его лицо повернуто к черному озеру и подсвечено фонарями со двора.

Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Он глубоко вздыхает и запускает пальцы в волосы.

Восемь.

Сглатывает.

Девять.

Его глаза закрыты.

Десять.

Я отворачиваюсь.

– Эл, – позади меня стоит Сэндри с бокалом в руках и прекрасным румянцем на щеках, благодаря которому она выглядит моложе пятидесяти. Тревожная Сэндри, та, что танцевала вокруг меня всю неделю, исчезла. Теперь она сама уверенность.

– Ты выглядишь…

Ее глаза замечают колье у меня на шее, брови тут же сдвигаются. Я на мгновение задаюсь вопросом, правильно ли я поступила. Она наклоняет голову набок, уголки губ начинают опускаться. Моя рука хочет подняться к горлу. Прикрыть то, что я наделала. Но вместо этого… вместо этого я расправляю плечи.

Сэндри поджимает губы, но взгляд ее мягок.

– Колье идеально смотрится с платьем, – говорит она, встречаясь со мной взглядом.

Киваю, не в силах придумать, что ей сказать. Я уже все сообщила этим колье. На этот раз моя рука поднимается к нему, но не для того, чтобы прикрыть.

Сэндри прокашливается.

– Я очень рада, что ты его надела.

На самом деле это значит: «Я боялась, что ты не придешь».

На самом деле это значит: «Я рада, что ты здесь».

На самом деле это значит: «Я по тебе скучала».

– Я тоже, – говорю я.

И говорю искренне.

Улыбка, которой она мне отвечает, яркая, словно солнце на озере в полдень, и я вспоминаю, за что люблю ее. Несмотря на боль, которую чувствую, несмотря на то, что сломано между нами, ее любовь ко мне неизменна. Она словно солнце: иногда я его не вижу, но оно всегда светит на небе.

Она поступила неправильно, отослав меня, но я поступила правильно, что приехала.

Сэндри берет меня под руку и ведет к педиатру мальчишек. Он лечил мою сломанную руку, когда мне было двенадцать. Она рассказывает ему, что я поступила в Калифорнийский университет в Сан-Диего, и он одаривает меня щедрой улыбкой.

– Я так тобой горжусь, – кажется, это и вправду так.

Мой учитель математики убеждает меня выбрать больше точных наук в колледже и тоже говорит, что гордится мной. Как и владелец бакалейной лавки в городе, который разрешил мне летом поработать упаковщицей, когда мне исполнилось пятнадцать. А родители лучшего друга Диксона говорят, что они впечатлены моими успехами, называют меня умницей. Они очень горды.

А я не могу отделаться от ощущения, что на самом деле они не ожидали, что я справлюсь. Сэндри сжимает мою руку, словно прочитав мои мысли.

– Возьми себе что-нибудь выпить и проследи, чтобы Диксон не разлил пиво в бокалы для шампанского. – Она мне подмигивает, выпуская мою руку, и я иду к бару.

Янтарная жидкость в бокале Диксона не похожа на шампанское, для которого он предназначен.

– Что это? – спрашиваю я.

– Пиво, – он отпивает из бокала приличный глоток.

– А почему ты так пьешь пиво?

– Потому что я изысканный! – Он берет еще бокал, наклоняет к нему широкую зеленую бутылку и протягивает мне. – Пей помедленнее.

– Что это? – Я принюхиваюсь к пузырящемуся напитку.

Он наклоняет голову набок.

– Тебе не кажется странным, что ты можешь отличить ибупрофен от окси, но не знаешь, что это шампанское?

Честно говоря, я бы не смогла отличить одно от другого, так что закатываю глаза.

– Тут мало кому понравится, если увидят, что я пью.

Он снова отпивает из своего бокала.

– Притворись, будто мы в Европе.

Я проглатываю обиду – Диксон не понял, что сказал. Я не хочу притворяться, будто я в Европе.

Сзади подходит Такер, выхватывает у меня бокал и принюхивается.

– Как-то немного безответственно для офицера полиции, Диксон.

Диксон смеется и протягивает мне мой бокал. Я отпиваю крошечный глоток – напиток сладкий и шипучий.

– Такер, Диксон! – Сэндри подзывает сыновей.

Рядом с ней Истон. Наши взгляды встречаются, и я вижу, как его удивление при виде меня сменяется на что-то нечитаемое.

А потом рядом с ним вдруг появляется Сара. Она протягивает ему стакан чего-то розового и улыбается, касаясь его руки.

Я напоминаю себе, что теперь это неважно.

Диксон отпивает большой глоток из бокала и ставит его на стол, а потом они с Такером идут к ним через толпу. Я не свожу глаз с Истона, даже когда он отворачивается к кому-то, с кем его знакомит мама.

– Не налегай на выпивку, – говорит Бен, который встает рядом со мной и подмигивает.

– Яблочный сидр весьма крепок.

Он отвечает деликатным смехом.

– Сэндри уже прошла с тобой круг?

– Ага, – отвечаю я, и Бен улыбается. – Здесь все так мной гордятся. – Мне не удается скрыть сарказм в голосе.

Он поворачивается и всматривается в мой профиль.

– И тебе это не нравится, – говорит он, делая вывод, а не спрашивая.

Я тереблю кулон.

– Это так странно. Как будто они считают, что имеют к этому какое-то отношение.

Он улыбается и тихо смеется.

– Мы живем не в вакууме, Эллис.

Я смотрю на него и хмурюсь.

– Я так старалась, чтобы поступить в Калифорнийский университет в Сан-Диего, а они говорят, что гордятся, будто… будто это они сдавали за меня экзамены.

– Нет, ничего такого они не имеют в виду. Все наблюдали за тобой бóльшую часть твоей жизни. Желали тебе добра, делали все, что было в их силах, чтобы подать тебе руку, когда ты нуждалась в помощи. Они гордятся тобой, потому что все это время надеялись, что ты преуспеешь.

И вот оно!

– Преуспею больше, чем мои родители.

– Конечно. Мы все хотим, чтобы наши дети добились бóльших успехов, чем мы сами. Но дело не в твоих родителях. – Он смотрит мне в лицо. – Помощь нужна всем. Моим мальчишкам достается много помощи, у них много возможностей. Разница между тобой и мальчиками заключается в том, что они родились с этими возможностями, а ты нет. Когда ты добиваешься успеха, Эллис, все видят, что это заслуженно, а не просто данность. Так что да, все, кто желал тебе добра или пытался помочь, чувствуют себя немного победителями, потому что ты отлично справилась, несмотря на отсутствие возможностей. Они могут гордиться тобой.

Я вожу по бокалу пальцем.

– И я горжусь тобой, Эллис. Мы все тобой гордимся.

Мне хочется поблагодарить, но к моей гордости примешивается гнев из-за того, что для меня все так непросто.

И вдруг начинается фейерверк. Первый взрыв озаряет небо, и я чувствую гул в груди. Я взглядом ищу во дворе мальчишек. Во мне укоренились многолетние традиции. Я скидываю туфли и бегу к пирсу. Диксон с Такером смотрят в небо у конца причала, и я иду к ним. Диксон стоит у самого края с бокалом в руке, облокотившись на перила. Такер держит руки в карманах и глядит вверх. Я заставляю себя смотреть на яркие красные вспышки в небе, вместо того чтобы искать Истона. Наверное, он с Сарой.

Спустя всего пару минут после начала фейерверка рядом со мной появляется Истон. Я на него не смотрю. Не хватаюсь за него, когда в небе вспыхивает мой любимый фейерверк. Он достаточно близко, чтобы я могла чувствовать жар его тела и видеть, как вздымается и опускается его грудь.

Я просто стою на пирсе с Диксоном, Такером и Истоном. Всматриваюсь в ночь и притворяюсь, будто этот идеальный момент может длиться вечно.

И, не знаю почему, но этот фейерверк кажется прощанием.

Когда золотые всполохи дождем осыпаются в озеро, я чувствую, как у меня по щекам текут слезы. Всего лишь прикосновение тыльной стороны его руки к моей. Лишь это.

Истон знает, что это мои любимые. Во мне поднимается непреодолимое желание спросить его, о чем он думает, и я позволяю себе представить, что было бы, если бы я произнесла эти слова. Как он мне улыбнулся бы. Как подмигнул бы мне. Сказал, что мысли не бесплатны.

Я не убираю руку, потому что я трусиха. Эта мелочь значит больше, чем мне хотелось бы, но все равно недостаточно. И, когда вспыхивает последний фейерверк, Истон уходит с пирса, оставляя меня с вопросом, может, мне лишь показалось, что его рука коснулась моей.

Нас зовут за столы для десерта и речей. Я оказываюсь рядом с мальчишками. Две их кузины, Кара и Кайя, больше смотрят в свои телефоны, чем разговаривают с окружающими.

Истон лишь двигает кусочки шоколадного торта по тарелке. Он не поднимает на меня глаз, хотя я знаю, что он чувствует мой взгляд. Я не спрашиваю, где Сара. Такер рассказывает Диксону какую-то похабную шутку, а тот едва притронулся к еде.

– Почему именно тебе разрешили произнести речь? – жалуется Такер. – Мы все должны были что-нибудь сказать. Я вообще лучший оратор. А Диксон умеет только бормотать себе под нос.

– Заткнись. – Диксон пихает Такера в плечо, а потом встает и идет к микрофону.

– Боже, это будет ужасно, – шутит Такер и отпивает из своего бокала. – Ты читала его речь? – спрашивает он.

Я приподнимаю плечо и смотрю на Диксона, который откашливается. По его лицу видно, насколько он нервничает, перекладывая бокал с пивом из руки в руку.

– Огромное спасибо всем за то, что сегодня вы пришли поздравить мою маму, Сэндри Олбри. Мне было сказано, что нельзя использовать в этой речи стихи и песни, и в этой семье поэт вообще не я, так что тебе придется жить со своими решениями, мам.

Толпа смеется, и Диксон немного расслабляет плечи.

Он, запинаясь, рассказывает несколько историй о маме, и зрители смеются над его шутками, а папа слегка краснеет от внимания, когда сын упоминает в речи и его. Но постепенно Диксону удается попасть в струю. Он рассказывает, как мама готовила его к медленному танцу с Джони Митчелл.

– Она говорила, как важно уметь танцевать. Находиться близко к другим людям – необходимый нам навык. Это научит нас говорить на другом языке. Мы годами по очереди танцевали с ней, пока не появилась Эллис. Тогда мы принудили ее быть нашим партнером.

Гости смеются, и я чувствую улыбку на своем лице.

– Но дело было не в танцах. Я понял это намного позже. А в понимании, как можно говорить, не используя слов. Другой язык – не музыка или танцы, а то, что люди говорят между строк. Мы делаем это в нашей семье, когда перечисляем три вещи в наши дни рождения: прошлое, настоящее, будущее. Кем ты был, кто ты сейчас и кем, мы надеемся, ты станешь. Мама, раньше ты любила людей вокруг себя – тихо и без извинений. Сегодня ты видишь, как сильно мы любим тебя в ответ. А в будущем, я надеюсь, мы сможем поделиться всей любовью, которой научились от тебя, с остальными – между строк! – Диксон поднимает бокал. – Итак, мама, «Я люблю тебя» кажется чем-то маленьким, но я надеюсь, что ты услышишь все то, о чем я не говорю. С днем рождения! Давайте все поднимем бокалы за мою маму, лучшую из всех женщин, которых я встречал, за Сэндри!

– За Сэндри! – Мы все отпиваем из бокалов, повторяя за ним.

Сэндри смотрит на старшего сына с любовью в глазах и, когда он проходит мимо, притягивает к себе, обхватывает лицо ладонями и целует в щеку. Теперь я понимаю, почему она выбрала Диксона.

А потом у микрофона вдруг оказывается Такер. Всем остальным это кажется вполне логичным. Но я слышу, как он растягивает «а», произнося «Здравствуйте».

– Мне бы хотелось тоже минутку поговорить о маме.

– Такер. – Сэндри улыбается, но улыбка выходит деревянной.

– Все в порядке, мам. Слушай! – Он прокашливается, и у меня внутри все сжимается. Зловеще. – Я Такер. Очаровательный блондинчик из слайд-шоу, которое мы все сегодня вечером смотрим на повторе. – Он ударяет себя в грудь, будто пытаясь избавиться от икоты.

Диксон наклоняется к Истону.

– Останови его, – шепчет он.

Но Истон будто застыл, как и все мы.

– Есть кое-что, чего люди не знают о моей маме. Она всегда вдохновляла нас делать то, к чему у нас есть страсть. Диксон – коп, самый молодой в полиции.

Такер хлопает в ладоши, и зрители ему вторят, но как-то несмело.

– Я не художественная натура, и офицерство мне не близко. Мне не нравилось учиться в школе и все такое. Но Истон, мой младший брат, на самом деле поэт. Моя мама читает каждое его стихотворение, потому что она его, – он издает звук взрыва, – самая большая поклонница. И она заслужила похвалу за то, что помогла ему опубликоваться.

Судя по виду Истона, он разрывается между тем, чтобы рвануть к сцене или прыгнуть в озеро.

– Такер, – произносит он.

Сэндри хмурится, но ее взгляд прикован к Такеру.

– По правде говоря, она заслужила по меньшей мере половину похвалы за все наши достижения. Я, правда, пока особо ничего не достиг, но когда достигну – знаю, моя мама поддержит меня так же, как поддержала Диксона и Истона. Его поэзия никудышна. Ну прям вообще никакая, но мама продолжала его подбадривать. Потому что она святая! – В глазах Такера блестят слезы, и я испытываю из-за него невыносимое смущение. Диксон уже готов встать, когда лицо Такера меняется. Он лезет рукой в карман. – Знаете, что? Я прочитаю вам стихотворение Иста, которое опубликовали в журнале, потому что оно хорошее.

– Такер, – на этот раз произносит Диксон.

Такер откашливается.

И из-под моих ног будто уходит земля.

34

Она говорила, что любит слова.

Собирала их, словно кусочки памяти, прятала в уголках сердца, оставляя лишь для себя.

Только они и остались,

Когда она ушла.

Она забрала весь воздух из легких,

Когда все те люди, что обещали остаться, ушли.

И те, кто говорил «Понимаем», не поняли.

Когда растворился весь смех,

Когда солнце сошло с небосвода,

У меня еще были слова,

Слова – они все, что осталось.

Написанные на обрывках бумаги, что я прятал в тетрадях, коробках, карманах брюк, чтобы найти потом, словно сокровища.

Я давал говорить чернилам с бумагой, раз она перестала.

Смело.

Даже когда она не могла.

Эти слова – та часть нас, что я прячу.

Они хранят нашу тайну.

Я вдыхаю и выдыхаю без слов.

Улыбаюсь без языка.

Облекаю в слова неправду.

Лишь слова, что говорила она, были правдой.

Лишь ее.

Слова, что я чувствую в тех уголках души, что не могу найти без нее.

Слова, что шепчут в тех уголках, что способны менять человека.

Они тянутся следом за мной, словно утром туман, что расстелен над озером.

Они движутся в воздухе и произносят заклятие.

Они все, что осталось от теплых улыбок, нежных вздохов,

летней кожи над сердцем, что бьется в ритме с поэзией.

Все, что осталось от утра, полного медового света и шепота,

что скользит по мне, словно бархат.

Все, что осталось от инициалов, вырезанных на дереве,

и остроконечных мечтаний, воткнутых в ярко раскрашенную бумагу

с далекими названиями, с широтой, с долготой.

Мои пальцы касаются легких чернильных букв,

и я представляю, как их говорят ее губы.

Она говорила, что любит слова,

И

Лишь они и остались.

35

Истон встает.

Смотрит на стол, на пол, на маму, на брата, на пирс – куда угодно, только не на меня. А потом уходит, и ноги несут его мимо столов, мимо дома, мимо всего.

Бен стоит у микрофона. Диксон бросает на Такера сердитый взгляд, а я не могу дышать.

«Лишь они и остались».

Я смотрю Истону вслед, когда он исчезает в темноте дома.

«Лишь они и остались».

Боль пронизывает мою грудь, и я пытаюсь понять, что только что случилось.

Что только что случилось?

– Мы, конечно же, очень гордимся Истоном и всеми нашими детьми, – говорит Бен. – Такеру всегда отлично удавалось подбадривать своих братьев. Он перенял это умение у мамы. Он вообще очень на нее похож – всегда говорит, что думает! – Бен смеется и глубоко вздыхает. – Кто готов танцевать?

Рука накрывает мою. Это Диксон, и его лицо наполнено жалостью.

Я ненавижу жалость. Она ничем не помогает, даже хуже: она означает, что я уже все потеряла и ничего не могу поделать с тем, что случилось. Меня сейчас стошнит.

Да как он посмел писать обо мне такие слова! Как он посмел переложить их на бумагу и отдать кому-то еще, чтобы их прочитали все, кто возьмет журнал! Слова, что должны быть лишь моими.

Как он мог?

Я встаю, не осознавая, что делаю, и иду за Истоном. В доме темно, но я дохожу до цели, не включив ни единой лампочки. Дверь в его комнату закрыта, под ней не горит свет, но я знаю, что он там.

– Истон? – Я стучу, но не слышу в ответ ни звука. – Ист, – снова зову я, а потом на меня накатывает странное чувство: он сейчас запрет дверь. Он не хочет, чтобы я вошла! Я поспешно проворачиваю ручку и распахиваю дверь.

Истон не собирался запирать ее. Он ходит туда-сюда по комнате.

– Что ты делаешь?

Он разминает плечи.

– Чего ты хочешь, Эллис?

У меня открывается рот, но я не знаю, чего хочу и что сказать.

– Ты пришла, чтобы надо мной посмеяться?

– Посмеяться над тобой?!

Он стягивает с себя пиджак и бросает на пол. Ослабляет галстук и снимает через голову. Потом его пальцы расстегивают пуговицы рубашки.

– Чего ты хочешь? – тихо спрашивает он.

– Истон!

– Нет! Даже не начинай. Чертов Такер!

Истон не двигается с места. Стоит передо мной, и я тоже замерла – с босыми ногами и обнаженной душой.

Его голос звучит надтреснуто, когда он произносит:

– Вчера ты сказала, что все кончено. Между нами все кончено. А потом Такер читает чертов стих, что я написал… целую вечность назад, и теперь ты стоишь тут?

– Ты написал его давно?

– Сразу после твоего отъезда. Почти год назад.

Он что-то недоговаривает.

– Когда ты отправил его в редакцию журнала?

Истон отступает на шаг.

– На конкурс.

– Когда?

– Три месяца назад.

Все это кажется таким нечестным. Он может рассказывать миру, что я разбила ему сердце, но на другой стороне этого стихотворения человек, сердце которого тоже разбито.

– Истон, посмотри на меня.

– Зачем? Чтобы ты увидела, насколько мне неловко? Чтобы тебе стало легче, потому что ты знаешь: я тоже чувствую себя дерьмово?

– Это несправедливо.

– Тут вообще нет никакой справедливости, Эллис! Ты меня сломала! – Он резко проводит рукой по волосам. – У меня около сотни стихов наподобие того, что прочитал Такер. – Он берет со стола потрепанный блокнот. Твердая коричневая обложка вся истерта и покрыта пятнами. Он бросает его на пол между нами. – Вот. Бери!

Я не могу сдержать слезы.

– Зачем ты это делаешь?

– Ты уничтожила меня, уехав, но вела себя так, словно больно только тебе.

– Но именно я была той, кто остался в одиночестве.

Он делает шаг ко мне с гневом в глазах.

– Я остался в одиночестве. У меня никого не было.

– Твоя мама. Твой папа. Твои братья и друзья…

– Мне нужна была ты! – Его глаза наполняются слезами, они текут по его лицу, и мне хочется протянуть руку и смахнуть их, но это больше не моя работа. – Мне не нужен никто другой. Я не знал этого, когда ты уехала… – Он задыхается на следующих словах, но мне кажется, что это мне не хватает воздуха. – Зачем ты уехала? – шепчет он.

– Мне не дали выбора.

Мы продолжаем перебрасываться словами, которые по кругу снова и снова причиняют ту же боль.

Он шумно сглатывает.

– Должно же становиться легче. Не может всегда оставаться вот так.

– Как нам остановиться?

Он поджимает губы и качает головой:

– Не знаю, смогу ли я. Не знаю, хочу ли я! – Он проводит языком по нижней губе. – Лучше эта боль, чем совсем ничего.

Внутри меня пробивается правда. Она сдавливает мне грудь и требует произнести эти слова:

– Истон, я не знаю, как быть без тебя. Ты единственный, кто всегда по-настоящему меня видел. Ты… Я не могу без тебя жить. Пожалуйста!

Это надломленная мольба. Та, что сто2ит мне намного больше, чем должно стоить одно слов.

Мгновение спустя его руки обнимают меня и притягивают к груди.

– Эл! – Мое имя – шепот на его губах. Его рука в моих волосах. – Эллис!

Всхлип раздается в ночи. Он несет слова, от которых так больно.

«Лишь они и остались».

Я не хочу, чтобы от нас остались только они. Рубашка Истона пропитывается моими слезами, с которыми я не в силах совладать.

– Пожалуйста, не оставляй меня. – Все мои эмоции искренни. Я трогаю колье, что висит у меня на шее. Оно кажется слишком тяжелым, и я его расстегиваю.

Я жалкая. Мое сердце – трещины и осколки, но впервые, сколько я себя помню, оно правдиво. Рука Истона скользит по мой спине, он тихо смеется.

– Я не смог бы уехать никуда, где нет тебя.

Я обнимаю его за талию, запуская руки ему под рубашку, и чувствую, как напрягаются его мышцы. Я запрокидываю голову и провожу носом по мягкой коже его шеи.

– Эллис.

Я, не задумываясь, целую ямку под его ухом. Пульс Истона ускоряется, и секунду спустя он отступает, его грудь взымается и опускается, он смотрит на меня. Думает. Я видела этот взгляд уже столько раз, что сама могла бы рассказать ему его мысли.

Он думает об этом. Решает, стоит ли позволить мне его целовать. Решает, как меня отвергнуть.

– Ты ошибаешься, – говорит он, прерывая ход моих мыслей.

– Что?

– О чем бы ты ни думала, это не так.

– Тогда скажи, о чем думаешь ты.

У него вырывается тихий смешок, в котором больше досады, чем веселья. Его глаза темны.

– Я думаю, что целоваться с тобой, пока внизу вечеринка, не идеально. Я думаю, что на самом деле мне плевать на вечеринку. Я думаю о том, что хочу сделать с тобой – теперь, когда мы наконец остались наедине. И о том, что прошло слишком много времени с того раза, как мы были вместе, и я не уверен, что готов подождать, чтобы отвести тебя в такое место, которого ты заслуживаешь. Я думаю…

Ему не удается закончить, потому что его губы оказываются под изголодавшимися моими.

– Мне все равно, – выдыхаю я. Мои руки скользят по его телу, и, боже, как же мне нравится, как звучит его стон.

Истон подталкивает меня к двери, прижимая бедрами, и я обхватываю ногами его талию.

Его губы прокладывают дорожку из поцелуев по моей шее, плечам.

– Я думаю о том, как же мне нравится твой вкус.

Мои зубы прикусывают его кожу, и он стонет, прижимаясь ко мне еще крепче.

– Я думаю о том, сколько раз я об этом думал.

Я толкаю его, и он отступает. Истон выглядит сокрушенным. Его рубашка полурасстегнута, волосы взлохмачены, губы розовые и опухшие.

Из-за меня.

Это я сделала это с ним, и во мне просыпается ненасытное желание. Я толкаю Истона на кровать и взбираюсь на него. Неуклюжими пальцами расстегиваю пуговицы на рубашке и вытаскиваю ее из брюк, чтобы наконец свободно провести ладонями по груди, что вздымается под моим прикосновением.

– Я думаю обо всех тех частях твоего тела, до которых могут дотронуться мои руки, – говорю я, и его бедра приподнимаются навстречу мне. Я прижимаюсь к нему и вижу, как его лицо меняется от болезненного удовольствия.

Я смотрю на него: взъерошенный, прекрасный и полностью мой в этот самый момент. Мне хватает секунды, чтобы ухватиться за подол платья и стянуть его через голову. Я снова опускаюсь на Истона. Его взгляд мог бы на сотне разных мест – моих бедрах, груди, округлости ягодиц. Но Истон смотрит мне в глаза. Ждет. В нижнем белье сейчас я, но уязвим Истон. Беззащитен. Обнажен.

– Я тебя люблю, – шепчу я.

У него на лице зажигается улыбка, и он пытается ее скрыть, прикусывая губу.

Истон приподнимается и расстегивает мой бюстгальтер, а потом обхватывает меня ладонями. Мои руки медленными движениями расстегивают его брюки. Все его тело напрягается, и я опускаю ладони ниже, но он удерживает меня за запястье.

– Ты не обязана… не обязана это делать, – говорит он.

– Знаю, – отвечаю я, – я хочу.

И когда я накрываю его своим ртом, Истон с протяжным стоном запрокидывает голову. Мне нравятся мои ощущения. Нравится слышать звуки, которые он издает, и знать, их причина – я.

– Остановись! – говорит он, я отстраняюсь и сажусь.

Секунду спустя я оказываюсь под ним. Темные глаза, наполненные страстным желанием, смотрят в мои.

– Я думаю о том, что не хочу, чтобы ночь закончилась так.

Он целует меня, сбрасывает брюки, а потом снимает оставшуюся одежду и с меня. Его губы покрывают поцелуями каждую частичку моего тела, и я вдруг понимаю, что он чувствовал всего несколько мгновений назад. Целиком во власти другого, пока мое тело пытается продлить ощущение, которое невозможно удержать. Это все равно что пытаться удержать солнечный свет.

Я слышу шуршание презерватива, который он открывает. Истон смотрит на меня.

– Ты уверена?

– Я думаю о том, как сильно этого хотела, – отвечаю я, придвигая к его бедрам свои.

А потом мы сливаемся воедино, наши тела движутся вперед и назад. Он осторожен и нежен, я вижу в его глазах беспокойство за меня.

Мы движемся все быстрее.

Он стонет мне в плечо, потом опускает на него голову.

– Эллис, – шепчет он. Я поворачиваю голову, чтобы поцеловать его, и наши стоны сливаются, он прижимает свой лоб к моему.

Когда все заканчивается и наше дыхание успокаивается, он убирает волосы с моего лица и улыбается. Его улыбка наполнена искренностью.

– Я думаю о тебе, – говорит он, – я всегда думаю о тебе.

36

Месяцем ранее

Истон

Ее выпускная шапочка ничем не украшена. По какой-то нелепой причине от этого было еще больнее.

Я сразу нашел ее в толпе. Она сидела и смотрела на программку в руке. С ней никто не говорил, не пересмеивался. Я мог себе представить, как все должно быть. Я наклонился бы к ней и прошептал на ухо что-нибудь смешное. Она спряталась бы за темными волосами, и я смахнул бы их с ее лица. Вот так все должно быть.

Но вместо нее на стуле сидел призрак, и я помог его создать.

У меня перед глазами возникла картинка с моего собственного выпускного, что был неделю назад: шутки, поддразнивания и восторженные возгласы. А еще там присутствовала семья. Не Эллис. Но этого оказалось достаточно, чтобы ее отсутствие не ощущалось, будто бездна, как обычно.

У нее всего этого нет.

– Проклятье, – прошептал я себе под нос. Седовласая женщина, сидевшая рядом со мной на скамейке стадиона, бросила на меня осуждающий взгляд, и я вяло пробормотал: – Простите.

Но это все так… печально.

У меня завибрировал телефон – Ноа прислал сообщение и несколько фотографий.

Ноа: Олбри! Давай к нам. Прямо сейчас. Мексика жжет!

«Жжет». Боже правый! Ноа идиот, хоть и забавный.

На первом снимке был океан, снятый с балкона. На втором – номер, который Сара забронировала для нас с ее родителями. Я быстро набрал ответ.

Истон: Скоро буду.

Ноа: Ты уже пропустил два дня. Поторапливайся, или мы уедем без тебя!

Я ждал, когда же придет желание поторопиться, которое должно пробудить сообщение Ноа. Мы собирались отправиться в пеший поход по побережью, и это должно стать «путешествием, которое мы никогда не забудем». Но я никак не мог избавиться от мыслей о другом путешествии, в которое должен был поехать. О другой девушке, с которой собирался посмотреть мир. Ведущий перешел к фамилиям на «Т», так что я достал телефон и подождал, когда он дойдет до конца. Когда произнесли имя Эллис, ей почти никто не похлопал. До меня лишь издалека донеслись крики ее тети и Такера. Я завопил изо всех сил. Эллис поднялась по лестнице на сцену, повернувшись ко мне спиной. Выпускная шапочка почти полностью закрывала ее лицо.

А потом она повернулась. Эллис Трумэн стояла с едва заметной улыбкой, а мужчина, которого она не знала, протянул ей документ и зачитал поздравления.

Даже с такого расстояния она выглядела потрясающе. Я сфотографировал ее, когда она прикоснулась рукой к шапочке и бросила быстрый взгляд на небо. Эллис всегда была так прекрасна, что у меня перехватывало дыхание. А теперь она стала ошеломительнее, чем прежде. Я поднял руку к сердцу.

Она снова села на свое место, а я уставился на снимок, который только что сделал. У меня было ощущение, что я не видел ее целую вечность. Я не отрывал взгляда от фотографии, пока зачитывали все остальные фамилии до конца алфавита, как вдруг…

– Так-так-так, – раздался голос Такера. Я резко поднял голову и округлил глаза. – А ты разве не должен быть в Мексике, братишка?

Я изо всех сил старался подыскать саркастичный ответ, который скрыл бы, что меня застукали. Такер заменил меня в жизни Эллис, и чувства, что я испытывал к нему, были сложными, а порой и включали некоторые формы вреда для его личности. Я был уверен, что никогда его не прощу. Но во мне горело чувство, которое оказалось сильнее желания не прощать: право быть на выпускном моего лучшего друга. Даже несмотря на то, что она со мной не разговаривала.

– Я решил приехать.

Брат положил руку мне на колено и сжал.

– Я рад, что ты приехал.

Его доброта казалась мне какой-то неправильной. Я испытал облегчение, что он понял, почему я здесь, но чувствовал и гнев из-за того, что он способен на такое великодушие.

– Она будет счастлива тебя увидеть, – сказал он. – Даже если прикинется, что это не так.

– Нет, – тут же вырвалось у меня, словно выстрел из ружья. – Я не буду… Ей не нужно знать, что я здесь.

Такер нахмурился.

– Что?

Я прилетел через всю страну и не покажусь ей на глаза. Я понимал, что это дико.

– Я хотел только посмотреть на выпускной Эллис. Мне не стоит с ней видеться… – Видеть ее без меня. Я не хотел, чтобы реальность того, как Такер заменил меня, стала очевидной. Не хотел искать то, в чем он меня не заменил, задаваясь вопросом, остались ли еще места, ждущие, когда будут заполнены мною.

Такер закрыл глаза и тяжело выдохнул через нос, словно я нес какую-то чушь. Из-за этого мне захотелось его ударить.

– Ты должен поговорить с ней, Ист.

Этому не суждено случиться.

– Не говори ей, что я здесь, – сказал я. А потом добавил: – Пожалуйста.

Я ненавидел себя за то, что приходится умолять брата о чем-то касающемся Эллис.

Он цокнул языком, словно разочаровался во мне.

– То, что ты приехал, много значит.

Страх, что я увижу ее и это не будет для нас значить много, заставил меня остаться на трибуне. Я не мог признать правду: мы с Эллис стали людьми, которые больше не значили много друг для друга.

Я сидел на скамейке и смотрел, как она стоит в сторонке, пока к ней идет Такер. Она походила на цветок, повернувшийся к солнцу, когда он подошел. Они сделали селфи, и она улыбнулась, но эта ее улыбка не была настоящей.

Такер не делал ее счастливой. Я не мог сказать, рад ли я или это сделало меня еще несчастнее.

Появилась ее тетя, поцеловала племянницу. Эллис скривила лицо, потому что терпеть этого не могла.

У меня зажужжал телефон – Такер.

Такер: Ты действительно не подойдешь?

Истон: Нет.

Мой ответ был коротким, но я надеялся, что он поймет. Но увидел точки, сообщающие, что он что-то мне пишет.

Такер: А это недешевый полет, чтобы понаблюдать за Эллис, как какой-то сталкер. Тебе, похоже, на выпускной перепало больше денег, чем мне.

Он меня подначивал. Я проигнорировал эту херню. Бессмысленно в это ввязываться.

Такер: По правде говоря, ты ведешь себя как ребенок. Вы оба заслуживаете большего, и ты об этом знаешь. Мы будем на пляже – на случай если ты решишь прекратить вести себя по-детски и захочешь лично поздравить Эллис. Чертов трус.

Да я бы предпочел воткнуть себе в лицо нож для масла, чем стал бы смотреть на них на пляже. Третий лишний в дружбе, в которой для меня нет места.

Прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы прервать собственные мысли, я открыл приложение, чтобы вызывать такси до аэропорта. Если я уеду, у меня не будет соблазна попытаться встретиться с Эллис.

Я полистал инстаграм на заднем сиденье машины, что мчалась по шоссе. В ленте всплыла фотография Эллис с Такером, и я открыл его профиль. На большинстве фотографий они были вместе, или только она. И все снимки прекрасны. Такер талантливый фотограф. Я уже слишком долго смотрел на снимок с буррито и пляжем, когда получил сообщение от Сары.

Сара: Все в порядке?

Истон: Как раз уезжаю.

Сара: Ты ее увидел?

Сара знала, зачем я приехал в Сан-Диего. Она единственная, кроме моей мамы, кому я сказал.

Истон: Издалека.

Сара: Ты с ней не поговорил?

Истон: Не сегодня.

За этим последовала пауза, выразившая все ее разочарование, а потом пришло еще одно сообщение.

Сара: Мне жаль. Я знаю, как сильно ты хотел с ней увидеться.

Мне не нравилось, как в сообщениях отражались мои чувства. Я прошел контроль в аэропорту, чтобы попасть в терминал. Снял обувь, вытащил из карманов телефон и кошелек. Пластиковый контейнер, в который я их положил, был голубым и напомнил мне корзины в тюрьме.

Если бы Тру сделал другой выбор, были бы мы сейчас с Эллис в Европе? Были бы мы вместе, и я бы не прятался в аэропорту и не таращился на ее фотографию, как какой-то сталкер?

Я забрал свои вещи по другую сторону контроля и нашел кресло рядом с окном, надев наушники. Асфальт уже потемнел, потому что солнце село, и я никак не мог избавиться от чувства разочарования.

У нее был выпускной, и из Олбри на нем присутствовал только Такер. Достаточно ли его для нее? Думала ли она вообще о нас? Обо мне? Может, она и вправду решила двигатьсяь дальше. Может…

У меня в руке завибрировал телефон – заблокированный номер. Сердце забилось у меня в груди быстрее, потому что я знал, кто это. Эллис!

– Алло!

Она не ответила. Единственными звуками были ее дыхание и редкие вздохи, похожи на всхлипывания при плаче.

Эллис не хотела видеть меня на своем выпускном, но она позвонила. И это заставило меня чувствовать победителем – как и в первый раз, когда она позвонила после своего отъезда в Сан-Диего.

Я провел столько ночей, слушая дыхание Эллис на другом конце провода. И каждый раз мне становилось больно, потому что она не ответила ни на один мой звонок. Но у меня имелось хотя бы это. Мы вдвоем – не говорили, но были.

Я ждал, что она что-нибудь скажет. Закричит. Поспорит. Что угодно! По громкоговорителю объявили, что скоро начнется посадка на мой рейс, и на мгновение я задумался: если бы мне предложили выбрать между самолетом в Мексику и этим телефонным неразговором с ней? Но она первой повесила трубку, и ее сдавленные всхлипывания наконец прекратились. И так даже лучше.

Потому что я выбираю Эллис. Всегда.

37

В карту на стене истона вколоты те же булавки, что и в последний раз, когда я перед ней стояла. Я надеваю платье и с грустью смотрю на них. Каждая из них – утрата приключений, о которых я мечтала. Красные, синие и зеленые планы – теперь лишь цветные головки.

Истон протягивает мне стакан воды и опускается на постель рядом со мной. Я стучу пальцем по стакану, глядя на голубую булавку в Марокко. Он целует мое обнаженное плечо – быстро и нежно.

– Я так ее и не снял, – констатирует он очевидное.

– Почему?

Я не добавляю: «Ты поехал без меня». Не добавляю: «Ты поедешь в Нью-Йоркский университет». Не добавляю: «Мне по-прежнему больно».

– Я просто… это лучше, чем…

Я понимаю это на каком-то странном уровне.

– Ты все еще хранишь дневник? – спрашиваю я.

Истон кивает и достает из ящика стола тетрадь для записей. Я почему-то не заметила его, когда искала у него в комнате колье. Раздел «Тема» заполнен моим неуклюжим почерком фиолетовыми чернилами. Внутри торчат распечатанные из интернета статьи и картинки. Они отваливаются от страниц, к которым были приклеены скотчем или клеевым карандашом.

Я открываю, прислушиваясь к скрипу корешка. Первое, что я вижу, слово «Маршрут».

«Первое июня: отъезд в Англию».

Я пробегаю пальцами по словам.

– Мы уже опаздываем, – говорит Истон у меня над плечом.

У меня сжимается горло, я подавляю сердитый ответ.

– Мы не едем.

– Почему?

– В смысле? – Я хмурюсь, готовая к ссоре. – Ты поехал без меня. Мексика есть в списке! – Я не говорю: «В нашем списке».

– Я ездил в Канкун, – он открывает страницу с Мексикой, – а ты хотела поехать в Мехико. А еще устроила дискуссию о туристических тропах и руинах Чичен-Ицы. Почему мы не можем поехать?

Я шумно выдыхаю.

– Те амо[7], – он проводит пальцами по мягкой части моего живота. – Это лучше, чем «здравствуйте» и «спасибо». Он берет у меня из рук стакан с водой и отпивает большой глоток. – Мы могли бы поехать.

Я смеюсь, но чувствую, как внутри меня начинает подниматься надежда.

– Ну конечно.

– Я серьезно, – говорит он, садясь в постели. Здесь по-прежнему пахнет нами. – Мы можем поехать.

– Истон, перестань, – и я тоже говорю серьезно. Как он смеет так надо мной шутить.

– Эллис, – он говорит это, уткнувшись мне в шею, и я борюсь с очередной дрожью. – Я отправился бы прямо сегодня, если бы ты захотела. Мы можем поехать по этому маршруту.

Я закатываю глаза и тихонько ударяю его по животу.

– Замолчи. Я ведь так хотела поехать. Это не смешно.

Он снова бросает взгляд на карту и выдыхает так, что я чувствую его дыхание.

– Раньше ты жила в Индиане и мечтала об океане. Теперь ты живешь в Сан-Диего и уже заходила в Тихий океан. Я надеюсь, что в будущем ты сможешь помочить свои ножки во всех океанах на земле.

Три вещи. Хотя сегодня даже не мой день рождения. Ногти впиваются мне в ладони.

– Ты уедешь в Нью-Йоркский университет, а я в Калифорнийский.

Он издает звук, подтверждающий мои слова, и обводит маленькие круги у меня на плече.

– У меня есть документ на предоставление отсрочки.

– У тебя… у тебя есть что?

Его лицо говорит мне, что он пытается быть терпеливым.

– Честно говоря, я не знаю, как еще тебе сказать. Я подал документы в Нью-Йоркский университет, потому что, когда я выиграл конкурс в журнале, они освободили меня от вступительного взноса, но первое, что я сделал – узнал о возможности отсрочки.

– Ты узнал о ней, – повторяю я его слова ровным тоном.

– Это то, о чем я пытался тебе сказать. Это всегда было в планах. Мы могли бы отсрочить. Я думал… – Он внимательно смотрит на карту. – Я разглядывал эту карту прошедшие два года. Очевидно, что я хочу поехать.

У меня вырывается тихий смешок.

– А когда мы…

– Мы могли бы поехать сейчас. Прямо сейчас. Закинуть вещи в сумку и… уехать.

У меня в голове мечутся мысли. Я пытаюсь найти способ сделать это возможным.

– Но твоя мама… вся твоя семья внизу.

Он отвечает мне дьявольской улыбкой.

– Нам уже есть восемнадцать. Это наше лето! Наше последнее настоящее лето, прежде чем мы поступим в колледж. И мы мечтали об этом годами.

Я начинаю думать о тех шагах, что надо предпринять, чтобы прямо сейчас уехать с Истоном. Собрать вещи, взять паспорт, купить билет, поехать в аэропорт. Их удивительно мало.

– Все деньги, что мы накопили, у меня. Плюс деньги, подаренные на выпускной.

Я читаю маршрут.

– Мы сильно отстали.

Он пожимает плечами:

– Я все равно не хотел ехать туда, где говорят по-английски. Скучно, когда мою некомпетентность не считают восхитительной.

У меня дрожат руки, и я прячу их под одеяло.

– Истон!

– Если поедем прямо сейчас, никто не сможет нас отговорить. Никто не сможет нас остановить, сказать, что мы ведем себя глупо или что нам надо подождать. Если поедем прямо сейчас… то на самом деле поедем.

Я хочу этого так сильно, что у меня почти физически болит сердце от надежды.

– Ты уверен, что хочешь? – спрашиваю я.

– А ты хочешь? – спрашивает он в ответ.

Что за странный вопрос.

– Да, – говорю я.

Он пожимает плечами:

– Так иди собирайся.

Я не в силах сдержать улыбку, что расцветает у меня на лице. Это… счастье.

Я бросаюсь к себе в спальню. Сюда доносятся звуки вечеринки. Внизу Такер. Диксон. Бен.

Сэндри!

Мне хочется попрощаться. Я не хочу, чтобы все было так, как когда я уезжала в Сан-Диего, потому что на этот раз все иначе. Я уезжаю, потому что сама захотела. Я приняла решение.

Под кроватью стоит коробка, которую я привезла с собой из Сан-Диего. Настоящий подарок от меня Сэндри. Все те письма, что она мне писала. Они сложены в хронологическом порядке, а между конвертами цвета слоновой кости с марками вложены листы бумаги.

Каждый из них – ответ ей.

Одни я писала на уроках. Другие на переменах. Ночью, со слезами на глазах, бесконечно задавая себе одни и те же вопросы: чем я заслужила свое изгнание и смогу ли я когда-нибудь заслужить право вернуться к Олбри?

Теперь я знаю, что они искали способы заслужить право, чтобы я вернулась к ним.

Я достаю чистый лист и пишу еще одну записку. Складываю пополам и пишу на нем ее имя, а потом кладу поверх коробки.

Запихав свои вещи в сумку, я переодеваюсь в спортивные штаны и мешковатую футболку. Когда заходит Истон, у него на лице появляется улыбка.

– А это что? – спрашивает он, указывая на коробку.

– Это для твоей мамы.

Истон смотрит на коробку, и я вижу, что он узнает эти письма. Он улыбается, но не задает ни один из тех вопросов, что я читаю у него на лице. Вместо этого он спрашивает:

– Ты готова?

Я сглатываю. Нет, но я никогда не буду готова к Истону. Никогда не буду полностью готова к тому, что подобно взмыванию к небу с каждым вздохом.

– Что насчет твоего отца? Тети?

Я приподнимаю плечо.

– Только ты и я.

Он берет меня за руку и переплетает наши пальцы.

– Я не хочу никогда тебя снова отпускать.

– Хорошо, – говорю я и позволяю вывести меня из комнаты.

И когда мы с Истоном отъезжаем от желтого дома с белой отделкой и фонарями, что освещают любовь, которая царит внутри, он держит меня за руку. Я осознаю нечто настолько очевидное, что едва не начинаю смеяться. Я никогда не принадлежала Олбри – это они всегда принадлежали мне.

– О чем ты думаешь? – в последний раз спрашиваю я его.

– Думаю, что именно так всегда и должно быть. – Он прижимается губами к тыльной стороне моей ладони. – А ты о чем думаешь?

– Я думаю, что лучше поздно, чем никогда.

Он смеется. Я смеюсь.

И впервые за долгое время я говорю себе, что быть счастливой – это нормально, потому что это именно так.

Я счастлива.

38

Дорогая Сэндри!

В этой коробке все те письма, что ты мне писала. Прости, что я не присылала ответы. Ты поймешь почему, когда прочитаешь самый первый. Я злилась. Я до сих пор иногда злюсь. А иногда мне просто грустно. Но чаще всего я была сбита с толку. Я знала, почему вы меня отослали. Мой разум знал, а сердце отказывалось понимать.

Вернувшись сюда, я вижу все то, о чем забыла. Я вспоминаю, каково это – жить там, где любовь настолько всеобъемлюща, что кажется неминуемой.

Такер взял эту любовь с собой в Сан-Диего. Он никогда не сомневался в вашей любви к нему или ко мне. Но я сомневалась. Я оставила всю любовь здесь. Вернувшись, я хоть и не сразу, но вспомнила. И я больше не злюсь. По крайней мере, не постоянно.

Надеюсь, читая мои письма, ты обратишь внимание на те, в которых рассказывается о моих буднях, о моей жизни. А не на те, где что-то говорится в гневе и досаде.

Я хочу рассказать тебе о том, о чем никогда раньше не говорила, а должна была.

Спасибо, что любила меня. Знаю, когда я впервые оказалась в этом доме, ты просто заботилась о дочери Тру. Но я все еще помню день, когда поняла: ты любишь меня. Именно меня.

Мы сидели на пирсе. У тебя в руке был бокал вина, а у меня – коктейль из замороженной клубники. В тот год Бен постоянно его всем делал. По радио играла песня «Боксер» Саймона и Гарфанкела, и ты сказала, что это любимая песня твоего папы. Ты говорила, что у него была тяжелая жизнь, но он старался сделать так, чтобы у вас дома все знали, как сильно их любят. Мы вместе сидели у воды и слушали песню, а потом ты повернулась и сказала: «Однажды ты поймешь, что дом – это не стены и крыша, а то, что ты чувствуешь. И ты сама выбираешь того, кто там живет».

Я никогда не чувствовала, что у меня есть дом. И я все еще не чувствую, что у меня есть тот, который со стенами, но в тот день я поняла, что ты выбрала меня.

Я люблю тебя, Сэндри. Спасибо за то, что любила меня так, как могла только ты, и прости, что я не всегда это понимала.

С любовью,

Эллис.

Эпилог

Истон

Мама: Ты обязан хотя бы сообщить мне, что прочитал это. Диксон собирается подать заявление о пропаже человека.

Типичное сообщение от моей мамы.

Наполовину обеспокоенное, наполовину раздраженное, что ей приходится иметь дело с другими обеспокоенными людьми.

Скоро мне придется позвонить ей и сказать, где я. Она накричит на меня за неожиданный отъезд, хотя в ее голосе я услышу и то, как она гордится, что мы все-таки поехали. Она скажет мне, чтобы я не вздумал упускать свое место в Нью-Йоркском университете, хоть и знает, что я уже связался с администрацией. Она непременно спросит, заполнили ли мы с Эллис все нужные документы, хотя она уже трижды отправила мне их на почту.

Потому что «Я так усердно трудилась не для того, чтобы позволить вам забыть о колледже» – прямая цитата.

И я позвоню.

Но то, что есть сейчас, все эти мгновения – они только для нас с Эллис. Сегодня утром она молчалива. Темные волосы ниспадают на обнаженное плечо, пока она глазеет в окно на красивых итальянцев, что ходят по улице мимо нашего отеля. Она всматривается в толпу, уткнувшись подбородком в колени, которые она подтянула к груди.

– Что происходит у тебя в голове? – спрашиваю я, отпивая глоток эспрессо. Как ни странно, я скучаю по кофе из кофеварки с фильтром.

Эллис глубоко вздыхает, словно могла бы выдохнуть весь тот груз, что лежит у нее на плечах.

– Я думала обо всех этих людях. Они идут на работу, или в школу, или заняты тем, что составляет их жизнь. От этого у меня такое чувство… Я не ожидала, что все будет так ошеломительно.

Я киваю, будто понимаю. На самом деле не понимаю, но такова Эллис: она пытается найти способ соответствовать миру, который видит. Примеривает себя к тому, что, как она знает, является правдой, и проверяет каждую ее версию, что у нее есть.

– Ты не согласен. – Она улыбается. И будто свет проникает мне под кожу.

Я не ожидал, что буду так ошеломлен ею самой. Я сжимаю ладонь на столе, чтобы не протянуть руку и не коснуться Эллис. Из-за нее я стал ненасытным. Я ненавижу себя за то, что провел так много времени, не прикасаясь к ней, когда мог бы.

У нее в глазах вспыхивает огонек, словно она прочитала мои мысли, и она отпивает глоток моего эспрессо.

– Это мой, – вяло произношу я.

Она наклоняет голову и игриво прищуривает глаза. Я не могу сделать полный вдох. Мои легкие болят от одного взгляда на нее. В руке у меня телефон, и я делаю снимок. Нежность в глазах и теплая улыбка, беззащитная и открытая. Этот ее взгляд – только для меня, только для нас двоих.

Она делает вдох и снова смотрит на людей, проходящих мимо.

– Это… много.

– Много чего?

– Всего! Места, людей, всего. У тебя разве нет ощущения, что ты никогда не сможешь сделать все? Увидеть все?

Есть.

– Нет.

Она закатывает глаза.

– Я иногда поражаюсь… как много там жизни. – Она наклоняет голову, застеснявшись. – Не могу правильно объяснить.

Но я знаю, что она имеет в виду. Я чувствую это рядом с ней. Она постоянно меня поражает. Я полностью от нее зависим.

Я просто…

Летом перед нашим выпускным годом в школе, всего за несколько недель до того, как ее отправили в Калифорнию, меня приняли на недельную писательскую программу. Там устроили вечеринку для всех учеников и их семей. Профессора и выпускники обсуждали свои достижения и задавали вопрос за вопросом. Я помню, как стоял в толпе и разговаривал с незнакомцами о поэзии и литературе. В зале было так шумно и толпилось так много людей. Всего было слишком много.

А потом я вдруг увидел Эллис. Она стояла в сторонке с улыбкой на лице, и я почему-то перестал чувствовать себя так, будто тону.

Она сказала мне: «Ты выглядишь таким потерянным». Я пошутил, но, по правде говоря, без нее я всегда чувствовал и чувствую себя потерянным.

Я фотографирую, как она смотрит в окно, и решаю, что этот снимок покажу людям. Я добавляю короткую подпись и нажимаю «разместить».

Несколько секунд спустя: @duckertucker добавил комментарий к вашей фотографии: «Отличная подпись, лузер. Прекрати использовать мою модель».

А потом: @Dixon123: «Позвони маме, или ты покойник».

Я улыбаюсь, и на мгновение у меня появляется чувство, что я по ним соскучился. А потом оно проходит.

Я перечитываю подпись и знаю, что выбрал правильную.

«И я думаю

О ней».

Благодарности

Если вы оказались здесь, полагаю, вы закончили читать эту книгу. Вы держите в руках мои мечты в бумаге, чернилах и прозе. Я никогда-никогда не прочувствую всей их значимости. Я бесконечно вам благодарна.

Огромное спасибо Саре Лэндис. Твоя вера в эту книгу и в меня делает мою благодарность неизмеримой. Спасибо за то, что всегда держала меня за руку и тушила пожар.

Моему замечательному редактору Эрике Сассман. Твоя любовь и вера в эту историю – мечта, что стала явью. Ты сделала эту книгу лучше. И делаешь лучше меня как писателя.

Стефани Герден, спасибо, спасибо, спасибо за то, что подталкивала меня, задавала вопросы, а еще за гифки. Как же я счастлива, что мне удалось с тобой поработать.

Чудесной команде: Митчу Торпу, Шеннон Кокс, Александре Ракацки и Ванессе Наттри, – спасибо за то, что помогли сбыться всем моим мечтам.

Дэвид, я посвятила эту книгу тебе, потому что одержима тобой. А еще потому, что ты верил в меня все это время, даже когда я сама не верила. Мне невероятно повезло найти того, кто любит меня именно так, как надо.

Моим детям, Талон, Эверли (Бев), Коко, Марлоу. Вы моя первая аудитория. Для меня нет большей радости, чем читать вам мои истории и наблюдать, как вы сочиняете свои собственные. Я стала писательницей только благодаря вам. Спасибо за то, что постоянно повторяете, что я ваша любимая мама.

Мама! Вся моя сила, смелость и решимость исходят от тебя. Если бы меня воспитал не такой человек, я уже давно отказалась бы от своей мечты.

Папа, ты читаешь это с небес, но я знаю, что ты гордишься. Спасибо за то, что всегда вдохновлял на чтение. Спасибо за то, что всегда верил в невозможное для меня. Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы ты сейчас был здесь. Как ты посмел умереть и все это пропустить? Совершенно возмутительно.

У меня самая невероятная семья, и я буду вечно за это благодарна. Минда и Крис, вы помогаете всем вашим детям (включая меня) почувствовать, что они могут сделать что угодно. Мои любимые братья, частички каждого из вас есть в Олбри. Спасибо, что всегда были лучшими братьями, о которых только может мечтать девушка. Мои дорогие сестры, мне невероятно повезло, что я могу заниматься творчеством с самыми талантливыми, щедрыми и любящими людьми из всех, что я встречала. Бабушка, сильные женщины происходят от сильных женщин. Спасибо за то, что воспитала ту, которая воспитала меня. Бим, спасибо за всю ту веру и щедрость, которую ты проявил, когда я писала. Я здесь благодаря тем ранним семенам, которые ты посеял.

Джули Джуджу Линт (и Кэти), ты много вечеров присматривала за моими детьми, чтобы я могла писать. Мой счет за двадцать лет дружбы так велик.

Тианна Рэдфорд, Морган Фишер, Лиза Уокер, Джеки Дженкинс, Кристи Десель, Лейси Равера, Аннет Рис – нет никого лучше первых друзей. Лучше людей, которые смотрят, как ты растешь, меняешься, становишься кем-то другим и по-прежнему напоминают тебе о человеке, которым ты когда-то был. Людей, которым не нужно объяснять свою жизнь, потому что они в ней были. Я люблю вас, девочки. Люблю все те истории, которые мы друг другу рассказываем, и то, как смеемся. Я такая, какая есть, благодаря вам.

Лейси, спасибо за то, что прочитала эту книгу. Спасибо, что увидела в ней меня и поняла, что это для меня значит. Самые горячие и аппетитные стервы в Тонсае! Прости за то, что чихнула тебе в рот в Коста-Рике.

Хизер Петти, спасибо, что прочитала одной из первых. Твое черное сердце – мое самое любимое. Мора Милан, благодарю за то, что нашла меня на той вечеринке и помогла мне осознать собственную важность. Патриция Райли – мой первый читатель, сказавший, что ей понравилась моя книга. Дженн Вульф, я так благодарна тебе за энтузиазм и щедрость. Сона Чарайпотра, спасибо за твою бесконечную доброту и приободряющие слова. И моей семье по «Клабхаусу» – Мелоди, Тадж, ЭйДжей, Инес, Ханна, Алекс, Спасибо за ваши беседы, ободряющие разговоры и отвлекающие моменты. Харпер Гленн, спасибо за твою любовь, поддержку и дружбу. Патрис Колдуэлл, я никогда не смогу полностью выразить, насколько для меня ценны твои советы. Акшая Раман, товарищи по кризису на всю жизнь. Я часто вспоминаю тот ужин, на котором мы познакомились, и, черт побери, я нами горжусь! Правда! Александрия Стурц, спасибо за то, что ответила странной тетке, что завалила тебя личными сообщениями. Спасибо, что поддерживаешь, приободряешь, любишь меня. Теперь твоя очередь.

Стефани Брубейкер, твоя дружба – один из лучших подарков, что я получала. Все умные фразы в этой книге почти наверняка были когда-то произнесены тобой. Я тебя люблю.

Линдсей Уилкин, Джоанна Роуленд, Дженни Лундквист, Тамара Хейс – лучшая писательская группа друзей в бизнесе. Шеннон Диттемор, ты причина, по которой я здесь. Обожаю твою щедрость, твою дружбу и твой ум. И это НАВСЕГДА.

Стефани Гарбер, мне кажется, я никогда не перестану говорить тебе, насколько сильно я люблю и обожаю тебя как человека и коллегу. Огромное тебе спасибо за то, что всегда поддерживала меня и была таким выдающимся примером искренней доброты в индустрии, которая иногда забывает ценить эти вещи. Изабель Ибаньес, спасибо за то первое отступление. Спасибо, что терпеливо ждала, пока я пойму, что ты была права. Я тебя люблю. Рейчел Гриффин, я бесконечно благодарна судьбе за знакомство с таким вдохновляющим, чудесным и щедрым человеком. Спасибо за все напутствия и ободряющие разговоры. Они помогают мне сохранить здравый ум. Дия Мишра, спасибо, что поняла эту книгу. Уловила атмосферу. Увидела меня. Честно говоря, я жду не дождусь, когда ты разгромишь меня в своих статьях. Я это заслужила. Адалин «Эдди» Грейс – моя сестра-близнец. Спасибо, что всегда была так добра ко мне, верила в меня и читала книгу своей сестры, хоть в ней и нет крови. Твоя РБФ (Resting bitch face (RBF) или bitchy resting face (BRF) рус. синдром стервозного лица – это появляющаяся непреднамеренно мимика на лице, показывающая злобу, раздраженность, презрение к окружающим, когда человек на самом деле расслаблен, отдыхает или же не выражает каких-то конкретных эмоций) сильна, а сердце – мягкое. Шелби Махурин, спасибо за то, что всегда отвечаешь на мои бесконечные вопросы, а еще за твой уморительный черный юмор и сострадательное сердце. Джордан Грей, у меня недостаточно слов, чтобы описать, сколько для меня значат твоя дружба, проницательность, твои книги и твои щедрые отзывы. Я очень жду момента, когда прочту благодарность мне в конце твоей книги.

Саша Пейтон Смит, ты подарок. Спасибо за присланный тобой подробный документ об СВТ, что не давал мне писать (потому что приоритеты).

Эмили Вибберли и Остин Зигмунд-Брока, Дженна Эванс Уэлч, Рэйчел Линн Соломон, Стейси Ли, Эшли Вудфолк, Элиз Брайант, Робин Шнайдер, Ками Гарсия, спасибо, что прочитали книгу одними из первых и сказали о ней столько чудесного, хоть и не были обязаны.

Кортни Саммерс, благодарю за фразу «У тебя все получится» и за постоянную поддержку.

Виктория Ван Влит и Билл Повлетич, Вселенная знала, что делает, когда посадила вас рядом со мной на конференции SCBWI.

Д. Дж. ДеСмайтер, ты замечательный друг, и твоя поддержка всегда помогала мне почувствовать себя круче, чем я есть, и умнее, чем мне следовало бы. Спасибо за посиделки на полу и разговоры обо всяких таинственных историях и магии.

Акси О и Эрин Роуз, спасибо, что вы позволяете мне притворяться достаточно крутой, чтобы тусоваться вместе с вами на писательских свиданиях. Спасибо, что вы оба так добры, что поддерживаете и вдохновляете людей, которых любите.

Гретхен Шрайбер, как мне вообще выразить словами, сколько ты для меня значишь? Ну как насчет «ты такая милашка, я такая милашка, мы такие милые-милые-милые». Я люблю тебя, Чимин-падающий-со-стульев-хохочущий-так-что-падает-к-кому-то-на-колени-пьющий-шампанское-танцующий-танец-черного-лебедя-с-идеальной-походкой.

Сьюзан Ли, ты лучшее, что случилось со мной во время издания книги. Спасибо за долгие разговоры, смех и обсуждение корейских дорам. Спасибо за твою дружбу, любовь и подарочные наборы корейских вкусностей именно тогда, когда они мне были так нужны.

Эми Сандвос, твоя любовь – подарок. Твои поддержка, вера и приободрение даже в те дни, когда я не верила, значат больше, чем ты можешь себе представить.

Мара Резерфорд – мой наставник и друг. Спасибо, что всегда относилась ко мне так, будто я из крутых ребят, читала все мои истории, вдохновляла меня. Твоя щедрая дружба – настоящий дар.

Кейт Пирсол, ты знала. Ты знала, что это будет 2020 год. Хоть он и был в огне, все равно это был «он». Люблю тебя, подруга!

Кара Ричард, как же я благодарна, что ты такая же странная, как и я. Спасибо за бесконечный фанфик, напоминающий обо всех моих любимых эпизодах истории. Борахе.

Команде ACOBAF: Алексу, Джинджер, Келси (которая в одиночку организовала для меня обложку), Меган и Челси. Я живу ради ваших разговоров о мальчиках. Ваши споры дают мне жизнь.

Джозелин Диаз, спасибо, что всегда предлагаешь мне поддержку. Твои аннотации очень много для меня значат.

Изабелла Огблумани, спасибо, что связалась с незнакомкой и попросила почитать.

Рик и Бет, путешествие Олбри во многом связано с тем, что значит семья. Я очень рада, что так много узнала об этом именно от вас двоих.

Ванесса Дель Рио и Натали Фариа, спасибо за. . (машет руками) буквально все. Натали Эйферд, спасибо, что научила меня писать.

Моей семье по BTS: Дайане Чон Пханг, Каре, Мэдди С., Мэлори, Алексе, Гретхен, Алексу и Келли. Спасибо, что всегда тысячу миллионов триллионов раз напоминаете мне о распродажах, выступлениях и концертах. Я так рада, что нашла всех вас.

Джоэлу, Итану, Сайе, Фину и Ру. Джоэл, спасибо тебе за твой волшебный кофе (который ты готовишь лучше, чем Эдриенн), а еще за поддержку и вдохновение. А ребятам спасибо за все те часы, когда я могу наблюдать, как вы растете и мечтаете. Маленькие частички вас разбросаны по всем моим историям. Я люблю вас.

Хочу поблагодарить башню Намсан и людей, которые оставляют свои имена на любовных замках. Если места могут обладать энергетикой, это место наполнено любовью, печалью, мужеством и вдохновением. Эти крохотные замочки пропитаны надеждой и смотрят, словно стражники, на город, заполненный людьми. Я забрала с собой оттуда столько любви и вложила ее в эту книгу. Спасибо вам.

И абсолютно никаких благодарностей K-pop (особенно BTS). Я НАПИСАЛА ЭТУ КНИГУ, НЕСМОТРЯ НА ВАШУ СИРЕНУ, ТЯНУЩУЮ К СКАЛИСТЫМ БЕРЕГАМ НЕПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТИ. Но большое спасибо ARMY (и многим другим фандомам). Когда в моей жизни становилось уже чересчур много писательства, вы помогали мне смеяться, падать в обморок и плакать.

И, наконец, Эдриенн Янг! Без тебя этой книги просто не существует. Я никогда не смогла бы претворить свои мечты в жизнь без твоей безжалостной поддержки, агрессивного ободрения и всеобщей веры. Это единственная причина, по которой ты сейчас можешь держать в руках эту книгу и читать благодарности. Ты знала, что это та самая. Ты читала каждую главу, пока я писала, и тратила часы на обрисовку плана, мозговые штурмы и поднятие меня с пола, когда я говорила что-то вроде «Эта книга такая скучная» и «Ничего не происходит». И, да-да, ты была права. Эта книга – та самая. Я достаточно большая, чтобы это сказать. Но я совершенно недостаточно большая, чтобы извиняться за мир Гарри Поттера. Это касается и многих других книг, которые ты сможешь проконтролировать. И благодарностей, в которых мы будем притворяться, будто едва друг друга переносим. Ты моя лучшая подруга, мой рассказчик правды и самый большой поклонник. Я испытываю к тебе такую сильную любовь, что иногда ненавижу ее (и тебя).

«Захватывающая мастерская работа, показывающая силу тревоги и тоски. Душераздирающая, болезненно романтичная и глубоко человечная».

– Стефани Гарбер, автор серии бестселлеров «Караваль»

«Забавно, романтично и душевно. Потрясающий дебют!»

– Ками Гарсия, автор бестселлера № 1 по версии New York Times «Прекрасные создания»

«Роман, в котором чувствуешь себя как дома. Герои настолько реалистичны, что кажется, будто вы знакомы всю жизнь. Мне понравилась семейная динамика, медленное разгорание, все эти великолепные линии – настолько четкие и поразительные, словно вот-вот сойдут со страниц, а еще то, как из-за всего этого мое сердце медленно (но верно) разлетелось на осколки. Эта история непременно западет вам в душу».

– Дженна Эванс Уэлч, автор бестселлеров по версии New York Times «Любовь и мороженое»

«Глубоко человечная история первой любви, обретения семьи и горя от потери и того и другого. Читатели будут смеяться сквозь слезы над прозой, которая то болезненно нежна, то уморительно смешна. Роман “Ошибки, которые мы совершили” – это глубокая и честная проработка идентичности, дружбы и того, как научиться отпускать. Это та книга, к которой хочется возвращаться снова и снова».

– Эдриенн Янг, автор бестселлера по версии New York Times «Безымянная»

«Роман “Ошибки, которые мы совершили” заставил меня чувствовать. Дуайер пишет с таким остроумием и честностью, что я то громко хохотала, то плакала. Эти персонажи навсегда останутся в моем сердце, и меня печалит лишь то, что нет еще одной главы, которую можно было бы проглотить».

– Изабель Ибаньез, автор бестселлера «Лунная нить»

«В этой книге бьется собственное чувствительное сердце. Предупреждаю, оно сильнее, чем кажется».

– Стейси Ли, отмеченный наградами автор романа «Девушка с нижнего этажа»

«Красиво, душераздирающе и в конечном итоге обнадеживающе. Редкий дар для романа».

– Робин Шнайдер, автор бестселлера «Начало всего»

«“Ошибки, которые мы совершили” – великолепное размышление о разбитых мечтах и попытках загладить вину, обретении семьи и верности, а еще о том, что значит пожертвовать всем ради людей, которых мы любим сильнее всего. Дебютный роман Дуайер полон надежды и любви посреди тревоги тоски, сердечной боли и горькой сладости взросления. Он нежен и романтичен, чувственен и искренен, без единой капли пошлости. Я сопереживала Истону и Эллис с самой первой страницы».

– Эшли Вудфолк, знаменитый автор романа «Когда ты была всем»

«“Ошибки, которые мы совершили” – тревожный роман из моей мечты. Мне хотелось бы навсегда остаться в прекрасной прозе Кристин Дуайер и насладиться всеми ее совершенными, яркими мгновениями. Стоило мне лишь начать читать эту особенную книгу, как я уже просто не могла оторваться!»

– Элиз Брайант, автор романа «Долго и счастливо»

«Невероятно романтично и легко читаемо. Роман “Ошибки, которые мы совершили” и его небезупречные, незабываемые персонажи разбили мне сердце, а потом заново склеили, заполнив трещины надеждой и возможностью. Захватывающая история о первой любви, первом горе и утонченной красоте второго шанса».

– Рейчел Линн Соломон, автор романа «Сегодня, вечером, завтра»

«Дебютный роман Дуайер затрагивает сложности семейного и общественного давления и рисует единственное в своем роде повествование о боли и страсти при воссоединении разорванных уз. Душераздирающий роман “Ошибки, которые мы совершили” – мощное вступление нового великолепного голоса благодаря яркой прозе.

– Эмили Уибберли и Остин Сигмунд-Брока, авторы романа «Навеки не твоя»

Примечания

1

Al pastor (исп.) – «по-пастушьи». Начинка из свинины, замаринованной в специях и приготовленной на вертеле (Здесь и далее прим. пер.).

2

Замороженный газированный напиток.

3

День Независимости в США.

4

Сухая смесь для приготовления сладкого напитка с фруктовым вкусом.

5

Принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской.

6

Англ. «Юристы должны обращаться в суд / привлекать к ответственности / наказывать».

7

Te amo (исп.): «Я тебя люблю».

Content

Кристин Дуайер
Ошибки, которые мы совершили

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог

Благодарности

Примечания