Энтони Троллоп

Финеас Финн

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с английского Е. Хузиятовой

Школа перевода В. Баканова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Том 1

Глава 1

Финеас Финн решает баллотироваться в парламент от округа Лофшейн

Доктор Финн из Киллало, что в графстве Клэр, был так же хорошо известен в округе, то есть в пределах графств Клэр, Лимерик, Типперэри и Голуэй, как и сам епископ, живший в том же городе, да и уважением пользовался не меньшим. Утверждали даже, будто из этих двоих доктор был человеком более состоятельным: территория, которую охватывала его практика, почти не уступала по площади епископскому диоцезу. Действительно, епископ, которого доктор Финн, несмотря на свою католическую веру, имел честь пользовать, всегда говорил, что их епархии совпадают. Итак, доктор Финн – Малахия Финн, если называть его полным именем, – был сельским врачом на западе Ирландии и имел устоявшуюся репутацию. Дела у него и впрямь шли неплохо, хотя уверения друзей, будто живется ему не хуже, чем епископу, были, пожалуй, безосновательны. Даже в наши дни епископство в Ирландии, если его обладатель обитает в родных пенатах, – очень теплое местечко, а доктору Финну каждый грош доставался тяжелым трудом. К тому же содержать семью стоило немалых денег: у доктора было пять дочерей и сын, и в описываемое время никто из них не имел обеспеченного будущего в виде выгодного брака или профессии. Мать и пять сестер чрезвычайно гордились единственным мальчиком в семье – Финеасом, которому предстоит стать нашим героем. Доктор обыкновенно говорил, что утенок его, сколько он может судить, не хуже других, но, чтобы признать в утенке лебедя, потребны доказательства более веские. Из чего можно заключить, что доктор Финн был весьма здравомыслящим человеком.

Мать и сестры уже видели в Финеасе лебедя – благодаря его ранним успехам в колледже. Отец, чья вера была лишена нетерпимости, которую мы в Англии склонны приписывать ирландским католикам, отправил сына в Тринити-колледж в Дублине. Некоторые в окрестностях Киллало – вероятно, пациенты доктора Даггина из Касл-Коннелла, ученого врача, который посвятил жизнь бесплодным попыткам обскакать доктора Финна, – поговаривали, будто Финн-старший не стал бы возражать, если бы сын заделался протестантом и выбрал карьеру преподавателя. Миссис Финн была протестанткой, как и пять мисс Финн, да и сам доктор по пятницам с удовольствием ужинал со своими друзьями-протестантами. Однако – каких бы тайных надежд ни питал отец – Финеаса учеба в Дублине протестантом не сделала. Он вступил в дискуссионный клуб, где на его вероисповедание не смотрели, и там – с легкостью и не без приятности – зарекомендовал себя так хорошо, что после возвращения в Киллало смог заронить в умы матери и сестер идею о своей лебединой природе – идею, к которой названные умы оказались так трогательно восприимчивы.

– Я знаю полдюжины старых болтунов, которые мальчишками блистали в дискуссионных клубах, – сказал доктор.

– Финеас уже не мальчишка, – возразила миссис Финн.

– А болтуны не получают стипендий в колледже, – добавила Матильда Финн, вторая по старшинству из дочерей.

– Папаˊ всегда принижает Финни, – заметила Барбара, самая младшая.

– Ох я тебя принижу, если не будешь слушаться! – Доктор нежно взял Барбару за ухо: младшая дочь была его любимицей.

Нельзя, однако, утверждать, будто доктор и впрямь принижал сына, ведь по достижении двадцати двух лет Финеас получил дозволение отправиться в Лондон и учиться у английского адвоката. Отец предпочел бы, чтобы сын держал экзамен на адвоката в Ирландии, но тот имел иные устремления. Под давлением самого Финеаса и его сестер доктор уступил – не только дал свое благословение, но и заплатил положенный гонорар весьма ученому и умудренному опытом джентльмену из Миддл-Темпла, а также определил сыну содержание в размере ста пятидесяти фунтов в год в течение трех лет. Доктор Финн, однако, был по-прежнему твердо убежден, что по окончании учебы сын должен поселиться в Дублине и практиковать в Мюнстерском окружном суде: будь Финеас хоть стократ лебедем, а все же и ему пойдут на пользу близость к дому и семейные связи.

Финеас провел в Лондоне три года и, как полагается, был принят в адвокатскую палату; ничто, однако, не указывало, что он приобрел – или хотя бы стремился приобрести – сколько-нибудь серьезные познания в области права. Почтенный наставник не спешил хвалить ученика за прилежание, хоть пару раз и отзывался лестно о его способностях. Сам Финеас, приезжая домой на длинные каникулы, тоже не слишком хвастал своим усердием в учении. До семьи Финн в Киллало не долетали слухи о подаваемых им надеждах, по крайней мере на профессиональном поприще. Тем не менее некоторые успехи все же имелись, позволяя матери ожидать большего; успехов было достаточно, чтобы доктор, вопреки собственному разумению, дозволял сыну жить в Лондоне и дальше. Финеас стал членом весьма респектабельного Реформ-клуба и вращался в превосходном обществе. Он был буквально неразлучен с достопочтенным Лоренсом Фицгиббоном, младшим сыном лорда Кладдаха, и на короткой ноге с Баррингтоном Эрлом, личным секретарем (одним из таковых) прославленного премьер-министра из партии вигов, совсем недавно покинувшего пост. Три или четыре раза Финеас ужинал с другим именитым вигом, графом Брентфордом. Все заверяли юношу, что, оставшись практиковать в Англии, он несомненно пойдет далеко – если не в суде и не в адвокатской палате, то снискав какой-нибудь из многочисленных постов, будто созданных для способных молодых юристов. Старый доктор согласился продлить содержание еще на год, хотя в конце второго года был вынужден погасить триста фунтов долгов перед лондонскими кредиторами. Приятели в Киллало, прознав об этом, провозгласили Финна-старшего чрезвычайно снисходительным отцом. Ни одна из его дочерей еще не была замужем, и, несмотря на все, что было сказано выше о финансовом положении доктора, оставь он дела немедленно, их совокупный доход после его смерти не превысил бы пятисот фунтов в год. Поэтому доктор, уже много месяцев поговаривавший о том, чтобы бросить хотя бы родовспоможение, теперь, заплатив долги сына, взялся за работу вновь – к превеликой досаде доктора Даггина, который не преминул отпустить ряд крайне нелестных комментариев о молодом Финеасе.

Итак, по прошествии трех лет Финеас сдал экзамен на адвоката – и сразу же получил письмо от отца, в котором тот подробно расспрашивал его о дальнейших намерениях. Отец рекомендовал сыну поселиться в Дублине и обещал продлить содержание в сто пятьдесят фунтов еще на три года при условии, что тот последует этому совету. Доктор Финн не говорил прямо, что в обратном случае давать деньги перестанет, но это явно подразумевалось. Письмо пришло в тот самый момент, когда был распущен парламент. Лорд де Террьер, премьер-министр от партии консерваторов, который находился у власти целых пятнадцать месяцев (срок почти беспрецедентно долгий), понял, что не может противостоять большинству в палате общин, и распустил ее. Поговаривали, что он предпочел бы и вовсе уйти в отставку, вернувшись в оппозицию с ее легкой славой, но его партия, как следовало ожидать, настаивала, и он решил воззвать к избирателям. Когда пришло письмо от отца, Финеасу в Реформ-клубе как раз предложили баллотироваться в парламент от ирландского округа Лофшейн.

Предложение застало его врасплох – настолько, что, впервые услышав его от Баррингтона Эрла, он буквально потерял дар речи. Баллотироваться в парламент? Ему? Человеку двадцати четырех лет от роду, без гроша в кармане и без какой-либо собственности, пребывающему в зависимости от отца, столь же полной, как и в одиннадцать лет, когда впервые пошел в школу! И притом – от Лофшейна! Депутатом от этого небольшого округа последние двадцать лет был брат почтенного ирландского пэра, старого графа Туллы, – не менее почтенный и благородный представитель местных протестантов и оранжистов. К тому же граф Тулла, которому принадлежал почти весь Лофшейн или по крайней мере земля в его окрестностях, был одним из самых давних и близких друзей Финна-старшего! Лофшейн располагался в графстве Голуэй, но Тулла обычно жил в своем поместье в графстве Клэр, в каких-нибудь десяти милях от Киллало, и неизменно вверял свою подагру, расстроенные нервы старой графини и желудки прислуги заботам доктора Финна. Как мог Финеас баллотироваться от Лофшейна? И откуда возьмутся средства на такое предприятие? То была прекрасная мечта, смелый прожект, при одной мысли о котором за спиной вырастали крылья. Впервые услышав предложение своего друга Эрла в курительной комнате Реформ-клуба, Финеас залился румянцем, как девица, не в силах ответить ничего вразумительного, – так велики были его изумление и радость. Впрочем, румянец скоро погас. Не прошло и десяти минут – и Финеас, по-прежнему сидя на диване рядом с Баррингтоном Эрлом, осознал всю несбыточность затеи и принялся объяснять, что воплотить ее совершенно невозможно. Но, к еще большему его удивлению, собеседник небрежно отмахнулся от трудностей. Лофшейн, по словам Баррингтона Эрла, был настолько мал, что не требовал значительных расходов. В округе было зарегистрировано всего 307 избирателей, и они, живя вдали от цивилизации, остались такими неискушенными, что и думать не думали о возможности подкупа. Достопочтенный Джордж Моррис, представлявший округ двадцать лет, был крайне непопулярен. В Лофшейн он и носа не казал со времени последних выборов, в парламенте никак себя не зарекомендовал и ни разу в жизни не одарил ни шиллингом, ни должностью ни одного из своих земляков.

– Кроме того, он поссорился с братом, – сказал Баррингтон Эрл.

– Неужели?! – воскликнул Финеас. – Не могу поверить, чтобы между ними пробежала кошка!

– Они теперь сами как кошка с собакой. Джордж снова попросил у графа денег, а тот вдруг взял да и отказал.

Баррингтон Эрл далее пояснил, что расходы на выборы покроет партийный фонд, что Лофшейн выбрали именно за дешевизну, а Финеаса Финна – за то, что был надежным и многообещающим молодым человеком. И если кто усомнится, годится ли он на эту роль, вопрос будет улажен. Кандидат должен быть ирландцем и католиком – чтобы жители Лофшейна согласились на него в пику достопочтенному Джорджу Моррису, убежденному протестанту. К тому же «партия» (Баррингтон Эрл подразумевал прославленного политика, под чьим крылом начал политическую карьеру) желала сыскать человека надежного, на чью поддержку можно рассчитывать, а не какого-нибудь ретивого и вздорного любителя фениев с собственными взглядами на права арендаторов и ирландскую церковь, который станет бегать на собрания радикалов в Ротонде.

– Но у меня тоже есть собственные взгляды, – сказал Финеас, снова краснея.

– Конечно, старина, – ответил Эрл, хлопая его по спине. – Не будь их у вас, я бы к вам не обратился. Но ваши взгляды совпадают с нашими, а значит, вы как раз тот, кто нужен нам в Голуэе. Разумеется, вы пойдете от Лофшейна: кто знает, представится ли подобный случай вновь.

На этом разговор был окончен, и Баррингтон Эрл удалился – без сомнения, подыскивать кандидатов для других округов, – а Финеас Финн остался наедине со своими мыслями.

Стать членом британского парламента! Именно эта амбиция придавала ему энтузиазма во время жарких дебатов в двух дискуссионных клубах, к которым он принадлежал. Иначе к чему, в конце концов, все эти пустые разговоры? Он и еще три-четыре человека, называвшие себя либералами, сходились с другой группой, именовавшейся консерваторами, чтобы вечер за вечером спорить на ту или иную глубокомысленную тему без надежды убедить друг друга или добиться какого-либо осязаемого результата. Но каждый втайне уповал на то, что их собрания – лишь подготовка для восшествия на иную, более важную трибуну, для вхождения в клуб, где дебаты ведут к действиям, а красноречие имеет подлинную власть, даже если не убеждает непосредственного оппонента.

Заикаться о своих мечтах – хотя бы про себя – Финеас, конечно, не осмеливался. Чтобы для него забрезжила надежда, предстояло немало потрудиться на ниве юриспруденции. Кроме того, он постепенно начал приходить к мысли, что адвокатура не сулит немедленных радужных перспектив, и пока не сделал и первых шагов на этом поприще. На что же было ему рассчитывать в политике?

И вот сейчас то, что он считал наивысшей на свете честью, вдруг оказалось в пределах досягаемости и само шло к нему в руки! Решись он довериться Баррингтону Эрлу, шевельни он пальцем – и мог бы уже через два месяца заседать в парламенте. Но кому, как не Баррингтону Эрлу, и верить в таких делах? Ведь тот посвятил политике всю жизнь. Если уж он обратился к Финеасу, так, видно, настроен серьезно и сам верит в успех. Значит, шанс и правда есть, шанс снискать великую славу – если бы Финеас только мог им воспользоваться!

Но что скажет отец? Будет против, конечно. А вздумай Финеас возражать, лишит содержания. Да и что это за содержание! Может ли человек заседать в парламенте и жить на сто пятьдесят фунтов в год? С тех пор как долги были оплачены, Финеас успел наделать новых, пусть и незначительных. Какие-то мелочи портному, что-то сапожнику, да еще что-то торговцу, у которого покупал перчатки и рубашки; и все же он с поистине ирландским упорством делал все возможное, чтобы избежать задолженностей, и жил очень экономно: завтракал чаем с булочкой, а обедал за шиллинг в закусочной, в тупике неподалеку от Линкольнс-Инн [1]. Где он станет обедать, если жители округа Лофшейн проголосуют за него на парламентских выборах? Тут он вполне правдоподобно представил себе страдания человека, который в начале жизни очутился слишком высоко на социальной лестнице – умудрившись вскарабкаться наверх раньше, чем научится удерживаться на ступеньках. Наш герой, как можно видеть, был совсем не глуп и не склонен к излишнему прожектерству. Он знал: вздумай он пойти по предложенному пути – с большой вероятностью потерпит полный крах и разорение, не достигнув и тридцати. Ему доводилось слышать о людях без гроша в кармане, которые попали в парламент и закончили именно так, – двух-трех он мог назвать, не сходя с места: их утлые суденышки, не выдержав чрезмерной оснастки парусами, пошли ко дну от первой же крупной волны. Но, с другой стороны, не лучше ли так, чем не иметь парусов вовсе? Эти несчастные, по крайней мере, попытали удачи. Финеас уже успел сдать экзамен на адвоката, а перед адвокатом в парламенте открывается столько возможностей! И помимо тех, кого раннее возвышение полностью разорило, он знал и других – кто, пойдя в молодости на риск, сумел сколотить состояние. Финеас готов был провозгласить, что умер бы счастливым, если бы только смог стать депутатом, если бы хоть раз получил письмо, где после его имени стояло бы «член парламента». В бою воинам порой приходится рисковать, идя на верную гибель. Но там, где трое погибнут, один все-таки прорвется – и будет до конца дней с гордостью носить Крест Виктории. Не так же ли и он сейчас? Для него прозвучал боевой клич, и он не убоится опасности!

На следующее утро Финеас, как и было договорено, вновь встретился с Баррингтоном Эрлом, после чего отправил отцу следующее письмо:

Реформ-клуб, февраль 186– г.

Дорогой отец,

боюсь, содержание этого письма вас удивит, но надеюсь, что, прочитав его до конца, вы признаете мою правоту. Вам, без сомнения, известно, что в ближайшее время парламент будет распущен и к середине марта объявят всеобщие выборы. Мне предложили баллотироваться от округа Лофшейн, и я согласился. Предложение исходит от моего друга Баррингтона Эрла, личного секретаря г-на Майлдмэя, и сделано от имени политического комитета Реформ-клуба. Стоит ли говорить, что я нипочем не помыслил бы о подобном, когда бы не заручился твердым обещанием поддержки, и даже сейчас выбросил бы из головы эти мысли, не будь я уверен, что на меня не ляжет бремя расходов. Конечно, я ни в каком случае не стал бы просить вас их оплатить.

Но, получив такое предложение, я чувствую, что отказаться было бы с моей стороны трусостью. Я не могу относиться к нему иначе, как к большой чести. Признаюсь, я питаю склонность к политике и всегда изучал ее с огромным интересом. («Молодой дуралей!» – читая это, сказал себе отец.) На протяжении многих лет я обращал мысли к парламенту как к своему будущему поприщу. («Обращал мысли! Хотел бы я знать, обращал ли он мысли к тому, на что будет жить!») Случай представился мне гораздо раньше, чем я стал его искать, но разве это причина, чтобы его отбрасывать? Что до моей профессии, я нахожу, что адвокату, получившему депутатский мандат, доступно многое, а практике это отнюдь не помеха. («Конечно, коли уже успел сделать карьеру», – заметил доктор.)

Больше всего я колебался из-за вашей давней дружбы с лордом Туллой, чей брат занимал это место многие годы. Но, похоже, Джордж Моррис должен уйти – или, по крайней мере, ему должен противостоять кандидат от либералов. Не будь меня, выдвинут кого-нибудь еще; полагаю, лорд Тулла слишком благороден, чтобы поссориться из-за этого со старинным приятелем. Если ему так или иначе суждено потерять свой округ, чем я хуже любого другого преемника?

Могу вообразить, дорогой отец, что вы скажете по поводу моего неблагоразумия, и, признаюсь, мне нечего вам возразить. Со вчерашнего вечера я не раз повторял, что, вероятно, обрекаю себя на разорение. («А не думал ли он, что со всей вероятностью обрекает на разорение меня?» – хмыкнул доктор.) Но ради такой цели я готов и к этому. У меня на попечении никого нет; следовательно, я могу распоряжаться собой, как пожелаю, если это не опозорит наше имя. Я ни словом вас не упрекну, если вы решите отказать мне в содержании. («Премного благодарен!») В таком случае я постараюсь заработать на жизнь пером. Мне уже приходилось немного писать для журналов.

Передайте мои уверения в любви маменьке и сестрам. Я скоро увижусь с ними, если вы согласитесь принять меня во время выборов. Быть может, будет лучше сказать, что я твердо решился предпринять то, о чем пишу, если только комитет Реформ-клуба не откажется от своего слова. Я взвесил все и нахожу: награда настолько весома, что я готов пойти на любой риск, дабы ее получить. С моими политическими взглядами я положительно обязан это сделать. Теперь, когда мне улыбнулась судьба, я просто не в силах сидеть сложа руки. Ожидаю с нетерпением вашего ответа.

С бесконечной сыновней любовью,

Финеас Финн

Что бы ни подсказывал отцу здравый смысл при чтении письма, подозреваю, гордость за сына возобладала над негодованием и доктор Финн был скорее доволен, чем наоборот. Его жена и дочери, услышав новость, всецело приняли сторону молодого человека. Миссис Финн сразу же выразила мнение, что парламент обеспечит ее сыну блестящую карьеру и что у такого именитого адвоката отбоя не будет от клиентов. Сестры заявили, что Финеасу, во всяком случае, нужно дать шанс, и практически настаивали, что с отцовской стороны препятствовать исполнению его мечты будет жестоко. Напрасно доктор доказывал, что членство в парламенте может быть полезно для того, кто уже составил репутацию в профессии, но не для начинающего адвоката, что Финеас, добившись успеха в Лофшейне, вовсе забросит мысль о заработке (что для человека столь бедного безрассудно) и что, в конце концов, соперничество с семьей Моррис станет черной неблагодарностью по отношению к лорду Тулле. Миссис Финн и девочки нипочем с ним не соглашались, да и сам доктор готов был поддаться тщеславию, которое пробуждала в нем мысль о будущем положении сына.

Тем не менее он написал письмо, настоятельно советуя Финеасу отказаться от своего прожекта. Впрочем, он сам осознавал: письмо вышло не таким, чтобы ожидать от него успеха. Доктор Финн увещевал, но не приказывал, не угрожал лишить сына содержания и не сказал явным образом, что тот вознамерился выставить себя ослом. Он ограничился разумными доводами, и Финеас, получив письмо, конечно же, почувствовал, что оно равносильно дозволению. На следующий день подоспело и послание от матери, проникнутое любовью и гордостью; миссис Финн была не из тех женщин, что способны в вопросах воспитания сына пойти наперекор супругу, поэтому не утверждала, будто Финеасу нужно баллотироваться непременно, но выражала всю поддержку и ободрение, которые ее любовь и гордость могли подсказать. «Ты, конечно, приедешь к нам, – писала она, – если и впрямь решишься пойти на выборы. Мы будем так рады тебя видеть!» Финеас успел было погрузиться в сомнения и попросить у Баррингтона Эрла неделю на раздумья, но благодаря совместному эффекту двух писем вновь преисполнился уверенности. Он понял главное: мать и сестры поддерживают его смелое начинание всей душой, и даже отец не расположен чинить ему препятствия.

– Я решился поймать вас на слове, – в тот же вечер сказал он в клубе Баррингтону Эрлу.

– На каком слове? – переспросил тот, ибо одновременно преследовал слишком многих зайцев, чтобы постоянно думать о Лофшейне и Финеасе Финне, а быть может, не желал обнаруживать по их поводу излишнего нетерпения.

– Насчет Лофшейна.

– Прекрасно, старина. Мы непременно проведем вас в парламент. Указ о выборах в Ирландии выйдет третьего марта, и чем скорее вы окажетесь на месте, тем лучше.

Глава 2

Финеас Финн избран депутатом от Лофшейна

Одна большая трудность, связанная с выборами, чудесным образом испарилась при первом же соприкосновении. Доктор Финн был человеком храбрым и отнюдь не робел перед своими родовитыми друзьями. Едва получив от сына второе письмо, где тот подтверждал, что решился действовать, чем бы это ни обернулось, он отправился в Каслморрис поговорить со старым графом. Лорд Тулла имел вспыльчивый нрав, и доктор ожидал ссоры, но готов был ее перенести. Он не чувствовал себя обязанным графу, за время длительного знакомства сделав тому не меньше добра, чем получил, и теперь соглашался с сыном в том, что, если уж от Лофшейна должен идти либеральный кандидат, то никакие воспоминания о назначенных пилюлях и притираниях не должны помешать Финеасу стать этим кандидатом. Другие соображения могли быть помехой, но никак не это. Граф, вероятно, придерживался иного мнения, и доктор счел своим долгом сообщить ему о новостях самолично.

– Черт подери! – воскликнул, выслушав его, лорд Тулла. – Тогда вот что я вам скажу, Финн: я его поддержу.

– Поддержите?!

– Именно! Почему нет? Надеюсь, в округе меня не так сильно ненавидят, чтобы мое вмешательство ему навредило. По крайней мере в одном я уверен: я нипочем не стану стараться для Джорджа Морриса.

– Но, милорд…

– Ну-ну, продолжайте.

– Как вы знаете, сам я всегда был далек от политики, но мой Финеас идет от другой партии.

– Черта с два я буду на это смотреть. Взять мою партию: разве она для меня хоть что-то хорошее сделала? Поглядите на моего кузена Дика Морриса. Во всей Ирландии не найдется священника, который так поддерживал бы консерваторов! И что же? Они отдали приход в Килфеноре какому-то выскочке без роду и племени, хотя я не погнушался замолвить за кузена словечко. Чтоб я еще когда попросил их о чем-нибудь!

Доктор Финн, который знал о долгах Дика Морриса и был знаком с его манерой проповедовать, отнюдь не удивился решению представителя консервативной партии, распределявшего приходы Ирландской церкви, однако счел за лучшее промолчать.

– Ради Джорджа я больше и пальцем не шевельну, – продолжал граф. – О том, чтобы он баллотировался от Лофшейна, не может быть и речи. Мои арендаторы за него все равно не проголосуют, даже если бы я их лично уговаривал. Питер Блейк (мистер Питер Блейк был управляющим старого графа) сказал мне всего неделю назад, что это будет бесполезно: времена уже не те. Что до меня – я бы хотел, чтобы округ лишили представительства. Да пусть всю Ирландию лишат представительства и назначат военного губернатора! Какая польза от таких депутатов, как наши? На десять человек не сыщется ни единого джентльмена. Пусть идет ваш сын. Я сделаю для него что смогу – хотя, видит бог, могу я немного. Передайте ему, пусть заглянет ко мне с визитом.

Пообещав, что Финеас приедет в Каслморрис, доктор распрощался с лордом Туллой – не особенно, впрочем, польщенный, ибо чувствовал: старик едва ли сочтет его сына, буде того изберут, исключением, способным уравновесить никчемность остальных представителей графства. Тем не менее самое серьезное препятствие на пути Финеаса было устранено. Доктор ехал в Каслморрис не для того, чтобы агитировать за сына, однако вышло именно так, и притом весьма успешно. Вернувшись домой и рассказывая о произошедшем жене и дочерям, он – вопреки себе самому – не мог не торжествовать. Точно Валаам, он отверзал уста, чтобы проклясть, – но вместо этого благословлял. Вечер еще не кончился, а доктор уже рассуждал о перспективах Финеаса в Лофшейне с откровенным энтузиазмом, и на следующий день Матильда написала брату, что граф готов принять его с распростертыми объятиями. «Папаˊ был там и все уладил», – сообщала она.

– Я слышал, Джордж Моррис на выборы не пойдет, – сказал Финеасу Баррингтон Эрл в последний вечер перед отъездом.

– Старый граф не будет его поддерживать. Он хочет поддержать меня.

– Едва ли!

– Уверяю вас. Мой отец знаком с графом двадцать лет и сумел договориться.

– Вы, часом, не собираетесь сыграть с нами шутку, Финн? – с некоторым беспокойством спросил мистер Эрл.

– Какую шутку?

– Переметнуться к нашим противникам?

– И в мыслях не было, – гордо ответил Финеас. – Поверьте, я не стал бы менять своих убеждений ни ради вас, ни ради графа, держи вы хоть полные карманы депутатских мандатов. Если я пойду в парламент, то лишь как убежденный либерал – делать все, что в моих силах, для страны, а не просто поддерживать партию. Я говорю это вам и то же самое скажу графу.

Баррингтон Эрл с досадой отвернулся. Подобная риторика ему претила – так же, как любому порядочному человеку, пожившему в этом мире, претит фальшивый пафос. Мистер Эрл был человеком вполне порядочным. Никакие земные блага не заставили бы его предать Уильяма Майлдмэя, своего дядюшку по материнской линии и прославленного в то время министра-вига. Он был готов работать за вознаграждение или без, по-настоящему ревностно относился к делу и не просил слишком многого для себя. У него имелось некое смутное убеждение, что для страны будет куда лучше, если у власти будет мистер Майлдмэй, а не лорд де Террьер. Он верил, что либеральная политика для англичан полезна, а партия Майлдмэя и либеральная политика – одно и то же. Было бы несправедливо отказывать Баррингтону Эрлу в патриотизме. Но идею о независимых депутатах в парламенте он ненавидел всей душой и, когда ему говорили о ком-либо, что тот голосует за меры, а не за людей, считал такого человека обманчивым, как вода, и переменчивым, как ветер. Хорошего от подобных политиков ждать не приходилось, зато плохого – с превеликой вероятностью. Они были для Баррингтона Эрла данайцами, от которых он побоялся бы принять в дар даже голоса. Парламентские отшельники, то есть депутаты, не присоединившиеся ни к одной из партий, были ему неприятны, а на раскольников внутри партии он смотрел с презрением, как на плутов или идеалистов. Порядочному оппоненту-консерватору он пожал бы руку почти с такой же готовностью, что и союзнику-вигу, но человек, который был ни рыба ни мясо, его отвращал. Баррингтон Эрл видел парламентское правление так: палата общин должна быть разделена четкой линией и каждый депутат обязан стоять по ту либо другую сторону. «Если вы не со мной, то будьте, по крайней мере, тогда против меня», – желал бы он сказать каждому представителю британского народа от имени лидера своей партии. Дебаты он находил полезными для воздействия на людей сторонних, то есть для создания общественного мнения, которое пригодится в дальнейшем, на следующих выборах, но не считал, что они должны влиять на голосование по каким-либо важным вопросам. Такое влияние было бы опасным, революционным и едва ли не противоречащим принципам парламентаризма. Голос члена партии принадлежал ее главе – за исключением разве что отдельных пустяковых, но замысловатых вопросов, поднимаемых для развлечения особенно вздорных депутатов. Именно таким образом мистер Эрл представлял себе английскую парламентскую систему и, полуофициально оказывая помощь в поиске возможных кандидатов, вполне естественно, старался выбирать тех, кто разделял его мнение, поэтому заявление Финеаса Финна о намерении сохранять свою позицию так его раздосадовало.

Впрочем, вспомнив, как складывались карьеры других политиков, Баррингтон Эрл решил, что его собеседник молод и неопытен. Самому мистеру Эрлу было сорок лет, и опыт его кое-чему научил. Поколебавшись несколько мгновений, он уговорил себя взглянуть со снисхождением на тщеславие юности – сродни прыти гарцующего жеребенка, которого возмущает даже прикосновение.

– Не успеет закончиться первая парламентская сессия, как он уже будет смиренно тянуть воз в гору под щелканье кнута – и даже ухом не поведет, – после сказал Баррингтон Эрл своему старому другу-парламентарию.

– Как бы он все-таки не переметнулся к нашим противникам, – ответил тот.

Эрл признал, что это был бы неприятный поворот событий. Впрочем, по его мнению, старый лорд Тулла едва ли мог замыслить столь хитроумный план.

Финеас отправился в Ирландию и провел предвыборную кампанию в Лофшейне. Он навестил лорда Туллу и выслушал от почтенного аристократа немало вздора. Тут мы должны признаться, что Финеас предпочел бы нести вздор сам, но граф быстро осадил его:

– С вашего позволения, мистер Финн, о политике мы говорить не будем, я ведь уже сказал, что действую вовсе не из политических соображений.

Финеасу так и не удалось в графской гостиной Каслморриса выразить свои взгляды на управление страной. Впрочем, его время должно было вскоре прийти, и потому он безропотно слушал разглагольствования старого лорда о грехах его брата Джорджа и недостаточной родовитости нового окружного викария Килфеноры. В завершение встречи граф заверил Финеаса, что нисколько не обидится, если за того проголосуют жители Лофшейна. Что те и не замедлили сделать – быть может, по причине, приведенной в одной из консервативных дублинских газет, которая заявила, что во всем виноват Карлтонский клуб [2], не приславший подходящего кандидата. О произошедшем много говорили и в Лондоне, и в Дублине, возлагая ответственность совокупно на Джорджа Морриса и его старшего брата. Тем временем наш герой надлежащим порядком получил место в парламенте как депутат от Лофшейна.

Семья Финн в Киллало не могла сдержать ликования – полагаю, обратное противоречило бы человеческой природе. Утенок из подобной стаи, попав в парламент, и правда может быть сочтен настоящим лебедем. У доктора имелись опасения – серьезные опасения – и недобрые предчувствия, но Финеас выиграл выборы, и с этим приходилось считаться. Мог ли отец отказаться пожать ему руку или лишить родительской помощи – притом что сын удостоился привилегии, недоступной большинству молодых людей в стране? Поэтому доктор Финн взял из своих сбережений сумму, достаточную для погашения имеющихся задолженностей (они были невелики), и пообещал выплачивать Финеасу двести пятьдесят фунтов в год до конца парламентской сессии.

В Киллало жила вдова по имени миссис Флад Джонс, растившая дочь. Имелся, впрочем, и сын, которому предстояло вступить во владение Фладборо, имением покойного Флоскабеля Флад Джонса, как только будут выплачены все долги; однако в описываемое время он служил в Индии, и его судьба нас не занимает. Миссис Флад Джонс жила со своей единственной дочерью Мэри очень скромно, на вдовью часть наследства; Фладборо, надо сказать, пришло в самое плачевное состояние. Вечером накануне возвращения Финеаса Финна, эсквайра и члена парламента, в Лондон миссис и мисс Флад Джонс пили в доме доктора чай.

– Вот увидишь, он ни капельки не изменится, – обещала Барбара Финн своей подруге Мэри, когда они уединились в спальне Барбары до того, как пригласят к столу.

– Наверняка изменится, – сказала Мэри.

– Уверяю тебя, этого не произойдет, дорогая! Он хороший, порядочный человек.

– Я знаю, что он хороший, Барбара, что до порядочности – я в ней ничуть не сомневаюсь, ведь он ни разу не сказал мне ни единого слова, какого не мог бы сказать любой другой девушке.

– Что за вздор, Мэри!

– Ни разу – это святая правда, такая же, как то, что за нами смотрит Пресвятая Дева… впрочем, ты-то в Пресвятую Деву не веришь.

– Бог с ней, с Пресвятой Девой.

– Но это правда, Барбара, – ни словечка! Меня с твоим братом ничто не связывает.

– Тогда надеюсь, что свяжет – еще до конца вечера. Он гулял с тобой весь день вчера и позавчера.

– Отчего же нет? Ведь мы знаем друг друга всю жизнь. Но, Барбара, молю тебя, умоляю, не говори об этом никому-никому!

– Я-то? Да я скорее себе язык отрежу!

– Не знаю, зачем я позволяю тебе болтать эти глупости. Между мной и Финеасом никогда ничего не было… между мной и твоим братом, я имею в виду.

– Уж я знаю, кого ты имеешь в виду.

– И я совершенно уверена, что никогда не будет! Чему тут быть? Он станет вращаться среди важных людей и сам заделается важным человеком. Я знаю, есть какая-то леди Лора Стэндиш, которой он очень восхищается…

– Какая еще леди Лора?

– Ты же понимаешь, член парламента может обращать свой взор к самым высотам, – промолвила мисс Мэри Флад Джонс.

– Я хочу, чтобы его высотами была ты.

– Скажешь тоже – «высоты». Заняв такое положение, он может смотреть на меня только сверху вниз, а он до того горд, что никогда на это не согласится. Идем к чаю, дорогая, нас уже, наверное, заждались.

Мэри Флад Джонс была миниатюрной девушкой лет двадцати с мягчайшими волосами – иногда можно было поклясться, что они каштановые, иногда же они казались рыжими; невозможно было вообразить существо более прелестное. В Ирландии немало таких девушек: мужчины, неравнодушные к женской красоте, при виде их уподобляются львам, готовым броситься на добычу. И Мэри, когда лев ей нравился, глядела так, будто добычей стать не прочь. Бывают девицы – красивые, благородные, с безупречными манерами, обладающие всеми возможными достоинствами, – которые до того холодны на вид, что кажется, будто приблизиться к ним не проще, чем отыскать Северо-Западный проход, а храбрец, который на это отважится, будет заслуживать статуи в Афинском акрополе. Но есть и другие, к которым – для мужчины не вовсе бесчувственного – не приблизиться совершенно невозможно. Они манят, как вода в жаркий день, яйца чибиса в марте [3], сигара во время осенней прогулки. Противостоять подобному соблазну никто и не помышляет. Но часто случается, что первое впечатление обманчиво: воды в источнике не зачерпнуть, яйцо не разбить, сигару не зажечь. Именно такой исполненной очарования девушкой была Мэри Флад Джонс из Киллало – однако нашему герою не приходилось изнывать от жажды.

Когда барышни спустились в гостиную, Мэри нарочно устроилась как можно дальше от Финеаса, усевшись между миссис Финн и мистером Элиасом Бодкином из Баллинасло – молодым помощником доктора Финна. Впрочем, хозяйка и ее дочери, как и весь Киллало, знали, что мистера Бодкина Мэри недолюбливает. Она даже не удостоила его улыбки, когда он передал ей блинчики, зато расцвела через пару минут, стоило Финеасу обосноваться позади нее. Через пять минут она уже развернулась так, чтобы оказаться с ним и его сестрой Барбарой в уголке, а еще через две Барбара вернулась к мистеру Элиасу Бодкину, и Финеаса с Мэри уже никто не отвлекал. В Киллало подобные дела решают быстро и с большой сноровкой.

– Я уезжаю завтра утренним поездом, – сказал Финеас.

– Так скоро… И когда ты приступишь к своим обязанностям? Я имею в виду – в парламенте?

– В пятницу я должен быть на месте. Как раз успею вернуться в Лондон.

– Когда же ты начнешь выступать?

– Боюсь, никогда. Не всем депутатам удается выступить с речью в парламенте – может, одному из десяти.

– Но тебе удастся, правда ведь? Надеюсь на это! Я бы так хотела, чтобы ты показал себя – ради твоих сестер и ради нашего города, конечно…

– Только ради них, Мэри?

– Разве этого мало?

– Значит, тебя саму моя судьба совсем не волнует?

– Ты знаешь, что волнует. Ведь мы дружны с детства! Конечно, я буду очень гордиться, думая, что тот, которого я знаю так близко, стал знаменит.

– Я никогда не буду знаменит.

– В моих глазах ты уже знаменитость – хотя бы потому, что избран в парламент. Подумай только: я никогда в жизни не видела живого члена парламента!

– Ты много раз видела епископа.

– А разве он – член парламента? Но ведь это совсем другое! Он не может стать министром, и о нем никогда не пишут в газетах. Надеюсь, про тебя я буду читать часто – стану каждый раз искать в заголовках что-нибудь вроде: «Мистер Финеас Финн и мистер Майлдмэй сформировали коалицию». Что значит «коалиция»?

– Я все об этом разузнаю и объясню тебе, когда вернусь.

– Если вернешься, хочешь ты сказать? Сомневаюсь, что тебе этого захочется. Если у тебя и выдастся свободная минутка в парламенте, ты, верно, отправишься к леди Лоре Стэндиш.

– К леди Лоре Стэндиш?

– А почему бы и нет? Конечно, учитывая твое будущее, тебе следует проводить как можно больше времени с такими, как она. Леди Лора очень красивая?

– В ней шесть футов росту.

– Вздор! Я тебе не верю.

– Во всяком случае, так покажется, если она встанет рядом с тобой.

– Потому что я такая маленькая и неприметная.

– Потому что ты идеально сложена, а она машет руками, как мельница. Невозможно вообразить женщину, меньше на тебя похожую. Волосы у нее рыжие, густые, непослушные, твои же – шелковистые и мягкие. Руки и ноги у нее большие, и…

– Ах, Финеас, ты выставляешь ее каким-то чудовищем, а между тем я знаю, ты ей восхищаешься!

– Восхищаюсь, потому что в ней чувствуется сила. В конце концов, несмотря на непослушные волосы, и большие руки, и долговязую фигуру, она недурна собой. Трудно сказать, что в ней такого, но она, кажется, собой вполне довольна и намерена добиваться, чтобы с ней считались. И ей это удается.

– Я вижу, ты в нее влюблен, Финеас.

– Отнюдь – уж точно не в нее. Полагаю, я и вовсе не могу позволить себе влюбляться. Хотя, верно, женюсь рано или поздно.

– Надеюсь, что так!

– Но не раньше сорока. Или пятидесяти. Будь я благоразумнее и не обзаведись таким честолюбием, мог бы влюбиться прямо сейчас.

– Я рада, что ты честолюбив: мужчине это пристало. Не сомневаюсь, мы скоро услышим о твоей женитьбе – очень скоро. И если… если твоя избранница поможет тебе достигнуть того, к чему ты стремишься, мы – все мы – будем… очень рады.

На этом разговор оборвался. Общее оживление в гостиной нарушило их тет-а-тет в уголке, и Финеасу не удалось вновь уединиться с Мэри до тех пор, пока не пришла пора накинуть ей на плечи манто в малой гостиной, – в то время как миссис Флад Джонс досказывала что-то важное его матушке. Полагаю, что Барбара как раз в этот момент остановилась в дверном проеме, препятствуя проходу людей и предоставляя Финеасу шанс, которым тот не замедлил злоупотребить.

– Мэри, – сказал он, обнимая девушку и при этом ни словом – сверх того, что уже слышал читатель, – не намекая на нежные чувства. – Мэри, один поцелуй, прежде чем мы расстанемся!

– Нет, Финеас, нет!

Но не успела она ответить, как поцелуй случился – и был принят.

– Ах, Финеас, так нельзя!..

– Можно. Почему нет? И, Мэри, дай мне прядь своих волос.

– Нет-нет, ну право же!

Ножницы тем не менее оказались под рукой, и локон был срезан и уложен в карман – раньше, чем девица сумела оказать сопротивление. Больше ничего не произошло – и ничего не было сказано. Мэри, опустив вуаль, отошла под крыло матери, плача про себя тихими чистыми слезами, которых никто не видел.

– Ты ведь любишь ее, Финеас? – спросила Барбара.

– Вот неотвязная! Ложись спать и не думай о всяких глупостях. Да смотри, не забудь подняться утром, чтобы меня проводить.

Утром поднялись все – проводить Финеаса, налить ему кофе, дать совет, поцеловать, швырнуть старую обувь вслед тому, кто отправлялся покорять парламент. Отец дал ему двадцатифунтовую банкноту сверх обычного пособия и умолял, ради всего святого, не тратить деньги понапрасну. Мать велела непременно носить в кармане апельсин от боли в горле, когда придется произносить долгие речи. Барбара же шепотом наказала брату никогда и ни за что не забывать милую Мэри Флад Джонс.

Глава 3

Финеас Финн приступает к своим обязанностям

По дороге в Лондон Финеас был погружен в серьезные и даже мрачные размышления. Увы, я принужден разочаровать читательниц: в этих размышлениях почти не было места Мэри Флад Джонс. Наш герой, однако, бережно хранил полученный локон, готовый извлечь его для любовного поклонения, когда не будет занят государственными делами. Но не ждет ли его фиаско на том поприще, куда он так смело ступил? Он говорил себе, что шансы на успех от силы один к двадцати. Теперь, когда перспектива стала ближе, трудности казались внушительнее, а вознаграждение – все более ничтожным, недосягаемым, призрачным. Скольким депутатам так и не представилась возможность выступить с трибуны! Сколько из тех, кто выступал, провалились! И сколько таких, кто показал себя достойно, но не смог обеспечить себе будущее! Финеас знал не одного парламентария, прозябавшего в безвестности и не снискавшего почета, и, пока он размышлял над этим, ему показалось, что депутаты от Ирландии вызывают обыкновенно меньше интереса, чем прочие. Он вспомнил мистера O’Б—, O’К— и O’Д—, которые были для всех пустым местом: им едва удавалось сыскать себе компанию для обеда в клубе. И при этом они были настоящими членами парламента! Чем же он сам лучше O’Б—, или O’К—, или O’Д—? И что ему делать, чтобы его не постигла та же участь? Некоторое представление о том, в чем надлежит превзойти этих джентльменов, у него было. Никто из них, на его взгляд, не пекся о благе страны, в то время как Финеас в этом отношении был настроен весьма серьезно. Он станет трудиться честно и на совесть, стремясь как можно лучше исполнить свой долг, а дальше будь что будет. Это было благородное решение, и Финеас мог бы им удовлетвориться, если бы не помнил усмешку на лице своего друга Эрла, когда заявил, что полагает долгом в меру своих либеральных убеждений служить стране, а не просто поддерживать партию. O’Б—, O’К— и O’Д— делали последнее не без энтузиазма, лишь немного путаясь порой, к которой из партий в данный момент принадлежат. Финеас знал, что Эрл со товарищи будут презирать его, если он не пойдет по привычной колее, – и что ему останется без их одобрения?

Мрачное настроение Финеаса несколько рассеялось, когда на борту парохода, выходящего из гавани Кингстона, он обнаружил достопочтенного Лоренса Фицгиббона, своего доброго друга и весьма неглупого человека, который ездил проводить избирательную кампанию и ожидаемо был вновь переизбран в парламент от графства, принадлежащего его отцу. Лоренс Фицгиббон заседал в палате общин уже пятнадцать лет, но при этом был еще довольно молод. То был человек из совсем другого теста, чем упомянутые O’Б—, O’К— и O’Д—. Лоренсу Фицгиббону, когда он выступал, всегда удавалось завладеть вниманием зала, и его друзья неизменно говорили, что он мог бы давно занять какой-нибудь высокий пост, если бы только дал себе труд работать. Он был желанным гостем в лучших домах, и дружбы с ним искали. Для Финеаса знакомство с ним вот уже два года составляло предмет особой гордости. Тем не менее про мистера Фицгиббона судачили, что у него ни гроша за душой – бог весть, на что он умудряется жить. Он был младшим сыном лорда Кладдаха, ирландского пэра с многочисленным семейством, который для своего любимого сына Лоренса не мог сделать ничего сверх того, чтобы обеспечить ему место в парламенте.

– Ну что же, Финн, друг мой, – сказал Лоренс на пароходе, пожимая руку молодому депутату, – я слышал, вы преуспели в Лофшейне.

Финеас начал было рассказывать чудесную историю своего избрания: о Джордже Моррисе и графе Тулле, о том, как в Лофшейне ему не нашлось ни одного конкурента, как его поддержали и консерваторы, и либералы, – словом, как весь Лофшейн единодушно доверил представлять себя именно ему, Финеасу Финну. Но мистер Фицгиббон вовсе не был впечатлен и даже заявил, что все это случайности, которые выпадают то так, то этак, без малейшей связи с достоинствами или недостатками кандидата. То, что друг принял его избрание в парламент как нечто само собой разумеющееся, без фанфар и почти без поздравлений, Финеаса изумило и положительно опечалило. Будь он избран в городской совет Лофшейна, а не в британский парламент, Лоренс Фицгиббон и то не мог бы остаться более безучастным. Финеас был разочарован, но слишком быстро уловил настроение друга, чтобы показать свое разочарование. И когда через полчаса пришлось напомнить Фицгиббону, что во время прошлой сессии его собеседник в парламенте не присутствовал, Финеас сумел произнести это с таким же равнодушием, как и сам опытный парламентарий.

– Насколько я могу судить, – заметил Фицгиббон, – семнадцать у нас будет точно.

– Семнадцать? – переспросил Финеас, не совсем понимая, о чем речь.

– Перевес в семнадцать голосов. В четырех ирландских графствах и трех шотландских выборов еще не было, но мы уверены, что везде переизберут нынешних депутатов. Есть сомнения насчет Типперэри – там семь кандидатов, но любой из них будет на нашей стороне. Правительству нас не одолеть. Слишком трудно идти против большинства.

– Полагаю, оно и не должно идти против большинства, это недопустимо.

– Вздор! Когда силы так равны, хороши любые средства. Но им, разумеется, это не нравится. Конечно, некоторые из них жадны до власти не меньше нашего. Дабби отдал бы все пальцы на руках и ногах, чтобы сохранить свое кресло.

Прозвищем «Дабби» и друзья, и враги обычно называли мистера Добени, который в то время возглавлял консервативную партию в палате общин.

– Но большинство из них, – продолжал мистер Фицгиббон, – предпочитают быть по другую сторону, и, надо сказать, это действительно приятнее, когда не слишком нуждаешься в деньгах.

– Но правительство тори для страны ничего не делает.

– Тут ведь, как говорится, что с горы, что под гору. Я еще не видел правительства, которое и вправду хотело бы что-то делать. Будь у них даже подавляющее большинство в парламенте, как было у тори полвека назад, – бьюсь об заклад, они все равно будут бездействовать. Зачем, собственно говоря, «что-то делать», как вы выражаетесь? Это имеет смысл только для тех, кто хочет пробиться во власть.

– Но как же служба государству?

– Государство получает ровно столько службы, сколько готово оплатить, – быть может, даже немного больше. На государство работают клерки в канцеляриях. Министры тоже – если им есть куда приложить свои силы. Множество людей заняты делом, но что касается парламента – по мне, чем меньше там делают, тем лучше. Обычно из этой деятельности мало что выходит, да и то, что выходит, никому не на пользу.

– Но народ…

– Идемте вниз, старина, и пропустим по стаканчику бренди. Народ справится сам. Люди в состоянии позаботиться о себе куда лучше, чем о них заботимся мы.

Представления мистера Фицгиббона о том, что полезно обществу, сильно отличались от представлений Баррингтона Эрла, и понравились новоиспеченному депутату еще меньше. Баррингтон Эрл считал, что внесение изменений в законодательство следует доверить мистеру Майлдмэю, главе партии, в то время как послушная палата общин должна безоговорочно подчиняться своему лидеру и одобрять все его предложения. Однако изменений, по мнению Баррингтона Эрла, требовалось много, и они были чрезвычайно важны: стоило им обрести силу закона, и в Англии постепенно воцарится либеральная утопия, какой еще не видел свет. По мнению же мистера Фицгиббона, никакая утопия не требовалась – все было достаточно хорошо и так, особенно если ему самому вновь досталась бы какая-нибудь полуполитическая должность, которая обеспечивала бы комфорт, принося тысячу фунтов в год и не требуя никакого труда. Он ни в малейшей степени не скрывал своих устремлений и досадовал лишь на перспективу вернуться в свой округ прежде, чем насладится всеми благами, которые сулил ему действительный или ожидаемый перевес в семнадцать голосов [4].

– Мне претят любые перемены, – сказал Фицгиббон, – но, клянусь честью, нам следовало бы изменить хотя бы этот порядок. Человек наконец получает шанс устроиться с удобством, прождав этого годы и, быть может, потратив тысячи фунтов на избирательные кампании, а ему говорят, что нужно переизбраться снова, – и все из-за какого-то обычая, который давно устарел. Взять хоть беднягу Джека Бонда – у меня не было друга лучше, чем он. Выборы сломали ему жизнь! Он потратил все деньги до последнего пенни, трижды подряд баллотируясь от Ромфорда, – и каждый раз попадал в парламент. Потом ему дали должность второго ревизора зернохранилищ, и провалиться мне на этом месте, если Ромфорд не прокатил его на выборах!

– И что с ним стало?

– Бог весть. Я вроде бы слышал, что он женился на старухе и где-то осел. По крайней мере, в парламенте он больше не появлялся. По мне, так это сущее безобразие! Полагаю, в Мейо мне подобное не угрожает – но кто знает, чего ожидать в наши дни!

Прощаясь с приятелем на Юстон-сквер, Финеас с некоторым беспокойством спросил, как надлежит вести себя, в первый раз придя в парламент. Быть может, Лоренс Фицгиббон мог бы помочь ему справиться с церемонией присяги? Тот, однако, не видел никаких причин для беспокойства.

– Просто явитесь туда и увидите целую толпу – сплошь знакомые лица. Придется подождать около часа, пока до вас не дойдет очередь. После всеобщих выборов времени на долгие церемонии не бывает.

Финеас прибыл в Лондон рано утром и отправился домой, чтобы часок вздремнуть. Палата общин собиралась в тот же день, и он жаждал немедленно приступить к своим обязанностям, если найдется кто-нибудь, кто согласится его сопровождать. Он не находил в себе достаточно смелости, чтобы прийти в Вестминстерский дворец в одиночку и объявить полицейскому и привратникам, что он – новый депутат от Лофшейна. Потому около полудня он был в Реформ-клубе, где обнаружил множество людей, среди которых было немало членов парламента. Вскоре его заметил Баррингтон Эрл и подошел поздравить.

– Выходит, у вас все хорошо, Финн, – сказал он.

– Да, все хорошо – я не слишком сомневался в этом, когда уезжал в свой округ.

– Никогда не видел, чтобы кому-то так повезло. Быть может, один раз из дюжины на выборах все складывается так удачно. Кто угодно мог получить там мандат, не потратив ни шиллинга.

Финеасу эти слова совсем не понравились.

– Не думаю, что там избрали бы того, кто не знаком с лордом Туллой, – возразил он.

– Лорд Тулла, дорогой мой, не имеет никакого веса и ничего не мог изменить. Впрочем, неважно. Встретимся в два у входа. Там будет много людей, мы войдем все вместе. Вы уже виделись с Фицгиббоном?

Баррингтон Эрл отошел, а Финна принялись поздравлять другие. Поздравления, впрочем, показались ему не слишком сердечными. Он был вполне уверен, что некоторые из собеседников с радостью отдали бы глаз, чтобы оказаться в парламенте, а между тем они говорили о его успехе как о чем-то весьма заурядном.

– Что ж, сынок, надеюсь, тебе понравится, – сказал один джентльмен средних лет, которого он знал с тех пор, как приехал в Лондон. – Разница в том, чтобы работать даром или работать ради денег. Теперь вам придется работать даром.

– Что ж, выходит, так, – ответил Финеас.

– Палату общин называют неплохим клубом, – заметил его собеседник, – но сам я, признаюсь, не люблю, когда меня отвлекают от обеда.

Ровно в два Финеас был у входа в Вестминстерский дворец, откуда его вместе с толпой других провели в палату общин. Среди собравшихся были люди и пожилые, и молодые, и те, кто не был ни стар, ни юн; никому не оказывалось особого почтения. Несколько раз, когда входил кто-то популярный или занимающий высокий пост, звучали аплодисменты, в целом же происходившее в тот день не слишком ясно запечатлелось в сознании молодого депутата. Он был растерян, наполовину воодушевлен, наполовину разочарован и никак не мог собраться с мыслями. То и дело он принимался жалеть, что вообще здесь оказался, но одновременно не уставал напоминать себе, что двадцати пяти лет от роду, без каких-либо затрат сумел войти в собрание, признаваемое влиятельнейшим в мире, куда, щедро швыряясь деньгами, напрасно пытаются попасть иные обладатели состояний. Финеас всеми силами старался осознать свою удачу, но пыль, шум, столпотворение и отсутствие в происходящем видимых признаков величия едва не лишили его мужества. Тем не менее ему удалось принести присягу раньше прочих, и он услышал, как зачитали тронную речь королевы, а после предложили вынести на голосование ответное обращение, и это решение было поддержано. Финеас сидел не слишком удобно, высоко в задних рядах, между двумя парламентариями, с которыми не был знаком. Речи показались ему весьма продолжительными: он привык читать о них в газете, где все изложение занимало одну колонку, в действительности же каждого выступления хватило бы на добрых четыре. Финеас терпеливо выдержал дискуссию об ответном обращении и дождался конца заседания, после чего ушел ужинать в свой клуб. Он заглянул было в обеденный зал парламента, но там толпились люди, а наш герой не имел компании и, говоря откровенно, смущался делать заказ.

С момента его приезда в Лондон ближе всего к триумфу пока оставалось впечатление, произведенное им на квартирную хозяйку. Эта добрая, по-матерински заботливая женщина, чей супруг был мастером-переписчиком, держала весьма приличный дом на Грейт-Мальборо-стрит. Финеас жил здесь с тех пор, как обосновался в столице, и ходил у хозяйки в любимцах.

– Боже правый, мистер Финеас! – воскликнула она. – Подумать только: вы – член парламента!

– Да, я член парламента, миссис Банс.

– И вы останетесь в тех же комнатах, что и раньше? Я и подумать не могла, что у меня станет квартировать такой человек!

Миссис Банс, похоже, понимала, как важен шаг, предпринятый ее жильцом, и Финеас был ей признателен.

Глава 4

Леди Лора Стэндиш

Описывая леди Лору Стэндиш в разговоре с Мэри Флад Джонс в Киллало, Финеас нарисовал не слишком лестный портрет. Тем не менее леди Лорой он восхищался – и она была достойна восхищения. Наш герой чрезвычайно гордился и близким знакомством с ней, и тем, что именно она подтолкнула его рискнуть и принять участие в парламентских выборах. Леди Лора была также на короткой ноге с Баррингтоном Эрлом, который состоял с ней в дальнем родстве; Финеас смутно подозревал, что она оказала на родича некоторое влияние, побудив выбрать из всех молодых либералов на роль кандидата от Лофшейна именно его. Финеасу было приятно так думать, пусть он и не был влюблен в леди Лору, как не уставал себе напоминать. Она к тому же казалась ему старше, чем он сам. Тем не менее он был бы рад ее заботе и горячо желал, чтобы связывавшая их дружба стала еще теснее. Нет, он не был влюблен в леди Лору Стэндиш. Ему и в голову не приходило предложить ей руку и сердце. Так он думал и до того, как отправился в Ирландию проводить избирательную кампанию, и после возвращения. Когда он оказался в уголке с бедной маленькой Мэри Флад Джонс, он поцеловал ее, отдавшись естественному побуждению, но он и представить себе не мог, что захочет поцеловать леди Лору. В милую Мэри он, пожалуй, был даже влюблен, по крайней мере в каком-то смысле. Конечно, положение его в жизни, совершенно для него непреодолимое, было таково, что из этой влюбленности ничего не могло выйти. Что же до леди Лоры, в нее он влюблен не был, но надеялся, что из дружбы с ней выйдет очень многое. Он не раз задавался вопросом, что почувствует, когда ею по-настоящему увлечется другой – ведь у нее хватало поклонников! – когда другой полюбит ее и вызовет в ней взаимное чувство. Найти ответ он так и не смог. Это был один из тех вопросов, на которые он отвечал себе, что, видно, его судьба – ходить над жерлом вулкана. «В один прекрасный день меня испепелит взрывом, – рассуждал Финеас, – но это лучше, чем медленно свариться».

Палата общин заседала в пятницу, затем в субботу утром, после чего обсуждение ответного обращения отложили до понедельника. В воскресенье Финеас отправился с визитом к леди Лоре. Она говорила, что по воскресеньям всегда дома, и с трех до четырех часов дня ее гостиная, вероятно, будет полна гостей. Во всяком случае, кто-то будет приходить и уходить, мешая серьезному разговору. И все же наверняка удастся улучить минутку наедине – а Финеасу не терпелось проверить, найдет ли он в своем новом качестве, как депутат парламента, более теплый прием у леди Лоры, чем у прочих своих знакомцев. До сих пор нигде в Лондоне он такого не удостоился, за исключением разве что старой доброй миссис Банс.

Леди Лора Стэндиш была дочерью графа Брентфорда – и единственной женщиной в его доме. Графиня давно умерла, а леди Эмили, младшая дочь, которую признавали непревзойденной красавицей, вышла за русского дворянина, ради которого упорно отвергала всех английских женихов, и жила теперь в Санкт-Петербурге. Имелась еще тетушка, старая леди Лора, которая приезжала в город в середине мая, но, за исключением шести недель светского сезона, коротала свои дни в деревне. В семейном особняке на Портман-сквер обитал также некий лорд Чилтерн, сын и наследник графа, но упоминать о нем в окружении леди Лоры было не принято, и Финеас, бывая в доме, ни разу его не видел. Лорд Чилтерн был молодым аристократом, о котором разные люди придерживались весьма различных мнений; боюсь, однако, что наибольшее хождение в Лондоне имело то, которое приписывало ему склонность к разгульному образу жизни и близкое знакомство с Ньюмаркетом – миром скачек и коннозаводчиков. Финеас никогда не говорил с леди Лорой о лорде Чилтерне. С ее отцом он был знаком и полдюжины раз ужинал у них в доме. В лорде Брентфорде его больше всего поразило безграничное доверие, которое тот, похоже, питал к своей дочери. Леди Лора, казалось, могла делать все, что ей заблагорассудится. Едва ли она пользовалась бы большей свободой, будь она не дочерью графа Брентфорда, а женой; в доме она была полноправной хозяйкой.

В Киллало Финеас объявил, что леди Лора шести футов ростом, что у нее рыжие волосы, большие руки и ноги и размашистые движения. На самом деле росту в ней было около пяти футов семи дюймов, и этот рост ей шел. Ступала она с большим достоинством и потому казалась на несколько дюймов выше. Волосы у нее и правда были рыжими – глубокого красноватого тона, совсем как у ее брата. Их отец щеголял такими же, пока его голову не убелило время. У младшей сестры локоны были мягкого каштанового оттенка и на момент ее замужества величались прекраснейшими во всей Европе. В наши дни, впрочем, рыжие волосы стали цениться и потому не считались изъяном для леди Лоры. Лицо ее было красиво, хотя чертам не хватало той мягкости, которую мы так любим в женщинах. Глаза – большие, яркие, очень ясные – смотрели прямо, в них не мелькала тревога, они не опускались застенчиво, не вскидывались в смятении и ничуть не смущались собственной власти. Ничто в облике леди Лоры Стэндиш не выдавало страха или неуверенности. Нос, идеально очерченный, но довольно крупный, имел слегка намеченную горбинку. Рот был тоже крупным, но выразительным, зубы же – поистине совершенны. Обладая очень светлой, белоснежной кожей, она, однако, никогда не краснела: цвет лица был ровным и неизменным. Ее друзья утверждали, будто она столь хорошо управляет собственным сердцем, что никакие силы не могут вызвать в ней внезапного прилива крови. Что до упреков в размашистых движениях, они происходили из недоброжелательного описания ее манеры сидеть. Леди Лора грациозно ходила и стояла, но когда садилась, наклонялась вперед, словно мужчина, и жестикулировала по-мужски, то поднимая руки к лицу, то запуская пальцы в волосы, казалось, она презирает ту плавность и умеренность движений, которые принято находить очаровательными в представительницах ее пола. Руки и ноги у нее и впрямь были крупны – как и вся ее фигура. Такова была леди Лора Стэндиш, и Финеас Финн не был вполне честен, когда, говоря с Мэри Флад Джонс, описывал ее в пренебрежительных выражениях. Надо сказать, однако, что, несмотря на все его старания, Мэри из его слов вполне уяснила, как высоко он ценит леди Лору.

Итак, в воскресенье пораньше Финеас отправился на Портман-сквер, чтобы выяснить, встретит ли там интерес к своей особе, которого до сих пор не нашел ни в ком. Все были с ним сухи и неприветливы, успех пока не принес долгожданных плодов. Конечно, он еще не встречался ни с кем из друзей, кроме членов своего клуба и других депутатов палаты общин. В клубе некоторые, вероятно, завидовали его удаче, другие же не видели ничего из ряда вон выходящего, потому что сами занимали то же положение многие годы. Настало время встретиться с другом, который, как он надеялся, сможет разделить его радость; с этими мыслями Финеас явился на Портман-сквер воскресным утром, то есть около половины третьего. Да, леди Лора была в гостиной – швейцар не стал этого скрывать, хоть и явно был недоволен тем, что его раньше времени оторвали от обеда. Впрочем, Финеаса его недовольство нимало не обеспокоило: если леди Лора будет с ним холодна, ноги его больше не будет в этом доме. Наш герой в этот момент был особенно раздосадован: почитаемый им человек – тот самый адвокат, у которого он изучал право последние три года, – только что битый час убеждал его, что он встал на путь к разорению.

– Когда я услышал новости, я, конечно, решил, будто вы получили крупное наследство, – сказал мистер Лоу.

– Наследства я не получал, – ответил Финеас. – Ни пенни. И никогда не получу.

На это мистер Лоу вытаращил глаза, печально покачал головой и присвистнул.

– Я так рада, что вы пришли, мистер Финн, – сказала леди Лора, идя навстречу Финеасу через большую гостиную.

– Благодарю, – он взял протянутую ему руку.

– Я ожидала, что вы захотите повидать меня прежде, чем здесь соберутся остальные.

– Говоря откровенно, я именно этого и желал, хотя едва ли могу сказать почему.

– Я сказала бы вам почему, мистер Финн. Но это неважно. Проходите и садитесь. Я так рада вашему успеху! Так рада! Помните, я говорила, что перестану вас уважать, если вы не решитесь хотя бы попытаться?

– И поэтому я попытался.

– И преуспели. Вам известно не хуже меня, что удача любит смелых. Полагаю, пробиться в парламент – это долг каждого. Каждого, хочу я сказать, кто надеется кем-то стать. Но, конечно, не каждому удается достичь этого к двадцати пяти годам.

– Все мои друзья говорят мне, что я себя разоряю.

– Я не стану говорить такого, – сказала леди Лора.

– И вы стоите всех прочих, вместе взятых. Какая отрада – найти того, кто скажет хоть слово ободрения!

– У нас вы не услышите ничего иного. Папаˊ сможет ободрить вас лучше, чем я, ведь на его стороне опыт и мудрость. Он всегда повторял, что чем раньше человек пойдет в парламент, тем лучше. Там ведь можно многому научиться.

– Но ваш отец говорил о людях состоятельных.

– Вовсе нет. Он имел в виду и младших сыновей, и адвокатов, и прочих, кому приходится зарабатывать себе на жизнь, как вам. Послушайте, приходите к нам ужинать в среду. Это, конечно, не будет настоящее празднество, но папаˊ захочет пожать вам руку, а вы, член палаты общин, по средам обычно свободны.

– Буду счастлив, – сказал Финеас, чувствуя, однако, что от лорда Брентфорда едва ли стоит ждать подлинного понимания.

– Будет мистер Кеннеди. Вы же знаете мистера Кеннеди из Лохлинтера? И мы пригласим вашего друга мистера Фицгиббона. Больше никого. Баррингтона Эрла сейчас, конечно, не поймаешь.

– Но если говорить о том, что я, быть может, стою на пути к разорению… – начал Финеас, немного помолчав.

– Не тревожьтесь об этом.

– Не думайте, что меня это пугает. Я хотел сказать, что есть вещи похуже, чем разорение или, во всяком случае, чем опасность разорения. Допустим, мне придется покинуть Англию и заняться стрижкой овец… Что с того? Мне не нужно ни о ком заботиться, и я могу распоряжаться собой, как мне будет угодно. Нельсон сказал: «Пэрство или Вестминстерское аббатство!» Я же воскликну: «Успех в парламенте или стрижка овец!»

– Заверяю вас, мистер Финн, стричь овец вам не придется.

– Что ж, тогда мне ничего не угрожает.

В этот момент распахнулась дверь, и в комнату быстрыми шагами вошел человек, но, пройдя пару ярдов, развернулся и скрылся вновь, захлопнув за собой дверь. Это был мужчина с короткими густыми рыжими волосами и густой ярко-рыжей бородой. Лицо у него было багровое, почти в тон волосам, даже глаза показались Финеасу красными. Во внешности пришельца было что-то дикое, отчего наш герой невольно содрогнулся.

Когда дверь закрылась, на какое-то время воцарилось молчание.

– Это мой брат Чилтерн. Полагаю, вы с ним еще не встречались, – наконец сказала леди Лора.

Глава 5

Мистер и миссис Лоу

Ужасное видение багрового лорда Чилтерна застигло Финеаса врасплох, когда он наслаждался ласковыми словами леди Лоры, и, хотя пришелец исчез так же быстро, как и появился, счастливый момент был упущен безвозвратно. Леди Лора упомянула брата, Финеас ответил, что никогда прежде его не видел. Затем наступило неловкое молчание, которое вскоре нарушил приход других визитеров. Раскланявшись с парой старых знакомых, одной из которых была старшая сестра Лоренса Фицгиббона, Финеас попрощался и поспешил уйти.

– Мисс Фицгиббон будет ужинать с нами в среду, – сказала на прощание леди Лора. – Она говорит, что за своего брата не ручается, но, если сможет, приведет и его.

– Говорят, вы теперь тоже член парламента, – заметила мисс Фицгиббон, всплеснув руками. – Этак там скоро окажется каждый встречный и поперечный. Хотела бы я знать кого-нибудь, кто не был бы депутатом: быть может, тогда я и задумалась бы о замужестве.

Слова эти Финеаса ничуть не задели. Аспазию Фицгиббон знали все – и все давно привыкли к ее бесцеремонным шуткам и едким замечаниям. Это была старая дева за сорок, лишенная красоты, которая, смирившись со своим одиноким положением, решила сполна использовать те скромные преимущества, которые оно давало. Несколько лет назад ей посчастливилось неожиданно унаследовать значительное состояние – около двадцати пяти тысяч фунтов, и теперь она была единственной в семье, у кого водились деньги. Жила мисс Фицгиббон одна, в небольшом доме на неприметной улочке в Мэйфере; не смущаясь, ходила везде в одиночку и без обиняков высказывала мнение обо всем. В Лоренсе, своем брате, она души не чаяла и была настолько ему предана, что не отказывала ни в чем – кроме денег.

Впрочем, Финеас, выйдя из особняка графа Брентфорда, не думал об Аспазии Фицгиббон. Мысли его обратились к леди Лоре Стэндиш: он явился к ней, ища сочувствия, – и нашел его в полной мере. Она понимала Финеаса и его устремления, как никто на свете. Она радовалась его триумфу – и была настолько добра, чтобы уверять, будто с нетерпением ждет его успехов. И как восхитительно она выразилась! «Удача любит смелых». Только ли удача? Финеас знал: леди Лора не подразумевала ничего сверх того, что было сказано; ему и в голову не приходило приписывать ее словам скрытые смыслы. Но разве он сам не мог истолковать их иначе? Он часто говорил себе, что не влюблен в леди Лору Стэндиш, но, быть может, пришла пора сказать, что он в нее влюблен? Конечно, на пути к ее сердцу много препятствий, но разве он не привык их преодолевать? Разве не справился только что с задачей, почти столь же трудной? К чему же робеть? Ведь удача любит смелых. И та, о ком он сейчас думал, также была близка к тому, чтобы полюбить его. Неужто она смогла бы с такой горячностью взять его за руку и так внимательно заглянуть ему в глаза, если бы в ее сердце не было чувства более сильного, чем обычная дружба?

Финеас свернул с Портман-сквер на Бейкер-стрит и теперь направлялся к Риджентс-парку. Он собирался посмотреть на зверей в Зоологическом саду и там в приятном воскресном уединении обдумать свое будущее. Многое нужно было решить. Допустим, он и правда вознамерится просить руки леди Лоры – но когда следует это сделать? И что он может ей предложить? Едва ли разумно откладывать ухаживания, ведь у нее – он прекрасно знал – есть и другие поклонники. Леди Лора не станет ждать его, не услышав признания. Но как он мог предлагать ей жить вместе на содержание, которое давал ему отец! Есть ли у нее собственное состояние, и если да, то насколько оно велико, о том Финеас не имел ни малейшего представления. Ему было известно, впрочем, что графa Брентфорда весьма огорчала расточительность сына, не лучшим образом отражавшаяся на семейном бюджете.

Финеас мечтал обеспечивать жену сам – собственным трудом. Такой возможности у него сейчас не было, если только он не станет получать жалование за работу в парламенте, как те счастливцы, что составляют правительство. Да, он мог бы добиться назначения на должность, и именно так следовало поступить. Он скажет об этом леди Лоре, а затем признается в своих чувствах. Правда, в настоящий момент должностями распоряжалась другая партия, но никакие правительства не вечны – тем более правительство консерваторов в Британии. Правда и то, что даже скромную должность с жалованьем в какую-то тысячу фунтов в год невозможно будет занять без переизбрания в Лофшейне, но если сделать что-нибудь значительное, чтобы в нем увидели восходящую звезду, то жители местечка, которые были так снисходительны к нему в первый раз, наверняка не отвергнут его и во второй. К тому же лорд Тулла был его другом и, как владетель Лофшейна, мог оказать ему законное покровительство. Тут Финеас вспомнил, что леди Лора состояла в родстве едва ли не со всей верхушкой партии вигов. Она приходилась троюродной сестрой мистеру Майлдмэю, который в течение многих лет возглавлял партию, и троюродной сестрой Баррингтону Эрлу. Покойный лорд – председатель Совета герцог Сент-Банги и лорд Брентфорд женились на сестрах, и три семейства: Сент-Банги, Майлдмэи и Брентфорды – не были чужими семье Паллизер, наследнику и будущему главе которой, Плантагенету Паллизеру, предстояло стать канцлером казначейства в следующем правительстве. Брак с леди Лорой, несомненно, скажется на государственной карьере ее избранника самым благоприятным образом. Конечно, Финеас никогда не думал искать возвышения подобным образом! Нет, мысль эта пришла к нему лишь потому, что он и вправду был влюблен в леди Лору. Он повторил это про себя добрую дюжину раз, пока не убедился окончательно. Но, раз уж он полюбил ее и желал, несмотря на все препятствия, соединить их судьбы, отчего бы ему – не только ради себя, но и ради своей будущей супруги – не воспользоваться обстоятельствами, которые складывались к его выгоде?

Бродя среди диковинных тварей в Зоологическом саду и продираясь сквозь воскресную толпу посетителей, Финеас решился: да, он поведает леди Лоре о планах на будущую карьеру, а после попросит ее руки. Он, разумеется, мог потерпеть неудачу: для каждого из задуманных им шагов шансы на успех составляли, быть может, один к десяти. Но такова уж судьба. Всего год назад у него был один шанс из десяти попасть в парламент – и все же он это сделал. Он ожидал гибели – ожидал, что ему придется стричь овец в Австралии или рубить солонину на равнинах Парагвая, но был готов мужественно принять свой жребий, если такие дни действительно настанут. Припомнив пару подходящих строк одного римского поэта, Финеас немного успокоился.

– Вот, значит, где вы, мистер Финн, – раздался голос у него над ухом.

– Мисс Фицгиббон! Да, вот я где.

– Я-то думала, что вам, депутатам, на зверей глазеть некогда. Разве вы не проводите день воскресный в размышлениях, как бы досадить друг другу в понедельник?

– Все это было сделано сегодня поутру, мисс Фицгиббон, пока вы молились.

– А вот и мистер Кеннеди. Осмелюсь предположить, вы с ним знакомы. Он тоже в парламенте; впрочем, он-то может позволить себе праздность.

Как выяснилось, Финеас прежде не встречался с мистером Кеннеди, поэтому собеседница небрежно представила их друг другу.

– Полагаю, мы увидимся в среду у лорда Брентфорда, – сказал Финеас.

– Я тоже там буду, – вставила мисс Фицгиббон.

– Тем больше поводов предвкушать этот вечер, – заметил наш герой.

Мистер Кеннеди, которому речь, похоже, давалась с трудом и который при знакомстве лишь едва заметно наклонил шляпу, теперь буркнул что-то, принятое собеседниками за согласие. После этого он остался стоять совершенно неподвижно, положив обе руки сверху на рукоять зонтика и уставившись на огромную клетку с обезьянами. Было ясно, однако, что его равнодушный взгляд устремлен в пространство и не сосредоточен ни на одном из животных.

– Доводилось ли вам видеть подобный контраст? – едва слышно шепнула Финеасу мисс Фицгиббон.

– Между чем и чем? – спросил тот.

– Между мистером Кеннеди и обезьянами. Обезьяны так деятельны и так восхитительно безнравственны! Сомневаюсь, чтобы мистер Кеннеди хоть раз в жизни сделал что-либо дурное.

Делать что-то дурное у мистера Кеннеди едва ли имелись поводы. Он владел состоянием в полтора миллиона, ошибочно полагая, будто обязан этим себе самому, хотя едва ли заработал в жизни хоть пенни. Ему досталось торговое предприятие, которое основали в Глазго его отец и дядя; они же, трудившиеся всю жизнь не покладая рук, оставили после себя умелых и опытных управляющих, и теперь дело продолжало процветать, почти не требуя внимания. Нынешнему мистеру Кеннеди, единственному его владельцу, даже когда он наведывался в Глазго, не приходилось делать ровным счетом ничего. У мистера Кеннеди было великолепное поместье в Пертшире, называемое Лохлинтер, он заседал в парламенте от нескольких шотландских округов, а также владел домом в Лондоне и конным заводом в Лестершире, который почти не удостаивал посещением. Мистер Кеннеди ни разу не был женат. Постоянно вращаясь в обществе, он ни с кем подолгу не говорил и весьма редко что-либо делал, хотя имел возможность и средства делать все что заблагорассудится. В палате общин он почти не выступал, хоть и заседал там в течение десяти лет. Его видели повсюду то с одним, то с другим знакомым. Однако близкими друзьями он, похоже, так и не обзавелся – по всей видимости, никогда не разговаривая ни с кем достаточно долго, чтобы это стало возможно. Лоренс Фицгиббон попытался было сблизиться с ним в один из лондонских сезонов и через месяц-другой попросил ссудить ему несколько сотен фунтов. «Я никогда и ни при каких обстоятельствах не даю денег в долг», – ответил мистер Кеннеди, и это была самая длинная речь, которую слышал от него Лоренс Фицгиббон. Впрочем, хотя мистер Кеннеди и не одалживал денег, безвозмездно он жертвовал очень много и почти на любую цель. Слова «мистер Роберт Кеннеди, член парламента, Лохлинтер, 105 фунтов стерлингов» появлялись в каждом списке благотворителей. Никто не заговаривал об этом с мистером Кеннеди, молчал и он сам. Ему приходили письма, он посылал в ответ чеки. Обязанность эту он исполнял охотно, потому что она не составляла никакого труда, – потребуй она каких-либо дополнительных расспросов, бремя, по всей вероятности, стало бы слишком тяжелым. Таков был мистер Роберт Кеннеди, у которого прошлой зимой в Пертшире, как слышал Финеас, гостили лорд Брентфорд и леди Лора вместе со множеством других именитых особ.

– Мне больше по нраву обезьяны, – сказал Финеас мисс Фицгиббон.

– Не сомневаюсь, – отвечала та. – Подобное тянется к подобному. Что вы, что они карабкаетесь наверх с одинаковой ловкостью. Про обезьян, правда, говорят, будто они никогда не падают.

Финеас, зная, что из словесного фехтования с мисс Фицгиббон ему не выйти победителем, предпочел откланяться. Проходя сквозь узкую калитку, он снова столкнулся с мистером Кеннеди. «Какое здесь столпотворение!» – заметил Финеас, чувствуя себя обязанным что-то сказать. Мистер Кеннеди, стоявший позади, не ответил ни слова. Сочтя это проявлением высокомерия, свойственного людям богатым, Финеас уверился, что новый знакомец ему решительно неприятен.

В то же воскресенье нашего героя ждал к ужину мистер Лоу – адвокат, у которого он учился последние три года. Мистер и миссис Лоу питали к Финеасу большую симпатию; наставник не раз говорил своему ученику, что тот, несомненно, преуспеет в профессии, если проявит достаточно упорства. Сам мистер Лоу был честолюбив и мечтал войти в парламент когда-нибудь в будущем, когда позволит основное занятие. Однако, как человек благоразумный, он был склонен просчитывать все наперед и привык избегать опрометчивых шагов. Услышав впервые, что Финеас Финн собирается баллотироваться от Лофшейна, он весьма встревожился и решительно его отговаривал. «Быть может, избиратели за него не проголосуют. Теперь это для бедняги единственная надежда», – сказал мистер Лоу супруге, обнаружив, что Финеас упорствует в своем безрассудстве. Но избиратели Лофшейна не отвергли нового кандидата, и теперь от мистера Лоу ожидался совет, как Финеасу действовать дальше. Член парламента вполне мог быть и адвокатом в Канцлерском суде; если уж на то пошло, большинство преуспевающих юристов заседали в парламенте. Но Финеас Финн действовал не в том порядке, и мистер Лоу понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Подумать только, мистер Финн: вы нынче в парламенте! – сказала миссис Лоу.

– Чудо, не правда ли? – согласился тот.

– Мы были очень удивлены, – продолжала хозяйка. – Обыкновенно адвокаты идут в парламент уже после того, как им исполнится сорок.

– В то время как мне только двадцать пять. Похоже, я нарушил приличия, миссис Лоу.

– Отнюдь, мистер Финн. Вопрос только в том, разумно ли это. Но я от души желаю, чтобы у вас все сложилось наилучшим образом.

Миссис Лоу была дамой весьма здравомыслящей, на четыре или пять лет старше супруга; у нее почти не было собственных денег, зато имелись все добродетели, которые только можно вообразить в нашем мире. Тем не менее ее не слишком обрадовало, что ученик ее мужа вдруг взлетел так высоко. Выходит, если мистеру Лоу и Финеасу Финну доведется обедать где-нибудь вместе, Финеас – тот самый Финеас, который попал к ним совсем ребенком! – пойдет к столу прежде своего наставника? Что за противоестественный порядок вещей! И все же за ужином миссис Лоу положила Финеасу лучший кусок рыбы, а если бы юноша вдруг заболел, не пожалела бы никаких сил, чтобы его выходить.

После ужина, когда миссис Лоу поднялась наверх, между наставником и учеником состоялся знаменательный разговор, ради которого Финеаса и пригласили. До этого он заходил к мистеру Лоу в контору по случаю своего возвращения из Ирландии, но это было до визита к леди Лоре, когда Финеас еще не успел укрепиться в своем решении. Нынешний разговор едва ли мог к чему-либо привести, но избежать его было нельзя.

– Итак, Финеас, чем вы собираетесь заниматься? – спросил мистер Лоу.

Все – или почти все – кто был знаком с нашим героем, называли его по имени. Это постепенно вошло в привычку даже у добропорядочной, не склонной к фамильярности миссис Лоу. Впрочем, она воздерживалась от такого обращения с тех пор, как старый знакомец Финеас стал членом парламента.

– О да, в том-то и вопрос… – ответил Финеас.

– Вы, разумеется, продолжите свои занятия?

– Вы имеете в виду адвокатуру?

– Именно.

– Я не думал оставлять ее навсегда.

– Оставлять! – повторил пораженный мистер Лоу, воздевая руки к небу. – На что же вы станете жить, если оставите адвокатуру? В парламенте жалованья не платят.

– Не платят. Но, как я уже говорил, я не собираюсь отказываться от адвокатской практики – навсегда.

– Вам и вовсе не стоит от нее отказываться – ни на день. Во всяком случае, если надеетесь обеспечить себе будущее.

– Я не вполне уверен, что вы правы, мистер Лоу.

– Но как я могу быть неправ? Разве безделье приносило кому-то пользу? И разве не признано всеми, кто знает толк в нашем ремесле, что для юриспруденции постоянная практика едва ли не важнее, чем для любой другой профессии?

– Я не намерен предаваться безделью.

– Что вы хотите этим сказать, Финеас?

– Лишь то, о чем говорю. Я член парламента. Это следует принять как факт.

– В этом я не сомневаюсь.

– Допустим, это ошибка. Но мой долг теперь извлечь из этого положения столько пользы, сколько возможно. Даже вы, верно, не стали бы советовать мне сразу же сложить с себя полномочия.

– Я советовал бы сделать это завтра же! Дорогой друг, не хочу огорчать вас, но, коли уж вы спрашиваете моего мнения, я не стану говорить обиняками. Мой вам совет: откажитесь от места в парламенте немедленно. Быть может, на несколько недель вы станете мишенью для насмешек, но это лучше, чем на всю жизнь себя разорить.

– Этого я сделать не могу, – с грустью произнес Финеас.

– Допустим. Станем рассуждать дальше, – продолжил мистер Лоу. – Если вы останетесь в парламенте, то лучший выход для вас – позаботиться, чтобы это как можно меньше мешало адвокатской практике. Полагаю, вам придется войти в состав каких-нибудь комитетов?

– Я собираюсь посвятить год тому, чтобы изучить работу парламента.

– И ничего не делать?

– Ничего сверх того. Парламент ведь сам по себе целый мир, который и за год не познаешь в совершенстве. Но я убежден, что если человек хочет быть в парламенте полезным, он должен вникнуть в его устройство, а это требует времени.

– На что же вы собираетесь жить?! – мистер Лоу, который сам был человеком весьма деятельным, едва не вышел из себя.

Финеас молчал – не оттого, что ему нечего было ответить, но оттого, что обдумывал, как покороче изложить свои доводы.

– Отец положил вам весьма скромное содержание, с которым до сих пор не удавалось уберечься от долгов, – продолжал мистер Лоу.

– Он его увеличил.

– Но будете ли вы довольны, живя в праздности, коей для вас обернется членство в парламентском клубе, на собранные с таким трудом отцовские сбережения? Полагаю, вы быстро обнаружите, что несчастны. Финеас, мой друг, насколько я успел понять за свою жизнь, никто не приходит в этот мир ни целиком хорошим, ни целиком дурным. Обычно человек начинает с хороших устремлений, но не имеет достаточно воли – этакое сильное тело на слабых ногах. С этими слабыми ногами он сбивается с пути, погружается в праздность и доходит до разорения. Тем временем он становится несчастен и остается несчастным до конца: ведь его не покидают воспоминания о мучительном разочаровании. В девяти случаях из десяти беднягу толкает на дурную дорожку какая-нибудь злополучная случайность. Быть может, он встретил женщину и потерял голову, или его привели на ипподром, где ему, на горе, довелось выиграть, или дьявол, приняв обличье приятеля, соблазняет его табаком и бренди. Вашим искушением стало это проклятое место в парламенте.

Мистер Лоу за всю жизнь не обратился с нежным словом ни к одной женщине, кроме законной супруги, в глаза не видел скаковой лошади, ограничивался двумя рюмками портвейна после ужина, а курение почитал злейшим из всех пороков.

– Выходит, вы положительно убеждены, будто я желаю праздности?

– Я убежден, что вы потратите время без всякой пользы, если сделаете то, что собираетесь.

– Но вы не знаете моих планов. Прошу, выслушайте меня!

Мистер Лоу приготовился внимать, и Финеас поведал ему, чего ждет от своего будущего – ни словом, конечно, не обмолвившись о любви к леди Лоре, но дав понять, что намеревается содействовать отставке действующего кабинета, после чего занять место – поначалу скромное – в правительстве, опираясь на помощь высокопоставленных друзей и собственное красноречие. На протяжении рассказа мистер Лоу не проронил ни слова.

– Разумеется, через год мне уже не нужно будет проводить в парламенте столько времени – если я, конечно, не добьюсь назначения, – продолжал Финеас. – А если я потерплю полный крах – что, разумеется, возможно…

– Весьма возможно, – заметил мистер Лоу.

– Если вы так решительно настроены против меня, мне лучше умолкнуть, – с досадой произнес Финеас.

– Настроен против вас! Да я не пожалел бы никаких трудов, чтобы избавить вас от той участи, которую вы себе готовите. Я не вижу в ней ничего, что могло бы удовлетворить душу настоящего мужчины. Допустим, вы даже добьетесь успеха, но стать вы сможете лишь подчиненным какого-нибудь министра, а отнюдь не равным ему. Вам придется карабкаться наверх, делая вид, что соглашаетесь, всякий раз, когда от вас требуют согласия, и голосуя как нужно независимо от того, согласны вы или нет. И какова будет награда? Жалкие несколько сотен фунтов в год – и то лишь до тех пор, пока ваша партия остается у власти, а вы сами сохраняете место в парламенте. В самом лучшем случае вашим уделом будут рабская доля и унижение – и этой рабской доли еще нужно добиться!

– Но ведь вы сами надеетесь когда-нибудь пройти в парламент и получить должность, – возразил Финеас.

Мистер Лоу ответил не сразу, но через некоторое время все-таки произнес:

– Это правда, хотя я никогда не говорил вам об этом. Впрочем, едва ли будет верно сказать, что я на это надеюсь. У меня есть мечты, и порой я осмеливаюсь потешить себя надеждой, что они могут сбыться. Если я когда-нибудь займу государственную должность, то лишь по особому приглашению, которого удостоюсь, снискав успех в своей профессии. Но это только мечта. Надеюсь, вы не станете никому повторять мои слова. Я, право, не собирался говорить о себе.

– Уверен, вы преуспеете, – сказал Финеас.

– Да, преуспею. Я преуспеваю сейчас. Я живу как джентльмен на то, что зарабатываю своим трудом, и уже могу позволить себе не браться за ту работу, которая мне не по нраву. В конце концов, все прочее – все мечты, о которых я говорю, – по сути излишества, позолота на прянике. Я склонен думать, что без нее пряник полезнее.

В тот вечер Финеас не стал подниматься наверх, в гостиную миссис Лоу, и не слишком долго сидел после ужина со своим наставником. Услышанные советы его не на шутку опечалили и лишили большей части того куража, который он ощутил во время утренней прогулки. Финеас почти усомнился в выбранном пути и теперь задавался вопросом, не лучше ли и впрямь без промедления сложить с себя полномочия. Но он знал, что в этом случае никогда больше не решится посмотреть в глаза леди Лоре Стэндиш.

Глава 6

Ужин у лорда Брентфорда

Да, последуй Финеас совету старого доброго мистера Лоу, ему придется смириться с тем, что он никогда больше не увидит леди Лору Стэндиш! А он был влюблен в нее, и кто знает, быть может, она отвечала ему взаимностью. Направляясь домой от мистера Лоу, жившего на Бедфорд-сквер, Финеас отнюдь не чувствовал себя победителем. Разговор с наставником был куда продолжительнее, чем наш читатель наблюдал в предыдущей главе. Старый адвокат вновь и вновь принимался увещевать своего ученика и добился, что тот, прежде чем откланяться, пообещал всерьез обдумать самоубийственный шаг – сложение с себя полномочий депутата. Какой притчей во языцех он станет, сделав это всего через неделю после избрания! Но план, предложенный мистером Лоу, был именно таков. Если верить его наставлениям, даже единственный год, проведенный среди миазмов палаты общин, мог убить все шансы на успех в юриспруденции. И мистеру Лоу удалось убедить Финеаса в своей правоте, по крайней мере в этом отношении. Таким образом, с одной стороны, имелась профессия, успех в которой был, по заверениям мистера Лоу, вполне достижим, с другой же – парламент, где, как прекрасно знал наш герой, все шансы были против него, несмотря на нынешний мандат. В то, что он не сможет заниматься двумя этими делами – и в первую очередь парламентом – одновременно, Финеас вполне верил. Что же выбрать? Именно этим вопросом он терзался, пока шел с Бедфорд-сквер домой на Грейт-Мальборо-стрит. Так и не сумев найти удовлетворительного ответа, наш герой лег спать в расстроенных чувствах.

Как бы то ни было, в среду ему предстояло быть на ужине у лорда Брентфорда и, чтобы участвовать там в беседе, требовалось присутствовать на дебатах в понедельник и вторник. Возможно, читатель лучше поймет, насколько мучительны были сомнения, терзавшие нашего героя, если узнает, что тот всерьез подумывал вовсе не ходить на дебаты, ведь это могло ослабить его решимость покинуть палату общин. Меж тем нечасто в начале парламентской сессии между партиями возникает столь сильный раздор, чтобы требовалось выносить на голосование ответное обращение к монарху. Обыкновенно лидер оппозиции в самых учтивых выражениях объявляет, что его достопочтенный друг, сидящий напротив на правительственной скамье, был, есть и всегда будет не прав во всем, что думает, говорит или делает в своем официальном качестве, но, поскольку оппозиция никогда не стремилась к бессмысленным спорам, обращение в ответ на вложенную в милостивые уста ее величества формальную речь будет принято без вопросов. На это лидер правящей партии благодарит оппонента за внимание и объясняет собравшимся, как счастлива должна быть страна оттого, что власть не попала в руки столь смехотворно некомпетентной особы, как его достопочтенный друг напротив, затем обращение к монарху благополучно зачитывается среди всеобщего спокойствия. В данном случае, однако, этого не произошло. Мистер Майлдмэй, давний лидер либералов в палате общин, внес поправку к обращению и в очень резких выражениях призвал собравшихся с самого начала сессии продемонстрировать, что в парламент избрано сильное оппозиционное большинство, которое не станет мириться с бездействием находящихся у власти консерваторов. «Я вынужден заключить, – сказал мистер Майлдмэй, – что страна не желает видеть на правительственных местах достопочтенных коллег по другую сторону зала, и потому мой долг сейчас – выступить против». Но если мистер Майлдмэй выразился резко, то читатели могут быть уверены: его последователи использовали выражения куда более сильные. И мистер Добени, лидер палаты общин, представлявший в ней правительство лорда де Террьера, был не таков, чтобы оставить подобные любезности без ответа. И он, и его товарищи не испытывали недостатка в сарказме, даже если им порой не хватало аргументов, и готовы были возместить малое число сторонников многочисленностью словесных уколов. Считается, что сделанный мистером Добени обзор долгой политической карьеры мистера Майлдмэя, демонстрирующий, как последний был сперва жупелом, потом жуликом, а в последнее время окончательно превратился в политический труп, стал едва ли не самой жестокой расправой с оппонентом со времен обсуждения в 1832 году билля о реформе. На протяжении этой речи мистер Майлдмэй сидел, надвинув шляпу глубоко на лоб, и был, как поговаривали после, весьма уязвлен. Выступление мистера Добени, однако, состоялось уже после ужина у лорда Брентфорда, о котором мы должны дать краткий отчет.

Если бы события в парламенте в начале сессии не представляли такого интереса, Финеас, быть может, и удержался бы от посещения, несмотря на все очарование новизны. По правде говоря, слова мистера Лоу произвели на него сильное впечатление. Но наш герой решил, что если уж ему суждено пробыть депутатом всего десять дней, то следует этим воспользоваться и непременно послушать столь жаркие дебаты. О таком он сможет рассказывать через двадцать лет своим детям или через пятьдесят – внукам, но главное – сумеет поддержать разговор с леди Лорой. Потому Финеас сидел в палате общин до часу ночи в понедельник и до двух ночи во вторник, когда было объявлено, что дальнейшие прения отложены до четверга. В четверг мистер Добени готовился произнести свою знаменательную речь, после чего должно было пройти голосование.

Явившись в среду в гостиную леди Лоры, Финеас обнаружил, что остальные гости уже прибыли. Непонятно, чем была вызвана подобная спешка, но, вероятно, каждый, кто интересовался политикой, был до того взволнован, что жаждал говорить и слушать о последних событиях. В эти дни все куда-то торопились; общее ощущение было таково, что нельзя терять ни минуты. В гостиной присутствовали три дамы: леди Лора, мисс Фицгиббон и миссис Бонтин. Последняя была женой джентльмена, который прежде служил в адмиралтействе и теперь существовал в ожидании более высокой должности в новом правительстве, которое, как он надеялся, вскоре будет сформировано. Джентльменов, помимо самого Финеаса, было еще пятеро: мистер Бонтин, мистер Кеннеди, мистер Фицгиббон, Баррингтон Эрл, которого все-таки удалось залучить в гости, хотя леди Лора сомневалась в успехе, и лорд Брентфорд. Финеас быстро сообразил, что все гости-мужчины – депутаты парламента, и сказал себе, что, не будь он одним из них, ему не было бы здесь места.

– Теперь все в сборе, – заметил граф, звоня в колокольчик.

– Надеюсь, я не заставил себя ждать, – сказал Финеас.

– Вовсе нет, – ответила леди Лора. – Не знаю, почему мы в такой ажитации. Какой, по вашему мнению, будет перевес голосов, мистер Финн?

– Полагаю, семнадцать.

– Скорее двадцать два, – возразил мистер Бонтин. – Колклу до того плох, что быть никак не сможет, молодой Рочестер нынче в Вене, Ганнинг из-за чего-то дуется, а Моуди только что потерял старшего сына. Ей-богу, они уговаривают его приехать, хотя Фрэнка Моуди похоронят не раньше пятницы.

– Не верю, – сказал лорд Брентфорд.

– Спросите в Карлтонском клубе, они не станут этого отрицать.

– На такое голосование я пришел бы, даже если бы у меня поумирали все родственники, – вмешался Фицгиббон. – Беднягу Фрэнка Моуди все равно уже не вернешь.

– Но как же правила приличия, мистер Фицгиббон? – спросила леди Лора.

– Полагаю, они давно избавились от подобного вздора, – заметила мисс Фицгиббон. – По мне, так лучше вовсе открыть лицо, чем вечно пререкаться из-за густоты вуали.

Подали ужин. Граф прошел в столовую с мисс Фицгиббон, Баррингтон Эрл повел миссис Бонтин, а мистер Фицгиббон – леди Лору.

– Четыре фунта против двух, что перевес будет больше девятнадцати, – сказал мистер Бонтин, проходя в дверь гостиной. Замечание, по-видимому, было адресовано мистеру Кеннеди, поэтому Финеас промолчал.

– Осмелюсь предположить, так и случится, – ответил Кеннеди, – но я никогда не бьюсь об заклад.

– Но, надеюсь, хоть иногда голосуете? – спросил Бонтин.

– Время от времени.

«В жизни не встречал человека неприятнее», – решил Финеас, следуя за мистером Кеннеди в столовую. Он заметил, что в гостиной тот стоял очень близко к леди Лоре и она сказала ему несколько слов. Укрепившись в своей неприязни к мистеру Кеннеди, наш герой, вероятно, был бы не в духе на протяжении всего ужина, если бы леди Лора не позвала его сесть слева от себя. Это было очень великодушно с ее стороны, тем более что мистер Кеннеди, помявшись, готовился обосноваться именно там. Теперь Финеас и мистер Кеннеди оказались соседями, но наш герой занимал более почетное место.

– Полагаю, вы не будете говорить во время прений? – спросила леди Лора.

– Кто? Я? Ну что вы! Во-первых, мне не дали бы слова, а во‑вторых, я бы ни за что не решился выступить впервые в подобной ситуации. Не уверен, что мне вообще когда-либо удастся это сделать.

– Разумеется, удастся. Такой человек, как вы, непременно добьется успеха в палате общин. Однако насчет государственной службы для вас я имею некоторые сомнения.

– Мне хотелось бы попробовать.

– Думаю, такой шанс у вас будет – если только захотите. Начав так рано, на правильной стороне и к тому же, если мне будет позволено так выразиться, в правильном окружении, должность вы получите, в этом я уверена. Не знаю только, будете ли вы достаточно сговорчивы. Вы ведь не сможете сразу занять пост премьер-министра.

– Да, это я уже успел понять, – сказал Финеас.

– То-то же. Если не будете забывать об этой мелочи, достигнете со временем любых высот. Видите ли, Питт стал премьер-министром в двадцать четыре года, и его пример сбил с пути половину наших молодых политиков.

– Только не меня, леди Лора.

– Насколько я могу судить, управление государством – дело нетрудное. Нужно уметь говорить с палатой общин – так же, как мы говорим со слугами, всегда сохранять самообладание и иметь большое терпение. Я видела премьер-министров, и они не показались мне умнее обычных людей.

– Я бы сказал, в правительстве, как правило, можно найти одного-двух человек, не лишенных способностей.

– Да, не лишенных. Взять хоть мистера Майлдмэя. Он отнюдь не гениален – и никогда не был. Не блистает красноречием и, насколько мне известно, не создал ничего оригинального. Но он всегда был стойким, порядочным, упорным человеком, и к тому же обстоятельства облегчили ему путь в политику.

– Но подумайте о тех важнейших вопросах, которые ему пришлось решать!

– И он решал их с успехом – если верить его партии, или без оного – если верить оппонентам. Политика на высоком посту всегда будут поддерживать – и всегда будут критиковать, а раз так, то не стоит ему и тревожиться о правильности своих решений. Для блага страны нужно лишь иметь в подчинении тех, кто знает свое дело.

– Похоже, вы весьма низкого мнения о профессии политика.

– Напротив – самого высокого. Несомненно, лучше заниматься отменой несправедливых законов, чем защитой преступников. Впрочем, это слова папаˊ, не мои. Папаˊ еще ни разу не удалось войти в правительство, и потому он настроен несколько скептически.

– Полагаю, он совершенно прав, – внушительно произнес Баррингтон Эрл – так внушительно, что за столом все примолкли.

– Сейчас я, однако, не вижу необходимости в столь яростном противостоянии, – заметил лорд Брентфорд.

– Должен признаться, я вижу. Лорд де Террьер вступил в должность, зная, что он в меньшинстве. Когда он пришел, у нас был верный перевес почти в тридцать человек.

– В таком случае уходить было слабостью с вашей стороны, – сказала мисс Фицгиббон.

– Ничего подобного, – запротестовал Баррингтон Эрл. – Мы не могли полагаться на своих депутатов и были вынуждены уйти. Мы не знали, чего ждать: иные из них могли переметнуться к лорду де Террьеру, и тогда нам пришлось бы признать свое поражение.

– Вы и потерпели поражение, – возразила мисс Фицгиббон.

– Тогда почему лорд де Террьер распустил парламент?

– Премьер-министр поступил правильно, – сказал лорд Брентфорд. – Он должен был сделать это ради королевы. Это был его единственный шанс.

– Именно так. Как вы сказали, его единственный шанс – и его право. Само пребывание у власти даст ему около десятка голосов, и если он думает, будто у него есть надежда, пусть попробует. Мы утверждаем, что он обречен, и ему это было известно с самого начала. Если он не мог сладить с предыдущим составом палаты, то уж точно не сладит и с новым. В феврале мы позволили ему действовать по своему усмотрению. Прошлым летом мы потерпели неудачу, и он был волен работать дальше. Но у него не получилось.

– Должна сказать, я тоже считаю, что он был прав, распустив парламент, – заметила леди Лора.

– А мы правы, заставляя его сразу же столкнуться с последствиями. Из-за роспуска он потерял девять мест. Посмотрите на Лофшейн.

– Да, посмотрите на Лофшейн, – кивнула мисс Фицгиббон. – Хотя бы там страна что-то выиграла.

– Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, мистер Финн, – сказал граф.

– Что же будет с беднягой Джорджем? – спросил мистер Фицгиббон. – Кто-нибудь знает, где он сейчас? Джордж был неплохим малым.

– Роби считал его весьма плохим малым, – возразил мистер Бонтин. – Клялся и божился, что пытаться его поймать – совершенно безнадежная затея.

Тут нам следует объяснить читателю, что мистер Роби был широко известным членом консервативной партии, который в течение многих лет исполнял обязанности парламентского организатора при мистере Добени, а теперь занимал высокий пост министра финансов. Таким образом, именно ему приходилось добиваться присутствия означенного депутата в палате общин.

– Я совершенно убежден, – продолжал мистер Бонтин, – что Роби рад-радехонек избавиться от Джорджа Морриса.

– Если бы местом в парламенте можно было поделиться, я отдал бы ему половину своего – по старой дружбе, – сказал Лоренс Фицгиббон.

– Только не на завтрашнее заседание! – вмешался Баррингтон Эрл. – Завтра будет не до шуток. Ей-богу, я не смогу их упрекнуть, если они притащат старика Моуди. Все личные соображения должны отступить. Что до Ганнинга, я заставил бы его прийти – или объясниться.

– Что же, у нас не будет отступников, Баррингтон? – спросила леди Лора.

– Не буду хвастаться, но мне кажется, что краснеть нам не придется. Сэра Эверарда Пауэлла так скрутила подагра, что он не хочет показываться никому на глаза, но Ратлер говорит, что доставит и его.

Мистер Ратлер был в ту пору парламентским организатором либералов.

– Бедняга! – воскликнула мисс Фицгиббон.

– Хуже всего то, что во время приступов он орет как резаный, – заметил мистер Бонтин.

– И вы хотите сказать, что приведете его в лобби для голосования? [5] – поинтересовалась леди Лора.

– Вне всяких сомнений, – подтвердил Баррингтон Эрл. – Почему нет? Если не может голосовать, так нечего занимать место. Но сэр Эверард – человек порядочный, он примет лауданум и приедет в кресле-каталке, если только будет в состоянии.

Разговор на подобные темы продолжался в течение всего ужина и стал еще оживленнее, когда столовую покинули три присутствовавших дамы. Мистер Кеннеди высказался лишь раз, заметив, что, насколько он понимает, большинство в девятнадцать человек ничем не хуже, чем большинство в двадцать. Сказал он это очень мягко и как будто с сомнением; несмотря на такую кротость, на него не замедлил обрушиться Баррингтон Эрл, по мнению которого подобное малодушие было позором для либерального парламентария. Финеас немедленно ощутил презрение к мистеру Кеннеди за недостаточное рвение.

– Если мы хотим нанести им поражение, пусть оно будет сокрушительным, – сказал Финеас.

– Да, чтобы ни у кого не осталось сомнений, – согласился Баррингтон Эрл.

– Пусть проголосует каждый, у кого есть мандат, – вставил Бонтин.

– Бедный сэр Эверард! – сказал лорд Брентфорд. – Его это, без сомнения, убьет, но, по крайней мере, округ останется за нами.

– О да, Лланруст останется за нами, – подтвердил Баррингтон, в своем энтузиазме не уловивший мрачной иронии лорда Брентфорда.

После ужина Финеас поднялся ненадолго в гостиную, страстно желая поговорить еще с леди Лорой – он и сам не знал о чем. Мистер Кеннеди и мистер Бонтин вышли из столовой раньше, и Финеас снова обнаружил первого стоящим за плечом хозяйки. Неужели?.. Мистер Кеннеди был холост, обладал огромным состоянием, великолепным имением и местом в парламенте, и ему было не больше сорока. Ничто не могло помешать ему просить руки леди Лоры – кроме, разве что, недостаточного количества слов в его распоряжении. Но неужели такая женщина из-за богатства и имения польстится на мистера Кеннеди, который не мог связать двух слов, не имел ни одной собственной мысли и едва походил на джентльмена? Так говорил себе Финеас. На самом деле, впрочем, мистер Кеннеди, хоть и не обладал ни привлекательной наружностью, ни какими-либо заслуживающими внимания чертами, всегда держался как джентльмен. Что до самого Финеаса, тот был ростом шесть футов и весьма хорош собою, с ярко-голубыми глазами, каштановыми волнистыми волосами и светлой шелковистой бородкой. Миссис Лоу не раз говорила мужу, что его ученик уж слишком красив – не к добру. Мистер Лоу возражал, что молодой Финн будто и не понимает своих преимуществ в этом отношении. «Скоро поймет, – отвечала миссис Лоу. – Найдется женщина, которая ему объяснит, и это его испортит». Не думаю, что Финеас в ту пору уже научился полагаться на свою привлекательность, однако ему казалось, что мистер Кеннеди заслуживает презрения леди Лоры Стэндиш хотя бы потому, что дурен собой. Да, она должна была презирать его! Неужто женщина, столь полная жизни, готова мириться с мужчиной, в котором жизни, казалось, не было вовсе? Но почему тогда он здесь и почему ему дозволяется стоять у нее за плечом? Финеас Финн начинал чувствовать себя уязвленным.

Впрочем, леди Лора умела мгновенно рассеивать подобные чувства. Она уже сделала это в столовой, пригласив его сесть рядом с собой в обход соперника, и сделала это снова, оставив мистера Кеннеди и приблизившись к Финеасу, который с угрюмым видом расположился поодаль.

– Вы, конечно, будете в клубе в пятницу утром после голосования, – сказала она.

– Без сомнения.

– Приходите после ко мне и расскажите, что думаете и как вам показалась речь мистера Добени. До четырех в парламенте ничего не случится, так что у вас будет время.

– Непременно приду.

– Я просила зайти и мистера Кеннеди, и мистера Фицгиббона. Мне не терпится услышать разные мнения. Вы, верное, знаете, что папаˊ должно достаться место в правительстве, если оно сменится.

– Вот как?

– О да! Придете?

– Конечно, приду. Но вы ожидаете мнения от мистера Кеннеди?

– Да, ожидаю. Вы еще совсем его не знаете. Учтите также, что со мной он будет более словоохотлив, чем с вами. Он немного тугодум, в отличие от вас, и у него нет вашей пылкости, но мнения имеются, и не лишенные здравого смысла.

Финеас почувствовал в словах леди Лоры легкий упрек за неуважительную манеру, в которой говорил о мистере Кеннеди. Ему стало ясно, что он выдал себя, показав, что раздосадован, и что она увидела и поняла его обиду.

– Я и правда его совсем не знаю, – сказал он, стараясь загладить свою ошибку.

– Да, пока что. Но я надеюсь, вы познакомитесь с ним ближе, ведь он достоин уважения, а знакомство с ним может принести пользу.

– Не знаю насчет пользы, но уважать его я постараюсь, если вы этого желаете.

– Я желаю и того и другого. Но всему свое время. В начале осени в Лохлинтере, вероятно, соберутся самые достойные виги-либералы – я имею в виду тех, которые преданы идее и при этом могут называться джентльменами. Если это случится, мне бы очень хотелось видеть там вас. Никому не говорите, но мистер Кеннеди только что обмолвился об этом, беседуя с папаˊ, а его слово много значит! Что ж, спокойной ночи – и не забудьте прийти в пятницу. Вы сейчас, конечно, отправитесь в клуб. Вот в чем я завидую вам, мужчинам, – еще больше, чем из-за парламента. Хотя мне кажется, что жизнь женщины и вполовину не так полна, как мужская, потому что мы не можем стать депутатами.

Откланявшись, Финеас направился на Пэлл-Мэлл вместе с Лоренсом Фицгиббоном. Он предпочел бы прогуляться один, но не смог отделаться от своего общительного земляка. Ему хотелось обдумать все, что произошло за вечер, и, несмотря на болтовню приятеля, именно этим он и был занят. Леди Лора в первую их встречу после его возвращения в Лондон сказала, что ее отцу не терпится поздравить его с победой, но граф об этом ни словом не обмолвился. Он был любезен, как подобает хозяину, но не проявил к Финеасу никакого особого внимания. А еще этот мистер Кеннеди! К нему в Лохлинтер наш герой не собирался ехать ни в каком случае, даже ради спасения либеральной партии. Финеас сказал себе, что есть вещи, на которые идти нельзя. Но даже не будучи полностью удовлетворен сегодняшним вечером на Портман-сквер, он, идя рядом с Фицгиббоном, чувствовал: советами мистера и миссис Лоу следовало пренебречь. Согласившись баллотироваться от Лофшейна, он бросил жребий и теперь должен принять то, что ему выпадет.

– Финн, старина, да вы меня совсем не слушаете, – сказал Лоренс Фицгиббон.

– Слушаю каждое слово! – возразил Финеас.

– А если мне снова придется поехать в свой округ в эту сессию, вы поедете со мной?

– Поеду по возможности.

– Вот это я понимаю! А я, в свою очередь, надеюсь, что и вам выпадет шанс получить должность. Без награды за свои труды – какой смысл менять правительство?

Глава 7

Мистер и миссис Банс

Речь мистера Добени в четверг закончилась лишь в три часа ночи. Не думаю, будто он, как тогда говорили злые языки, и правда затянул ее на целый час, чтобы утомить пожилых вигов и принудить их отправиться ко сну. Ни одному вигу, каким бы престарелым и обессиленным он ни был, не дозволялось в тот вечер покидать Вестминстерский дворец раньше времени. Сэр Эверард Пауэлл явился туда в двенадцать часов в своем кресле-каталке, с доктором по одну руку и приятелем – по другую, и ожидал в каком-то уголке палаты общин, чтобы исполнить свой долг, как настоящий добрый британец. Речь мистера Добени, без сомнения, навсегда врезалась в память всем, кто ее слышал. Редко кому удавалась такая обдуманная язвительность – а между тем оратор не произнес ни слова, которое можно было бы осудить как недопустимое в парламентских прениях. Да, он был весьма близок к переходу на личности, чрезвычайно прозрачно намекал на политическую нечистоплотность, трусость, лживость и даже более страшные грехи оппонента и приписывал тому мотивы самые низменные и поведение самое беспринципное, для каких только можно было найти слова. Тем не менее мистер Добени неизменно держался парламентских выражений и во всем показал себя гладиатором, прекрасно подготовленным для боя на избранной арене. Стрелы его были отравленными, копье зазубренным, а ядра калеными, потому что все эти приемы были дозволены. Запрещенными он не пользовался: не отравлял колодцы врагов и не метал греческий огонь. Правила, по которым велись бои, мистер Добени знал отлично. Мистер Майлдмэй слушал, ни разу не сдвинув шляпу со лба и не перемолвившись ни словом с соседом. Представители обеих партий утверждали, что страдания мистера Майлдмэя были ужасны, но так как он никому их не поверял и без колебаний пожал оппоненту руку при следующей встрече в обществе, я не уверен, что кто-либо знал истинный масштаб его переживаний. Он был человеком бесстрастным, редко говорил о чувствах и во время речи надвигал шляпу поглубже на глаза, несомненно, для того, чтобы никто не видел выражения его лица и не мог сделать выводов. «Выступление было бы идеальным, закончись оно на полчаса раньше, – сказал Баррингтон Эрл, критикуя мистера Добени. – Но он скатился к слабым аргументам и упустил момент». Последовало голосование. За либералов было отдано 333 голоса против 314 за консерваторов, и таким образом первые получили большинство с разницей в девятнадцать голосов. Говорили, будто никогда еще столько людей не принимало участия в голосовании.

– Признаюсь, я разочарован, – молвил Баррингтон Эрл мистеру Ратлеру.

– Я думал, будет двадцать, – ответил тот. – Большего я не загадывал. Так и думал, что они притащат старину Моуди, но верил, что Ганнинг окажется им не по зубам.

– Я слышал, обоим обещали пэрство.

– Да, если нынешнее правительство останется у власти. Но они знают, что их дни сочтены.

– Они должны уйти, ведь против них большинство, – заметил Баррингтон Эрл.

– Конечно, должны. Лорд де Террьер сам об этом мечтает, но беднягу Добени жалко: он точь-в-точь как Тантал, который никак не может дотянуться до плода.

– Ну, ему-то время от времени кое-что достается, поэтому мне его ни капли не жаль. Он, конечно, неглуп и многого добился, но я всегда считал, что он не на своем месте. Полагаю, мы узнаем все в Брукс-клубе завтра к часу дня.

Финеас, хоть и лег спать только в пять утра (так долго длились восторженные разговоры депутатов-либералов после голосования), к девяти спустился к завтраку в доме миссис Банс. Один вопрос, весьма интересовавший хозяйку, необходимо было уладить немедленно, и Финеас обещал дать ответ сегодня утром. Его ждали несколько весьма обшарпанных комнат на третьем этаже в доме № 9 по Олд-сквер в Линкольнс-Инн, куда мистер Лоу рекомендовал ему перебраться со всем имуществом. Если бы наш герой вознамерился начать адвокатскую практику, ему потребовались бы контора и клерк, и перед тем как проститься с мистером Лоу в воскресенье вечером, он фактически согласился, чтобы тот помог оставить за ним указанные комнаты. «Останетесь вы в парламенте или нет, а вам нужно начинать работать, – настаивал мистер Лоу. – Но как вы начнете, если у вас не будет конторы?» Мистер Лоу надеялся, что ему удастся отлучить Финеаса от столь полюбившейся игрушки – палаты общин, что он сможет убедить молодого адвоката отказаться от этого безумия, если не в эту или следующую сессию, то, во всяком случае, до начала третьей. Опытный юрист отличался постоянством, и коли уж к кому-то привязывался, так взаправду. Он готов был побороться за Финеаса Финна, лишь бы не дать демону парламентаризма окончательно завладеть душой жертвы. Вот если водворить юношу в мрачные комнаты Линкольнс-Инн – это стало бы хорошим началом!

Но Финеас успел настолько проникнуться атмосферой политики, впитать слова и воззрения леди Лоры и Баррингтона Эрла, что мысль о существовании вне палаты общин теперь казалась ему невыносимой. Желание способствовать победе над консерваторами так глубоко пустило корни в его душе, что едва не настроило его против мистера Лоу. Финеас его побаивался и пока не решался встретиться лицом к лицу, однако необходимо было по крайней мере написать записку, а также увидеться с привратником в Линкольнс-Инн и сказать миссис Банс, что он пока намерен сохранить за собой комнаты в ее доме. Вот что содержала в себе записка к наставнику:

Грейт-Мальборо-стрит, май 186– г.

Дорогой Лоу,

я решил пока не занимать комнаты, о которых мы говорили, и сейчас направляюсь в Линкольнс-Инн, чтобы от них отказаться. Знаю, что вы станете обо мне думать, и меня печалит мысль об осуждении со стороны человека, чье мнение я так высоко ценю; но, хотя ваши аргументы необыкновенно убедительны, мне, полагаю, есть что на них ответить. В парламент меня привел счастливый случай; думаю, с моей стороны было бы малодушием отвергать его – ведь для меня это величайшая честь. Я питаю страсть к политике и почитаю законотворчество лучшим ремеслом, какое только можно вообразить. Будь у меня кто-то на попечении, я, верно, не имел бы права следовать своим наклонностям. Но я одинок и потому имею право попытаться. Если по прошествии одной или двух парламентских сессий я не сумею снискать успеха, то и тогда смогу вернуться на прежнюю стезю. Заверяю вас: так или иначе, я не намерен предаваться праздности.

Предвижу, как вы будете встревожены и раздосадованы моими словами – верно, мне не удастся убедить вас взглянуть на вещи с моей точки зрения, но поскольку я должен написать вам о своем решении, то не могу удержаться и от того, чтобы попытаться себя обелить, насколько смогу.

Преданный вам,

Финеас Финн

Мистер Лоу получил это послание у себя в конторе. Прочитав его, он лишь плотно сжал губы, вложил лист бумаги обратно в конверт и спрятал его в ящик стола по левую руку. После этого он продолжил свои занятия, как будто решение Финеаса ничего для него не значило. «Все решено, так не о чем и думать», – сказал он себе. Тем не менее весь день письмо не шло у него из головы, и мистер Лоу, хоть и не написал Финеасу ни слова, продолжал мысленно отвечать на каждый из приведенных доводов. «Великая честь! Какая может быть честь в том, что пришло, как он сам говорит, случайно? Ему не хватает ума понять: честь нужно заслужить и быть ее достойным. Да одно только то, что его выбрали от Лофшейна, доказывает, что у Лофшейна вовсе не должно быть права избирать в парламент депутатов! Нет никого на попечении! Что же он не печется об отце с матерью да о сестрах, ведь ему приходится жить на их деньги, пока он не зарабатывает себе на хлеб? А он никогда не заработает, так и будет есть чужой». К концу дня мистер Лоу успел рассердиться не на шутку и поклялся себе, что больше ему с Финеасом Финном говорить не о чем. Тем не менее он быстро обнаружил, что строит планы, как вызовет на бой и победит того самого демона парламентаризма, который обрел такую власть над его учеником. Лишь через три дня мистер Лоу сообщил жене, что Финн решил не снимать комнаты в Линкольнс-Инн.

– Ни словом больше с ним не перемолвлюсь! – воскликнула разгневанная миссис Лоу.

– Мне теперь тоже нечего ему сказать.

– Ни теперь, ни после, – с огромной убежденностью заявила супруга. – Он тебя обманул.

– Нет, – сказал мистер Лоу, который, будучи человеком основательным и вдумчивым, всегда оставался справедливым, – он меня не обманывал. Он всегда был искренен и искренне же менял свое мнение. Но он слаб и слеп и летит, как мотылек, на пламя. А мотылька всегда жаль – и хочется помочь ему сохранить хоть обрывки крыльев.

Финеас же, написав письмо мистеру Лоу, отправился в Линкольнс-Инн, минуя известные своим угрюмым видом улицы Сохо, Сент-Джайлс и Лонг-Акр. Он знал здесь каждый угол, проходя последние три года почти ежедневно одним и тем же путем. Этот маршрут он любил, хотя легко мог пойти другой дорогой, почти не делая крюк, через фешенебельные Оксфорд-стрит и Холборн, но ему нравилось, идя напрямую, кратчайшим путем, осознавать себя деловым человеком, и он часто повторял себе, что иные вещи, неприветливые и мрачные на вид, могут быть в действительности не так уж плохи. Здание Линкольнс-Инн было мрачным, а тамошние суды – пожалуй, самыми суровыми из всех. Три комнаты мистера Лоу на Олд-сквер, бурые от переплетов громоздившихся повсюду юридических книг и пыльных документов, обставленные мебелью, которая была бурой всегда и еще побурела с годами, представлялись юному ученику унылейшим из всех известных ему помещений. Впрочем, и само изучение юриспруденции едва ли можно назвать захватывающим занятием – по крайней мере, пока разум недостаточно созрел, чтобы видеть красоту в его конечной цели. Финеас за три года рассуждений об этих предметах научился верить, что уродливое снаружи может быть прекрасным внутри, и потому предпочитал идти через улицы бедные и неприглядные – Поланд-стрит и площадь Сохо, а оттуда – по Севен-Дайалс и Лонг-Акр. Такой моцион вполне соответствовал его утренним занятиям, и он наслаждался тем, как они подходят друг к другу. Но теперь он успел привыкнуть к яркому свету фонарей в роскошном Вестминстерском дворце и его окрестностях и обнаружил, что пейзажи Сент-Джайлса действуют на него плохо. Идти по Пэлл-Мэлл и через парк до Парламент-стрит или до казначейства была куда веселее, а новые правительственные здания на Даунинг-стрит, уже наполовину построенные, теперь интересовали его куда больше, чем будущий Королевский суд, который предлагалось расположить вблизи Линкольнс-Инн. Направляясь к домику привратника под высокими воротами, он сказал себе, что рад спасению – по крайней мере на время – от здешней тоскливой и безрадостной жизни. Насколько было бы приятнее сидеть в своем кабинете в казначействе, а не в этом древнем учреждении! В конце концов, если уж говорить о вопросах денежных, должность в казначействе вполне могла принести доход больше – и быстрее, – чем работа адвоката. А кроме того, такая должность, как и место в парламенте, не входила в противоречие с присутствием в его жизни леди Лоры, в то время как с конторой в Линкольнс-Инн на Олд-сквер ее особа была несовместима.

Тем не менее, когда старик-привратник как будто обрадовался, что Финеас отказывается от комнат, тот невольно почувствовал укол сожаления.

– Тогда их сможет снять мистер Грин, – сказал привратник. – Ох он и обрадуется. Уж и не знаю, на что будут готовы джентльмены ради здешних комнат, если так пойдет и дальше.

Финеас готов был уступить неведомому мистеру Грину без колебаний, но тем не менее был несколько опечален, отказываясь от блага, которое и привратник, и мистер Грин почитали столь желанным. Однако он уже написал письмо мистеру Лоу, дал обещание Баррингтону Эрлу и был обязан леди Лоре Стэндиш и потому, выйдя через старые ворота на Чансери-лейн, решил, что в ближайший год и носа не покажет в Линкольнс-Инн. В часы досуга – которые оставит ему занятие политикой – он станет читать книги по юриспруденции, но в стены адвокатской палаты не войдет все двенадцать месяцев, что бы ни говорили такие признанные авторитеты в области права, как мистер и миссис Лоу.

Прежде чем уйти из дома после завтрака, он сказал миссис Банс, что пока намерен остаться под ее крышей. Она была очень рада – не только потому, что жилье на Грейт-Мальборо-стрит снимают не так охотно, как комнаты в Линкольнс-Инн, но и потому, что считала для себя большой честью иметь среди жильцов члена парламента. На Оксфорд-стрит парламентарии встречаются не так часто, как в окрестностях Пэлл-Мэлл и площади Сент-Джеймс. Однако вернувшийся к ужину мистер Банс не разделил, как можно было ожидать, воодушевления жены. Он работал переписчиком в мастерской на Кэри-стрит и потому твердо верил в юриспруденцию как профессию достойную, чего нельзя было сказать о палате общин.

– Выходит, адвокатуру он бросил? – спросил мистер Банс у жены.

– Пока что да, бросил совсем, – ответила та.

– Значит, и клерк ему не понадобится?

– Разве только для работы в парламенте.

– Там клерки не надобны, а что еще хуже, там и денег не платят. Скажу вот что, Джейн: смотри в оба, а то скоро этому хлыщу станет нечем платить.

– Но он член парламента, Джейкоб!

– Говорю тебе, им жалованья не полагается. Много там в парламенте разных, которые за обед заплатить не могут. А ежели кто поверит им на слово, так поди потом вытряси из них что-нибудь, как из простого человека!

– Уж не думаю, что наш мистер Финеас из таких, Джейкоб.

– Экой вздор, Джейн! Так вот вас, слабый пол, вокруг пальца-то и обводят! «Наш мистер Финеас», поди-ка ж! С чего бы это наш мистер Финеас лучше остальных?

– С нами он всегда вел себя порядочно.

– А помнишь, как он не мог заплатить за комнаты добрых девять месяцев, пока его папаша наконец не расщедрился? Не знаю, что тут такого порядочного. Мне тогда пришлось куда как несладко.

– Душа у него прямая, Джейкоб.

– Что мне до его души, если у него не будет денег? И как он думает жить, просиживая штаны в парламенте, когда отказался от работы? Нам он уже задолжал.

– Он заплатил сегодня утром за два месяца и больше ни гроша не должен.

– Тем лучше для нас. Я еще потолкую с мистером Лоу да послушаю, что он на все это скажет. Что до меня, я о членах парламента и вполовину так хорошо не думаю, как некоторые. Они горазды обещать, пока их не выберут, а после того и один из двадцати обещаний не держат.

Мистер Банс работал в переписной мастерской и проводил по десять часов в день на Кэри-стрит с пером в руках, а после этого нередко еще два-три часа дома за тем же занятием. Человек весьма трудолюбивый, он вполне преуспел в жизни: дом его был уютен, а жена и восемь детей никогда не ходили голодными и раздетыми, тем не менее счастлив он не был, считая, что ему недостает прав политических – или, правильнее сказать, политических и общественных. Он не имел права голоса, потому что не был съемщиком дома на Грейт-Мальборо-стрит. Съемщиком был портной, державший там магазин, в то время как мистер Банс занимал всю остальную часть здания и являлся, таким образом, всего лишь жильцом, которому права голоса не полагалось. У него имелись некоторые идеи, которые он сам признавал весьма сырыми, относительно оплаты его труда: цену за лист, независимо от того, каким образом или насколько хорошо работа исполнена и без учета мнения переписчика, он не считал справедливым вознаграждением. Мистер Банс уже давно вступил в профессиональный союз и в течение двух лет платил взносы в размере одного шиллинга в неделю. Ему хотелось бороться с вышестоящими и противостоять работодателям – не потому, что он лично имел что-то против господ Фулскапа, Марджина и Веллума, которые всегда ценили его как полезного работника, но потому, что такое противостояние казалось ему проявлением мужества и борьбой за правое дело. «Если мы, рабочее движение, не хотим, чтобы нас уничтожили, – говорил Банс жене, – так нам нужно шевелиться. Или мы – или они».

Миссис Банс была женщиной по-матерински добродушной; мужа она любила, но политику терпеть не могла. Как он ненавидел вышестоящих за то лишь, что те были вышестоящими, так она по той же причине испытывала к ним почтение. На людей беднее себя она смотрела свысока и считала обоснованным поводом для похвальбы то, что ее дети на обед всегда едят мясо. Она и правда заботилась о том, чтобы оно было на столе, пусть даже в самом малом количестве, так что и повод для гордости находился неизменно. Раз или два ей случалось переживать по-настоящему тяжелые времена – например, когда заболел ее муж, да и, скажем по правде, в тот раз, когда Финеас не платил по счетам, особенно в последние три месяца. Но она встречала невзгоды храбро и могла положа руку на сердце поклясться, что и тогда ее дети без мяса не оставались, хотя сама она, случалось, обходилась без него по нескольку дней кряду. В такие моменты она была сверх обыкновенного любезна с мистером Марджином и особенно учтива со старой леди, квартировавшей в гостиной на втором этаже (Финеас жил двумя пролетами выше). В оправдание своего подобострастия она говорила, что неизвестно, когда ей может понадобиться помощь. Супруг ее, однако, в чрезвычайных обстоятельствах становился воинствен и заявлял, что рабочее движение идет к своей погибели и что необходимо немедленно предпринять самые решительные меры. Шиллинг, который Банс еженедельно платил профессиональному союзу, его жена считала потраченным впустую – совершенно так же, как если бы муж каждый раз выбрасывал его в Темзу. Об этом она повторяла ему снова и снова, самым жалостным образом напоминая о восьмерых детях, которым нужно мясо. Из раза в раз муж пытался объяснить ей, что другого способа защитить трудового человека не существует; но выходило до того отчаянно и неубедительно, что она привыкла считать еженедельный шиллинг проявлением безумия со стороны человека, в остальном здравомыслящего.

Как всякая женщина, миссис Банс питала инстинктивную склонность к видным мужчинам – и весьма привязалась к Финеасу Финну, потому что он был хорош собой. Теперь, когда он стал депутатом парламента, она им очень гордилась. Она слышала от мужа (который говорил об этом с большим негодованием), что в парламенте заседают сыновья герцогов и графов, и ей нравилось думать, что пригожий юноша, с которым она перекидывалась словом почти каждый день, пребывает в обществе молодых аристократов. Даже когда Финеас и правда доставил ей неприятности, задолжав тридцать или сорок фунтов, она так и не смогла рассердиться на него всерьез: ведь он был красив и ужинал с лордами. К тому же в итоге весь долг был выплачен разом, а значит, права оказалась она, а вовсе не муж, который желал быть куда суровее с их аристократичным должником.

– Уж не знаю, надо ли за него держаться, – сказал Банс, обсуждая с женой возможный отъезд жильца.

– Сдается мне, Джейкоб, ты совсем не ценишь общество уважаемых людей, – возразила та.

– По мне, уважаемые люди – это те, кто зарабатывает себе на хлеб. А мистеру Финну, насколько я могу судить, до этого еще очень далеко.

Финеас зашел к себе на квартиру, прежде чем отправиться в клуб, и подтвердил миссис Банс, что его решение относительно комнат в ее доме вполне твердо.

– Если вы согласны, то я, полагаю, останусь здесь на всю первую сессию.

– Конечно, для нас это честь, мистер Финн. Хоть, быть может, для члена парламента наш дом и не подходит…

– Прекрасно подходит.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Финн, и мы уж постараемся, чтобы вам здесь было хорошо. Осмелюсь сказать, мы люди добропорядочные, хоть мой Банс и бывает грубоват…

– Только не со мной, миссис Банс.

– Но это правда, он грубоват… да и не семи пядей во лбу. Подумать только, ни за что, просто так отдавать по шиллингу в неделю этому проклятому Союзу! И все же душа у него добрая, вот что я вам скажу: никогда я не видела человека, который столько работал бы ради жены и детей. Но как начнет болтать о политике…

– Мне нравится, когда мужчины говорят о политике, миссис Банс.

– Для джентльмена в парламенте оно, может, и хорошо, но не сойти мне с этого места, если я могу уразуметь, какая польза от этого переписчику. Он когда заводит свою песню о том, что трудовому человеку никакой жизни нет, я всегда его спрашиваю: неужто не получил в прошлую субботу жалованье, как полагается? Ей-богу, мистер Финн, скажу вам как на духу: когда простой работник начинает рассуждать о политике да вступает в профессиональный союз, жене с ним разговаривать – все равно что с верстовым столбом.

Простившись с хозяйкой, Финеас отправился в Реформ-клуб, чтобы присоединиться к тамошнему оживлению. Разбившись по небольшим компаниям, все на разные лады высказывали пророчества, что случится дальше. Лорд де Террьер, несомненно, уходит. Но придет ли ему на смену мистер Майлдмэй? Глава вигов завтра утром поедет в Виндзорский замок на аудиенцию к королеве – это было очевидно, но считалось весьма вероятным, что он, сославшись на возраст, откажется браться за формирование нового правительства.

– И что тогда? – спросил Финеас своего друга Фицгиббона.

– Тогда на выбор будет целых три кандидатуры. Герцог Сент-Банги – самый некомпетентный человек в Англии, Монк – самый неподходящий и Грешем – самый непопулярный. Не могу представить худшего премьер-министра, чем любой из этих троих, но других в стране нет.

– И кого из них назовет Майлдмэй?

– Всех троих – одного за другим, чтобы всем стало ясно, как плохи наши дела, – так описал грядущий кризис мистер Фицгиббон, из чего можно понять, что он был не чужд поэтическим преувеличениям.

Глава 8

Новости о мистере Майлдмэе и сэре Эверарде

Финеас отправился с Пэлл-Мэлл на Портман-сквер вместе с Лоренсом Фицгиббоном – оба обещали зайти к леди Лоре. На площади Сент-Джеймс, однако, Фицгиббон свернул в Брукс-клуб, и наш герой сел в кэб в одиночестве. «Вам тоже хорошо бы получить членство», – обронил его приятель на прощание, и Финеас сразу почувствовал, как без этого смехотворны его успехи. Конечно, дебаты о политике в Реформ-клубе – неплохое начало, они принесли ему мандат в Лофшейне. Но теперь первый шаг позади и, чтобы двигаться дальше, требуется нечто большее. В Реформ-клубе – говорил он себе – не решалось никаких важных политических вопросов. Клуб не влиял на распределение мест в правительстве или формирование кабинета. Да, в Реформ-клубе можно было подсчитать голоса, но после того, как они подсчитаны, и подсчитаны успешно, именно в Брукс-клубе, как полагал Финеас, раньше всех узнают, к чему этот успех привел. Итак, он должен туда попасть – если только это будет возможно. Фицгиббон был не совсем в том положении, чтобы предлагать его кандидатуру. Возможно, сделать это согласился бы граф Брентфорд.

Леди Лора была дома, а с ней – мистер Кеннеди. Финеас намеревался войти в гостиную как триумфатор: он пришел, чтобы отпраздновать успех их славной партии и вместе с хозяйкой вознести благодарственные гимны, но при виде другого гостя фанфары в его сознании мгновенно смолкли. Почти не раскрывая рта, Финеас подал руку леди Лоре, а затем мистеру Кеннеди, который решил в этот раз оказать ему эту любезность.

– Надеюсь, вы удовлетворены, мистер Финн, – смеясь, сказала леди Лора.

– О да.

– И это все? Я полагала, вы будете на седьмом небе от счастья.

– Бутылка содовой, хотя и бурлит при открытии, через какое-то время выдыхается, леди Лора.

– И вы уже выдохлись?

– Да, во всяком случае, пузырьки уже улеглись. Девятнадцать – это весьма неплохо, но почему мы не получили двадцати одного?

– Мистер Кеннеди как раз говорил, что мы не упустили ни единого голоса. Он только что из Брукс-клуба – там полагают именно так.

Значит, мистер Кеннеди тоже там состоит! В Реформ-клубе определенно думали, что перевес голосов можно было увеличить до двадцати одного, но, как начал догадываться Финеас, в Реформ-клубе ничего толком не знали. Чтобы действительно понимать соотношение политических сил на сегодняшний день, нужно было идти в Брукс-клуб.

– Мистер Кеннеди, должно быть, прав, – сказал он. – В Брукс-клуб я не вхож. Но я говорил не всерьез, леди Лора. Полагаю, дни лорда де Террьера определенно сочтены – вот и все, что нам известно.

– Вероятно, он подал в отставку, – сказал мистер Кеннеди.

– Это то же самое, – бросил Финеас.

– Не совсем, – возразила леди Лора. – Если мистер Майлдмэй откажется, лорд де Террьер по просьбе королевы сможет предпринять еще одну попытку.

– С перевесом в девятнадцать голосов против него! – воскликнул Финеас. – Но ведь мистер Майлдмэй не единственный человек в стране. Есть герцог Сент-Банги, есть мистер Грешем, есть мистер Монк.

Он крепко запомнил все, что слышал в Реформ-клубе.

– Герцог едва ли на такое отважится, – заметил мистер Кеннеди.

– Риск – благородное дело, – сказал Финеас. – Говорят, будто герцог некомпетентен, но разве премьер-министр должен быть гением? Он заседал в обеих палатах не без успеха, он честен и популярен. А я вполне согласен, что в наше время премьер-министру достаточно умеренной честности и неумеренной популярности.

– Значит, вы за герцога? – с улыбкой спросила леди Лора.

– Безусловно – если мистер Майлдмэй нас покинет. Вы со мной не согласны?

– Я не могу сделать выбор так легко, как вы. Я склонна думать, что мистер Майлдмэй все-таки сформирует правительство, а пока существует такая вероятность, о преемнике можно не гадать.

Мистер Кеннеди, на чье присутствие так досадовал Финеас, откланялся, и наш герой остался наедине с леди Лорой.

– Дела идут прекрасно, не правда ли? – начал он, едва помеха была устранена и ему открылось поле для маневра. Увы, будучи еще весьма юн, он не понимал, как следует завоевывать сердце такой женщины, как леди Лора Стэндиш. Он слишком ясно показывал, что наслаждается разговором с ней лишь тогда, когда они остаются наедине. Это могло показаться лестным, будь она уже влюблена в него, но едва ли годилось, чтобы пробудить в ней ответное чувство.

– Мистер Финн, – произнесла она с улыбкой, – вы были нелюбезны с моим другом мистером Кеннеди, хотя, уверена, сами того не желали.

– Кто? Я? Неужто? Заверяю вас, я не имел такого намерения.

– Считай я, что вы его имели, я бы, разумеется, ничего не говорила. Но я позволю себе эту вольность – ибо с моей стороны это вольность…

– Нет-нет!

– Потому что я тревожусь, как бы вы не сделали того, что помешает вашему возвышению.

– Вы слишком добры ко мне, как всегда.

– Я знаю, что вы умны, а ваши побуждения делают вам честь, но я также вижу, что вы несколько несдержанны. Рассердитесь ли вы, если я возьмусь быть вашим ментором? [6]

– Сердиться на вас я не могу, хотя в ваших силах сделать меня очень несчастным.

– Этого я бы не желала. Ментор, как вы знаете, должен быть почтенного возраста, а я бесконечно старше вас.

– Никогда бы не подумал – скорее наоборот. Да нет же, я уверен, что наоборот! – возразил Финеас.

– Я говорю не о годах. Для мужчин и женщин время течет по-разному. Мужчина, например, еще молод в сорок лет, чего нельзя сказать о женщине.

Финеас, вспомнив, что мысленно определил возраст мистера Кеннеди как сорок, нахмурился и принялся раздраженно прохаживаться по комнате.

– И потому, – продолжила леди Лора, – сейчас я говорю с вами так, словно я ваша бабушка.

– Вы можете быть даже прабабушкой, если пожелаете, только, молю, не отказывайте мне в вашей откровенности.

– Тогда вот что: вам следует быть сдержаннее и любезнее – даже с теми, кто вам не по душе. Взять хоть мистера Кеннеди: он может быть вам весьма полезен.

– Но я не хочу, чтобы он был мне полезен!

– Именно это я и называю несдержанностью – или молодостью, мальчишеством, если хотите. Отчего бы мистеру Кеннеди и не оказаться вам полезным? Вы же не собираетесь покорять мир в одиночку?

– Нет. Но мне кажется недостойным искать пользы в знакомствах – в особенности с теми, к кому я чувствую неприязнь.

– И почему же вы чувствуете к нему неприязнь?

– Полагаю, он для меня что-то вроде Сабидия у Марциала [7].

– Он неразговорчив, вот и все, а вы любите людей словоохотливых. Но это лишь причина не сближаться чрезмерно, а совсем не повод для неприязни.

Финеас помедлил: стоило ли задавать вопрос, ответ на который может ему не понравиться?

– А вам мистер Кеннеди по душе? – решился он в конце концов.

Леди Лора тоже замешкалась с ответом, но лишь на секунду:

– Да, полагаю, можно сказать и так.

– И не более?

– Заверяю вас, что не более, хотя, на мой взгляд, и это отнюдь не малость.

– Хотелось бы мне знать, что бы вы ответили, если бы вам задали тот же вопрос обо мне, – проговорил Финеас, отвернувшись и глядя в окно.

– То же самое. Но я бы стала отвечать лишь тому, кто имел бы право спросить. А таких в целом свете, быть может, один или два человека.

– И мне, конечно, не следовало спрашивать о мистере Кеннеди, – сказал Финеас, продолжая глядеть на площадь за окном.

– Этого я не говорила.

– Но я вижу, что вы так думаете.

– Ничего подобного. Я не виню вас за вопрос и была готова ответить. Мистер Кеннеди располагает большими средствами.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Подождите же, пылкий ирландский мальчишка, выслушайте меня.

Такое обращение Финеасу понравилось, и он, подойдя к леди Лоре поближе, уселся так, чтобы видеть ее лицо. В этот момент, с улыбкой на губах, он был очень красив.

– Да, он располагает большими средствами. А поскольку деньги – это власть, он чрезвычайно полезен – в политическом отношении – партии, к которой принадлежит.

– Ах, в политическом!

– Неужто вы хотите сказать, будто политика вас не интересует? Ваш долг – и ради себя, и ради общего дела – быть учтивым с такими людьми, с теми, кто думает, как вы, сидит с вами по одну сторону в парламенте, ходит по одним коридорам и ужинает в одном клубе. Лелеять личные антипатии – удел анахоретов, тех, кто никогда не занимался и не думает заниматься общественной деятельностью. А я-то как раз говорила мистеру Кеннеди, что составила о вас самое хорошее мнение – как о добром либерале, я имею в виду.

– А я все испортил.

– Да, испортили. Разрушили здание, которое я возводила, и теперь мне придется начинать заново.

– Не трудитесь, леди Лора.

– Как раз наоборот. Да, труда потребуется много, действительно много, но я добьюсь своего. Я хочу, что вы были накоротке с мистером Кеннеди, стреляли его дичь, охотились на его оленей и удерживали его на нашей стороне. Будучи его другом, я готова признать, что без подобного влияния он вновь может отколоться от партии.

– Ах, вот как. Понимаю.

– Боюсь, не понимаете совсем, но мой долг – постараться постепенно вам втолковать. Если вы хотите быть моим учеником в политике, вы, во всяком случае, должны быть послушны. В следующий раз, когда встретите мистера Кеннеди, спросите его мнение, а не спешите высказать свое. Он в парламенте уже двенадцать лет и был куда старше вас, когда впервые занял там место.

В этот момент боковая дверь открылась, и в комнату вошел уже знакомый Финеасу господин с рыжими волосами и бородой. Он поколебался мгновение, будто собирался вновь ретироваться, но затем начал перебирать книги и безделушки на столе в другом конце комнаты, будто что-то искал. Его, однако, окликнула леди Лора:

– Освальд, я хочу познакомить тебя с мистером Финном. Мистер Финн, полагаю, вы еще не встречались с моим братом, лордом Чилтерном.

Оба молодых человека, пробормотав что-то, поклонились.

– Не уходи, Освальд. Ты ведь никуда не торопишься. Мистер Финн пришел рассказать нам, кто может стать новым премьер-министром, и был настолько неучтив, что не назвал папаˊ.

– У отца нет никаких шансов, – возразил ее брат.

– Разумеется, – согласилась леди Лора. – Но, надеюсь, мне позволено об этом шутить.

– Полагаю, что он, во всяком случае, войдет в состав кабинета, – заметил Финеас.

– Я ничего не смыслю в политике, – сказал лорд Чилтерн, на что его сестра вздохнула:

– И очень жаль.

– Никогда в ней не разбирался и не буду, как бы ты того ни хотела. По мне, так политика – самое низменное ремесло, и к тому же самое бесчестное, в этом я уверен. Говорят, на скачках полно жуликов – не без этого, но как насчет палаты общин? Не знаю, депутат ли вы, мистер Финн.

– Да, но это не имеет значения.

– Тогда прошу простить меня. Конечно, и там есть честные люди, а вы, без сомнения, один из них.

– Он «сносной нравственности» [8] – пока, – сказала леди Лора.

– Я говорил о тех, кто идет в парламент, чтобы приискать себе место на государственной службе, – пояснил лорд Чилтерн.

– Именно это я и делаю, – ответил Финеас. – Почему не служить Короне? Жалованье достается чиновникам тяжелым трудом.

– Не верю, что большинство из них вообще работает. Впрочем, извините, я не имел в виду вас.

– Мистер Финн политик до мозга костей, так что никогда тебя не простит, – сказала леди Лора.

– Прощу, – заверил тот, – и даже рано или поздно обращу в свою веру. Если лорд Чилтерн действительно пойдет в парламент, леди Лора, он, полагаю, будет на нашей стороне?

– Я никогда не пойду в парламент, как вы выражаетесь, – возразил лорд Чилтерн. – Но скажу вам вот что: буду очень рад, если вы завтра отужинаете со мной в «Морони». Там отлично кормят, и у них лучшее «Шато д’Икем» в Лондоне.

– Соглашайтесь, – шепнула леди Лора. – Вы меня обяжете.

В означенный день Финеас был приглашен на ужин к одному из вице-канцлеров Канцлерского суда – светилу юриспруденции, с которым познакомился через мистера Лоу. Визит должен был стать первым, и Финеас почитал его за великую честь. Миссис Фримантл отправила ему приглашение почти две недели назад; похоже, прием готовился роскошный. Туда мог явиться и лорд-канцлер, который вскоре собирался оставить пост. Финеас считал своим долгом никогда не упускать подобных шансов. Ужин у мистера Фримантла на Итон-плейс, каким бы скучным и утомительным он ни оказался, представлялся ему стократ более привлекательным времяпрепровождением, чем вечер в отеле «Морони» в компании лорда Чилтерна и его приятелей. Каковы бы ни были недостатки нашего героя, он не был склонен к тому, что принято называть легкомыслием, то есть к погоне за мирскими удовольствиями. Он не дал бы и фартинга за пресловутое «Шато д’Икем» или изысканные яства, которые ждали его в «Морони» – знаменитом заведении на улице Сент-Джеймс, и по доброй воле не променял бы на них возможность познакомиться с таким человеком, как лорд Моулс. Он подозревал, что друзья лорда Чилтерна окажутся людьми того сорта, каких он предпочитал избегать. Но просьба леди Лоры перевесила все. Она просила его о любезности, и он уступил – и сделал бы то же, ожидай его к ужину хоть новый премьер-министр. Финеас не успел ответить мгновенно, словно бы совсем не колебался, но после короткой паузы сказал, что будет счастлив отужинать с лордом Чилтерном.

– Отлично, тогда ровно в половине восьмого. И заверяю вас, других членов парламента там не будет.

Тут дворецкий доложил о новых посетителях, и лорд Чилтерн поспешил покинуть комнату. Вошли миссис Бонтин и Лоренс Фицгиббон, потом мистер Бонтин, а за ними мистер Ратлер, парламентский организатор, который очень торопился и не провел в гостиной и минуты; затем явились Баррингтон Эрл и молодой лорд Джеймс Фиц-Говард, младший сын герцога Сент-Банги. Через каких-нибудь полчаса в гостиной леди Лоры собрался весь цвет либеральной партии. Все были в необычайном оживлении от двух громких новостей: мистер Майлдмэй не будет премьер-министром, а сэр Эверард Пауэлл… умер. О мистере Майлдмэе, разумеется, ничего нельзя было сказать с уверенностью. Аудиенция у королевы в Виндзорском замке должна была состояться на следующий день в одиннадцать утра, и едва ли мистер Майлдмэй рассказывал о своих планах кому-либо прежде, чем ее величеству. Было, однако, доподлинно известно, что он просил герцога – так лорд Джеймс называл отца – поехать с ним в Виндзор, чтобы тот был наготове, если понадобится. «Мне сказали об этом дома», – заявил молодой аристократ, только что услышавший новость от сестры, которая, в свою очередь, узнала ее от герцогини. Лорд Джеймс наслаждался вниманием, которое привлек к нему предстоящий визит его отца во дворец. Обстоятельства, таким образом, наводили на мысль, что мистер Майлдмэй отклонит пост, который будет ему предложен. Тем не менее это были лишь догадки – в то время как смерть сэра Эверарда была неоспоримым фактом. Подагра перекинулась в желудок, и все было кончено.

– Да, дьявол меня побери, мертвее некуда, – заявил мистер Ратлер, когда его не могла услышать ни одна из присутствующих дам, и при этом потер руки с видом необыкновенно воодушевленным.

Он и правда был воодушевлен – не оттого, что его старый друг сэр Эверард умер, но от общей суматохи, вызванной трагедией.

– Он напоследок совершил такой добрый поступок, что, верно, отправился прямиком в рай, – сказал Лоренс Фицгиббон.

– Надеюсь, обойдется без коронерского расследования, Ратлер, а то уж и не знаю, как вы отвертитесь, – заметил мистер Бонтин.

– Не вижу поводов для беспокойства, – ответил мистер Ратлер. – Если человек гибнет в бою, командуя полком, все принимают это как нечто естественное. А между тем ни один полковник не совершил подвига, столь же полезного для страны, как голос сэра Эверарда.

Тем не менее предположу, что мистер Ратлер был несколько встревожен возможной шумихой в прессе, если коронерское расследование все-таки начнется.

Леди Лора тем временем отвела Финеаса в сторонку.

– Я так вам признательна, поверьте мне! – сказала она.

– Какие пустяки!

– Пустяки или нет, а я благодарна. Не могу вам объяснить всего сейчас, но мне очень хотелось бы, чтобы вы поближе сошлись с моим братом. Вы можете оказать ему большую услугу – величайшую. Он и вполовину не так плох, как о нем болтают. Во многих отношениях он человек достойный. И очень неглупый.

– Во всяком случае я не стану предполагать в нем плохого или верить слухам.

– Именно так: не верьте о нем дурному. Вы все увидите сами. Я мечтаю дать ему направление в жизни, но мне так трудно на него влиять. Папаˊ с ним не говорит – из-за денег.

– Но лорд Чилтерн дружен с вами.

– Полагаю, он меня любит. Я видела, что вам вовсе не было приятно его приглашение – и у вас, верно, были другие планы?

– Планы всегда можно поменять, если имеются дела важнее.

– Да, именно так. А для вас, получается, важнее было оказать услугу мне?

– Разумеется. Но мне пора идти: Добени будет выступать в четыре, и я ни за что не хочу этого пропустить.

– Быть может, осенью вы согласитесь сопровождать брата за границу? Но это слишком смелая просьба, верно? Во всяком случае пока говорить об этом рано. Идите же! Возможно, мы увидимся в воскресенье, если вы будете в городе.

Финеас отправился в Вестминстерский дворец, полностью поглощенный размышлениями о леди Лоре и лорде Чилтерне. К чему была такая благосклонность с ее стороны и отчего она расточала похвалы мистеру Кеннеди? О ком из них двоих она думала больше? Леди Лора назвалась наставницей Финеаса – его ментором. Значило ли это, что она испытывает к нему те чувства, которые он хотел в ней вызвать? Нет, едва ли. Но кто знает, вдруг ее чувства изменятся? Она не влюблена в него сейчас – этим он похвастать не мог. Но что, если он сумеет внушить ей любовь? Сердце ментора может смягчиться. Мистера Кеннеди, по крайней мере, она не любит – Финеас был в этом совершенно уверен, не видя в ее обращении и намека на нежные чувства. Что до лорда Чилтерна, наш герой решил сделать все, что будет в его силах. О самом аристократе ему было известно лишь то, что тот играет и предается пьянству.

Глава 9

Новое правительство

В тот вечер министры уходящего кабинета отчитывались палате лордов и палате общин. Поскольку нас в данный момент интересует палата общин, мы ограничимся обзором происходившего в ней и сделаем это тем охотнее, что суть сказанного в обоих случаях была одинакова. Покидающие свои посты министры говорили чрезвычайно серьезно, с величайшей учтивостью и не забывая превозносить себя до небес. Мы можем смело сказать, что человеку, не знакомому с парламентскими обыкновениями, было бы нелегко уразуметь, отчего мистер Добени столь любезен после поражения, если был так язвителен до него. Он объявил коллегам, что его досточтимый друг и соратник лорд де Террьер счел за лучшее покинуть свой пост. По решению палаты общин, как предусмотрено конституцией, лорд де Террьер подал в отставку, и королева милостиво ее приняла. Мистер Добени мог лишь сообщить: ее величество пожелала, чтобы завтра в одиннадцать к ней прибыл мистер Майлдмэй – и тот, насколько было известно мистеру Добени, явится в назначенный час. Лорд де Террьер счел своим долгом порекомендовать Ее величеству послать за этим достойным джентльменом. Такова была суть речи, произнесенной мистером Добени. Далее он в самых мягких, благожелательных и вкрадчивых выражениях дал понять, что если бы палата общин сочла возможным продлить пребывание его партии на правительственных скамьях на месяц-другой, то его партия оправдала бы все возложенные на нее ожидания, а также заверил, что его единомышленники никогда не станут никого обвинять, преследовать или иным образом подражать своим воинственным оппонентам, но, как и до сих пор, намерены быть кроткими аки голуби и мудрыми аки змеи. Все эти фразы, однако, джентльмены по обе стороны зала воспринимали без всякого интереса – как риторические упражнения. Важно было лишь то, что лорд де Террьер подал в отставку, а мистеру Майлдмэю повелели явиться в Виндзорский замок.

Королева послала за последним по рекомендации лорда де Террьера. При этом и сам лорд де Террьер, и его ближайший сподвижник в течение последних трех дней употребили все свое красноречие, стараясь убедить соотечественников, что никогда еще правительство не пытался возглавить менее подходящий кандидат! Не было таких грехов, которых они ни приписывали бы мистеру Майлдмэю, – и тем не менее, едва обнаружив, что не могут удержать власть, они посоветовали королеве передать ее тому, кого называли некомпетентным политиком, разваливающим страну! Мы не видим тут ничего удивительного, потому что привыкли, но сторонних наблюдателей это, без сомнения, должно поражать. Ничего подобного до сих пор не существует ни в одной стране мира – нигде политика не превратилась в такую доброжелательную, исполненную приязни к оппоненту и одновременно яростную борьбу за первенство. Лидеры наших двух партий относятся друг к другу, как двое боксеров на ринге, которые раз в два года отправляют друг друга в нокаут за чемпионский пояс и пятьсот фунтов каждому. Как они бросаются друг на друга, нанося удары! Будто желают убить! И все же никого Бирмингемский Бантам не уважает так, как Билла Бернса, Забияку из Брайтона, и ни в чьем обществе не распивает смесь эля с биттером с таким наслаждением. То же и с мистером Добени и мистером Майлдмэем: в частной жизни первый благоговел перед старшим соперником, а тот никогда не упускал возможности тепло пожать первому руку. В Соединенных Штатах все не так. Там тоже существует политическое соперничество, но оно порождает вражду и в частной жизни. Лидеры тамошних партий поносят друг друга всерьез и проклинают со всей искренностью. Меж тем я сомневаюсь, что мистер Добени дозволил бы волоску упасть с почтенной головы мистера Майлдмэя даже ради того, чтобы гарантировать себе полгода непрерывного пребывания у власти.

Когда мистер Добени закончил, мистер Майлдмэй кратко сообщил залу, что получил повеление ее величества и намерен его исполнить; палата общин должна, разумеется, понять, что он ни в коем случае не осмеливается утверждать, будто королева действительно предложит ему сформировать новый кабинет министров. Но если такого предложения не последует, его обязанность – рекомендовать монарху поручить эту задачу другому кандидату. На этом все, что следовало сказать, было сказано, и депутаты разошлись по своим клубам. Во время речи мистера Добени, однако, до палаты общин долетела весть, которая несколько омрачила настроение иных впечатлительных либералов. Как выяснилось, сэр Эверард Пауэлл был не мертвее выступавшего в тот момент мистера Добени. Обнаружить, что новость, которую вы так усердно распространяли, не соответствует действительности, весьма досадно.

– Но он мертв! – возражал мистер Ратлер.

– Леди Пауэлл заверила меня полчаса назад: сейчас ему куда лучше, чем было последние три месяца, – сказал его собеседник. – Поездка в палату общин пошла ему на пользу.

– В таком случае мы проследим, чтобы он являлся сюда на каждое голосование, – промолвил парламентский организатор.

В следующие пять дней политические круги Лондона положительно лихорадило. Утром в воскресенье стало известно, что мистер Майлдмэй отказался возглавить либеральное правительство. Он, герцог Сент-Банги и мистер Плантагенет Паллизер совещались столь часто и столь долго, что стали почти неразлучны. Мистер Грешем также встречался с мистером Майлдмэем, как и с мистером Монком. В клубах многие утверждали, что с мистером Майлдмэем встречался и мистер Монк; другие яростно это отрицали. Мистер Монк никогда еще входил в правительство и был радикалом, чрезвычайно популярным в народе и представлявшим Поттери-Хамлетс, наиболее радикально настроенный из всех избирательных округов. Всех интересовал вопрос: пожелает ли мистер Майлдмэй с ним объединиться, и те, кто при каждой смене власти привык утверждать, что вот сейчас-то наконец сформировать новое правительство окажется слишком трудно и даже вовсе невозможно, теперь уверяли, что мистер Майлдмэй не сможет добиться успеха ни с мистером Монком, ни без него. Сторонники этой точки зрения разделились на две группы: половина заявляла, что мистер Майлдмэй посылал за мистером Монком, другая – что он этого не делал. Но были и другие – возможно, осведомленные лучше, – кто полагал, что подлинным источником затруднений является мистер Грешем. Тот был готов работать вместе с мистером Майлдмэем – оговорив собственное положение в кабинете министров и участие некоторых своих друзей, но – говорили те джентльмены, которые, как предполагалось, действительно разбирались в деле, – решительно возражал против герцога и мистера Паллизера. Всем, однако, было известно, что и тот и другой мистеру Майлдмэю абсолютно необходимы. А если мистер Грешем останется в оппозиции, то либеральное правительство не протянет и половину сессии! Эти вопросы обсуждались все воскресенье и понедельник, когда лорд де Террьер решительно заявил верхней палате, что ее величество повелела сформировать новое правительство ему. Мистер Добени полудюжиной слов едва слышно и с несвойственной ему скромностью сообщил нижней палате о том же. Мистер Ратлер, мистер Бонтин, мистер Баррингтон Эрл и мистер Лоренс Фицгиббон, вскочив на ноги, поклялись, что такого быть не может. Неужели их законный трофей, добытый их луками и стрелами, будет предательски вырван у них из рук? Лорд де Террьер и мистер Добени не осмелились бы и пытаться, если бы не столкнулись с мистером Грешемом. Такое объединение, заявил Баррингтон Эрл, станет позором для обеих сторон, но докажет, что мистер Грешем лжив, как сам дьявол. Рано утром во вторник, когда стало известно, что этот ужасный человек был в доме лорда де Террьера, Баррингтон Эрл признал, что всегда опасался мистера Грешема. «Я уже много лет чувствую, – сказал Эрл, – что если кто и сможет развалить партию, так это он».

Мистер Грешем и правда встречался с лордом де Террьером, но совершенно безрезультатно. То ли в мистере Грешеме было слишком мало от дьявола, то ли слишком много и он либо посчитал, что лорд де Террьер предложил недостаточно высокую цену, либо вообще не пожелал принимать его даров, но встреча прошла впустую, и во вторник днем королева снова послала за мистером Майлдмэем. В среду утром у тех, кто предрекал непреодолимые трудности, лица сделались совсем скорбными, а трагические пророчества зазвучали особенно триумфально. Положение наконец зашло в тупик: правительство не мог сформировать никто. Рассказывали, будто мистер Майлдмэй упал к ногам ее величества в слезах и умолял освободить его от дальнейшей ответственности. Многим в клубах было якобы доподлинно известно, что королева тем же утром телеграфировала в Германию, прося совета. Находились люди, настроенные так мрачно, что заявляли, мол, если мистер Майлдмэй вдруг не согласится подняться с колен и вновь надеть свои заржавевшие доспехи, у ее величества не будет иного выхода, как прибегнуть к помощи мистера Монка.

– Уж лучше он, чем Грешем, – бросил в сердцах Баррингтон Эрл.

– Я вам скажу, чем все кончится, – произнес Ратлер. – У нас будут и Грешем, и Монк вместе, а нам с вами придется им подчиняться.

Что ответил на такое предсказание мистер Эрл, я на этих страницах привести не осмелюсь.

Однако в среду вечером стало известно, что все улажено, и еще до того, как в четверг собрались обе палаты, места в правительстве были распределены – в действительности или в воображении наблюдателей. Газета «Таймс» во втором выпуске в четверг привела состав кабинета министров, в котором были угаданы четыре поста из четырнадцати. В пятницу та же газета назвала правильно уже десять кандидатов, а также будущих чиновников судебного ведомства – с единственной ошибкой, касавшейся Ирландии, в субботу же был опубликован общий список статс-секретарей, их помощников и вице-президентов – удивительно точный, хотя некоторые должности и перепутались. Правительство было наконец сформировано – именно так, как, по общему мнению, это единственно и могло быть сделано. Никто не удивлялся, а все, что происходило в течение недели, выглядело как обычная в таких случаях процедура. Мистер Майлдмэй стал премьер-министром, мистер Грешем возглавил министерство иностранных дел, мистер Монк – министерство торговли, герцог получил пост лорда – председателя Совета, граф Брентфорд – хранителя печати, а мистер Паллизер – канцлера казначейства. Баррингтон Эрл поднялся на ступеньку вверх и занял должность секретаря в адмиралтействе; вновь попал в адмиралтейство и мистер Бонтин; Лоренс Фицгиббон стал младшим лордом казначейства. Мистер Ратлер, конечно же, был назначен в то же ведомство секретарем. Он был, пожалуй, единственным, в чьей будущей должности никто не сомневался: он действительно смог показать, что как нельзя лучше подходит для этой работы, – да так, что все считали его назначение чем-то само собой разумеющимся. Не уверен, что подобное можно было сказать о ком-либо еще из членов нового правительства.

Во время всех этих перипетий и треволнений Финеас Финн все больше чувствовал, как остается не у дел. Он не был настолько самонадеян, чтобы предположить, будто ему предложат должность, и никогда не намекал на подобное своей доброй подруге леди Лоре. Он еще ни разу не выступал в парламенте. Собственно, к тому моменту, когда было сформировано новое правительство, он провел там от силы две недели. Разумеется, пока ему не на что было надеяться. Тем не менее он чувствовал себя покинутым. Те, кто еще вчера беседовал с ним про голосование, считая его голос не хуже любого другого, теперь не желали обсуждать распределение мест в правительстве. Он не принадлежал к их обществу: не мог быть соперником – не мог ни навредить, ни помочь, а следовательно, не мог и разделить их чувства, будь то радость от успеха или разочарование от неудачи. Больше прочего его раздосадовало, пожалуй, то, что должность – не в кабинете министров, но тем не менее весьма высокую и достойную – предложили мистеру Кеннеди. Тот отказался, что слегка утешило нашего героя, но не до конца.

– Полагаю, дело в том, что у него много денег, – сказал он Фицгиббону.

– Не думаю, – ответил тот. – Его считают неглупым человеком, хоть из него и слова не вытянешь. Быть может, он отказался оттого, что не желал именоваться «достопочтенным» вне палаты общин.

– Я так рада, что мистер Кеннеди отказался, – заметила леди Лора.

– Но почему? Он бы навсегда остался достопочтенным Робертом Кеннеди! – Финеас еще не совсем понимал, отчего именно мистеру Кеннеди досталось бы столь постоянное наименование, тем не менее учился он очень быстро и редко делал ошибки.

– К чему это ему, с его богатством? У него уже есть положение в обществе, и подобные вещи его не заботят. Есть те, кому не следует искать независимости, потому что так они лишают себя возможности принести пользу. Но есть и те немногие, у кого свой путь, и он именно в том, чтобы быть независимым от любой из партий.

– Великий неподвижный Акинетос! Помните, в «Орионе»? [9]

– Мистер Кеннеди не Акинетос.

– Завидное положение он занимает, – язвительно хмыкнул Финеас.

– Да, завидное, – подтвердила леди Лора с полнейшей серьезностью.

Обед в «Морони» состоялся, и Финеас дал ей отчет о встрече с ее братом. Помимо него самого, присутствовало лишь двое других гостей, и оба они были приятелями лорда Чилтерна по скачкам.

– Я пришел первым, – сообщил Финеас, – и он очень удивил меня, сказав, что слышал обо мне от вас.

– Да, я ему рассказывала – и желала, чтобы вы познакомились. Мне хотелось бы, чтобы у него были знакомцы, способные думать не только о лошадях. Ведь у него неплохое образование, и он, несомненно, закончил бы учебу с отличием, если бы не поссорился с руководством колледжа в Оксфорде.

– Он получил ученую степень?

– Увы, его исключили. Нет смысла скрывать правду от друзей, ведь рано или поздно вы бы все равно об этом услышали. Его выгнали за пьянство.

Тут леди Лора разрыдалась. Финеас, усевшись рядом, принялся ее успокаивать и дал слово подружиться с ее братом, если только сможет.

Вскоре мистер Фицгиббон напомнил Финеасу про давешнее обещание – отправиться вместе в Мейо, чтобы помочь вести избирательную кампанию. Финеас не стал отпираться. Поездка заняла всего неделю и была примечательна главным образом тем, что укрепила дружбу между двумя ирландскими депутатами.

– Тысяча в год! – сетовал Лоренс Фицгиббон на жалованье, которое получил. – Разве это много? И теперь каждый, кому я должен хоть шиллинг, явится по мою душу. Ей-богу, мне бы следовало позаботиться о себе и поступить, как Кеннеди.

Глава 10

Вайолет Эффингем

Наступила середина мая. Месяц прошел с тех пор, как разрешилась великая трудность и правительство наконец было сформировано. За этот месяц все встало на свои места – с куда меньшими усилиями и большей непринужденностью, чем люди склонны полагать заранее. Мистер Майлдмэй, мистер Грешем и мистер Монк теперь были лучшими друзьями и неизменно поддерживали друг друга в палате общин, в то время как в палате лордов на их стороне выступала самая доблестная армия аристократических вигов, которая когда-либо объединялась для борьбы против собственных интересов за интересы нижестоящих. Отец леди Лоры вошел в кабинет министров – к ее величайшей радости. Леди Лора стремилась быть настолько близко к политике, насколько возможно для женщины, не отказываясь при этом от женской привилегии бездействия. Желание иных представительниц ее пола голосовать на выборах было ей отвратительно, а борьба за права женщин ненавистна. Тем не менее она льстила себе надеждой, что обладает некоторым политическим влиянием и потому может быть полезна. Теперь эту надежду подкрепило то, что граф Брентфорд стал лордом – хранителем Малой печати. Отец леди Лоры не отличался честолюбием и, если бы не дочь, вовсе отошел бы от политической жизни. Он был глубоко несчастен: упрямство довело его до ссоры с единственным сыном, и теперь граф, несомненно, жил бы круглый год в уединении своего поместья, предаваясь меланхолии, но по желанию дочери ежегодно приезжал в Лондон и – возможно, под ее же влиянием – иногда участвовал в дебатах в палате лордов. Пэру, если он даст себе такой труд, легко стать государственным мужем. Именно это и случилось с лордом Брентфордом, если мы сочтем государственным мужем любого, кто вошел в кабинет министров.

В то время у леди Лоры на Портман-сквер гостила ее близкая подруга по имени Вайолет Эффингем – сирота, наследница большого состояния и красавица, у которой имелась несносная тетка, охранявшая племянницу, словно дракон девицу в башне. Но, поскольку мисс Эффингем уже вступила в пору совершеннолетия и могла распоряжаться своим состоянием, леди Болдок, говоря по правде, вовсе не имела драконьей власти. Как бы то ни было, сейчас суровой тюремщицы рядом не было, и потому заточенная девица наслаждалась относительной свободой. Вайолет Эффингем была очень хороша собой, хотя ее красоту трудно было назвать совершенной: небольшого роста, со светлыми пушистыми локонами, которые, казалось, то и дело падали ей на лоб, хотя на самом деле ни волоска не выбивалось из прически; кроткий, мягкий взгляд серых глаз никогда не задерживался ни на ком надолго, но и мгновения хватало, чтобы он поразил ваше сердце своей невыразимой сладостью; нежнейшая белая кожа, которая, заливаясь краской, лишь едва заметно, почти неуловимо розовела, обретая оттенок, который почти невозможно описать словами; безупречные губы – не настолько маленькие, чтобы лицо казалось глуповатым, но почти божественно совершенные, соблазнительно полные, богатого рубинового оттенка. Зубы, которые она так редко показывала, были очень ровными и белыми, а на подбородке играла самая очаровательная ямочка, которая неизменно притягивала мужской взгляд. Единственным, что могло сойти за изъян, был нос, слегка островатый и, быть может, чересчур миниатюрный. Некая дама, желая принизить Вайолет Эффингем, как-то назвала ее курносой куклой, но я, как летописец, отрицаю курносость. Что же до «куклы», любой, кто знал ее, быстро понимал, что она не такова. Невысокого роста, казавшаяся еще меньше, чем была, с изящными руками и ногами, она словно бы обладала особой гибкостью, мягкостью – казалось, ее можно сжать, уместив в самые тесные рамки… О том, насколько тесные и каким образом это сделать, у разных людей имелись весьма разные мнения. Вайолет Эффингем определенно не была куклой. Она великолепно – и впрямь будто куколка – танцевала, но не хуже стреляла из лука, каталась на коньках и охотилась. По поводу последнего она выдержала немало схваток с леди Болдок, из которых дракон далеко не всегда выходил победителем.

– Милая тетя, – сказала Вайолет как-то раз прошлой зимой, – я еду на охоту с Джорджем. И прошу, не будем об этом спорить.

Джордж приходился кузеном ей и сыном дракону.

– Обещай, что останешься на месте сбора, – потребовал дракон.

– Не намерена никому ничего обещать, – отрезала племянница.

И что можно было сказать на это молодой женщине, которая уже две недели как достигла совершеннолетия?

В тот день она проскакала весь знаменитый маршрут от Бэгналлс-Горс до Фулшем-Коммон – и успела к моменту, когда гончие настигли лису.

Сейчас Вайолет Эффингем беседовала со своей подругой леди Лорой, обсуждая чрезвычайно – воистину чрезвычайно! – важные вопросы, касавшиеся их обеих.

– Я не прошу тебя принять его предложение, – сказала леди Лора.

– Весьма кстати – ведь он ничего мне не предлагал.

– Можно сказать, что предлагал. Ты же знаешь, он тебя любит.

– Меня любит много кто, по крайней мере я так думаю! Но что это за любовь? Все равно как мы с тобой, увидев в лавке что-нибудь миленькое, ахаем: «Прелестная вещица!» – и посылаем человека купить ее, пусть даже цена высока. Я знаю, что я такое, Лора: я – «прелестная вещица».

– Ты очень дорога Освальду!

– Но тебя, Лора, полюбят страстно – или, быть может, уже любят, ведь ты такая скрытная, что с тобой никогда ничего не знаешь, – и тогда будет шум, гам, резня и форменная трагедия. Мой же удел – благопристойная комедия, и мне никогда не выйти из этих рамок, если только не сбегу с каким-нибудь парвеню или не выкину чего-нибудь совсем неприличного.

– Право, не стоит.

– А мне бы хотелось – из-за тетушки. Да, взаправду хотелось бы. Вот была бы потеха, если б как-нибудь утром ей доложили, что я сбежала с бедным священником! Жаль, что этого никак не сделаешь, не скомпрометировав себя.

– Ох, Вайолет, ты говоришь невообразимые вещи!

– И поделом бы ей. А уж какую гримасу она при этом состроила бы! Вот что я непременно хотела бы видеть. Я знаю наверняка, что бы она сказала – обрушилась бы на бедную Гасси: «Именно этого я всегда и ожидала, Августа. Именно этого!» И тут вышла бы я, сделала реверанс и прощебетала: «Милая тетушка, я пошутила». Вот мой удел. Но ты совсем другая, ты хоть завтра сбежала бы с самим Люцифером, если бы так решила и если бы он пришелся тебе по нраву.

– Но, за неимением Люцифера, меня, вероятно, ждет весьма скучная жизнь.

– Неужели что-то решено, Лора?

– Ничего, и даже решать ровным счетом нечего. Но не будем обо мне. Он сказал, что готов на все, если ты согласишься.

– О да, он готов обещать.

– Но разве он когда-нибудь нарушал обещания?

– Откуда же мне знать, дорогая?

– Не притворяйся невинной овечкой, Вайолет. Ты знаешь его куда лучше, чем большинство девушек знает своих женихов. Ведь ты знакома с ним – более или менее близко – всю жизнь.

– Но обязана ли я выйти за него из-за этой несчастной случайности?

– Нет, если не любишь его.

– Я его не люблю, – проговорила Вайолет медленно и с нажимом, слегка подавшись вперед, будто тщась убедить подругу в своей серьезности.

– Сдается мне, Вайолет, ты скорее полюбишь его, чем кого-то другого.

– Я никого не собираюсь любить и сомневаюсь, что когда-нибудь передумаю. Кажется, я вовсе не умею влюбляться, как другие девушки. Мужчина может мне нравиться. Мне и сейчас нравится, быть может, полдюжины – настолько, что, собираясь с визитом или на бал, я непременно хочу знать, будет ли там кто-то из них. Наверное, я с ними флиртую. Во всяком случае, так, по словам Августы, считает тетушка. Но что до любви – желания выйти замуж, заполучить мужчину целиком в свое распоряжение и всего такого прочего – ничего подобного я никогда не испытывала.

– Но ты же собираешься замуж когда-нибудь, – сказала леди Лора.

– Разумеется. И поскорее. Мне опостылела жизнь с леди Болдок. Да, обычно я могу сбежать к друзьям, но этого мало. Я начинаю думать, что было бы приятно жить своим домом. Когда все время пропадаешь в гостях и не знаешь, где твои вещи, чувствуешь себя какой-то кочевницей.

На некоторое время воцарилось молчание. Вайолет Эффингем свернулась в углу дивана, склонив голову на плечо и поджав под себя ноги. На протяжении разговора она вертела в руках маленькую безделушку-куколку, придавая ей разные позы. Сторонний наблюдатель мог бы решить, будто игрушка занимает ее куда больше, чем разговор. Леди Лора сидела прямо на стуле у стола; разговор, казалось, полностью поглощал ее внимание. Поза ее не была небрежной или расслабленной, она не теребила ничего в пальцах и не отрывала взгляда от Вайолет, в то время как та глядела лишь на куколку, с которой играла. Теперь Лора подошла, чтобы сесть на диван рядом с подругой, которая немного подвинулась, давая ей место, но не прекратила своего занятия.

– Если ты собираешься замуж, Вайолет, то нужно кого-то выбрать.

– Ты совершенно права, душенька. Я не смогу выйти за всех сразу.

– И как ты будешь решать?

– Не могу представить. Наверное, брошу жребий.

– Прошу тебя, будь серьезнее!

– Хорошо, я буду серьезна. Я приму первое предложение, которое получу, когда окончательно решусь на брак. Ты не одобришь, но именно так я и намерена поступить. В конце концов, муж – это что-то вроде дома или лошади. Дом покупают не потому, что это лучший дом на свете, а потому, что нуждаются в нем. Ты идешь, ищешь подходящий; если он совсем нехорош – отказываешься. Но если тебе кажется, что дом тебе подходит, а ты уже утомлена поисками, ты его берешь. Так же покупают и лошадей – и так же обзаводятся мужьями.

– И ты еще не решилась на брак окончательно?

– Не совсем. В последнее время, до того как я уехала из Баддингема, леди Болдок вела себя немного пристойнее, чем обычно. Когда я сказала, что хочу завести пару пони, она лишь хмыкнула и воздела руки к небу – ни скрежета зубовного, ни проклятий, ни ругани. Даже не назвала меня погибшим созданием.

– Что ты имеешь в виду, говоря о проклятиях и ругани?

– Она сказала мне как-то, что если я куплю собачку, которую хотела, то навечно окажусь… сама понимаешь. Она не столь деликатна, как я, и произнесла это вслух.

– И что ты сделала?

– Купила собачку. И та укусила тетю за пятку. Тогда я устыдилась и отдала собачку Мэри Риверс. Щенок был такой чудесный! Надеюсь, с ним передалось и проклятие: Мэри мне никогда не нравилась. Но нужно было отдать бедняжку кому-нибудь, а она подвернулась под руку. Я сказала ей, что Пак ведет родословную от Абадонны, а она и глазом не моргнула. Наверняка продала его, ведь Пак стоил двадцать гиней.

– Значит, у Освальда тоже будет шанс – среди других фаворитов? – через какое-то время спросила леди Лора.

– Никаких фаворитов нет, и я никому не обещаю шанса. Почему ты так хлопочешь за брата?

– Потому что тревожусь. Потому что это его спасет. Потому что ты единственная женщина, которая ему дорога, и он любит тебя всем сердцем. И отец бы сразу помирился с ним, если б узнал, что вы помолвлены.

– Лора, дорогая…

– Что?

– Ты не рассердишься, если скажу прямо?

– Конечно, нет. После всего, что наговорила я, ты имеешь право на прямоту.

– Сдается мне, что все резоны, которые ты назвала, – это резоны, почему ему нужна я, а не почему мне нужен он.

– А разве его любовь к тебе – недостаточный резон?

– Нет, – помолчав, произнесла Вайолет самым тихим шепотом. – Если бы я знала, что он не любит меня, это был бы резон за него не выходить. Любить же меня может десяток мужчин – не скажу, что любит…

– Он – любит.

– Но я не могу выйти за всех десятерых. Что до его спасения…

– Ты знаешь, о чем я!

– Не думаю, что спасать молодых людей – моя обязанность. Порой мне кажется, что спасать саму себя уже достаточно хлопотно. Поразительно, какую склонность я чувствую к тому, чтобы пойти по дурной дорожке.

– Я совершенно уверена, что ты никогда не свернешь с хорошей.

– Спасибо, душа моя. Я постараюсь, но совершенно уверена, что жокею, который будет мной править, потребуется твердая рука. А лорд Чилтерн…

– Что ж, не умолкай. Что ты хочешь сказать?

– У него не лучшая репутация. Он ведь не из тех, кому заботливые мамаши мечтают доверить дочерей, правда? Положим, я люблю кутил, а чопорный зануда, который допоздна сидит в парламенте и говорит только о церковных налогах и избирательном праве, для меня невыносим. Я предпочитаю мужчин, что ведут себя неподобающе и всякое такое. И я на их месте непременно делала бы все, чего делать не следует. Но, как видишь, я не мужчина, и мне приходится быть осмотрительной. Для женщины дурная дорожка всегда очень дурна. Мне по нраву мужчины безрассудные, но я знаю, что за них лучше не выходить.

– Неужто войти к нам в семью, возглавить ее – это такая дурная дорожка?

– Хочешь сказать, что стать леди Чилтерн сейчас и леди Брентфорд в будущем – это повышение для той, кто всю жизнь была Вайолет Эффингем?

– Как ты жестока, Вайолет!

– Подумать только – ты зовешь меня жестокой, Лора! Я была бы счастлива стать сестрой тебе, дочерью твоему отцу. И другом Чилтерну. Я и так ему друг. Меня не отвратили от него никакие сплетни, и мне случалось защищать его до хрипоты. Но идти за него замуж я боюсь: риск слишком велик. Что, если не я спасу его, а он утащит меня в пучину?

– Этого не может быть!

– Разве? А мне кажется, очень даже может. Когда я была ребенком, мне всегда говорили вести себя хорошо. Но, сдается мне, для ребенка это необязательно – как и для мужчины. Пусть делают, что заблагорассудится: потом их можно наставить на путь истинный. Пускай падают: можно помочь им встать на ноги. Зато женщина должна вести себя хорошо постоянно, а это очень трудно, особенно когда рядом с ней дракон, который постоянно толкает ее не туда.

– Я хочу забрать тебя от дракона.

– Да, и передать грифону.

– Вайолет, ты совсем не знаешь Освальда. Он не грифон.

– Это не в упрек ему. Пусть будет любой другой дикий зверь, если хочешь. Я лишь хочу сказать, что он зверь, опасный и дикий. Не сомневаюсь, он благороден. Назовем его львом, если тебе так больше нравится. Но даже и благородный лев – это риск.

– Конечно, риск. Любой мужчина – это риск, кроме разве зануд, о которых ты говорила. Он прежде играл.

– Говорят, и сейчас играет.

– Куда меньше. И бросит вовсе, если ты будешь настаивать.

– О нем говорят и другое, Лора.

– Да. У него бывали периоды порочной жизни, и они едва не погубили его. Это похоже на приступы болезни.

– Но эти «приступы» так опасны! Разве он не в долгах?

– Да, но долги не слишком велики. Каждый шиллинг будет выплачен, каждый шиллинг! Учти, в этом я ручаюсь, а мне известны все его обстоятельства. Он никогда не лжет и рассказал мне все. Отец не может лишить его ни акра наследства, но даже если бы и мог, никогда бы этого не сделал.

– Я спрашивала не потому. Я говорила лишь, что такие привычки опасны. Приступ расточительства может доставить большие неприятности. И потом…

– Что же?

– Уж не знаю, к чему я перечисляю грехи твоего брата.

– Ты хочешь сказать, что он пьет?

– Не я. Так говорят люди. Так говорит дракон. Она редко бывает права – надеюсь, заблуждается и в этом.

– Заблуждаются те, кто называет это пристрастием.

– Тоже «приступы»?

– Не смейся надо мной, Вайолет, когда я заступаюсь за него, иначе я обижусь.

– Но, видишь ли, если я стану его женой, это… весьма важно.

– Тем не менее не стоит меня вышучивать.

– Милая Лора, ты знаешь, что я не вышучиваю тебя. Ты поступаешь прекрасно. Будь у меня брат, я сражалась бы за него точно так же.

– Вот потому-то я и хочу, чтобы ты вышла за Освальда: я знаю, ты будешь за него сражаться. Неправда, что он пьяница. Присмотрись: его рука так же тверда, как твоя. Загляни в его глаза. Разве ты увидишь в них приметы пьянства? Он был пьян, быть может, раз или два в жизни, но наделал ужасных вещей.

– Что, если он сделает ужасное со мной?

– Ты не найдешь человека с таким добрым сердцем и такой благородной душой. Я совершенно уверена, что, женись он завтра, он отряхнул бы с себя пороки, как лохмотья.

– Ты не станешь спорить, Лора, что идти за него замуж несколько рискованно.

– Конечно, рискованно. Но ведь этот риск существует всегда?

– Многие сказали бы, что здесь риск двойной, – промолвила Вайолет.

Тут отворилась дверь, и в комнату вошел тот, о ком они говорили.

Глава 11

Лорд Чилтерн

Читатель уже знает, что лорд Чилтерн был рыжим и краснолицым, и эта особенность его наружности, без сомнения, бросалась в глаза первой. Она же придавала ему вид довольно дикий, который при знакомстве часто пугал мужчин, но не оказывал того же действия на женщин: те, как правило, умеют смотреть глубже, чем дает себе труд сильный пол. Рыжей у лорда Чилтерна была и аккуратно подстриженная, без единого завитка, бородка, и волосы – очень яркие и тоже подстриженные коротко, багровым отливал цвет лица. Тем не менее он был весьма недурен собой: с правильными чертами, невысокий, но крепко сбитый, с легким прищуром, придававшим ему – возможно, неоправданно – решительный вид. Все соглашались, что он неглуп; в ранней молодости он имел репутацию серьезного юноши, склонного к наукам. Когда ему было двадцать три, завсегдатаи ипподрома предсказывали, что он сколотит на скачках состояние: он был проницателен, прекрасно разбирался в лошадях и обладал отличной памятью. К двадцати пяти он промотал собственные деньги, выжал из отца суммы боˊльшие, чем тот осмеливался называть вслух, и влез в долги по уши. Однако в одном или двух достопамятных случаях он пожертвовал своими интересами, чтобы не нарушить принятого на ипподроме кодекса чести, и о нем отзывались – на вкус говорящего – либо как об очень порядочном, либо как о чрезвычайно благородном человеке. В последнее время ходили слухи, будто он больше не выставляет лошадей на скачки, в чем многие сомневались, утверждая, будто он скрывается под именем мистера Макнаба, мистера Пардо или мистера Чикервика. На самом деле в описываемый момент ни одной лошади на ипподроме у лорда Чилтерна и правда не было.

Все, однако, знали, что он пьет. В Оксфорде он во хмелю схватил за горло констебля и едва не придушил его, за что и был исключен. Далее буйный нрав навлек на него крупные неприятности в Париже; дело дошло до суда, и газеты в обеих столицах опубликовали все позорные подробности вместе с именем виновника. Затем он подрался с каким-то проходимцем в Ньюмаркете – да так, что убил его голыми руками. В последнем случае удалось доказать, что лорд Чилтерн не выпил перед тем ни капли и зачинщиком не являлся – напротив, напали на него. После длительного расследования он был полностью оправдан и вышел из этой переделки с честью. По крайней мере, мог бы выйти, если бы не шедшая о нем дурная слава. Все мы знаем, что человеку с добрым именем простят и кражу коня, в то время как человека с худым приговорят и за взгляд через забор. Нашлось немало тех, кто якобы знал доподлинно: мол, в тот раз в Ньюмаркете лорд Чилтерн был в припадке белой горячки. Наихудшим последствием скандала стал полный разрыв отношений с отцом. Лорд Брентфорд отказывался верить, что в этот раз непутевый отпрыск был скорее жертвой, чем преступником. «У других людей сыновья так себя не ведут», – заявил он, когда леди Лора попыталась вступиться. Она так и не смогла убедить отца поговорить с сыном, но добилась, по крайней мере, чтобы того не выгоняли из дома. Он мог по-прежнему обедать с родителем за одним столом, если бы пожелал. Такого желания у лорда Чилтерна не возникало, однако он продолжал жить на Портман-сквер и, встречая графа в коридоре или на лестнице, просто раскланивался. Тот кланялся в ответ и проходил мимо – с видом самым несчастным и, без сомнения, чувствуя себя под стать. Взрослый сын – утешение отцу, если они добрые друзья; если же нет – он нечто противоположное. В этом доме сын был для отца занозой в боку.

– Что он делает, когда мы уезжаем из Лондона? – спросил как-то лорд Брентфорд у дочери.

– Остается здесь, папаˊ.

– Он по-прежнему ездит на охоту?

– Да, ездит. Снимает комнату в какой-то гостинице – кажется, в Нортгемптоншире. Туда ходят поезда. Но по большей части он в Лондоне.

– Чтоб такой жизнью жил мой сын! – воскликнул граф. – Конечно, ни один приличный человек его у себя не примет.

На это леди Лора не нашла что ответить: лорд Чилтерн вовсе не стремился бывать в домах у тех, кого граф называл приличными людьми.

…Генерала Эффингема, который был отцом Вайолет, и лорда Брентфорда связывала самая искренняя и крепкая дружба. В молодости они служили в одном полку и на всю жизнь остались близки. Когда единственный сын генерала в семнадцать лет погиб в очередной войне с маори в Новой Зеландии, оба оплакивали его целый месяц. В то время лорд Чилтерн еще подавал надежды, и каждый из отцов невольно сравнивал свою судьбу с чужой. Генерал Эффингем прожил достаточно долго и слышал, как граф сетует, что другу повезло больше. Теперь генерала уже не было в живых. После него осталась лишь Вайолет, дочь от второй жены, урожденной мисс Пламмер из семьи торговца с большим состоянием, чья сестра вышла замуж за лорда Болдока. Так Вайолет попала под опеку к родственникам матери, а не к друзьям отца. Но, как читатель уже успел понять, у нее были свои идеи о том, как вырваться из этого плена.

До злосчастного происшествия в Ньюмаркете и окончательной ссоры между отцом и сыном лорд Брентфорд, говоря с дочерью, дважды упомянул – лишь упомянул – мисс Эффингем в связи с лордом Чилтерном.

– Если он думает на ней жениться, буду рад обсудить с ним детали. Можешь ему так и передать, – было сказано в первый раз.

Граф тогда решил, что парижский инцидент искуплен и должен быть предан забвению.

– Она слишком хороша для него. Но пусть все ей расскажет, если будет делать предложение, – таковы были его слова во второй раз, после оплаты счетов лорда Чилтерна в Донкастере, где находился ипподром, общей суммой в двенадцать тысяч фунтов.

Убеждая отца заплатить, леди Лора очень красноречиво описывала некий честный – или, скажем, благородный – поступок брата, который стал причиной текущих денежных затруднений. С тех пор граф отказывался вникать в матримониальные планы сына и, когда леди Лора вновь заговорила о возможном браке как о спасении, велел ей умолкнуть. «Ты что же, хочешь погубить это бедное дитя?» – сказал он тогда.

Тем не менее леди Лора была уверена: приди она с известием, что все решено и Освальд помолвлен с Вайолет, отец смягчится и примет девушку как свою дочь. Что до выплаты нынешних долгов лорда Чилтерна, то у нее был на этот счет собственный план.

Мисс Эффингем, которая провела на Портман-сквер уже два дня, с лордом Чилтерном до сих пор не виделась. Она знала, что он живет в этом же доме – по крайней мере в нем ночует и, вероятно, завтракает в своих комнатах, – но также знала, что заведенные здесь обычаи вовсе не предполагают их встреч. Лора и ее брат, вероятно, виделись каждый день, но никогда не выходили в свет вместе и вращались в совершенно разных кругах. Когда Вайолет объявила леди Болдок о намерении провести первую половину лондонского сезона у подруги, та, разумеется, «накинулась на нее», как выражалась сама мисс Эффингем.

– В дом к нему? Да на нем же клейма негде ставить! – воскликнул дракон.

– На ком? На старом лорде Брентфорде, которого так любил папаˊ?

– Я про лорда Чилтерна, который только в прошлом году убил человека!

– Это неправда, тетушка.

– Про него известно и что похуже, гораздо хуже. Он вечно… пьян, вечно играет и вечно… Но мне и говорить с тобой о таком не следует. Его имя даже упоминать не стоит.

– Тогда зачем вы его упомянули, тетушка?

Леди Болдок продолжала накидываться на племянницу еще некоторое время – надо сказать, не слишком успешно, как обыкновенно и бывало. Вайолет, разумеется, настояла на своем.

– Если она выйдет за него, то погибнет окончательно, – сказала леди Болдок своей дочери Августе Борэм.

– Ей хватит здравого смысла не делать этого, мама, – отвечала та.

– Не думаю, чтобы у нее вообще был здравый смысл. Ни капли. Как бы мне хотелось, чтобы моя бедная сестра была жива!

Теперь лорд Чилтерн находился с Вайолет в одной комнате – сразу после разговора о возможности их брака. Собственно, разговор не был завершен, его прервало явление самого предмета.

– Я так рад видеть вас, мисс Эффингем, – сказал он. – Я пришел с мыслью найти вас здесь.

– Что ж, вот я, собственной персоной, – Вайолет встала, протягивая ему руку. – Мы с Лорой последние два дня обсуждали государственные дела и уже почти закончили наш спор.

Говоря это, она невольно присматривалась к его глазам и рукам – не потому, что желала проверить, права ли была его сестра, но потому, что прежде ей не приходило в голову, будто по таким признакам можно судить о пьянстве. Руки у лорда Чилтерна казались совершенно обыкновенными, но в глазах мелькало нечто пугающее. Казалось, он не колеблясь свернет жене шею, если у него возникнет такое побуждение. К тому же эти глаза, как и все остальное в нем, были красными – налитыми кровью. Нет, она никогда не сможет заставить себя стать его женой. К чему идти на двойной риск, если перед ней столько более безопасных возможностей? «Даже если бы я и правда его любила, я поступила бы так же», – подумала она.

– Боюсь, я никогда бы вас не увидел, если бы не пришел сюда, – сказал он, садясь. – Я не часто выхожу в свет, а когда выхожу, бываю не там, где вы.

– Мы могли бы условиться о следующей встрече, – рассмеялась она. – Моя тетя, леди Болдок, устраивает прием на следующей неделе.

– Она прикажет лакеям меня вытолкать.

– О нет! Вы можете сказать ей, что вас пригласила я.

– Не думаю, что Освальд и леди Болдок – хорошая компания, – возразила леди Лора.

– Или он мог бы отвести нас с тобой в Зоологический сад в воскресенье – как подобает другу и брату.

– Терпеть не могу это место, – ответил лорд Чилтерн.

– Когда вы там были в последний раз? – спросила мисс Эффингем.

– Когда приехал домой из Итона – однажды. И не намерен туда идти, пока не приеду из Итона снова. – Он продолжил уже другим тоном: – Все будут глазеть на меня, как на самого дикого из зверей.

– Что же, если вы не желаете идти ни в гости к леди Болдок, ни в Зоологический сад, нам придется ограничиться гостиной Лоры, – сказала Вайолет. – Разве только вы согласитесь отвести меня на вершину Монумента [10].

– На вершину Монумента – с превеликим удовольствием.

– Что скажешь, Лора?

– Скажу, что ты глупышка, – ответила та, – и я не стану участвовать в таком безумстве.

– Тогда не остается ничего, кроме как вам приходить сюда. Но раз вы живете в этом доме – а я уверена, что буду здесь каждое утро, – и вы ничем не заняты, и у нас тоже нет особых дел, полагаю, мы больше не увидимся до тех пор, пока я не уеду к тетушке на Беркли-сквер.

– Весьма возможно, – сказал он.

– Но почему, Освальд? – спросила его сестра.

Он провел рукой по лицу, прежде чем ответить:

– Потому что теперь мы вращаемся в разных кругах и больше не такие друзья, как прежде. Помните, мисс Эффингем, в Солсби я повез вас кататься в лес на старом пони, и мы вернулись только к вечернему чаю, и мисс Блинк пожаловалась моему отцу?

– Помню ли я? Это был самый счастливый день в моей жизни! Представь, Лора, карманы у твоего брата были набиты пряниками и карамелью, а к седлу приторочено три бутылки лимонада. Мне вовсе не хотелось домой.

– Возвращаться было жаль, – сказал лорд Чилтерн.

– Но тем не менее необходимо, – заметила леди Лора.

– О да, ведь карамель кончилась, – согласилась Вайолет.

– Тогда вы еще не звались мисс Эффингем, – проговорил лорд Чилтерн.

– Да, не звалась. Со временем этих досадных примет действительности становится все больше, верно? Вы тогда помогли мне снять туфли и сушили их в домике лесника. Теперь я вынуждена мириться с тем, что это делает моя горничная, а вместо добрейшей мисс Блинк у меня теперь суровая леди Болдок. И если бы я весь день каталась с вами по лесу, меня не отправили бы спать, а перестали принимать в обществе. Так что, как видите, изменилось не только мое имя.

– Да, но кое-что неизменно, – ответил лорд Чилтерн, вскакивая с места. – Например, я. По крайней мере в одном отношении. Я и тогда любил вас больше всех на свете – даже больше, чем Лору, – и продолжаю любить теперь. Не смотрите на меня так удивленно. Вы знали это прежде, знаете и сейчас. Знает и Лора. Бессмысленно скрывать это между нами троими.

– Но, лорд Чилтерн… – начала было мисс Эффингем, тоже поднимаясь на ноги, и умолкла в растерянности: он застал ее врасплох.

Сам факт признания в присутствии сестры был для нее до того удивителен, что она никак не могла найтись с ответом, который молодым леди в таком положении обычно подсказывает чутье.

– Вы всегда это знали, – бросил он, словно бы в сердцах.

– Лорд Чилтерн, вы должны простить меня, если я скажу, что ваши слова по меньшей мере чрезвычайно неожиданны. Я, с такой радостью обращаясь к воспоминаниям детства, не предполагала, что вы используете их против меня.

– Он не сказал ничего, чтобы рассердить тебя, – вмешалась леди Лора.

– Лишь принудил меня к тому, что можно счесть неучтивостью. Лорд Чилтерн, я не питаю к вам той любви, о которой вы говорите. Я всегда видела в вас доброго друга и надеюсь видеть и впредь, – с этими словами она покинула комнату.

– Зачем же ты был так внезапен с ней? Так резок, так громогласен? – спросила леди Лора с некоторой досадой, подходя к брату и беря его за руку.

– Это не имеет значения. Я ей безразличен.

– Имеет, и еще какое! – возразила сестра. – Вайолет ты так не завоюешь. Ты должен начать все заново.

– Я уже начал – и окончил.

– Вздор! Тебе нужно быть настойчивым. Говорить, как сейчас, было безумием. Ты можешь быть уверен: никого она не любит больше, чем тебя. Но не забывай, ты наделал достаточно, чтобы внушить страх любой девице.

– Я этого не забываю.

– Так старайся теперь этот страх рассеять! Будь с ней ласков. Расскажи, какую жизнь хотел бы вести с ней. Убеди, что изменился. Стоит ей отдать тебе сердце, как она больше не станет никому верить – только тебе.

– Что же, я должен ей лгать? – бросил лорд Чилтерн, взглянув сестре прямо в глаза, после чего повернулся на каблуках и ушел, оставив ее одну.

Глава 12

Виды на осень

После бурного начала, в результате которого лорд де Террьер потерял свой пост, а мистер Майлдмэй вернулся к власти, парламентская сессия продолжалась очень мирно – настолько мирно, что Финеас Финн, сам не сознавая, был разочарован: ему не хватало того волнения схватки, в которое он погрузился в первые дни своей парламентской карьеры. Время от времени мистер Добени делал язвительные выпады против кого-нибудь из министров, но обе партии понимали, что это пустое. А поскольку не предлагалось никаких значительных изменений, которые затрагивали бы интересы многих и потому могли расколоть либеральную часть палаты, кабинет мистера Майлдмэя сохранял свое положение и работал в относительном спокойствии.

Наступила уже середина июля, а депутат от Лофшейна еще ни разу не брал слова. Сколько раз он думал об этом! Сколько раз составлял мысленно речи, шагая через парк по пути в парламент, изучал предметы, о которых собирался говорить, только чтобы услышать обсуждение и понять, что ничего в них не смыслит, сколько раз слышал, как другие депутаты произносят те же аргументы почти теми же словами, и, наконец, не мог подняться с места, когда приходило время говорить, – до того дрожали ноги… Во всем этом наш герой никому не признавался. Со времени совместной поездки в графство Мейо Лоренс Фицгиббон заделался его самым близким другом, но Финеас ничего не говорил даже ему. Другой своей наперснице, леди Лоре Стэндиш, он открылся лишь отчасти, не описывая всей степени собственного смущения, но дав понять, что у него есть как амбиции, так и колебания. Впрочем, леди Лора всегда советовала быть терпеливым и не раз утверждала, что молодому парламентарию лучше помалкивать в течение первой сессии, так что Финеас мог не опасаться, что она посмеется над его робостью. Что касается соратников, он был несколько раздосадован тем, что никто как будто и не ожидал от него выступлений. Баррингтон Эрл, впервые заводя речь о том, чтобы Финеас баллотировался от Лофшейна, предсказывал ему большой успех в парламенте и выражал восхищение тем, как наш герой участвует в дискуссиях. «У нас в палате общин на такое способны, быть может, один-два человека», – как-то сказал Эрл. Теперь, однако, об ораторских способностях Финеаса никто не упоминал, и в минуты сомнения в себе он все чаще удивлялся, что вообще оказался в парламенте.

Он внимательно приглядывался к порядкам и формальностям парламентской деятельности и посещал заседания, не пропуская ни одного. Несколько раз он решился задать вопрос оратору и, слушая людей, умудренных опытом, говорил себе, что учится, желая быть полезным в палате общин и, быть может, стать впоследствии государственным мужем. Тем не менее он нередко сожалел о мистере Лоу и мрачных комнатах на Олд-сквер и, будь у него возможность переменить решение, охотно оставил бы честь представлять Лофшейн кому-нибудь другому.

Во все эти непростые минуты его всегда поддерживало дружеское участие леди Лоры Стэндиш. Он много бывал в доме на Портман-сквер, где его всякий раз принимали сердечно и, как ему казалось, почти с любовью. Леди Лора беседовала с ним подолгу, иногда упоминая о брате или отце, словно ее знакомство с Финеасом было чем-то боˊльшим, нежели случайное сближение во время светского сезона. На Портман-сквер Финеас познакомился с мисс Эффингем и нашел ее общество весьма приятным. Она, в свою очередь, была им очарована, и они танцевали на двух или трех балах, неизменно разговаривая при этом о леди Лоре Стэндиш.

– Мне кажется, твой друг мистер Финн в тебя влюблен, – сказала Вайолет подруге как-то вечером.

– Не думаю. Он привязался ко мне, а я к нему. Он так честен – и так наивен, притом без неловкости! И несомненно умен.

– И весьма недурен собой, – добавила Вайолет.

– Едва ли это имеет значение, – сказала леди Лора.

– Думаю, имеет, если мужчина при этом выглядит как джентльмен.

– Мистер Финн определенно выглядит как джентльмен.

– И, без сомнения, им является. Интересно, есть ли у него состояние?

– Ни гроша, насколько мне известно.

– Но на что он живет? Таких людей немало, и они загадка для меня. Полагаю, он должен искать невесту с приданым.

– Кто бы она ни была, с мужем ей повезет, – заключила леди Лора.

В течение лета Финеас часто встречался с мистером Кеннеди. Они были на одной стороне в палате общин, принадлежали к одному клубу, несколько раз обедали вместе на Портман-сквер, и однажды Финеас принял приглашение на ужин от самого мистера Кеннеди.

– Никогда в жизни вечер не тянулся так долго, – жаловался он потом Лоренсу Фицгиббону. – Среди гостей было два-три человека, которые всегда очень разговорчивы, но у него в доме даже они словно онемели.

– Зато вино, бьюсь об заклад, было превосходным, – ответил Фицгиббон, – а это, позволь тебе заметить, искупает многое.

Несмотря на все эти шансы сойтись ближе, к концу парламентской сессии Финеас не обменялся с мистером Кеннеди и дюжиной слов и не знал о нем ровным счетом ничего – ни как друг, ни даже как простой знакомец. Леди Лора желала, чтобы они были в хороших отношениях, и потому Финеас с ним трапезничал. Тем не менее мистера Кеннеди он не любил и был уверен, что тот платит ему тем же, а потому был весьма удивлен, получив письмо следующего содержания:

Албани, Z 3, 17 июля 186– г.

Любезный мистер Финн,

в следующем месяце я принимаю в Лохлинтере своих друзей и был бы рад, если бы вы к нам присоединились. Приезжайте 16 августа. Не знаю, охотитесь ли вы, но у меня водится дичь и олени.

Искренне ваш,

Роберт Кеннеди

Как поступить? Финеасу уже было не по себе при мысли, что за окончанием парламентской сессии последует разлука со всеми новыми знакомцами. Лоренс Фицгиббон приглашал вновь поехать с ним в графство Мейо, но наш герой отказался. Леди Лора что-то говорила о поездке за границу с ее братом, а у Финеаса с тех пор завязалось некоторое подобие приятельства с лордом Чилтерном, но про поездку ничего решено не было, и к тому же наш герой едва ли мог позволить себе подобные расходы. Рождество он, конечно, проведет с семьей в Киллало, но ему не слишком нравилась мысль уехать туда сразу же после конца сессии. Все вокруг, казалось, предвкушали приятные дни на природе. Мужчины беседовали о дичи, о хозяйках имений, куда собирались, и о людях, которые составят тамошнее общество. Леди Лора о своих планах на осень ничего не говорила; в поместье графа Брентфорда Финеаса не приглашали. Он предчувствовал, что все разъедутся, оставив его в одиночестве, и весьма тяготился этой мыслью. Что же делать с приглашением от мистера Кеннеди – которого Финеас недолюбливал и даже, как не раз говорил себе, презирал? Разумеется, следует отказаться, несмотря на все природные красоты, охоту, приятное общество и сознание того, что поездка в Лохлинтер была бы самым подобающим способом провести август! В конце концов он решил зайти на Портман-сквер, прежде чем отослать письмо с отказом.

– Разумеется, вы поедете, – сказала леди Лора самым решительным тоном.

– Почему?

– Прежде всего, с его стороны было любезно вас пригласить – к чему же ответная нелюбезность?

– Отказ от приглашения еще не составляет нелюбезности, – возразил Финеас.

– Мы туда едем. И могу лишь сказать, что буду разочарована, если вы не приедете. Там будут и мистер Грешем, и мистер Монк, а они, кажется, никогда прежде не ночевали под одной крышей. Уверена, в вашей партии с дюжину человек многое отдали бы за это приглашение. Конечно, вы должны ехать.

И он, разумеется, поехал. Ответ, в котором Финеас принимал приглашение, был написан в Реформ-клубе через четверть часа после того, как он покинул Портман-сквер. Он выбирал выражения весьма осторожно, чтобы не выказать большей фамильярности или большей учтивости, чем сам мистер Кеннеди, и подписался: «Искренне ваш, Финеас Финн». Но за несколько минут, проведенных у леди Лоры, наш герой получил и еще одно приглашение – самого очаровательного свойства.

– Я так рада, что вы поедете, и теперь могу просить вас заглянуть на пару дней к нам в Солсби, – сказала хозяйка. – Пока все не устроилось, я не решалась, ведь у нас будет только два дня – между прибытием из Лондона и отъездом в Лохлинтер.

Финеас поклялся, что был бы счастлив, даже будь Солсби вдвое дальше, а приглашение – всего на час.

– Вот и чудесно. Приезжайте тринадцатого, а пятнадцатого отправляйтесь в путь, не то вам придется остаться в обществе экономки. Но помните, мистер Финн, охоты у нас нет.

Финеас заверил ее, что охота ему совершенно безразлична.

До отъезда из Лондона произошло одно событие – увы, не столь приятное, как предвкушение визитов в Солсби и Лохлинтер. В начале августа, когда сессия еще не завершилась, Финеас ужинал с Лоренсом Фицгиббоном в Реформ-клубе. Тот специально пригласил его и весь день осыпал комплиментами.

– Право же, друг мой, – сказал Лоренс тем утром, – ничто в эту сессию не принесло мне столько удовольствия, как твое присутствие в парламенте. Конечно, здесь у меня есть приятели, с которыми я успел сойтись близко и которых весьма жалую. И все же англичане у нас в партии по большей части ужасные сухари либо, как Ратлер и Баррингтон Эрл, способны думать только о политике. А что до наших парней, ирландцев, – немногим из них можно довериться! Увы, это правда. Насколько же стало приятнее, когда в палате общин появился ты!

Финеас, который и правда питал к Лоренсу чувства самые теплые, ответил горячими изъявлениями приязни и уверениями в дружбе. Их искренность ему немедля пришлось доказать, когда после ужина Фицгиббон, сидя с ним на диване в углу курительной комнаты, попросил подписать вексель на двести пятьдесят фунтов сроком на шесть месяцев.

– Но, дорогой мой Лоренс, двести пятьдесят фунтов мне никак не по карману, – воскликнул наш герой.

– Именно поэтому я и обратился к тебе, старина. Неужели ты думаешь, что я стал бы просить того, кому, быть может, пришлось бы платить?

– Но какой тогда в этом смысл?

– Бездна смысла! Уж предоставь мне решать, какой смысл. Коли я прошу, так, значит, он есть, верно? Смысл для меня будет самый прямой, дружище. И поверь, ты об этом больше не услышишь. Так я лишь получаю вперед свое жалованье, вот и все. И я не стал бы этого делать, если не знал бы твердо: мы у власти по меньшей мере на полгода.

Финеас Финн, со множеством сомнений и презирая себя за слабость, подписал протянутый другом вексель.

Глава 13

В лесу Солсби

– Значит, в Мойдрам ты больше не поедешь? – спросил Финеаса Лоренс Фицгиббон.

– Не этой осенью, Лоренс. Твой отец решит, что я хочу у вас поселиться.

– Что ты! Мой отец был бы счастлив видеть тебя – чем чаще, тем лучше.

– Так вышло, что у меня не будет времени.

– Уж не собираешься ли ты в Лохлинтер?

– Собираюсь. Кеннеди меня пригласил, а все, похоже, считают, что нужно делать, как он скажет.

– Еще бы! Жаль, что он не пригласил меня. Я бы счел, что пост помощника статс-секретаря у меня в кармане. Там будет весь кабинет. Сдается мне, он еще не приглашал ирландцев. Когда ты едешь?

– Думаю, двенадцатого или тринадцатого. Собираюсь наведаться сперва в Солсби.

– Однако! Ей-богу, Финеас, старина, я сроду не видал, чтобы кому-то везло, как тебе. Ты первый год в парламенте, а тебя уже пригласили в два места, куда труднее всего попасть. Осталось только подыскать богатую невесту. Вот, например, малютка Эффингем – она непременно будет в Солсби. Что ж, доброго пути, старина. Не тревожься из-за векселя. Я обо всем позабочусь.

Вексель Финеаса весьма беспокоил, но жизнь в этот момент представлялась столь приятной, что он решил, насколько возможно, не обращать внимания на единственную досадную мелочь. Он никак не мог разрешить несколько вопросов, касавшихся предстоящих визитов. Хорошо было бы взять с собой слугу, но слуги не было, а нанимать его по такому случаю он смущался. И что делать с охотничьим ружьем и прочими принадлежностями? У себя дома, на болотах графства Клэр, Финеас стрелял бекасов вполне успешно, но понятия не имел о том, как охотятся в Англии. Тем не менее он купил себе ружье и все прочее, получил лицензию – и пришел в ужас от расходов. Нанял он и слугу – стыдясь и ненавидя себя, говоря, что идет прямиком к разорению. Почему же он это сделал? Ведь не для того, чтобы понравиться леди Лоре, которой существование слуги было, конечно, совершенно безразлично и которая едва ли о нем узнает? Но узнают другие, и Финеас, как последний глупец, страшно тревожился, не решат ли люди вокруг леди Лоры, будто он ее недостоин.

Перед отъездом он нанес визит мистеру Лоу.

– Мне не хотелось покидать Лондон, не повидавшись с вами, – сказал Финеас. – Хоть я и знаю, что едва ли вы меня похвалите.

– Но не стану вас и ругать. Я вижу ваше имя в списках голосующих и даже немного завидую.

– В парламент может войти кто угодно.

– Сказать по правде, я рад видеть, что у вас хватило терпения воздержаться от выступлений, пока не освоитесь. Я опасался, что горячая ирландская кровь пересилит благоразумие. А в гостях вы будете вместе с мистером Грешемом и мистером Монком? Что ж, надеюсь, однажды вы окажетесь вместе и в кабинете министров. Непременно заходите, когда парламент соберется в феврале.

Миссис Банс, узнав, что Финеас нанял слугу, пришла в восторг, но мистер Банс предрекал от подобных трат только беды.

– Неужто? А откуда деньги? Оттого, что он сидит в парламенте, их не прибавляется. Жалованья там не платят. Если своего капитальца нет, то слова «депутат» и «богат» вовсе не рифмуются, – ворчал мистер Банс.

– Но он едет к господам из кабинета министров, – сказала миссис Банс, которой Финеас в припадке гордости, возможно, поведал больше, чем следовало.

– Кабинет, поди-ка ж! Уж лучше б он пошел в адвокатскую контору, а не гонялся за кабинетами! От комнат, выходит, до февраля отказался? Пусть не надеется, что они будут его дожидаться!

Прибыв в Солсби, Финеас обнаружил, что дом полон гостей, хотя все приехали ненадолго. Несколько человек, а именно мистер Бонтин и мистер Ратлер, а также мистер Паллизер, канцлер казначейства, с женой, отправлялись потом в Лохлинтер, как он сам. Была там и Вайолет Эффингем, которая, однако, в Лохлинтер не собиралась.

– Нет-нет, – сказала она нашему герою, который в первый вечер имел удовольствие сопровождать ее к ужину. – Увы, я не член парламента, поэтому меня не приглашали.

– Леди Лора поедет.

– Да, но у леди Лоры в семье есть министр. Одно меня утешает: вам будет ужасно скучно.

– Было бы куда приятнее остаться здесь.

– Если хотите знать правду, за приглашение туда я отдала бы мизинец. Там будет четверо членов кабинета, и четверо министров без портфелей, и полдюжины депутатов, и леди Гленкора Паллизер, которая оживит любое собрание. В сущности, это главное событие года. Но меня не пригласили. Я, видите ли, принадлежу к семейству Болдок, а они за другую партию. Мистер Кеннеди, верно, думает, что я разболтаю все ваши секреты.

Но почему мистер Кеннеди пригласил – вместе с четырьмя министрами и леди Гленкорой Паллизер – Финеаса Финна? На этом наверняка настояла леди Лора. Она заботилась о нем – это было приятно; не столь приятно – думать, насколько близким было ее знакомство с мистером Кеннеди, если она имеет над ним такую власть.

Финеас не часто видел хозяйку дома. Когда они строили планы на единственный день, который он должен был с утра до вечера провести в Солсби, она тихонько извинилась:

– Гостей так много и я так занята, что, право же, едва понимаю, что делаю. Но мы сможем улучить пару спокойных минут в Лохлинтере, если, конечно, вы не собираетесь с утра до вечера пропадать в горах. Вы, верно, взяли с собой ружье, как и все?

– Да, ружье я привез. Я охотник, но не заядлый.

В тот день в Солсби все после ланча поехали кататься верхом, и Финеас обнаружил себя в компании дюжины других всадников. Рядом были мисс Эффингем и леди Гленкора, мистер Ратлер и сам граф Брентфорд. Леди Гленкора, супруга канцлера казначейства, была еще молодой и очень красивой женщиной, которая в последнее время чрезвычайно увлеклась политикой и обсуждала ее с представителями обеих партий и обоих полов куда откровеннее, чем было обычно принято.

– В какой же счастливой и приятной лености вы проводите время с тех пор, как оказались у власти, – заявила она графу.

– Надеюсь, все же не в лености, хоть и в счастливой, – ответил тот.

– Но вы ничего не делаете! У мистера Паллизера в планах два десятка реформ, все весьма продуманные, а вы не даете ему совершить ни одной. Вы, герцог и мистер Майлдмэй просто разбиваете ему сердце.

– Бедный мистер Паллизер!

– Скажу вам правду: смотрите, как бы он, мистер Монк и мистер Грешем не взбунтовались и не отправили вас на покой.

– Мы будем остерегаться, леди Гленкора.

– Да, или вас запомнят как правительство вечной праздности.

– Позвольте, леди Гленкора, но праздное правительство – не худшее, что случалось с Англией. У многих наших политиков главным изъяном было стремление что-то делать.

– Что ж, мистер Майлдмэй этого недостатка лишен, – заключила леди Гленкора.

Они ехали по огромному лесу, и Финеас оказался в приятном обществе Вайолет Эффингем.

– Мистер Ратлер поведал мне, что в следующую сессию ему непременно нужно большинство в девятнадцать голосов. Будь я на вашем месте, мистер Финн, я бы отказалась быть его послушной овечкой.

– И что же мне делать вместо этого?

– То, что решите сами. Вы, члены парламента, точь-в-точь стадо пастуха: прыгает один – прыгают все, а потом вас запирают в зале, кормят и наконец стригут. Вот бы мне оказаться в парламенте! Я бы встала посреди зала и произнесла такую речь! Но вы, кажется, до того боитесь друг друга, что едва осмеливаетесь раскрыть рот. Видите вон тот домик?

– Да, прелестный!

– Правда ведь? Двенадцать лет назад я сняла там чулки и туфли, чтобы высушить, а когда вернулась домой, меня отправили спать за то, что я провела весь день в лесу.

– Неужели вы бродили одна?

– Нет, не одна – с Освальдом Стэндишем. Мы были тогда детьми. Вы с ним знакомы?

– С лордом Чилтерном! Да, знаком. Мы в этом году сошлись довольно близко.

– Он хороший, да?

– Хороший? В каком смысле?

– Прямой и великодушный!

– Самый прямой и великодушный из всех, кого я знаю.

– А он умен? – спросила мисс Эффингем.

– Весьма. Я хочу сказать, он говорит разумные вещи, если не смотреть на его манеры. Всякий раз кажется, будто он вот-вот на вас бросится, но это одна видимость.

– Значит, вам он по душе?

– О да.

– Рада это слышать.

– Он у вас в фаворе, мисс Эффингем?

– Сейчас – нет, не особенно. Я с ним почти не вижусь. С его сестрой мы лучшие подруги, и в детстве я была к нему очень привязана. Я ни разу не видела этот домик с того самого дня, но помню все как вчера. Говорят, лорд Чилтерн сильно переменился?

– Переменился – в каком отношении?

– Прежде о нем говорили, что он… легкомыслен.

– Думаю, переменился. Но Чилтерн в душе бродяга, этого нельзя не заметить. Благопристойность ему ненавистна.

– Полагаю, так и есть, – сказала Вайолет. – Ему нужно жениться. Как полагаете, он бы исправился, если б женился?

– Не могу представить его женатым, – ответил Финеас. – В нем есть какая-то необузданность. Женщина едва ли нашла бы его приятным спутником.

– Но он любил бы жену?

– Да, как любит лошадей. И заботился бы о ней – как о лошади. Но ни одной из своих лошадей он не дает поблажки и вряд ли дал бы жене.

Финеас не мог вообразить, как сильно вредит этим описанием своему другу, ему и в голову не пришло, что спутница, говоря про этого рыжего дикаря, подразумевала на месте супруги себя. На некоторое время мисс Эффингем примолкла, а затем добавила о лорде Чилтерне лишь одно:

– Он был очень добр ко мне тогда, в домике лесника.

На следующий день все разъехались из Солсби, и многие отправились в Лохлинтер. Финеас решил заночевать в Эдинбурге и оказался в компании мистера Ратлера. Вечер прошел с большой пользой: наш герой узнал многое о работе парламента, а мистер Ратлер в Лохлинтере объявил его приятным молодым человеком.

Все, кто знал Финеаса Финна, вскоре приходили к мысли, что в его обращении есть особая приятность; никто, однако, не мог ни понять, ни объяснить, в чем она заключалась. «Все дело в том, что он умеет слушать», – говорили одни. «Но женщинам это едва ли пришлось бы по вкусу», – возражали другие. «Он изучил, когда нужно слушать, а когда говорить», – утверждали третьи. Последнее было неправдой: Финеас Финн не делал осознанных усилий и был приятным человеком от природы.

Глава 14

Лохлинтер

Финеас Финн прибыл в Лохлинтер вместе с мистером Ратлером, сев в почтовую карету в ближайшем городке. Мистер Ратлер был путешественником опытным, поэтому ни в чем не испытывал затруднений, наш же герой вскоре обнаружил, что новый слуга, которого пришлось посадить снаружи, рядом с кучером, всем мешает.

– Я с собой никого не беру, – заявил мистер Ратлер. – Хозяйским слугам это куда больше по нраву, ведь они получают на чай, вот и выходит, что они и работают лучше, и обходятся вдвое дешевле.

Финеас залился краской, но девать нанятого человека было некуда, так что оставалось делать хорошую мину при плохой игре.

– Никогда не знаешь, как лучше, – сказал он. – Возьмешь слугу – так он не нужен, не возьмешь – жалеешь, что его нет.

– Я не склонен к таким колебаниям, – произнес мистер Ратлер.

Лохлинтер, когда они подъехали ближе, показался Финеасу куда роскошнее Солсби. Так и было, но Лохлинтеру не хватало того обаяния древности, которым дышало имение графа Брентфорда. Здесь тесаный камень стен был вытесан только вчера. Особняк стоял на пологом склоне, и зеленый дерн мягко спускался от парадного входа к горному озеру. По другую сторону водной глади к небесам поднималась высокая гора – Бен Линтер. У подножия и дальше налево, сколько хватало глаз, на много миль раскинулся Линтерский лес с его утесами, болотами и горными склонами. Нигде в округе не было лучшего места для охоты на оленей, чем Бен Линтер. А река Линтер, струившая быстрые воды к озеру сквозь скалы, кое-где над ней почти смыкавшиеся, протекала так близко к дому, что приятный шум ее водопадов доносился сквозь двери большого зала. За домом простирался осушенный парк – казалось, бесконечный, а за ним вновь поднимались горы – Бен Линн и Бен Лоди. И все эти земли принадлежали мистеру Кеннеди. Он, как говорили его люди, был лэрдом Линна и лэрдом Линтера. При этом его отец пришел в Глазго мальчишкой, имея в кармане, как водится, единственную монету в полкроны.

– Великолепно, правда? – спросил Финеас у попутчика, когда они подъезжали ко входу.

– Весьма внушительно, но по молодым деревьям видно, что хозяин здесь новый. Лес можно купить, но деревья в парке так сразу не получишь.

Финеас в этот момент задавался вопросом, насколько соблазнительным для леди Лоры может быть все, что сейчас открылось взору: уходящие вдаль горы, замок, озеро, река – вся видимая изобильность и благородная красота этого места. Возможно ли, чтобы женщина, которой предложили половину такого богатства, предпочла половину от нуля, которую мог дать он сам? Девица, почитающая любовь превыше всего, – быть может. Но женщина, которая смотрит на мир почти мужским взглядом – словно на устрицу, которую намерена вскрыть любым доступным ей орудием? Леди Лора интересуется всем, что происходит на свете. Она любит политику, разбирается в общественных науках, имеет собственные взгляды на религию и образование. Такая женщина наверняка сочтет, что деньги ей необходимы, и готова будет ради них мириться с мужем, которого не любит. Но, быть может, она даже и предпочтет брак без романтической любви? Так размышлял Финеас, подъезжая к крыльцу замка Лохлинтер, в то время как его спутник превозносил красоту деревьев в старых парках.

– Шотландский лес, в конце концов, весьма неопрятен, – подытожил мистер Ратлер.

В доме никого не было, по крайней мере они никого не нашли; через полчаса Финеас уже в одиночестве прогуливался по окрестностям. Мистер Ратлер объявил, что с радостью займется своей корреспонденцией, и, без сомнения, готовился разослать несколько дюжин писем, не забывая указать местом отправления Лохлинтер и упомянуть, что в одном доме с ним пребывают мистер Грешем, мистер Монк, Плантагенет Паллизер и лорд Брентфорд. Финеасу писать было некому, и поэтому он, распознав шум воды, поспешил через широкую лужайку к реке. В здешнем воздухе было что-то, мгновенно наполнившее его бодростью, и в своем желании поскорее исследовать местные красоты он даже забыл, что ему предстоит ужинать с четырьмя министрами. Вскоре он достиг речки, журчавшей в ложбине, и начал пробираться вверх по течению, минуя водопад за водопадом. Там и сям ему попадались небольшие мостики, казавшиеся наполовину естественными, наполовину рукотворными; под ногами пролегала тропинка, по которой кое-где требовалось карабкаться, но которая все же была устроена так, чтобы гость мог сполна насладиться ласкавшими слух звуками горного потока. Финеас уходил все дальше и дальше вверх по течению, пока не дошел до крутого изгиба, где, подняв глаза, увидел выше, на одном из деревянных мостиков, мужчину и женщину. Обладая острым зрением, он сразу узнал леди Лору Стэндиш. Кто был мужчина, он не видел, но почти не сомневался, что это мистер Кеннеди – последний человек, которого Финеас желал увидеть сейчас в этом положении. Больше всего нашему герою хотелось повернуть назад, но он едва ли смог бы уйти незамеченным. Впрочем, он был уверен, что леди Лора и мистер Кеннеди уже его разглядели. Присоединяться к ним и тем самым разбивать их тет-а-тет он не хотел и потому, оставшись на месте, начал бросать в воду камешки. Но не успел прозвучать и второй всплеск, как Финеаса окликнули, и он, посмотрев вверх, увидел, что его зовет хозяин имения. Оставив свое занятие, Финеас направился по тропинке вверх – к мостику, где стояла пара. Мистер Кеннеди, шагнув навстречу, приветствовал гостя и казался теперь сердечнее и даже словоохотливее, нежели обычно.

– Вы сразу отыскали здесь самое живописное место, – сказал хозяин.

– Разве не чудесно? – воскликнула леди Лора. – Мы приехали всего час назад, и мистер Кеннеди настоял на том, чтобы привести меня сюда.

– Восхитительно красиво, – подтвердил Финеас.

– Вид отсюда и побудил меня построить здесь усадьбу, – сказал мистер Кеннеди. – Мне было всего восемнадцать, когда я принял решение: на этом самом месте. С той поры прошло ровно четверть века.

«Значит, ему сорок три», – отметил Финеас, размышляя, как прекрасно, когда тебе всего двадцать пять.

– Не прошло и года, – продолжал мистер Кеннеди, – как здесь уже копали фундамент и работали каменщики.

– Ваш отец, как видно, был очень добр, – сказала леди Лора.

– Ему больше нечего было делать с деньгами, кроме как осыпать ими меня. Не думаю, что ему самому они приносили удовольствие. Поднимемся немного выше, леди Лора? Оттуда открывается отличный вид на Бен Линн.

Леди Лора заверила, что готова следовать за ним так высоко, как он пожелает, а Финеас заколебался, не зная, как лучше поступить: остаться на месте, повернуть вниз или иным способом исчезнуть под благовидным предлогом, ведь, если он уйдет слишком внезапно, сложится впечатление, будто он намеренно оставляет их наедине. Мистер Кеннеди, заметив эти колебания, пригласил его присоединиться:

– Идемте с нами, мистер Финн. Ужин подадут в восемь, а теперь только начало седьмого. Мужчины пишут письма, а дамы, верно, почивают после долгой дороги.

– Не все, мистер Кеннеди, – поправила леди Лора.

Они продолжили приятную прогулку. Хозяин имения подводил их то к одной, то к другой точке обзора, пока они не согласились, что Лохлинтер – самое прекрасное место на свете.

– Признаюсь, оно доставляет мне радость, – сказал хозяин. – Когда я прихожу сюда сам по себе и понимаю, что на нашем маленьком, перенаселенном острове все эти просторы принадлежат мне одному и никто, как бы богат он ни был, не может на них притязать, я испытываю такую гордость, что в конце концов начинаю ее стыдиться. Ведь на мой вкус жизнь в городе приятнее, по крайней мере для человека состоятельного.

Мистер Кеннеди, кажется, сказал сейчас больше, чем Финеас слышал от него за все время их знакомства.

– Я с вами согласна, – промолвила Лора, – если уж выбирать между городом и деревней. По мне, так и на мужчин, и на женщин благотворно действует возможность бывать и там и там.

– Без сомнения, – сказал Финеас.

– Это, конечно, приятнее всего, – согласился мистер Кеннеди.

Он вывел их из ложбины на склон горы, а затем провел по другой тропинке через лес к заднему двору усадьбы. По пути мистер Кеннеди вновь впал в молчание, и разговор продолжали только леди Лора и Финеас. Уже когда в просвете среди деревьев показался замок, мистер Кеннеди их покинул.

– Уверен, мистер Финн сможет проводить вас обратно, – сказал он. – А я, раз уж мы здесь, загляну на ферму. Если я не являюсь туда время от времени, когда приезжаю, люди начинают ворчать, что я, мол, «не пекусь о скотине».

– Неужто, мистер Кеннеди, вы хотите сказать, будто понимаете в быках и овцах? – спросила леди Лора.

Тот, признавшись, что кое-что понимает, отправился на скотный двор, а Финеас со своей спутницей повернули к дому.

– Думаю, он лучший человек из всех, кого я знаю, – сказала леди Лора.

– Но, на мой взгляд, весьма праздный, – возразил Финеас.

– Сомневаюсь. Быть может, он не слишком деятелен и не одержим рвением, но вдумчив и обладает принципами. Деньги он расходует разумно и с пользой. И, как видите, не чужда ему и поэзия, если настроить его на подходящий лад. Как он любит местные красоты!

– Еще бы! Мне совестно признаться, но я почти завидую ему. Мне никогда не хотелось быть мистером Робертом Кеннеди в Лондоне, но я бы хотел быть лэрдом Лохлинтера.

– «Ах, лэрды Линтера и лэрды Линна – на лето здесь и прочь зимою длинной». Была такая баллада о прежних лэрдах – в той ветхой древней башне у озера, задолго до мистера Кеннеди, жила какая-то ветвь рода Маккензи. Когда старый мистер Кеннеди купил эти земли, здесь обрабатывалось от силы сто акров.

– И все принадлежало Маккензи?

– Да, Маккензи из Линна, как их называли. Отец мистера Кеннеди впервые назвал поместье Лохлинтером. Раньше замок звался Линн, прежние владельцы жили в нем сотни лет. Но здешние горцы – как бы ни говорили, что они радеют за свой клан, – уже забыли Маккензи и гордятся новым богатым хозяином.

– Как неромантично, – сказал Финеас.

– О да. Но романтики любят приврать. Сдается мне, Шотландия считалась бы ничуть не романтичнее прочих стран, если бы Вальтер Скотт не постарался – точно так же, как Генрих V стал романтическим персонажем лишь благодаря Шекспиру.

– Иногда мне кажется, что вы презираете поэзию.

– Да, если она лжива. Секрет в том, чтобы это распознать. Вот Томас Мур лгал всегда.

– Но Байрон лгал еще больше, – с убежденностью заявил Финеас.

– Куда меньше, мой друг. Но оставим это сейчас. Вы уже виделись с мистером Монком?

– Пока ни с кем не виделся. Я приехал с мистером Ратлером.

– Почему именно с ним? Едва ли вам может быть по нраву его общество.

– Это вышло случайно. Но мистер Ратлер – разумный человек, леди Лора, едва ли им стоит пренебрегать.

– Мне всегда казалось, что в политике трудно чего-либо добиться, сидя у ног мелких Гамалиилов [11].

– Но Гамалиилы великие не потерпят рядом с собой новичка.

– Тогда будьте сами по себе. Поймите, любой товар покупают за ту цену, что назначит продавец, – и это вдвойне касается вас самих. Если станете водить дружбу с Ратлером, все будут считать, что вы его человек – и более никто. А если будете держаться Грешемов и Паллизеров, все уверятся, что ваше законное место – рядом с ними.

– Думаю, ни один ментор не воодушевлял своего Телемаха, как вы.

– Это лишь потому, что я не думаю, будто вы и впрямь грешите подобным. Будь это так – вообрази я такое, – я сложила бы с себя роль наставницы. Глядите, там на лестнице мистер Кеннеди, леди Гленкора и миссис Грешем.

Они поднялись сквозь ионическую колоннаду на широкую каменную террасу перед входом, где собралось множество гостей: как видно, государственные мужи уже успели написать все письма, а дамы – отдохнуть.

Переодеваясь к ужину, Финеас размышлял о словах леди Лоры – не столько над сутью ее советов, хоть и она заслуживала внимания, сколько над самим фактом того, что леди Лора взялась ему советовать. Она первой назвала себя наставницей – его ментором, и он принял это имя и согласился быть ее Телемахом. Но Финеас считал себя старше годами – или, быть может, ровесником. Возможно ли, чтобы ментор женского пола полюбил Телемаха – той любовью, которой Финеас искал в леди Лоре? Ему хотелось верить, что да. Быть может, они оба ошибались – и в том, как он поставил себя с леди Лорой, и в том, как она поставила себя с ним. Возможно, старый холостяк сорока трех лет и думать не думает о женитьбе. Будь холостяк и правда влюблен в леди Лору, разве он оставил бы ее на прогулке вдвоем с Финеасом, отговорившись тем, что идет к овцам? Как бы то ни было, наш герой решил попытать счастья, что бы ни ждало его в конце, а для этого требовалось, насколько возможно, отказаться от игры в Ментора и Телемаха. Что до совета общаться с Грешемами и Паллизерами вместо Ратлеров и Фицгиббонов – им он, безусловно, воспользуется в той мере, в какой позволят обстоятельства. Ему самому казалось удивительным уже и то, что его принимали в свой круг Ратлеры и Фицгиббоны, стоило подумать об отце в старом семейном доме в Киллало и вспомнить, что сам Финеас еще ничем не успел себя зарекомендовать. Как могло случиться, что он сейчас в Лохлинтере? Из этого следовал лишь один вывод: чтобы ребус сошелся, приходилось допустить, что леди Лора действительно его любит.

Комнаты в Лохлинтере были великолепны, куда просторнее, чем в Солсби, и роскошнее обставлены. Но во всем – в том числе, пожалуй, и в манерах иных из присутствующих – ощущалась чопорность, которой в Солсби не было. Финеас сразу почувствовал, как ему не хватает изящной прелести и веселой дерзости Вайолет Эффингем, и одновременно понял, что та была бы здесь не в своей тарелке. Гости в Лохлинтере собирались, чтобы вершить дела. Это было событие по крайней мере наполовину политическое или, быть может, лучше сказать, наполовину служебное, и Финеас быстро понял, что не должен искать здесь лишь развлечения. Когда он вошел в гостиную перед ужином, мистер Монк, мистер Паллизер, мистер Кеннеди и мистер Грешем вместе с другими гостями собрались перед камином; среди них были и леди Гленкора Паллизер, леди Лора и миссис Бонтин. Гости, казалось, слегка расступились, давая ему место, но Финеас – вероятно, единственный – заметил, что первоначальное движение исходило от леди Лоры.

– Мне кажется, мистер Монк, – заявила леди Гленкора, – что, кроме нас с вами, здесь никто не знает, чего хочет.

– Я счастлив оказаться в компании леди Гленкоры Паллизер, даже если при этом мне придется отколоться от стольких друзей, – ответил мистер Монк.

– И чего же, позвольте поинтересоваться, вы с мистером Монком желаете? – спросил мистер Грешем со своей особенной улыбкой.

– Полного равенства для всех мужчин и женщин, – провозгласила леди Гленкора. – Вот что я считаю главным в нашей политической доктрине.

– Нет уж, увольте, леди Гленкора, – возразил мистер Монк.

– Разумеется. Входи я в кабинет министров, я бы тоже отпиралась. Есть то, о чем приходится умалчивать, а есть официальная позиция.

– Но вы же не хотите сказать, леди Гленкора, что действительно поддерживаете полное равенство? – спросила миссис Бонтин.

– Именно это я и хочу сказать! И я пойду дальше: если вы не поддерживаете равенство, если оно не составляет основу ваших политических убеждений, вы не можете быть настоящим либералом.

– Позвольте мне решать самой, леди Гленкора.

– Ни в коем случае, если вы собираетесь критиковать меня и мои политические взгляды. Разве вы не хотите, чтобы низы хорошо жили?

– Разумеется, хочу, – подтвердила миссис Бонтин.

– И получали образование, и были счастливы и добропорядочны?

– Вне всякого сомнения.

– Словом, чтобы им жилось не хуже, чем вам?

– И даже лучше, если возможно.

– И я уверена, что и сама вы желаете жить не хуже, чем любой другой, не хуже, чем те, чье положение выше, если такие имеются? Вы же с этим согласны?

– Да, если правильно вас понимаю.

– Вот вы и признали, что желаете всеобщего равенства, – так же, как мистер Монк и я. От этого не уйти – правда ведь, мистер Кеннеди?

Тут всех пригласили к ужину, и мистер Кеннеди проследовал в столовую под руку с прекрасной якобинкой. По пути она прошептала ему на ухо:

– Вы же понимаете, я не говорю о том, что люди и вправду могут быть равны, но лишь о том, что все законы и все государственное управление должны ставить уменьшение неравенства своей целью.

Мистер Кеннеди не ответил: политические воззрения леди Гленкоры были, на его вкус, слишком изобильны и ошеломительны.

Проведя в Лохлинтере неделю, Финеас оказался на дружеской ноге со всеми политическими корифеями, особенно с мистером Монком. Он решил, что не станет следовать совету леди Лоры, ища общества великих, если при этом придется показаться хоть немного навязчивым. Он не пытался, выражаясь фигурально, садиться у чьих-то ног, но оставался в стороне, когда беседовали люди более почтенные, и полностью смирялся с тем, что стоит ниже, чем мистер Бонтин или мистер Ратлер, ибо и в самом деле уступал им положением. К концу недели, однако, он обнаружил, что без всяких усилий – и даже отчасти вопреки самому себе – сошелся со всеми собравшимися легко и непринужденно, и это приводило его в восторг. Вместе с мистером Паллизером он добыл оленя и на привале под утесом обсуждал пошлину на ирландский солод. С мистером Грешемом он играл в шахматы и узнал, что тот думает о процессе над Джефферсоном Дэвисом, бывшим президентом Конфедеративных Штатов Америки. Лорд Брентфорд наконец-то назвал его по-дружески «Финн», опуская формальное «мистер», и доказал ему, что в Ирландии совсем не разбираются в овцах. Что до мистера Монка, с ним Финеас вел долгие дискуссии об отвлеченных политических вопросах и к концу недели готов был считать себя его учеником или по крайней мере последователем. Почему, собственно говоря, и не выбрать мистера Монка для этой цели? Тот входил в кабинет министров и был в нем самым прогрессивным либералом.

– Леди Гленкора была не так уж неправа тем вечером, – сказал мистер Монк Финеасу. – «Равенство» – некрасивое слово, и его лучше избегать. Оно сбивает с толку и пугает – как настоящий жупел. И она, произнося его, быть может, не имела четкого представления о том, что подразумевает. Но долг порядочного человека – помогать тем, кто ниже его, приблизиться к его собственному положению.

С этим Финеас согласился, а затем постепенно начал соглашаться и со многим другим.

Мистер Монк – высокий, сухопарый человек – посвятил политике всю жизнь без какого бы то ни было вознаграждения, кроме репутации и чести заседать в парламенте. У него имелось трое или четверо братьев, которые занимались предпринимательством и преуспели – он же преуспел только на своем поприще, а жил, как поговаривали, на содержании у родственников. Мистер Монк провел в парламенте более двадцати лет и был известен не только как радикал, но и как демократ. Десять лет назад, когда он уже снискал определенную славу, но не расположение тогдашнего правительства, никто и подумать не мог, что Джошуа Монк когда-нибудь станет получать жалованье от английской короны. Он яростно нападал то на одного министра, то на другого, будто все они заслуживали быть низложенными. Он проповедовал доктрины, которые в то время казались совершенно несовместимыми с английской политикой и законами, и в целом был занозой в боку у каждого члена правительства. Но теперь он вошел в кабинет министров, и те, кто так страшился его в прежние времена, начали понимать, что он, в сущности, ничем не отличается от них самих. Немного на свете лошадей, которых нельзя запрячь в упряжку, и те, кто обладает самым строптивым норовом, нередко тянут лучше всех.

Внимательно глядя по сторонам, Финеас заметил, что мистер Паллизер не ездит охотиться с мистером Ратлером, а мистер Грешем не играет в шахматы с мистером Бонтином. Последний, говоря по правде, был человеком шумным, напористым и как будто не пользовался особой любовью окружающих. Почему его приглашали в Лохлинтер и давали должности, Финеас понять не мог. Объяснить это как-то взялся его друг Лоренс Фицгиббон: «Человек, который всегда готов голосовать, как потребуется, и выступить с речью, когда нужно, и не имеет при этом личных амбиций, дорогого стоит. А если у него к тому же красивая жена, то его следует холить и лелеять».

В свою очередь, мистер Ратлер, без сомнения, был весьма полезен для партии и отлично знал свое дело, но, как казалось Финеасу, в Лохлинтере к мистеру Ратлеру не проявляли подобающего уважения. «Если бы я достиг таких высот, я бы считал, что мне очень повезло, – говорил себе Финеас. – Однако никто, кажется, не думает так про Ратлера. Выходит, все твои заслуги ничто, если ты не добрался до самой вершины».

– Полагаю, я поступил правильно, заняв нынешний пост, – как-то произнес мистер Монк, когда они сидели вместе на камне рядом с одним из мостиков через Линтер. – Скажу больше: если человек отказывается от предложенной ему должности, хотя обязанности не противоречат его убеждениям, он отказывается и от возможности воплощения этих убеждений. Человек, который критикует то одно, то другое министерство, требуя неких изменений, не смеет отказываться от поста министра, имея возможность занять его и – хотя бы какое-то время – воплощать эти изменения непосредственно. Вы меня понимаете?

– Вполне, – ответил Финеас. – Отказаться от поста в такой ситуации – все равно что бросить собственного ребенка.

– Конечно, человек вправе счесть, что по какой-либо причине не подходит для должности. Я едва не воспользовался этим оправданием, но, хорошенько все обдумав, понял, что это будет неправдой. Скажу, однако, откровенно: вся приятность политической жизни полностью достается на долю оппозиции. Это все равно что свободу сравнивать с рабством, огонь – с глиной, движение – с застоем! Оппозиции простительны ошибки, и это само по себе преимущество, которое ценнее, чем все возможности и престиж министерской власти. Когда попробуете себя и в той и в другой роли, скажите, согласны ли вы со мной. О, я помню, как занимал скамьи по другую сторону зала, где мог в любой момент взять слово и где мне ни на кого не нужно было оглядываться, кроме моих избирателей! Теперь это все в прошлом. Я в упряжке, и хомут натирает мне плечи. Зато здесь прекрасный овес и безупречное сено.

Глава 15

Пони Дональда Бина

Финеасу было приятно слышать, что он может рассчитывать и на радости пребывания в оппозиции, и на радости пребывания у власти, и не менее приятно удостоиться доверия мистера Монка. Как он понял, в Лохлинтере ожидалось, что гости пробудут дней десять, после чего понемногу начнут разъезжаться. С первого дня он редко видел мистера Кеннеди, зато часто бывал в обществе леди Лоры. Тут вновь зашла речь о том, чтобы сопровождать в Париж лорда Чилтерна, от которого он получил следующее письмо:

Любезный Финн,

поедете со мной в Париж?

Ваш,

О.

Сверх этого в записке не было ни слова, и перед тем, как ответить, Финеас решил открыть леди Лоре правду: Париж был ему не по карману.

– Вот что я давеча получил от вашего брата, – сказал он.

– Как похоже на Освальда! Мне он пишет, быть может, трижды в год, но все письма – точь-в-точь как это. Надеюсь, вы поедете?

– Увы, нет.

– Жаль.

– Могу ли я быть с вами откровенен, леди Лора?

– Право, не знаю, но полагаю, что можете, если речь не о политических секретах, которые вы узнали от мистера Монка.

– У меня нет денег на поездку в Париж. В этом как будто стыдно признаваться, хотя бог весть, что тут такого постыдного.

– Воистину. Но, мистер Финн, в моих глазах это признание вам ничуть не вредит – напротив. Мне жаль, что вы не можете поехать – из-за Освальда. Для него так трудно найти товарища, который пришелся бы по душе ему и которого мы – то есть я – сочли бы в достаточной степени… вы понимаете, о чем я, мистер Финн.

– Ваше желание, чтобы я ехал с ним, для меня очень лестно, и я был бы рад иметь такую возможность. Но мне нужно навестить Киллало и поправить свои финансы. Боюсь, леди Лора, вы и вообразить не можете, как я на самом деле беден.

В голосе его прозвучало столько грусти, что леди Лора на мгновение задумалась, следовало ли ему и впрямь идти в парламент, а ей – его к тому поощрять. Но теперь слишком поздно сомневаться.

– Вам бы как можно скорее получить должность и отказаться от тех радостей оппозиции, которые так дороги мистеру Монку, – улыбнулась она. – В конце концов, деньги достаются нам по воле случая – и есть много чего поважнее. И вы, и мистер Кеннеди проводите сейчас время с одинаковой приятностью.

– Да, пока я здесь.

– Как и мы с леди Гленкорой, хоть она и куда богаче, – не считая того, конечно, что она замужем. Не возьмусь сказать, сколько у нее за душой: ее состояние положительно невообразимо – у меня же ровно столько, сколько пожелает дать папаˊ. Прямо сейчас мне даже банкнота в десять фунтов показалась бы роскошью.

Леди Лора впервые упомянула о своем финансовом положении, но Финеас слышал – или думал, что слышал, – будто у нее имелись и собственные, независимые от отца средства.

Десять дней подошли к концу, и наш герой был недоволен и почти несчастен. Чем больше времени он проводил с леди Лорой, тем больше боялся, что она ему откажет. С каждым днем, однако, они сходились все ближе и ближе. Он ни разу не говорил ей о любви и не мог понять, как это сделать: казалось, обычные стадии ухаживания не годились для такой женщины, как она. Конечно, он мог попросту улучить момент наедине, признаться в своих чувствах и предложить ей руку и сердце. Финеас решил сделать это без отлагательств, до скончания дня. Быть может, леди Лора никогда больше не заговорит с ним, все радости жизни, все честолюбивые надежды, которые принесло ему знакомство с ней, закончатся, едва с его губ сорвутся опрометчивые слова! И все-таки он скажет, что должен.

В тот день все отправлялись стрелять куропаток; охотники выезжали рано. В последнее время только об этом и говорили, и Финеас знал, что ему никак не отвертеться. Между ним и мистером Бонтином наметилось некоторое соперничество, и они условились состязаться, кто подстрелит до ланча больше птиц. Однако был также намек на уговор с леди Лорой – пройтись вверх по течению Линтера и спуститься оттуда к озеру с другой стороны, не там, где их в первый день провел мистер Кеннеди.

– Но вы весь день будете на охоте, – возразила леди Лора, когда утром он предложил этот план. У входа уже ждала повозка, и леди Лора пришла их проводить. Среди охотников был и ее отец, и мистер Кеннеди.

– Обещаю вернуться вовремя, если вы не сочтете, что для прогулки слишком жарко. Ведь мы больше не увидимся до начала сезона в Лондоне, в будущем году.

– В таком случае идемте непременно – если успеете вернуться. Но вы не сможете добраться сюда один: это слишком далеко.

– Доберусь как-нибудь, – ответил Финеас, твердо убежденный, что необходимость пройти несколько миль по горам не удержит его от исполнения столь важного обещания. – Если мы выйдем в пять, у нас будет довольно времени.

– Вполне, – согласилась леди Лора.

Финеас отправился в горы, пострелял куропаток, выиграв состязание с Бонтином, и пообедал. Мистер Бонтин, однако, уступил ему лишь незначительно и теперь был не в духе.

– Продолжим состязание! – заявил он. – Десять фунтов, что выиграю до конца дня.

Ранее никаких ставок не было, они лишь мерились охотничьим искусством. К тому же и предложил это состязание сам мистер Бонтин.

– Деньги я ставить не буду, – сказал Финеас.

– Но почему? Пари – единственный способ решить такие вещи.

– Во-первых, я уверен, что не попаду ни в одну птицу на этих условиях, а во‑вторых, я не смогу позволить себе проигрыш.

– Терпеть не могу пари, – сказал ему позже мистер Кеннеди. – Бонтин меня раздосадовал. Я был уверен, впрочем, что вы откажетесь.

– Полагаю, такие ставки – обычное дело.

– Думаю, не стоит их предлагать, если не уверены, что всем они по нраву. Быть может, я ошибаюсь: мне порой кажется, что я сужу слишком взыскательно. Но почему нельзя приятно проводить время, не пытаясь друг друга превзойти? Когда мне говорят, что стреляют лучше меня, я отвечаю, что мой егерь стреляет лучше нас обоих.

– Тем не менее победить в состязании отрадно, – заметил Финеас.

– Я не столь в этом уверен, – возразил мистер Кеннеди. – Человек, который может выудить больше всего форелей, редко блистает в чем-то еще. Так вы продолжаете состязание?

– Нет, я вернусь в Лохлинтер.

– Один?

– Да, один.

– Здесь больше девяти миль, вы не дойдете пешком.

Финеас бросил взгляд на часы и увидел, что уже два. Стояла августовская жара, а шесть-семь миль из названных девяти ему предстояло прошагать вдоль проезжей дороги.

– И все же я должен, – сказал он, готовясь идти. – Я обещал леди Лоре Стэндиш и намерен сдержать слово, ведь я так долго с ней не увижусь.

– Леди Лоре! – повторил мистер Кеннеди. – Отчего вы не предупредили меня? Я приготовил бы вам пони. Идемте. Пони есть у Дональда Бина. Он немногим больше собаки, но до Лохлинтера вас довезет.

– Я могу дойти пешком, мистер Кеннеди.

– Да, но в каком состоянии вы доберетесь! Идемте.

– Мне неловко уводить вас с охоты, – сказал Финеас.

– Тогда позвольте мне увести вас, – ответил мистер Кеннеди.

Они пошли к хижине Дональда Бина, и не пробило еще трех часов, как Финеас восседал на лохматом пони, который и вправду, а вовсе не фигурально оказался ненамного больше крупной собаки.

«Если мистер Кеннеди действительно мне соперник, то я уж готов решить, что, беря пони, поступаю некрасиво», – подумал про себя наш герой.

В пять часов он был под портиком у главного входа, где обнаружил, что леди Лора его ждет – или по крайней мере готова к его приходу. На ней были шляпа, перчатки и легкая шаль, в руках она держала зонтик. Финеас подумал, что никогда еще не видел ее такой юной и очаровательной – словно созданной для того, чтобы ей признавались в любви. Вместе с тем, однако, ему пришло в голову, что перед ним дочь графа, происходившая из аристократического рода, в то время как сам он – сын простого сельского врача из Ирландии. Пристало ли ему просить руки такой женщины? С другой стороны, отец мистера Кеннеди явился в Глазго с полукроной в кармане, а дед, по всей видимости, перегонял в Шотландии скот, в то время как дед Финеаса был сквайром с небольшим поместьем подле Эннистимона, что в графстве Клэр, а троюродный брат и посейчас владел родовым имением Финн-гроув. Считалось, что род Финнов происходит от ирландских королей. Если уж мистер Кеннеди не смущался своего происхождения, ухаживая за леди Лорой, то и Финеасу нечего тревожиться. Что до денег, то леди Лора уже сказала ему, что ее состояние не больше его, и тем самым избавила его от сомнений в этом отношении. Раз они оба бедны, он готов работать, чтобы обеспечить обоих, если же ее это пугает, то пусть скажет об этом сама.

Так он убеждал себя, одновременно понимая – как, уверен, понимает и читатель, – что не имеет права делать то, что вознамерился. Предположим даже, его чувство взаимно и он готов исполниться терпения, пока не вскроет мир, как устрицу, мечом своих политических амбиций, снискав себе и своей избраннице средства к существованию, но едва ли такая отсрочка придется по нраву леди Лоре Стэндиш. Разве ее не будет тяготить необходимость ждать, пока он станет младшим лордом казначейства или помощником статс-секретаря, прежде чем она сможет обосноваться в собственном доме? Все это повторял себе наш герой, одновременно говоря, что его долг – попытаться.

– Я не думала, что вы придете, – сказала леди Лора.

– Но ведь я обещал.

– Порой люди обещают искренне, но обстоятельства оказываются против них. Как вам удалось вернуться домой?

– Мистер Кеннеди дал мне пони – пони Дональда Бина.

– Значит, вы ему рассказали?

– О том, что условился встретиться с вами? Да. И он был настолько любезен, что оставил охоту и уговорил Дональда одолжить мне пони. Признаюсь, мистер Кеннеди в конце концов завоевал мое расположение.

– Я очень рада, – сказала леди Лора. – Я знала, что так случится, если вы сами этому не помешаете.

Они пошли вверх по тропинке вдоль речки, от мостика к мостику, чтобы в конце концов подняться на открытую ветрам вершину. Финеас решил, что не станет говорить о чувствах, пока не окажется там: на вершине он предложит леди Лоре присесть и тогда откроет ей все. В бархатной охотничьей куртке и темных бриджах, с украшенным пером шотландским кепи на голове, наш герой в эти минуты был так красив, что самая взыскательная дама не могла бы пожелать лучшего. Облик его говорил о благородном происхождении – несомненно, наследство коронованных предков, которое всегда служило ему хорошую службу. При том, что сам он был лишь Финеасом Финном, ничем себя пока не прославившим, по виду его можно было принять за человека самого высокого положения – быть может, даже одного из тех самых коронованных предков. К тому же сам он, казалось, вовсе не подозревал о своей необыкновенной наружности, что лишь добавляло ему обаяния. Я склонен думать, что последнее впечатление отнюдь не было обманчивым: Финеас и правда не привык полагаться на свою привлекательность. В этом отношении он был лишен тщеславия и никогда не позволял себе надеяться, что леди Лора скорее ответит ему взаимностью, сочтя красавцем.

– Не хотите ли присесть и отдохнуть после подъема? – обратился он к своей спутнице, которая, взглянув на него в этот момент, не могла не признать, что он красив как бог. – Прошу, садитесь. Я хотел бы кое-что сказать.

– Хорошо. Но мне тоже есть что вам поведать, и я сделаю это, прежде чем сяду. Вчера я приняла предложение мистера Кеннеди.

– Значит, я опоздал, – с этими словами Финеас отвернулся и, сунув руки в карманы, отошел прочь.

Каким же он был глупцом, что позволил ей догадаться, когда это никак не могло ему помочь, а только сделало его смешным в ее глазах! Впрочем, скрываться он не сумел бы, даже если бы от этого зависела его жизнь, как и теперь не мог выдавить из себя обычные любезности. Он продолжал шагать, будто вознамерившись оставить леди Лору позади и более с ней не встречаться. Каким же он был ослом, полагая, будто небезразличен ей! Каким безумцем – воображая, что его бедность может соперничать с роскошью Лохлинтера! Но зачем леди Лора завлекала его? О, чего бы он только не отдал, чтобы сейчас корпеть над книгами в конторе мистера Лоу или сидеть дома в Киллало, сжимая руку милой ирландской девушки!

Тут его ласково окликнули, и он, повернувшись, увидел леди Лору совсем близко. Она подошла, пока он стоял в неподвижности.

– Мистер Финн!

– Да. Что? – попытался улыбнуться он.

– И вы не поздравите меня, не пожелаете мне счастья? Я открылась вам тотчас потому, что дорожу вашей дружбой. Никто, кроме папаˊ, еще не знает.

– Разумеется, я желаю вам счастья. Неудивительно, что он дал мне пони!

– Вы должны забыть обо всем.

– Забыть – о чем?

– Ах… ни о чем. Вам не о чем забывать, ведь не было сказано ни слова, о котором стоило бы жалеть. Просто пожелайте мне счастья, и все будет как прежде.

– Леди Лора, я желаю вам счастья всей душой, но увы, как прежде ничего не будет. Я пришел сюда, чтобы просить вас стать моей женой.

– Нет, нет, нет! Не говорите этого.

– Но я уже сказал – и повторю вновь. Я, несчастный, ничтожный безумец без положения в обществе и без гроша в кармане, полюбил вас, леди Лору Стэндиш, и сегодня привел сюда, чтобы предложить вам разделить со мной мою ничтожность. И я сделал это на земле, которая станет вашей. Скажите, что считаете меня самоуверенным глупцом, заблудшим идиотом.

– Я надеюсь, что могу считать вас дорогим другом – и моим, и моего мужа, – она протянула ему руку.

– Хотел бы я знать, был ли у меня шанс, обратись я к вам неделю назад.

– Как мне ответить на ваш вопрос, мистер Финн? Впрочем, отвечу как есть. Мы уже поведали друг другу, что оба бедны и не располагаем иными средствами, кроме тех, которые могут дать нам отцы. Вы пойдете далеко – несомненно, пойдете. Но как вы можете жениться сейчас – на той, у кого нет своих денег? Мой же удел, как и множества других девушек, либо жить с отцом, либо искать жениха достаточно богатого, чтобы он взял меня без приданого. Человек, которого я считаю достойнейшим в мире, предложил мне разделить с ним все. Я сочла благоразумным принять его предложение.

– А я-то был так глуп, что вообразил, будто вы меня любите, – сказал Финеас.

Леди Лора не ответила.

– Да, был. Я чувствую, что должен признаться вам в собственной глупости. Я полагал, что ваше сердце принадлежит мне. Во всяком случае верил в то, что это возможно. Совсем как ребенок, который тянется к луне, не так ли?

– Но почему бы мне не любить вас? – сказала она медленно, осторожно кладя ладонь ему на рукав.

– Почему нет? Потому, что Лохлинтер…

– Стойте, мистер Финн, стойте. Не говорите мне того, чего я не заслужила и что встанет между нами навеки. Я согласилась стать женой хозяина Лохлинтера, ибо верю всей душой, что так исполню свое предназначение – там, где судил мне Бог. Мистер Кеннеди всегда был мне по нраву, и я сумею его полюбить. Что касается вас, могу ли я довериться вам и говорить откровенно?

– Вы можете положиться на меня во всем.

– Что касается вас, скажу, что вы тоже всегда были мне по нраву и я полюбила вас как друга. И могла бы полюбить иначе, если бы жизнь не показала мне ясно, что это будет неблагоразумно.

– О, леди Лора!

– Послушайте. И, прошу вас, помните: того, что я говорю сейчас, не должен слышать никто и никогда. Об этом знают только отец, брат и мистер Кеннеди. В начале весны я оплатила все долги Освальда. Его братской любви более чем достаточно, чтобы я чувствовала себя вознагражденной. Но, решившись сделать это, я также решила, что не могу позволить себе ту свободу выбора, которая была бы у меня в ином случае. Довольно ли вам этого, мистер Финн?

– Что мне ответить вам, леди Лора? Довольно ли! Так вы не сердитесь на меня за мои слова?

– Не сержусь. Но, разумеется, ничто из сказанного не должно повторяться, даже между нами. Сойдемся на этом?

– Даю вам слово.

– А теперь вы пожелаете мне счастья?

– Уже пожелал, леди Лора, и сделаю это вновь. Пусть вам достанутся все блага на свете. Не ждите пока, чтобы я был особенно весел, но моей меланхолии никто не увидит: я скроюсь в Ирландии. Когда свадьба?

– Ничего пока не известно. Решать ему, но, конечно, нужно время, чтобы обо всем договориться и все уладить. Вероятно, весной… или, быть может, летом. Я повинуюсь решению старших.

Финеас опустился на тот самый камень, куда хотел усадить леди Лору, чтобы поведать ей о своих чувствах, и вперил взгляд в озеро. Казалось, все изменилось, пока он был здесь, на вершине, – и изменилось самым необыкновенным образом. Поднимаясь сюда, он видел лишь две перспективы: счастье взаимной любви (которое, говоря по правде, казалось ему маловероятным исходом) и отчаяние отверженного, которое последует за презрительным отказом. В действительности, однако, не случилось ни того ни другого. Леди Лора, по сути, сказала ему, что любила бы его, когда бы не была бедна, что уже полюбила и подавила в себе это чувство, потому что не могла позволить себе выйти за человека без денег. В таких обстоятельствах он не мог досадовать, не мог на нее сердиться – мог лишь поклясться самому себе, что останется ее другом. И все же теперь он любил ее еще больше – в то время как она была невестой его соперника! О, зачем только он не сломал себе шею, свалившись с пони Дональда Бина?

– Спустимся вниз? – спросила она.

– О да.

– Не хотите пройтись дальше вдоль озера?

– К чему? Теперь в этом нет смысла. И вы, конечно, захотите вернуться пораньше, чтобы встретить его с охоты.

– Едва ли. Его не трогают подобные мелочи. Но мы были здесь так долго, что лучше вернуться коротким путем. Я скажу мистеру Кеннеди, что вам известно о помолвке, если вы не против.

– Скажите ему что хотите.

– Нет, мистер Финн, я не приму такого обращения. Вашу резкость со мной я прощаю, но жду, что вы искупите ее тем красноречием, с которым станете поздравлять мистера Кеннеди. Я не позволю, чтобы вы были с ним неучтивы.

– Прошу прощения, если был неучтив с вами.

– Не стоит извинений. Мы старые друзья и можем позволить себе говорить прямо, но с мистером Кеннеди ваш долг – быть любезным. Вспомните о пони.

Обратный путь прошел почти в полном молчании. Перед тем как выйти из сени кустов и скал на открытую лужайку, Финеас остановился перед своей спутницей:

– Я должен с вами проститься: я уезжаю рано утром.

– До свидания – и да благословит вас Бог, – сказала леди Лора.

– Дайте руку. – Она повиновалась. – Едва ли вы знаете, что значит любить всем сердцем.

– Полагаю, что знаю.

– Но страстная влюбленность – знакома ли вам она? А чувство, что упустил свою любовь? Я думаю, вынужден думать, что вы никогда не испытывали этих мук. Это горькая участь, но я приму ее мужественно.

– Да, друг мой, да. Я верю, что такая малость не ляжет тяжким бременем на ваши плечи.

– Бремя поистине тяжко, но я приложу все силы, чтобы оно меня не раздавило. Как я любил вас! Сейчас нам предстоит расстаться, так подарите мне поцелуй, чтобы я мог сохранить его в памяти!

Не стану повторять те слова, которые шептала леди Лора, пытаясь отказать ему, но поцелуй случился прежде, чем они отзвучали. После этого пара пошла к дому – в молчании, но в мире друг с другом.

На следующее утро уезжали несколько гостей, и завтрак для них подали рано. Дамы не спускались, но мистер Кеннеди присутствовал как хозяин. Большая карета, запряженная четверкой лошадей, ждала у входа, чтобы отвезти путешественников и их багаж на станцию, и, пока все готовились к отъезду, в передней, естественно, царила суета. Посреди всех этих хлопот мистер Кеннеди отвел Финеаса в сторону:

– Лора сказала, что сообщила вам о моем счастье.

– И я сердечно вас поздравляю, – ответил тот, крепко пожимая ему руку. – Вам поистине повезло.

– Я того же мнения, – сказал мистер Кеннеди. – Мне всегда нужна была такая жена, а сыскать ее очень трудно. Помните, Финн, в Лохлинтере для вас всегда найдется место и вам всегда будут рады. Говорю это от имени леди Лоры и своего собственного.

По пути на железнодорожную станцию Финеас не мог не задаваться вопросом: что из случившегося на прогулке вдоль Линтера известно мистеру Кеннеди? По крайней мере одна небольшая подробность осталась для него тайной, в этом наш герой был уверен.

Глава 16

Финеас Финн возвращается в Киллало

Первая для Финеаса Финна парламентская сессия завершилась, а с ней и все приключения. Когда он вернулся в дом к миссис Банс – ведь та, несмотря на увещевания супруга, сохранила комнаты за своим любимым жильцом, – он, боюсь, уже готов был счесть, что жить там ниже его достоинства. Он был, конечно, совершенно несчастен и разбит, порой ему казалось, будто жить и вовсе не стоит, если он не сможет расстроить брак леди Лоры и мистера Кеннеди, тем не менее ему было чем утешиться, и в его размышлениях присутствовало некоторое грустное удовлетворение. Женщина, которой он признался в любви, не отвергла его с презрением, не дала понять, что считает его недостойным себя, не восприняла его любовь как оскорбление. Более того, она, по сути, сказала, что только благоразумие мешает ей ответить взаимностью. И он поцеловал ее, а после они расстались близкими друзьями. Не знаю почему, но эта мысль привносила в его терзания нотку утонченного наслаждения. Он больше никогда ее не поцелует. Подобные радости будут принадлежать лишь мистеру Кеннеди, и Финеас не собирался вставать между достойным джентльменом и его супружескими правами. Но все же поцелуй случился, и ничто уже не могло изменить этого факта. А кроме того, во всех прочих отношениях визит в Лохлинтер оказался чрезвычайно успешным. Мистер Монк стал нашему герою добрым другом и побуждал его выступить во время следующей сессии, приводя с этой целью примеры для подражания и рекомендуя курс чтения. Лорд Брентфорд был с ним накоротке. С мистером Паллизером и мистером Грешемом Финеас свел самое приятное знакомство, а уж с мистером Кеннеди они были теперь едва ли не закадычными друзьями. Казалось, Финеас далеко обошел всех Ратлеров, Фицгиббонов и Бонтинов, снискав в обществе политиков тот успех, который порой так сильно влияет на успех собственно политический и к тому же столь отраден сам по себе. Он обошел этих людей, несмотря на их должности и посты, и не мог теперь не думать, что даже мистер Лоу, знай он все, согласился бы, что ученик выбрал правильный путь.

Дружба с мистером Кеннеди, конечно, тяготила Финеаса. Разве в сердце соперника не полагалось вонзить кинжал? Но правила приличия это запрещали – оставалось принять закадычную дружбу. Почему бы и нет, если уж они не могут быть заклятыми врагами?

Переночевав в доме миссис Банс, Финеас отправился в Ирландию. Для Киллало его приезд стал чуть ли не вторым пришествием. Даже отец готов был смотреть ему в рот, а уж мать и сестры сбивались с ног, удовлетворяя каждый его каприз. Наш герой успел научиться по крайней мере одному – держаться в любых обстоятельствах уверенно и словно бы без всякого внутреннего смущения. Когда Финн-старший заговорил с ним о юриспруденции, сын не то чтобы посмеялся над его невежеством, но излил на него столько мудрости, почерпнутой у мистера Монка, что отец не нашелся с ответом: Финеас доказал совершенно неопровержимо, что должен сейчас изучать не право, а ораторское искусство и работу палаты общин. Словом, он стал теперь фигурой такого масштаба, что отец, простой обыватель, едва осмеливался интересоваться его делами, а простушке-матери – каковой и была миссис Финн – оставалось лишь благоговейно заботиться о его белье.

Мэри Флад Джонс – надеюсь, читатель ее еще не забыл, – впервые встречаясь с другом детства, триумфально возвратившимся после парламентской сессии, была в превеликом волнении. Газеты ее слегка разочаровывали: они не были полны речей, произнесенных Финеасом в парламенте. Собственно, это тревожило и женщин из семьи Финн, которые никак не могли взять в толк, отчего Финеас с таким стоицизмом воздерживается от выступлений. Но мисс Флад Джонс в разговорах с мисс Финн ни разу не усомнилась в нашем герое. Когда он написал отцу, что не собирается брать слово на протяжении первой сессии, потому что благоразумнее для новичка считается подождать, мисс Флад Джонс и мисс Финн, хоть и с сожалением, восприняли это как должное.

Встретившись со своим героем, Мэри едва осмеливалась взглянуть ему в лицо. Она прекрасно помнила их предыдущую встречу. Неужто он и правда носил ее локон у сердца? Сама Мэри не расставалась с полученной от Барбары Финн прядкой, предположительно с головы Финеаса. К тому же за это время она успела отвергнуть – едва ли не с возмущением – предложение руки и сердца от мистера Элиаса Бодкина, говоря при этом себе, что никогда не предаст Финеаса Финна.

– Все так благодарны, что ты приехал, – сказала она.

– Благодарны, что я приехал домой?

– Ведь ты мог бы сейчас гостить у каких-нибудь знатных особ.

– Нет, Мэри. Случилось так, что я и правда ездил к одному человеку – ты, верно, сочла бы его аристократом. И да, там я встречался с другими из того же круга. Но всего лишь на несколько дней, и, уверяю тебя, я счастлив снова оказаться здесь.

– Мы страшно рады видеть тебя.

– А ты рада, Мэри?

– Очень. Как мне не радоваться, ведь у меня нет подруги ближе Барбары! Она все время говорит о тебе, и оттого я тоже тебя вспоминаю.

– Ах, Мэри, знала бы ты, как часто я вспоминаю тебя!

В этот момент они под руку шли в столовую, к ужину, и Мэри, вне себя от счастья, не удержалась от того, чтобы сжать его ладонь своими пальчиками. Она знала, что Финеас не может жениться на ней сейчас, но готова была ждать его – о, хоть вечно! Пусть только попросит! Что до нашего героя, он, уверяя Мэри, будто часто о ней думает, разумеется, беззастенчиво лгал. Но Зевс внимает лжесвидетельствам влюбленных с улыбкой – и к лучшему, ибо их едва ли возможно избежать в тех суровых обстоятельствах, в которых оказывается джентльмен, добившийся в жизни определенного успеха. Да, Финеас лгал Мэри, но как мог он этого не сделать? Ведь она была в Киллало, а леди Лора Стэндиш – в Лондоне!

Финеас провел в Киллало почти пять месяцев, и нельзя сказать, чтобы это время было потрачено с пользой. Полагаю, он прочитал некоторые из трудов, рекомендованных мистером Монком, и нередко сидел за «синими книгами» – сборниками парламентских документов. Боюсь, однако, что в этом времяпрепровождении была доля притворства, и наш герой тщился представить себя тем, кем на самом деле не являлся.

– Вы не должны сердиться, что я не навещаю вас чаще, – сказал он как-то матери Мэри, отказываясь от приглашения на чай. – Мое время не принадлежит мне.

– Прошу, не извиняйтесь. Мы прекрасно понимаем, что нам нечем вас завлечь, – сказала миссис Флад Джонс, которой не вполне нравилось, что происходит с Мэри, и которая, быть может, понимала про членов парламента и «синие книги» несколько больше, чем предполагал Финеас Финн.

– Ты совсем глупа, коли думаешь о нем, – сказала мать дочери на следующее утро.

– Я о нем и не думаю, мама. Почти не думаю.

– Ничего в нем такого особенного нету, да и зазнаваться начинает, как я погляжу.

Мэри не ответила, но, поднявшись к себе, поклялась перед фигурой Девы Марии, что будет всегда верна своему возлюбленному, вопреки матери и всему миру – и даже, если так случится, ему самому.

Как-то под Рождество отец заговорил с Финеасом о деньгах.

– Надеюсь, дела твои неплохи, – сказал доктор, считавший, что платит сыну щедрое содержание.

– Конечно, приходится туго, – сын теперь трепетал перед отцом куда меньше, чем во время предыдущего такого разговора.

– Я рассчитывал, что этого будет достаточно.

– Не подумайте только, будто я жалуюсь, сэр. Я понимаю, что получаю куда больше, чем имею право ожидать.

Доктор невольно задался вопросом, есть ли у сына вообще право ожидать чего-либо и не настало ли время, когда тот должен зарабатывать себе на хлеб сам.

– Надо полагать, об адвокатуре сейчас говорить не стоит? – спросил он, помолчав.

– Не теперь. Едва ли возможно делать и то и другое сразу.

Это понимал даже мистер Лоу.

– Но не думайте, будто я вовсе отказался от этой мысли.

– Надеюсь, что нет! Раз уж мы потратили на это столько денег.

– Ни в коем случае, сэр. И мои нынешние занятия помогут мне, когда я вернусь к юриспруденции. Конечно, нельзя исключать, что я смогу получить должность при кабинете министров, на государственной службе.

– Но тебя уволят, когда правительство сменится!

– Да, сэр. Тут я полагаюсь на удачу. В наихудшем случае надеюсь, что смогу приискать себе постоянное место. Думаю, мне это по силам. Но надеюсь, что такой нужды не будет. Я считал, однако, что все это уже было между нами улажено, – Финеас принял вид оскорбленной невинности, намекая, что отец с ним слишком суров.

– Но пока что тебе хватает денег? – снова помолчав, спросил доктор.

– Я хотел просить вас дать мне сто фунтов. Мне пришлось понести некоторые расходы, приступая к своим обязанностям.

– Сто фунтов.

– Если это вас затруднит, сэр, я могу обойтись без них.

Финеас пока не заплатил ни за свое ружье, ни за бархатную куртку, в которой ездил на охоту, ни, скорее всего, за бриджи. Сто фунтов были отчаянно ему нужны, но просить о них было стыдно. О, если бы только получить должность, пусть даже самую незначительную, – он бы сразу же вернул отцу долг!

– Я, разумеется, дам тебе эти деньги, – проговорил доктор. – Но постарайся, чтобы подобная необходимость возникала как можно реже.

Финеас заверил, что так и сделает, и на этом разговор завершился. Едва ли стоит говорить, что он ничего не сказал отцу о векселе, который подписал за Лоренса Фицгиббона.

Наконец настала пора возвращаться в Лондон, к блеску тамошней жизни: кулуарам парламента, клубам, пересудам о распределении должностей и собственным служебным перспективам, сиянию газовых фонарей, напускной горячности политических оппонентов и парику спикера. Предаваясь на каникулах праздности, наш герой решил: до конца нынешней сессии, которая продлится месяц, он возьмет слово в палате общин, чтобы его наконец увидели и услышали. И не раз, блуждая в одиночестве с ружьем по болотам за рекой Шаннон, он представлял, что произносит свою речь. Он будет лаконичен – всегда, откажется от жестикуляции (мистер Монк советовал это очень настойчиво) и в особенности станет избегать слов, которые не служат цели. Цель может быть ошибочна сама по себе, но она нужна непременно! В Киллало Финеаса успели не раз упрекнуть за молчание; земляки считали, что в парламенте он оказался благодаря красноречию. Что ж, когда он приедет в следующий раз, причин для упреков не будет. Он выступит и покорит палату общин во что бы то ни стало.

Итак, в начале февраля Финеас вновь отправился в Лондон.

– Прощай, Мэри, – произнес он с самой нежной улыбкой, но в этот раз не стал ни целовать ее, ни просить локон.

«Я знаю, что ему нужно ехать. Таково его положение. Но я буду верна ему, что бы из этого ни вышло», – решила она про себя.

– Ты, верно, печалишься, – сказала ей на следующее утро Барбара Финн.

– Нет-нет, не печалюсь. У меня столько поводов гордиться и радоваться! Я вовсе не намерена печалиться.

Тут она отвернулась и залилась горькими слезами, и Барбара Финн заплакала вместе с ней.

Глава 17

Финеас Финн возвращается в Лондон

За время пребывания в Киллало Финеас получил письма от двух благосклонных к нему дам, и, так как письма эти были весьма короткими, их стоит представить читателю. Вот что говорилось в первом:

Солсби, 20 октября 186– г.

Мой дорогой мистер Финн,

пишу, чтобы сообщить: наша свадьба состоится так скоро, как только возможно. Мистер Кеннеди не любит отсутствовать в парламенте и не желает откладывать церемонию до окончания сессии. Назначенная дата – 3 декабря, а после мы сразу отбываем в Рим и вернемся в Лондон к открытию новой сессии.

Искренне ваша,

Лора Стэндиш

В Лондоне мы будем жить по адресу: Гросвенор-плейс, № 52.

На это он ответил столь же коротко, принеся свои горячие поздравления с грядущей зимней свадьбой и заверив, что явится засвидетельствовать свое почтение в дом № 52 на Гросвенор-плейс, едва окажется в Лондоне.

Вот что было сказано во втором письме:

Грейт-Мальборо-стрит, декабрь 186– г.

Дорогой и почитаемый сэр,

Банс очень тревожится насчет комнат и говорит, что знает письмоводителя из Канцлерского суда, молодого господина с женой и ребенком, которые готовы взять внаем целый дом, а все из-за того, что мисс Паунсфут сказала про портвейн, хоть в ее лета любая могла в сердцах обмолвиться, и подумаешь, ничего такого она в виду не имела. Да и то сказать, я мисс Паунсфут знаю уже почитай как семь лет, и неужто я ей откажу из-за слова-другого, которые и вырвались-то случайно? Но, почтенный сэр, не затем я вам пишу, а спросить, точно ли вы уверены, что снова займете комнаты в феврале. В месяц после Рождества их сдать легче легкого, потому как везде показывают вертепы. Только скажите поскорее, а то Банс донимает меня каждый день. И на что мне сдалось обхаживать жильцову жену с ребенком – уж я бы лучше хотела, чтобы у меня жил депутат и джентльмен вроде вас.

С почтением и уважением,

Джейн Банс

Финеас уверил ее, что непременно вернется в комнаты на Грейт-Мальборо-стрит, если ему посчастливится найти их свободными, и выразил готовность занять их с первого февраля. Третьего февраля он вновь был на старом месте, где обнаружил, что миссис Банс с приобретенной в браке сноровкой умудрилась как удержать в доме мисс Паунсфут, так и отвадить супругу письмоводителя с ее чадом. Сам Банс, однако, встретил Финеаса очень холодно и сказал супруге тем же вечером, что, насколько он понимает, в вопросе о тайном голосовании на их жильца рассчитывать не приходится.

– Ежели он хочет приносить пользу, так зачем ездил к этим лордам в Шотландию? Мне все про это известно. И уж я-то вижу, кто чего стоит. Вот мистер Лоу – заправский тори и метит в судьи, а все же он куда лучше, потому как знает, что делает.

Сразу по возвращении в столицу Финеаса призвали на политическое собрание в доме мистера Майлдмэя на площади Сент-Джеймс.

– Мы, наконец, принимаемся за дело всерьез, – сказал ему в клубе Баррингтон Эрл.

– Рад это слышать, – ответил Финеас.

– Полагаю, в Лохлинтере вам все об этом рассказали?

В действительности ничего определенного Финеас не слышал. Он играл в шахматы с мистером Грешемом, охотился на оленей с мистером Паллизером и обсуждал овец с лордом Брентфордом, но разговоры со всеми этими влиятельными джентльменами едва затрагивали политику. Мистер Монк много говорил об избирательной реформе, но то были частные беседы, касавшиеся скорее собственных взглядов мистера Монка, чем намерений партии, к которой тот принадлежал.

– Я не знаю точного плана, – сказал Финеас, – но думаю, мы собираемся принять билль о реформе.

– Само собой.

– И полагаю, не будем касаться тайного голосования.

– В этом и сложность. Но мы, разумеется, его не примем, пока во главе кабинета мистер Майлдмэй. Он, как премьер-министр, никогда на такое не согласится.

– Так же, как и Грешем, и Паллизер, – свой главный козырь Финеас приберег на потом.

– Насчет Грешема я не столь уверен. Кто знает, чего от него ждать. Грешем способен на многое, мы это еще увидим. Планти Палл… – Таково было имя, под которым мистера Плантагенета Паллизера знали друзья. – Тот, без сомнения, поступит так же, как мистер Майлдмэй и герцог.

– А Монк против тайного голосования, – сказал Финеас.

– В том-то и вопрос. Он, конечно, согласился на законопроект без него, но если дойдет до противостояния и люди вроде Тернбулла станут его требовать, а толпа в Лондоне устроит беспорядки – не знаю, сохранит ли Монк твердость.

– Что бы он ни сказал, он от этого не отступится.

– Значит, вы теперь его человек? – спросил Баррингтон Эрл.

– Не уверен. Мистер Майлдмэй – наш глава; если уж я чей-то человек, то его. Но мистера Монка я весьма почитаю.

– Он поддержит тайное голосование хоть завтра, если на этом будут настаивать, – сказал Баррингтон Эрл мистеру Ратлеру через несколько минут, указывая на Финеаса.

– Я не жду многого от этого молодого человека, – заметил Ратлер.

В этом мнении мистер Бонтин и мистер Ратлер сошлись в свой последний вечер в Лохлинтере. Но почему тогда мистер Кеннеди отлучился с охоты, чтобы сыскать Финеасу пони? Отчего мистер Грешем играл с ним в шахматы?.. Мистер Ратлер и мистер Бонтин могли быть правы, решив не придавать личности Финеаса Финна большого значения, но Баррингтон Эрл ошибался, считая, что тот готов поддержать тайное голосование. Наш герой твердо знал, что никогда этого не сделает. Никто, разумеется, не может ручаться за свое мнение на всю жизнь вперед, но в нынешнем умонастроении и под влиянием мистера Монка он был готов доказывать и в палате общин, и вне ее, что тайное голосование как политический шаг – мера трусливая, неэффективная и разлагающая. Мистеру Монку нравилось слово «разлагающий», и Финеас с восхищением его перенял.

На третий день сессии в доме мистера Майлдмэя состоялось собрание. Финеас, конечно, слышал о таких встречах раньше, но никогда на них не бывал. Собственно, когда в начале предыдущей сессии виги пришли к власти, ничего подобного не проводилось: мистер Майлдмэй и его сторонники истратили все силы на борьбу и радовались передышке. Однако пора было вновь браться за дело, и поэтому все они явились к мистеру Майлдмэю с целью узнать, что намерен предпринять их глава и его кабинет.

Финеас Финн пребывал в совершенном неведении о том, что ему предстоит, и лишь смутно воображал себе, что каждому нужно будет сказать, согласен ли он с предлагаемыми мерами. На площадь Сент-Джеймс он отправился с Лоренсом Фицгиббоном, но не мог расспросить даже его, так стыдно было показывать свое незнание.

– В конце концов, это ровным счетом ничего не значит, – заявил Фицгиббон. – Что скажет мистер Майлдмэй, ты знаешь не хуже меня. Потом слово возьмет Грешем. Потом Тернбулл что-нибудь возразит. И наконец, мы согласимся – с чем угодно или вовсе ни с чем, на этом дело и закончится.

Финеас по-прежнему не понимал, потребуется ли выбор лично от каждого или же нет, и по завершении собрания был разочарован: казалось, он мог бы с тем же успехом остаться дома и никуда не ходить. Тем не менее он присутствовал по приглашению мистера Майлдмэя и дал молчаливое согласие на то, чтобы план реформ был принят в эту парламентскую сессию. Лоренс Фицгиббон описал произошедшее весьма точно: мистер Майлдмэй произнес длинную речь, мистер Тернбулл, большой радикал, считавшийся представителем так называемой манчестерской школы [12], задал полдюжины вопросов. Мистер Грешем в ответ произнес короткую речь. Затем еще одну речь произнес мистер Майлдмэй, и собрание завершилось. Суть заключалась в том, что будет предложен билль о реформе, весьма щедро расширяющий избирательное право, но не предусматривающий тайного голосования. Мистер Тернбулл выразил сомнение, удовлетворит ли это жителей страны, но даже он высказывался мягко и держался учтиво. Репортеры не присутствовали: этот шаг к превращению приватных собраний в частных домах в собрания публичные еще не был совершен, а раз так, то не было нужды горячиться, и все вели себя учтиво. Они пришли к мистеру Майлдмэю, чтобы услышать его план, и они его услышали.

Два дня спустя Финеас должен был ужинать с мистером Монком. Тот пригласил его, встретив в палате общин:

– Я не устраиваю званых обедов, но хотел бы, чтобы вы пришли и познакомились с мистером Тернбуллом.

Финеас, разумеется, принял приглашение. Многие называли мистера Тернбулла величайшим умом государства и утверждали, что страну может спасти только строгое следование его указаниям. Другие рассказывали, что он демагог и мятежник в душе, в нем нет ничего от англичанина, он лжив и опасен. Последнему Финеас был склонен верить и, так как опасность и те, кто ее несет, всегда привлекательнее, чем их противоположность, был рад возможности поужинать в компании такого человека.

Пока же наш герой отправился к леди Лоре, которую не видел с последнего вечера в Лохлинтере, и которую поцеловал тогда на прощание под водопадом. Он нашел ее дома, а с ней и ее супруга.

– Похоже на визит к Филемону и Бавкиде [13], верно? – она встала, чтобы поприветствовать его.

С мистером Кеннеди Финеас уже виделся на собрании у мистера Майлдмэя.

– Очень рад застать вас обоих.

– Но Роберт сейчас уходит, – сказала леди Лора. – Он уже поведал о наших приключениях в Риме?

– Ни слова.

– Тогда это должна сделать я. Но не теперь. Папа Римский был с нами так любезен! Жаль, что у нас на него нынче сердиты [14].

– Я должен идти, – поднялся с места ее муж. – Полагаю, мы увидимся за ужином.

– Вы будете у мистера Монка?

– Да, и он пригласил меня нарочно, чтобы я увидел, как Тернбулл обратит вас в своего сторонника. Будем только мы вчетвером. До встречи.

Мистер Кеннеди ушел, и Финеас остался наедине с леди Лорой. Наш герой безмолвствовал: ему не пришло в голову подготовиться к беседе, и он чувствовал себя неловко. Леди Лора несколько мгновений сидела молча, явно ожидая каких-нибудь слов от него, пока не поняла, что этого не случится.

– Не удивились ли вы нашей поспешности, когда получили мое письмо? – спросила она наконец.

– Немного. Вы сказали, что свадьба случится не сразу.

– Я никогда не думала, что он будет так нетерпелив. Но он, кажется, считает, что даже женитьба не оправдывает отсутствия в парламенте. Мой муж исполняет долг неукоснительно – всегда и во всем.

– Его поспешность меня не удивляет – лишь то, что вы согласились.

– Я говорила вам, что положусь на решение старших. Обратилась за советом к папаˊ, и он сказал, что так будет лучше. И вот: юристы были в отчаянии, модистки сбились с ног, но все устроилось.

– Кто был на свадьбе?

– Освальд не приезжал. Я знаю, вы хотите спросить об этом. Папаˊ сказал, что он может прийти, если захочет, но Освальд поставил условие: пусть его примут как сына. Однако отец был суров как никогда.

– Что он ответил?

– Не буду повторять всего. Сказал, Освальд не заслужил, чтобы к нему относились как к сыну. Отец очень расстроен, что у меня нет приданого, потому что Роберт так щедр. Они теперь еще дальше от примирения.

– Где же сейчас Чилтерн? – спросил Финеас.

– В Нортгемптоншире. Живет в гостинице, ездит оттуда на охоту. Говорит, что он там совершенно один, ни у кого не бывает, никого не зовет к себе, охотится пять-шесть дней в неделю, а по вечерам читает.

– Не худшая жизнь.

– Не худшая, если книги хороши. Но мне невыносима мысль, что он так одинок. А если уединение ему наскучит, то общество, которое он найдет, не принесет ему пользы. Вы охотитесь?

– О да, дома, в графстве Клэр. Все ирландцы охотятся.

– Ах, если бы вы поехали повидаться с ним! Он был бы так рад вашему визиту!

Финеас обдумал ее предложение, прежде чем ответить, – то же, что отвечал раньше.

– Я был бы не прочь, леди Лора, но у меня нет денег, чтобы охотиться в Англии.

– Увы, увы! – улыбнулась она. – Везде это препятствие!

– Быть может, в марте, дня на два.

– Не стоит, если вам это причинит неудобства, – промолвила леди Лора.

– Ну что вы. Мне было бы приятно, и я поеду, если смогу.

– Уверена, он дал бы вам лошадь. Других расходов у него теперь нет, и он держит полную конюшню – штук семь или восемь, полагаю. А теперь скажите мне, мистер Финн, когда вы собираетесь очаровать палату общин своим красноречием? Или, быть может, вы скорее намереваетесь ее устрашить?

Он ощутил, как заливается краской:

– О, в скором времени. Мне невыносима мысль, что я не делаю ничего интересного.

– Вам следует выступить, мистер Финн.

– Не уверен, но определенно думаю попробовать. С новым биллем о реформе поводов будет много. Вы, конечно, знаете, что мистер Майлдмэй собирается представить билль немедленно. Мистер Кеннеди, верно, обо всем вам рассказывает.

– Мне и папаˊ говорил. Я по-прежнему вижусь с ним почти каждый день. Вы должны навестить его – непременно.

Финеас обещал это сделать.

– Папаˊ теперь всегда один, и мне порой кажется, что было жестоко его покинуть. Полагаю, его страшит собственный дом, особенно ближе к лету: он боится столкнуться с Освальдом. Все это так огорчительно, мистер Финн.

– Почему ваш брат не женится? – спросил Финеас, ничего не зная о лорде Чилтерне и Вайолет Эффингем. – Если бы он удачно женился, ваш отец примирился бы с ним.

– О да, это верно.

– Так почему же?

Немного помолчав, леди Лора поведала ему суть истории:

– Он страстно влюблен, а та, кого он любит, дважды ему отказала.

– Это мисс Эффингем? – спросил Финеас, мгновенно угадав правду и вспомнив, о чем та говорила, когда они ехали верхом по лесу.

– Да, Вайолет Эффингем. Наш отец ее обожает – любит почти так же, как меня, и действительно принял бы как дочь. Он был бы счастлив видеть ее хозяйкой дома – здесь и в Солсби. Это разрешило бы все затруднения.

– Но ей не по сердцу лорд Чилтерн?

– Я убеждена, в глубине души она его любит, но боится. Сама она говорит, что девушке нужно быть осмотрительной. Вайолет весьма разумна, хоть и кажется легкомысленной.

Финеас был раздосадован услышанным, хоть и не чувствовал в сердце ничего, похожего на ревность. Но лорд Чилтерн – после известия о том, что тот влюблен в мисс Эффингем, – определенно стал нравиться ему меньше. Сам Финеас лишь восхищался девушкой и наслаждался ее обществом – не более, и все же ему неприятно было слышать, что на ней хочет жениться другой, и он почти досадовал на леди Лору за слова о том, что мисс Эффингем будто бы любит ее брата. Коли та дважды отказала лорду Чилтерну, так этого должно быть достаточно. Нет, Финеас не был ею увлечен. Он был по-прежнему безумно влюблен в леди Лору, о другом чувстве не могло быть и речи, тем не менее услышанное пришлось ему не по душе.

– Если она поступает разумно, – сказал он, отвечая на последние слова леди Лоры, – то вы едва ли можете ее винить.

– Я не виню, но думаю, что мой брат мог бы сделать ее счастливой.

Оставшись одна, леди Лора принялась размышлять о том, как Финеас Финн отвечал на ее замечания о мисс Эффингем. Он вовсе не умел скрывать своих чувств, и его всегда можно было читать как открытую книгу. «Неужели он к ней неравнодушен?» – спросила себя леди Лора. Она не задумалась ни о том, как различно положение и состояние Финеаса и Вайолет, ни о том, что Вайолет едва ли приняла бы любовь того, кто недавно был поклонником ее подруги. Но мысль о них вместе была ей неприятна по двум причинам: во‑первых, леди Лора очень хотела, чтобы Вайолет в конце концов вышла за ее брата, а во‑вторых, не могла радоваться тому, что Финеас способен полюбить другую женщину.

Прошу моих читателей не делать из последних слов ошибочных заключений. Не следует предполагать, будто леди Лора Кеннеди, недавно выйдя замуж, питала к влюбленному юноше запретную страсть. Да, она часто думала о Финеасе после свадьбы, но эти мысли никогда не принимали опасный оборот. Ей и в голову не приходило, будто чувства ее такой природы, что могли бы оскорбить ее супруга, а если бы пришло, она возненавидела бы саму себя. Леди Лора гордилась своей чистотой и своими нравственными устоями, а также тем, что, всегда владея собой, не подвергалась опасности разбиться о те рифы, которые стоили счастья столь многим женщинам. Да, это составляло ее гордость, за которую она нередко себя упрекала, но даже упрекая, была уверена, что неуязвима. Леди Лора отбросила мысль о любви, едва осознав, что Финеас относится к ней не по-дружески нежно, и приняла предложение мистера Кеннеди с уверенностью, что так будет лучше для нее самой и ее близких. Когда Финеас стоял с ней на вершине в Лохлинтере и говорил о надеждах, которые осмеливался лелеять, она наслаждалась тем, как романтично ее положение. И когда у подножия водопада он осмелился прижать ее к груди, она легко простила его, сказав себе, что это альфа и омега любовных переживаний в ее жизни. Леди Лора не считала нужным рассказывать о случившемся мистеру Кеннеди, но полагала, что, даже узнав, он едва ли рассердился бы. С тех пор она часто думала о Финеасе и его любви, говоря себе, что у нее тоже был поклонник; мужа она в этом качестве никогда не рассматривала. Эти мысли, однако, не страшили ее, как страшат мысли преступные. У нее было романтическое увлечение, оно было приятно, и оно прошло – так было нужно. Осталась сладость воспоминаний, которую она могла вкушать, даже зная, что все в прошлом. Теперь поклонник станет ее другом, а в особенности другом ее мужа, и они, а в особенности ее муж, позаботятся, чтобы он достиг в жизни успеха. Ей было очень приятно знать, что мужу он по нраву. А когда человек этот женится, его жена также станет ее подругой. Все это были рассуждения чистые и весьма отрадные. Теперь у нее в голове мелькнула мысль, что он и правда влюблен в другую, и ей это совсем не понравилось.

Но леди Лора не устрашилась и не осознала, в какой она опасности. В своих умозаключениях она не пошла дальше того, чтобы осудить мужское вероломство. Если ее подозрения верны и Финеас теперь любит Вайолет Эффингем, то как же мало стоят его чувства! Ей не пришло в голову, что и она теперь любила Роберта Кеннеди – или, быть может, не любила, что еще хуже. Она помнила, как прошедшей осенью этот молодой Феб, стоя с ней на холме, отвернулся, скрывая боль, когда узнал, что она помолвлена, но вот еще не кончилась зима, а он уже не таит, что его сердце принадлежит другой! Тут она принялась сопоставлять факты и считать, пока не убедилась, что Финеас даже не видел Вайолет Эффингем с тех пор, как побывал в Лохлинтере. Как лживы мужчины! Как лживы и как переменчивы!

«Чилтерн и Вайолет Эффингем! – говорил себе Финеас, уходя прочь с Гросвенор-плейс. – Неужели ее нужно принести в жертву – лишь потому, что она богата, и красива, и очаровательна, так что лорд Брентфорд даже готов простить сына, лишь бы заполучить такую невестку?» Финеасу тоже был по нраву лорд Чилтерн, и он видел – или воображал, что видел, – в нем хорошие задатки и надеялся на его исправление, рассчитывая, быть может, сыграть в этом свою роль. Но жертвовать – даже ради столь благой цели – Вайолет Эффингем? Она дважды отказала лорду Чилтерну, так что же ему еще нужно? Финеасу, однако, не приходило в голову, что любовь такой девушки, как Вайолет, могла бы составить его собственное счастье, ведь он по-прежнему был безнадежно влюблен в леди Лору Кеннеди.

Глава 18

Мистер Тернбулл

Был вечер среды, и палата общин не заседала; в семь часов Финеас стоял у дверей мистера Монка. Он прибыл первым и застал хозяина в столовой одного.

– Я за дворецкого, – сказал мистер Монк, держа в руках пару графинов и ставя их поближе к огню. – Но я уже закончил. Идемте наверх, чтобы должным образом принять двух великих людей.

– Простите: я, кажется, слишком рано.

– Ничуть. Семь часов – это семь часов. Я сам замешкался. Но не подумайте, бога ради, будто я стыжусь, что сам разливаю вино в своем доме! Помню, несколько лет назад лорд Палмерстон заявил на заседании комитета по заработной плате: мол, английскому министру не пристало, чтобы дверь в его доме открывала служанка [15]. Что ж. Я английский министр, но гостей у меня впустить некому, кроме единственной горничной, а вином я занимаюсь сам. Неужто я веду себя неподобающе? Не хотелось бы подрывать конституционные устои.

– Быть может, если вы скоро уйдете в отставку и никто не последует вашему примеру, катастрофы удастся избежать.

– От души надеюсь на это, ведь я люблю британскую конституцию, и мне по душе почтение, которое питают к членам кабинета. Тернбулл, который вот-вот придет, все это ненавидит, но он богатый человек и в его доме больше ливрейных лакеев, чем когда-либо было у лорда Палмерстона.

– Он ведь по-прежнему занимается делами?

– О да, и имеет в год тридцать тысяч дохода. Вот и он. Как поживаете, Тернбулл? Мы тут говорили о моей служанке. Надеюсь, она не оскорбила ваш взор, когда открывала дверь.

– Отнюдь. На вид весьма порядочная девица, – ответил мистер Тернбулл, который славился пламенными речами больше, чем чувством юмора.

– Порядочней не сыщешь во всем Лондоне, – заметил мистер Монк, – но Финну кажется, будто мне полагается ливрейный лакей.

– Мне это совершенно безразлично, – сказал мистер Тернбулл. – Никогда не думаю о таких вещах.

– Как и я, – согласился мистер Монк.

Тут доложили о приходе лэрда Лохлинтера, и все спустились к ужину.

Мистер Тернбулл был недурным собой, крепким мужчиной лет шестидесяти, с длинными седыми волосами и красным лицом, с жестким взглядом, носом правильной формы и полными губами. Почти шести футов росту, он держался очень прямо и был неизменно, по крайней мере в парламенте и на званых ужинах, одет в черный фрак, черные брюки и черный шелковый жилет; как он одевался в собственном доме в Стейлибридже, могли судить лишь немногие из его лондонских знакомцев. В чертах мистера Тернбулла не было ничего, что указывало бы на особые таланты. Никто не счел бы его глупцом, но в глазах его не было искры гения и в линиях рта не угадывалось игры мысли или воображения, как бывает у людей, достигших величия. Впрочем, величия мистер Тернбулл, несомненно, достиг – и не в последнюю очередь благодаря своему уму. Он был одним из самых популярных, если не самым популярным политиком в стране. Бедняки верили ему, считая своим самым искренним заступником, остальные верили в его силы, считая, что он непременно добьется своего. В палате общин к нему прислушивались, а репортеры отзывались о нем благосклонно. Стоило мистеру Тернбуллу открыть рот на любом публичном обеде или ином мероприятии, и он мог быть уверен, что его слова прочитают тысячи людей. Многочисленная аудитория необходима для хорошего выступления, и это преимущество всегда было на стороне мистера Тернбулла. Тем не менее его нельзя было назвать выдающимся оратором. Он обладал мощным голосом, твердыми и, я бы сказал, смелыми убеждениями, абсолютной уверенностью в себе, почти неограниченной выносливостью, кипучим честолюбием и в придачу к этому весьма умеренной щепетильностью и толстой – в моральном смысле – кожей. Слова не причиняли ему боли, нападки не ранили, насмешки не задевали. Нигде у него не было ахиллесовой пяты; просыпаясь каждое утро, мистер Тернбулл, вероятно, осознавал себя totus teres atque rotundus – круглым и гладким [16]. В политике он был выраженным радикалом, как и мистер Монк, но последний по утрам, без сомнения, ощущал нечто совершенно противоположное. В дебатах мистер Монк был куда более пылким, чем мистер Тернбулл, но всегда сомневался в себе, и более всего как раз тогда, когда наиболее яростно и убедительно доказывал свою точку зрения. Именно внутренняя неуверенность подталкивала мистера Монка смеяться над тем, что у него, английского министра, нет прислуги внушительнее, чем горничная.

Итак, мистер Тернбулл был записным радикалом и пользовался известностью в этом качестве. Не думаю, что ему когда-либо предлагали высокий государственный пост, но об этом говорилось достаточно, по крайней мере на его собственный взгляд, чтобы он считал нужным открещиваться во всеуслышание.

– Я служу народу, – заявлял он, – и при всем уважении к слугам Короны считаю свое звание выше.

За эти слова его сильно критиковали, и мистер Майлдмэй, действующий премьер-министр, осведомился, отрицает ли мистер Тернбулл, что так называемые слуги Короны служат народу преданнее и усерднее всех. Палата общин и пресса поддержали премьера. Мистер Тернбулл, однако, ничуть не смутился. Позднее, объявив перед несколькими тысячами человек в Манчестере, что первейший друг и слуга народа – именно он и никто иной, и услышав в ответ овации, он был вполне удовлетворен и счел, что победа осталась за ним. Прогрессивная избирательная реформа, ведущая в недалеком будущем к праву голоса для всего мужского населения, равные избирательные округа, тайное голосование, права арендаторов в Англии и Ирландии, сокращение постоянной армии до полного отказа от нее, абсолютное пренебрежение европейской политической жизнью и почти исступленное восхищение американской, свободная торговля всем, кроме солода [17], а также полное отделение церкви от государства – таковы были основные политические воззрения мистера Тернбулла. Подозреваю, что с тех пор, как он научился говорить гладко и громко, чтобы его слышала вся палата общин, дело жизни более не представляло для него значительного труда. Ничего не создавая, он всегда мог отделаться общими фразами; не неся никакой ответственности, мог пренебречь подробностями и даже важными фактами. Он ставил себе задачей обличать пороки, но это, быть может, наилегчайшая задача на свете, стоит лишь завоевать аудиторию. Мистер Тернбулл брался валить лес – с тем, чтобы землю дальше возделывали другие. Мистер Монк как-то поведал Финеасу Финну, что оппозиции простительны ошибки, и в этом ее преимущество. Мистер Тернбулл, несомненно, наслаждался этим преимуществом в полной мере, хотя скорее согласился бы молчать целый месяц, чем признал бы это открыто. В целом он, несомненно, был прав, отказываясь от амбиций занять государственную должность, хотя некоторая сдержанность в разговорах об этом не повредила бы.

Беседа за ужином, хоть и касалась политики, была не слишком занимательна, пока им прислуживала горничная. Но стоило ей закрыть за собой дверь, как все постепенно оживились и началась захватывающая словесная дуэль между двумя завзятыми радикалами, из которых один присоединился к действующей власти, другой же оставался в стороне. Мистер Кеннеди почти не раскрывал рта, и Финеас был так же молчалив. Он пришел, чтобы слушать и, пока для его развлечения палили столь мощные орудия, был готов внимать им без звука.

– Полагаю, мистер Майлдмэй делает большой шаг вперед, – сказал мистер Тернбулл, и мистер Монк согласился. – Я не верил, что он на такое способен. Эффекта, конечно, не хватит и на год, но для него и этого много. Мы видим, как далеко может пойти человек, если подталкивать его достаточно настойчиво. В конечном счете неважно, кто министр.

– Я всегда это утверждал, – произнес мистер Монк.

– Да, совсем не важно. Для нас не имеет значения, будет это лорд де Террьер, мистер Майлдмэй, мистер Грешем, или даже вы – если пожелаете возглавить правительство.

– Подобных амбиций у меня нет, Тернбулл.

– Неужели? Если бы я взялся играть в эту игру, то захотел бы обойти всех. Я решил бы, что если я и могу принести пользу в правительстве, так только став премьер-министром.

– И вы не усомнились бы, что годитесь для такой должности?

– Я сомневаюсь, что гожусь для любой министерской должности, – сказал мистер Тернбулл.

– Вы говорите сейчас в другом смысле, – заметил мистер Кеннеди.

– Во всех смыслах, – ответил мистер Тернбулл, поднимаясь на ноги и подставляя спину огню. – Конечно, я не сумел бы учтиво говорить с людьми, которые приходили бы, мечтая меня надуть. Или управляться с депутатами, которые рыщут вокруг в поисках должностей. Или отвечать на вопросы каждого встречного и поперечного – так, чтоб ничего при этом не сказать.

– Отчего ж не отвечать, как следует? – спросил мистер Кеннеди.

Мистер Тернбулл, однако, был настолько увлечен своей речью, что не расслышал – во всяком случае, как будто не обратил никакого внимания – и продолжил:

– И уж конечно, я не сумел бы поддерживать видимость доверия между совершенно бессильным государством и всесильным народом. Я лучше всех понимаю, что совсем не гожусь для такой работы, мистер Монк. Но если бы я все-таки взялся за нее, то хотел бы вести, а не быть ведомым. Скажите нам честно, чего стоят ваши убеждения в кабинете мистера Майлдмэя?

– На этот вопрос едва ли можно ответить самому, – запротестовал мистер Монк.

– На этот вопрос ответить необходимо, хотя бы в отношении самого себя, если собираешься быть в правительстве, – заявил мистер Тернбулл с некоторой запальчивостью.

– Почему вы полагаете, что я этим пренебрег? – спросил мистер Монк.

– Потому что никак не могу соединить в голове ваши воззрения, которые мне известны, и действия ваших коллег.

– Не стану оценивать, чего стоят мои убеждения в кабинете мистера Майлдмэя. Быть может, меньше, чем стул, на котором я сижу. Но готов поведать вам, с какими ожиданиями согласился занять это место, и вы можете судить, чего они стоят. Я считал, что смогу внести свою лепту в реформы – сделать так, чтобы они продвинулись чуть дальше. Когда меня попросили присоединиться к мистеру Майлдмэю и мистеру Грешему, я счел, что само это предложение свидетельствует о развитии либерализма, и если я его отвергну, то откажусь участвовать в полезном деле.

– Вы все равно могли бы поддерживать их в достойных начинаниях, – возразил мистер Тернбулл.

– Да, но я едва ли мог способствовать тому, чтобы достойные начинания возникали – во всяком случае, сейчас у меня таких возможностей больше. Я много думал и считаю, что мое решение было правильным.

– Уверен в этом, – согласился мистер Кеннеди.

– Нет более достойной цели, чем место в правительстве, – сказал Финеас.

– Вынужден поспорить с вами, – повернулся к нему мистер Тернбулл. – Да, высокие министерские посты почетны.

– Благодарю и на том, – вставил мистер Монк.

Но его собеседник пропустил это замечание мимо ушей:

– Что до джентльменов на должностях более низких, которые пекутся не об интересах избирателей, а о том, чтобы угадывать желания начальства на Даунинг-стрит, к ним я почтения не чувствую.

– Невозможно начать сразу с вершины, – возразил Финеас.

– Наш дорогой мистер Монк начал как раз с того, что вы называете вершиной, – парировал мистер Тернбулл. – Впрочем, не стану утверждать, будто в его случае должность стала ступенькой вверх. Быть независимым представителем торгового избирательного округа с большим населением – по мне, так для англичанина ничего не может быть почетнее.

– Но почему именно торгового, мистер Тернбулл? – спросил мистер Кеннеди.

– Потому, что торговые округа выбирают депутатов, как сочтут нужным, а на графства и местечки влияют тамошние аристократы.

– Однако же в Шотландии из всех графств лишь полдюжины избрали консерваторов, – заметил мистер Кеннеди.

– К чести Шотландии, – откликнулся мистер Тернбулл.

Мистер Кеннеди ушел первым, мистер Тернбулл – вскоре после него. Финеас хотел было откланяться тоже, но по просьбе хозяина задержался, чтобы раскурить сигару.

– Тернбулл – прекрасный человек, – проговорил мистер Монк.

– Не слишком ли он подавляет?

– Его промах не в этом, а в том, что он забывает о разнице между общественной и частной жизнью. В палате общин такому, как он, пристало говорить с непоколебимой уверенностью. Он всегда обращается не только лишь к парламенту, но ко всей стране, а страна не станет верить тому, кто сам в себе сомневается. Но он забывает, что не всегда говорит со всей страной. Хотел бы я знать, как живется миссис Тернбулл и их отпрыскам?

Финеас по пути домой заключил, что миссис Тернбулл и Тернбуллам-младшим живется непросто.

Глава 19

Лорд Чилтерн и его конь Костолом

Все знали: что бы ни содержал закон об избирательном праве, предлагаемый мистером Майлдмэем, в нем не будет положения о тайном голосовании, и потому сторонники идеи, составлявшие сильную фракцию в палате общин и весьма многочисленные за ее пределами, приняли решение выдвинуть отдельный законопроект в преддверии основного. Инициатива, вероятно, принадлежала самому мистеру Майлдмэю: таким образом, если предложение будет отклонено – в чем он не сомневался, – ему в этом отношении не придется больше иметь дело с оппозицией внутри собственной партии. Ожидалось, что прения продлятся не более одного вечера, и Финеас решил воспользоваться этим поводом, чтобы выступить со своей первой речью. Он был твердо убежден, что тайное голосование не несет в себе ничего хорошего, и надеялся высечь из этой убежденности искры того огня, что, бывало, горел в нем так ярко во время дебатов в дискуссионных клубах. Но в назначенный день еще за завтраком сердце его начало трепетать при мысли, что ему придется говорить перед аудиторией, настроенной столь критически.

Он знал, что в течение дня лучше будет отвлечься от размышлений о предмете, и потому постарался провести время с людьми, которые заведомо не станут говорить с ним о тайном голосовании. Утром он навестил мистера Лоу и беседовал с ним почти час, ни словом не обмолвившись, что собирается в тот же день выступать в парламенте. Затем нанес еще несколько визитов и около трех явился на Портман-сквер, надеясь застать лорда Чилтерна. Наступил уже конец февраля; Финеас часто виделся с леди Лорой, но не с ее братом, однако от нее узнал, что тот был вынужден приехать в Лондон из-за морозов. Швейцар лорда Брентфорда сказал, что лорд Чилтерн дома, а проходя через переднюю, наш герой столкнулся со старым графом. Финеасу пришлось объяснить, зачем он пришел.

– Лорд Чилтерн здесь? – спросил граф, обращаясь к слуге.

– Да, милорд. Его милость прибыли вчера вечером.

– Вы, верно, найдете его наверху. Я и знать не хочу, что он делает, – бросил лорд Брентфорд, будто негодуя, что кто-то пришел в этот дом навестить его сына, и резко отвернулся. Впрочем, не дойдя до парадной двери, он, видимо, передумал. – А кстати, Финн, какого перевеса нам ждать нынче вечером?

– Думаю, в голосах недостатка не будет, милорд.

– Что ж, полагаю, мы в безопасности. Вам стоило бы выступить с речью.

– Быть может, я так и сделаю, – Финеас почувствовал, что краснеет.

– Непременно, – сказал граф. – Непременно. Если увидите лорда Чилтерна, передайте, чтобы зашел ко мне, прежде чем уедет из Лондона. Я буду дома завтра до полудня.

Безмерно удивленный, Финеас, разумеется, поспешил заверить, что выполнит это поручение, после чего направился к своему приятелю.

Он нашел того стоящим посреди комнаты, без сюртука и жилета, с гантелями в руках.

– Когда нет охоты, приходится заниматься этим, – пояснил лорд Чилтерн.

– Полагаю, это полезно.

– И позволяет убить время. В Лондоне я чувствую себя, как цыган в церкви, пока не настанет вечер. Днем мне совершенно нечего делать и некуда пойти. Я не могу торчать у окна в клубе, как некоторые. К тому же моя физиономия опозорила бы любое приличное заведение. Я состою в Трэвелерс-клубе, но сомневаюсь, что тамошний швейцар меня пропустит.

– Сдается мне, вы бравируете своим образом изгоя, – сказал Финеас.

– Я бравирую тем, что никогда не пойду туда, где меня не желают видеть. Хотя, в сущности, мне ведь и здесь не рады.

Тут Финеас передал ему, что сказал лорд Брентфорд.

– Он хочет, чтобы я пришел завтра утром? – переспросил лорд Чилтерн. – Пускай изложит все в письме. Я не намерен идти к нему, чтобы он меня оскорблял, будь он хоть сто раз моим отцом.

– На вашем месте я бы непременно пошел.

– В нынешних обстоятельствах – сомневаюсь. Сперва пусть скажет, чего хочет.

– Я, во всяком случае, не могу его об этом просить, Чилтерн.

– А я прекрасно знаю, чего он хочет. Это все Лора. Она вмешивается, и совершенно зря. Вы знакомы с Вайолет Эффингем?

– Да, знаком, – с удивлением сказал Финеас.

– Они хотят выдать ее за меня.

– А вы не хотите жениться?

– Этого я не говорил. Но неужто вы думаете, будто такой девушке нужен человек вроде меня? Да она скорее пойдет за вас! Ей-богу, пойдет! Вы знаете, что у нее три тысячи в год собственного дохода?

– Я знаю, что у нее есть деньги.

– В том-то и дело. Я бы взял ее без единого шиллинга, хоть завтра, если бы она согласилась, потому что она мне нравится. Никогда в жизни мне не нравилась ни одна девушка, кроме нее. Но что толку? Меня выставили таким чудовищем – особенно постарался отец, – что любая приличная девица будет меня избегать как огня.

– Если вы постараетесь соответствовать его ожиданиям, отцу будет не в чем вас упрекнуть.

– На его упреки мне плевать. Он дает мне восемьсот фунтов в год и отлично знает, что, если прекратит это делать, я в тот же день пойду к ростовщикам. У меня не будет другого выхода. Он не может лишить меня наследства – ни единого акра фамильной земли, но при этом не хочет помочь мне с деньгами, чтобы вернуть долг Лоре.

– Леди Лора едва ли нуждается сейчас в деньгах.

– Мерзкий ханжа, которого она выбрала в мужья и которого я ненавижу всем сердцем, богат, как Крез. Но у Лоры должны быть собственные деньги – и рано или поздно она их получит.

– На вашем месте я поговорил бы с лордом Брентфордом.

– Я подумаю об этом. А теперь о вашей поездке в Уиллингфорд. Лора сказала, что вы приедете в марте. Я буду рад принять вас и могу дать вам лошадей для охоты. Правда, мои все носятся как дьяволы и рвут удила как бешеные, им нужна твердая рука. Но вы ирландец – вы таких, верно, любите.

– Не стану говорить, будто вовсе не люблю.

– Я люблю. Мне нравится, чтобы в седле было чем заняться. Когда я слышу, что на такой-то лошади сидишь, как в кресле, я всегда отвечаю, что в этом случае ей место в гостиной. Приезжайте непременно. Я останавливаюсь в «Уиллингфордском быке», это всего в четырех милях от Питерборо.

Финеас обещал приехать и попытать счастья с норовистыми лошадьми, после чего откланялся, настоятельно посоветовав лорду Чилтерну не пренебрегать встречей с отцом.

Следующим утром в половине двенадцатого лорд Чилтерн, простояв полчаса спиной к камину в большой мрачной столовой, внезапно позвонил в колокольчик.

– Скажите графу, что я дома и готов прийти, если ему угодно, – велел он слуге, и тот, вскоре вернувшись, сообщил, что граф ожидает.

Лорд Чилтерн проследовал в комнату отца.

– Освальд, – начал старый граф, – я послал за тобой, чтобы поговорить об одном деле. Присядь. – Тот сел, не проронив ни слова. – Я весьма огорчен тем, как все обернулось с деньгами твоей сестры.

– Я огорчен не меньше. Вместе мы могли бы собрать деньги и вернуть ей хоть завтра, если бы вы согласились.

– Она оплатила твои долги, хотя я был против.

– Как и я.

– Я обещал ей, что не дам ни гроша, и если, как ты выражаешься, верну их «хоть завтра», то поставлю себя в глупое положение. Но я готов сделать это, готов тебе помочь – при одном условии.

– Каком же?

– Лора говорила мне – и не раз, если уж на то пошло, – будто ты питаешь привязанность к Вайолет Эффингем.

– Но Вайолет Эффингем, к несчастью, не отвечает мне взаимностью.

– Быть может. Разумеется, мне ничего не известно. Я никогда не позволял себе ее расспрашивать.

– Даже вам, милорд, это едва ли удалось бы.

– О чем ты? Я же говорил, что никогда этого не делал, – рассердился граф.

– Я лишь хотел сказать, что даже вы едва ли могли задать мисс Эффингем такой вопрос. Я его задавал, и она мне отказала.

– Но девицы поступают так сплошь и рядом, а потом выходят за тех, кого прежде отвергли. Лора считает, что Вайолет согласится, если ты будешь настойчив.

– Лора заблуждается, милорд.

– Полагаю, заблуждаешься ты. Лора и Вайолет – очень близкие подруги и, без сомнения, говорили об этом. Во всяком случае, выслушай меня. Сам я, разумеется, вмешиваться не стану. У меня нет на это никаких прав.

– Ни малейших, – подтвердил лорд Чилтерн.

Замечание это раздосадовало графа до того, что он едва не вспылил и, осекшись, собирался уже сказать сыну, чтобы тот шел прочь и никогда больше не показывался ему на глаза, но все-таки подавил вспышку гнева и продолжал:

– Я имел в виду, что верю в благоразумие Вайолет Эффингем, и потому, если она согласится на брак с тобой, готов буду поверить, что ты переменился. Если она скажет да, я помогу тебе вернуть долг сестре и отдам определенные распоряжения, чтобы обеспечить тебя и твою супругу. И… приму вас обоих в Солсби, если вы решите приехать.

Последнюю фразу граф произнес с некоторым колебанием, и голос его слегка дрогнул. Взволнованный, он отвел глаза, избегая смотреть на сына, и склонился над столом. Впрочем, волнение не продлилось долго, и он продолжал с достоинством:

– Если тебе есть что сказать, буду рад это услышать.

– Все ваши посулы были бы тщетны, милорд, если бы она мне не нравилась.

– Я не стал бы просить тебя жениться на девушке, которая, как ты выражаешься, тебе не нравится.

– Но в отношении мисс Эффингем наши устремления совпадают. Я просил ее руки, и она мне отказала. Я даже не знаю, где ее искать, чтобы просить вновь. Если я заявлюсь к леди Болдок, меня не впустят.

– И чья в том вина?

– Отчасти ваша, милорд. Вы рассказывали всем, что я сущий дьявол, и теперь в это верит каждая старуха.

– Я никогда такого не говорил.

– Вот что я сделаю – я поеду сегодня к леди Болдок. Полагаю, она в Баддингеме. И если мне удастся поговорить с мисс Эффингем…

– Мисс Эффингем не в Баддингеме. Она сейчас у твоей сестры на Гросвенор-плейс. Я виделся с ней вчера.

– Она в Лондоне?

– Говорю тебе, я вчера ее видел.

– Ну что ж, милорд, тогда я попытаюсь. Лора сообщит вам, чем все кончилось.

Отец желал дать сыну несколько советов о том, как именно следует делать предложение Вайолет, но тот не стал его слушать. Вместо этого лорд Чилтерн, полагая беседу оконченной, вернулся к себе в комнату и посвятил еще пару минут своим излюбленным упражнениям. Вскоре, однако, он отложил гантели и стал готовиться к намеченному предприятию. Если уж делать, так лучше сразу. Выглянув в окно, он увидел, что на улице слякотно. Белый снег, как часто бывает в Лондоне, превращался в черную грязь, а на смену жестоким морозам шла неприглядная оттепель. В Нортгемптоншире следующим утром погода будет мягкой и вполне сносной; если все пойдет хорошо, он успеет позавтракать в «Уиллингфордском быке». Он отправится утренним поездом, предназначавшимся для охотников, и окажется в гостинице к десяти. Охотничье место сбора было всего в шести милях оттуда, и он сможет приятно провести день, чем бы ни закончилась сегодняшняя затея. Пока же лорд Чилтерн намеревался сделать то, что надлежало. Он вызвал кэб, и уже через полчаса был у дома леди Лоры на Гросвенор-плейс. Ему сообщили, что дамы обедают.

– Обедать я не стану, – сказал лорд Чилтерн. – Передайте им, что я в гостиной.

– Он пришел к тебе, – обратилась к подруге леди Лора, как только слуга вышел из комнаты.

– Надеюсь, что нет, – ответила Вайолет.

– Не говори так.

– Но это правда. Надеюсь, он пришел не ко мне, то есть не именно ко мне. Я не могу притворяться, будто не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Быть может, он узнал, что ты в городе, и решил, что будет учтиво тебя навестить, – предположила леди Лора, немного помолчав.

– Если так, то и я буду учтива – мила, как майский день. Я была бы рада видеть его, если б он и вправду пришел из учтивости и у меня не было причин в этом сомневаться.

Они закончили трапезу, и леди Лора поднялась, чтобы первой направиться в гостиную.

– Надеюсь, ты помнишь, что в твоих силах его спасти, – сказала она серьезно.

– Я не верю, что девушка может спасти мужчину. Это он должен быть ее спасителем. Если я и решусь выйти замуж, так буду ожидать, что беречь станут меня, а вовсе не наоборот.

– Вайолет, ты нарочно толкуешь все превратно.

Лорд Чилтерн расхаживал по комнате и не сел при их появлении. После обычных приветствий мисс Эффингем упомянула недавние морозы.

– Но, кажется, уже теплеет, – добавила она. – Полагаю, вы скоро опять поедете охотиться?

– Да, завтра, – ответил он.

– И послезавтра, и на следующий день, и после – до середины апреля. А потом для вас начнутся тяжелые времена.

– Совершенно верно. У меня нет другого занятия, кроме охоты.

– Почему бы тебе не заняться чем-нибудь еще? – спросила его сестра.

– Я намерен это сделать, если смогу. Лора, не могла бы ты оставить нас с мисс Эффингем на несколько минут?

Она поднялась с места, и с нею Вайолет.

– К чему это? – проговорила последняя. – Едва ли вы задумали хорошее.

– Я так хочу – и не причиню вам вреда.

Леди Лора, уже направлявшаяся к двери, остановилась на полпути.

– Лора, сделай, как я прошу, – вновь обратился к ней брат, и она вышла.

– Я вовсе не боюсь, что вы причините мне вред, лорд Чилтерн, – сказала Вайолет.

– Нет, я знаю, что не боитесь. Но я вечно говорю неловкости. Еще час назад я не знал, что вы в городе, а узнав, пришел немедленно. Мне рассказал отец.

– Я рада, что вы с ним говорите.

– Не говорил несколько месяцев и, быть может, не стану говорить еще столько же. Но в одном, Вайолет, мы с ним согласны.

– Надеюсь, вы и в остальном придете к согласию.

– Быть может, но, боюсь, это маловероятно. Послушайте, Вайолет… – он задержал на ней взгляд и смотрел так долго и так пристально, что она перестала замечать что-либо, кроме этого взгляда. – Я бы презирал себя, если бы решился искать вашей любви потому, что такова прихоть моего отца. Отец – человек вздорный и всегда был ко мне несправедлив. Он верил всему дурному, что обо мне рассказывали, верил даже тогда, когда это опровергал весь мир. Я не стремлюсь к примирению с тем, кто был ко мне так жесток.

– Он любит меня и всегда был моим другом. Я не хочу, чтобы вы при мне говорили о нем дурно.

– Поймите, по крайней мере: я обращаюсь к вам не потому, что он этого хочет. Лора, верно, твердит вам, что вы могли бы все уладить, если бы стали моей женой.

– О да, она говорила об этом, лорд Чилтерн.

– Ей не следовало приводить этот довод, и вы не должны к нему прислушиваться ни на мгновение. Уладить все, как же! Кто может знать наперед? Брак не мог бы уладить ничего, если бы я не любил вас. Вот мой единственный довод, Вайолет. Я так вас люблю, что уверен: будь вы рядом, я стал бы прежним, ничуть не хуже прочих, и со временем заделался бы таким же благопристойным, таким же скучным и, быть может, таким же сварливым, как сама старая леди Болдок.

– Бедная тетушка!

– Вы ведь знаете, она отзывается обо мне куда хуже. Теперь, дорогая, я поведал вам все, – он подошел совсем близко и протянул ей руку, но Вайолет ее не коснулась. – У меня нет других доводов, нет других слов. Пока я ехал сюда в кэбе, я думал, как стану говорить с вами, но в конечном счете вот все, что я могу сказать.

– Слова ничего не могут изменить, – ответила она.

– Могут, если сказаны так, чтобы им поверили. Я люблю вас. Иных резонов у меня нет, как нет и других предлогов, чтобы приходить к вам снова. Вы – единственное в этом мире, что мне небезразлично. Стоит ли удивляться, что я так настойчив? – он не отрывал от нее глаз, будто удерживая ее силой взгляда, и по-прежнему протягивал правую руку, словно ожидая или по крайней мере надеясь, что Вайолет вложит в нее свою.

– Как мне ответить вам?

– С любовью, если можете. Помните, вы однажды поклялись всегда меня любить?

– Вам не следует напоминать мне. Тогда я была ребенком, и притом непослушным, – улыбнулась она. – К тому же меня в тот день наказали.

– Станьте ребенком снова.

– Ах, если бы!

– Вы ничего мне не ответите?

– Разумеется, я должна вам ответить. Вы имеете на это право. Лорд Чилтерн, мне жаль, но я не могу дать вам той любви, которой вы взыскуете.

– Никогда?

– Никогда.

– Что во мне так вам противно: я сам или то, что обо мне рассказывают?

– Мне ничто не противно. Я никогда не говорила такого. Я всегда буду смотреть на вас с приязнью, как на старого друга и товарища по детским играм. Но прежде чем решиться полюбить, как любят будущего мужа, женщине приходится думать о многом.

– Решиться полюбить! Значит, все это один лишь расчет.

– Полагаю, лорд Чилтерн, доля благоразумия в таком деле необходима.

Наступило молчание, и он наконец опустил руку, которую так и не взяла Вайолет. Несколько раз пройдясь по комнате и остановившись напротив, лорд Чилтерн заговорил снова:

– Я не стану больше пытаться.

– Так будет лучше, – ответила она.

– Домогаться девушки всегда казалось мне недостойным мужчины. Скажите Лоре, что все кончено; пусть передаст отцу. Прощайте.

Она протянула руку, но он, вероятно не заметив, не стал ее пожимать и, не мешкая больше, ушел – из гостиной и из дома.

– И все же я убеждена, что ты его любишь, – в сердцах сказала подруге леди Лора сразу после ухода лорда Чилтерна.

– Ты не вправе судить, Лора.

– Я вправе говорить то, во что верю. Полагаю, ты его любишь, но тебе не хватает смелости, чтобы рискнуть собой для его спасения.

– Неужто женщина обязана выходить замуж за того, кого полюбит?

– Да, обязана, – ответила леди Лора, не успев подумать. – Если, конечно, уверена, что он любит ее.

– Не глядя ни на его репутацию, ни на обстоятельства? Ни на то, что говорят ей друзья? Разве брак не должен быть благоразумным?

– Благоразумие бывает чрезмерным.

– Это верно. Оно таково, если женщина идет замуж, руководствуясь лишь разумом, без любви.

Вайолет не желала намекнуть на подругу и вовсе не думала, будто та была чрезмерно благоразумна, выходя замуж за мистера Кеннеди, но леди Лора приняла ее слова на свой счет и была ими задета.

– Перейдя на личности, мы ничего не добьемся, – сказала она.

– Я ничего такого не подразумевала, Лора.

– Конечно, трудно судить за другого. Если я была резка, узнав о твоем отказе, то беру свои слова обратно, но мне жаль, что все случилось именно так.

Лорд Чилтерн, уйдя из дома сестры, отправился по слякоти пешком в одно из своих излюбленных мест в окрестностях Ковент-Гардена и провел там остаток дня и весь вечер. Ему составил компанию некий капитан Клаттербак, и они поужинали вместе. Лорд Чилтерн не рассказывал ничего о своих печалях, но капитан Клаттербак заметил, что его сотрапезник невесел.

– Возьмем еще бутылку шампанского, – предложил он, когда с ужином было почти покончено. – Когда не в духе, ничто так не бодрит, как шампанское.

– Бери что хочешь, – ответил лорд Чилтерн. – Я выпью бренди с водой.

– В бренди плохо то, что до конца вечера с ним не протянешь, – заметил капитан Клаттербак.

Тем не менее на следующий день лорд Чилтерн отправился в Питерборо утренним поездом и во время охоты на знаменитом маршруте от Саттон-спрингс до Гиддинга показал на своем коне Костоломе такие чудеса, что молодой Пайлс из конторы «Пайлс, Сарснет и Гингем» предложил ему за этого скакуна триста фунтов.

– Он не стоит больше пятидесяти, – ответил лорд Чилтерн.

– Но я даю вам триста, – возразил Пайлс.

– Вы все равно не смогли бы на нем ездить.

– Скажете тоже!

Мистер Пайлс, однако, не стал продолжать спор и удовольствовался тем, что рассказал своему другу Грограму, будто рыжая бестия Чилтерн был пьян как лорд… то есть как черт.

Глава 20

Прения о тайном голосовании

В тот вечер, когда обсуждался вопрос о тайном голосовании, Финеас занял место в палате общин с большим трепетом в душе. Простившись с лордом Чилтерном, он отправился в клуб и поужинал в одиночестве. Несколько знакомых подходили и заговаривали с ним, но он был не в состоянии поддерживать непринужденную беседу и едва понимал, о чем идет речь. Он готовился сделать то, к чему так долго стремился, и теперь, когда этот час был все ближе, сама мысль о предстоящем внушала ужас. Состоять в парламенте и не выступать было, по его мнению, постыдным фиаско; он не мог вечно сидеть в палате общин и молчать. Его избрали, чтобы он говорил, и он должен это сделать. Конечно, он возьмет слово. Ведь он привык выступать публично с ранней юности и даже снискал некоторую известность! И все же в этот момент он был до того напуган испытанием, которое сам же себе и уготовил, что не разбирал, кто к нему обращается и жует ли он сам баранину или говядину. Направляясь после ужина в парламент, он уже почти решил, что лучше всего будет бежать из Лондона ночью на одном из почтовых поездов. Он чувствовал, что походка у него скованная и принужденная, а одежда вдруг стала неудобной. Поворачивая в Вестминстер-холл, наш герой больше, чем когда-либо, сожалел, что покинул мистера Лоу, ведь под его руководством он мог выступать в суде и там приобрести уверенность, которой так не хватало теперь. Впрочем, думать об этом было поздно, оставалось только занять свое место в зале заседаний.

Финеас вошел и сел. Казалось, зал таинственным образом стал больше: ряды скамеек и галерей уходили все выше и выше, громоздясь друг над другом. Наш герой уже достаточно времени провел в парламенте, чтобы утратить трепет новичка перед спикером, парламентскими клерками, министрами и общей значительностью места; обыкновенно он прохаживался вокруг и шептался с соседом без всякого смущения. В этот раз, однако, он прошагал прямиком к своей скамье и принялся повторять в уме будущую речь. Собственно, то же самое он делал весь день, несмотря на свои старания отвлечься. Он перебирал основные положения, слушая мистера Лоу, и припоминал цитаты, глядя на лорда Чилтерна с его гантелями. Готовясь к выступлению, Финеас взвалил на себя множество задач, которые, как он начинал теперь опасаться, не сообразовывались друг с другом. Он выучил наизусть тезисы, чтобы не забыть их и не перепутать порядок. Также заучил дословно все, что собирался сказать по каждому пункту, в надежде, что если даже часть забудется или станет излишней в результате прений, то он сможет воспользоваться оставшимся, – так судно с водонепроницаемыми переборками между отсеками способно удерживаться на плаву благодаря носу и корме, даже если затоплен трюм. Но и этого было недостаточно, ведь он должен будет в какой-то степени ответить тем, кто говорил до него, а значит, между заготовленными доводами, на которые он потратил столько труда, придется вставлять экспромты. Он оглядел зал, видя все как в тумане: к нему будто вернулся весь первоначальный трепет, а с ним пришел и страх новый, овладевший его существом, заставляя чувствовать каждый удар сердца. Финеас с ужасом понял, что задача, которую он себе поставил, слишком грандиозна. Для первого выступления ему следовало либо подготовить речь короткую и общую (она, быть может, не принесла бы ему славы, но помогла бы освоиться и привыкнуть к звуку собственного голоса в этих стенах), либо положиться на свой разум и вдохновение и говорить без подготовки, не обременяя память заучиванием стольких слов. Пока зачитывали петиции, он пытался воспроизвести про себя первый из разделов речи, над которым трудился особенно тщательно, полагая использовать в любом случае, как бы ни повернулись дебаты. Повторяя эти слова в приятном уединении своей комнаты, он льстил себе мыслью, что в них чувствуется подлинная мощь, и заучил их так крепко, что даже интонации врезались в память. Теперь обнаружилось, что, не глядя на сжатый в руке лист бумаги, он не может вспомнить ничего. И что толку смотреть? В следующий момент все забудется вновь! Он намеревался порадовать самых ретивых своих друзей и неприятно поразить оппонентов. Казалось, однако, что неприятно поражены будут как раз первые, порадовать же не удастся никого.

Прения начались. Пока тянулась длинная и скучная речь, у нашего героя было достаточно времени. Сперва он пытался следить за доводами оппонента в надежде, что желание их оспорить подстегнет его самого, но вскоре, утомившись этой задачей, уже мечтал, чтобы речь закончилась, хотя это приближало час его казни. К половине восьмого зал заседаний покинуло так много депутатов, что Финеас стал думать, не отложат ли заседание из-за отсутствия кворума, – тогда он будет спасен. Но посмотрев, сколько в зале людей, Финеас обнаружил, что их меньше, чем волшебное число «сорок», – сначала на два, затем на четыре, на пять, на семь, а там и на одиннадцать. У него не было полномочий, чтобы обратиться к спикеру и попросить его пересчитать присутствующих, но почему этого не делают другие? Впрочем, представив, что работу на сегодня завершат, и подумав о потраченных напрасно усилиях, Финеас немного приободрился и уже почти опасался, а не желал вмешательства какого-нибудь злонамеренного депутата. Такового не нашлось: быть может, все понимали, что лорды казначейства и лорды адмиралтейства вновь соберутся в зале, возьмись спикер их пересчитывать, и потому, не прерывая, терпели многословного сторонника тайного голосования. Тот закончил свои пространные рассуждения к восьми часам, и с другой стороны зала тут же встал мистер Монк, чтобы объяснить причины, по которым правительство не может поддержать предложение.

Финеас знал, что именно мистер Монк собирается сообщить, и также знал, что его речь будет очень короткой.

– Моя идея заключается в том, – сказал он нашему герою, – что каждый, кто имеет право голоса, должен также иметь собственное мнение и довольно смелости, чтобы его выражать, иначе право голоса не нужно вовсе. Люди должны понять: когда поступать так будут все, наказать их станет невозможно. Но с тайным голосованием смелость не нужна, и потому оно мне претит. В своей речи я ограничусь этим и оставлю подробные примеры более молодым ораторам.

Финеасу было также известно, что мистеру Монку будет отвечать мистер Тернбулл – с намерением не оставить от прозвучавших доводов камня на камне. Наш герой готовил речь, желая, в свою очередь, не оставить камня на камне от доводов мистера Тернбулла. Он понимал, что обстоятельства ему неподвластны и придется иметь дело со множеством случайностей, однако общая канва его плана была именно такова.

Мистер Монк взял слово. Речь его, хоть и краткая, была весьма пылкой и решительной. Он живописал трусливую, подлую и лживую природу тайного голосования, разя оппонентов словом, словно Зевс молниями. «Ящик для голосования – это могила подлинного политического сознания», – сказал он. Речь длилась не больше десяти минут, но сказал он куда больше (в десять раз больше!), чем требовалось, чтобы полностью опровергнуть все аргументы предыдущего оратора. Каждая страстная фраза мистера Монка заставляла Финеаса с сожалением осознавать, что очередной параграф его собственной речи утрачивает смысл и что он теряет свои лучшие доводы один за другим. К тому моменту, как мистер Монк вернулся на место, Финеас знал: тот сказал абсолютно все, о чем намеревался говорить он сам.

Затем с противоположной стороны медленно поднялся мистер Тернбулл. Тому, кто так часто выступал и был настолько знаменит, торопиться было некуда, он мог взять слово, когда пожелает; взгляд спикера всегда первым делом обращался к уже знакомым скамьям. Мистер Тернбулл начал свою речь очень мягко.

– Ничто не способно восхитить меня больше, чем поэтические образы и высокопарные высказывания моего достопочтенного друга, депутата от Вест-Бромвича… – Вест-Бромвич представлял мистер Монк, – …кроме упрямых фактов и неопровержимых доводов того достопочтенного коллеги, который внес предложение, – этими словами мистер Тернбулл в свойственной ему манере принялся громить мистера Монка.

Он говорил очень просто, очень ясно, фразами понятными и разборчивыми, и при этом резко и весьма безжалостно. Он и мистер Монк были соратниками в политике на протяжении двадцати лет, но из теперешней речи можно было заключить, будто они злейшие враги. Мистер Тернбулл укорял мистера Монка за то, что тот занял пост в правительстве, за измену либеральной партии, за чрезмерные амбиции и полное отсутствие амбиций одновременно.

– Когда-то – нет, совсем недавно! – я думал, что мы вместе, плечом к плечу будем сражаться за интересы народа. Но он предпочел перейти на сторону тех, чья грудь украшена синей лентой, а колено – орденской подвязкой [18], как, полагаю, принято на тайных совещаниях, называемых работой правительства.

Пока мистер Тернбулл приводил примеры из жизни Соединенных Штатов, к Финеасу подошел Баррингтон Эрл.

– Бонтин готов ответить Тернбуллу и хочет это сделать, – прошептал он. – Я сказал ему, что нужно дать возможность вам, если вы пожелаете. – Финеас замялся. – Мне говорили, – продолжал Эрл, – что вы желали выступить сегодня.

– Да, желал, – подтвердил Финеас.

– Сказать Бонтину, что отвечать станете вы?

Палата общин завертелась перед глазами нашего героя. По залу по-прежнему разносился громкий неприятный голос мистера Тернбулла. Сколько еще продлится речь? Быть может, уже через десять минут – или через три! – Финеасу, если он согласится, придется встать перед полным залом и защищать от грубых нападок своего великого друга, мистера Монка. Может ли новичок справиться с такой задачей? От речи, которую он подготовил, со всеми ее «водонепроницаемыми переборками» придется отказаться полностью. Именно о такой задаче Финеас мечтал, именно ее хотел бы исполнить безупречно. Но что, если он потерпит неудачу? А так и случится, чувствовал наш герой. Для такой речи оратор должен быть во всеоружии – бесстрашным и уверенным в себе, чтобы смеяться над негодованием оппонентов и не страшиться осуждения соратников. Все вокруг должно быть ему знакомо и подвластно, словно петуху в родном курятнике. Финеас же до сих пор даже не слышал, как звучит его голос в этом зале, и был в описываемый момент до того сбит с толку, что не понимал, где сидит мистер Майлдмэй, а где мистер Добени. Голова кружилась, в ушах шумело – казалось, вокруг разверзся ад.

– Я предпочел бы отложить свой ответ, – выдавил он наконец. – Пусть говорит Бонтин.

Баррингтон Эрл взглянул на него и, пройдя через ряды, сообщил мистеру Бонтину о решении.

Мистер Тернбулл говорил еще достаточно долго, чтобы бедняга Финеас успел пожалеть о своем решении, но раскаяние было бесполезным. Он сам себя приговорил, и ничего уже нельзя было изменить. Больше всего нашему герою хотелось уйти, но он не отваживался: казалось, если он встанет, все взгляды обратятся на него. Он надвинул шляпу поглубже на лоб и оставался на своем месте, ненавидя и мистера Бонтина, и Баррингтона Эрла, и мистера Тернбулла, но больше всех самого себя. Он был опозорен навеки, и упущенная возможность никогда больше не представится.

Речь мистера Бонтина не была примечательна ничем. Мистер Монк, по его словам, оказал государству огромную услугу, предоставив в распоряжение кабинета свою мудрость и патриотизм. Доводы о том, что человек, составивший себе репутацию во власти законодательной, должен со временем занять пост во власти исполнительной, были банальны и едва ли кого-то убеждали. Мистер Бонтин умел говорить гладко и чувствовал себя в парламенте как дома, чего бедному Финеасу так не хватало. Один момент был для нашего героя особенно ужасен: едва стало ясно, зачем мистер Бонтин поднялся с места, мистер Монк взглянул на Финеаса будто бы с упреком; он явно ожидал для себя защитника более искреннего. За речью мистера Бонтина последовало еще несколько коротких выступлений, но Финеас, упустив возможность столь значительную, теперь не мог согласиться на меньшее. Затем состоялось голосование. Предложение было отклонено подавляющим большинством, как предсказывал Финеас в беседе с лордом Брентфордом; но несчастный, из страха не выполнивший задуманного и теперь считающий себя трусом, не находил в этом никакой радости.

Финеас вышел из палаты один, тщательно избегая любых разговоров. В коридоре он видел Лоренса Фицгиббона, но поспешил пройти мимо и наконец оказался на улице. Куда идти теперь? На часах всего десять. Он не осмеливался пойти в клуб и был не в состоянии просто отправиться домой и лечь спать. Финеас чувствовал себя очень несчастным, и помочь ему могло только дружеское участие. Но кто станет слушать, как он предается самоуничижению, и сочувствовать ему, находить оправдания его слабостям? Так могла бы сделать миссис Банс, если бы понимала, что от нее требуется. Но участие миссис Банс едва ли могло служить утешением. На свете был только один человек, которому он мог поведать о своем позоре, и этим человеком была леди Лора Кеннеди. Снисхождение от мужчины было бы унизительно. Финеас на мгновение подумал о том, чтобы броситься к ногам мистера Монка и исповедаться ему во всем, но даже его жалость нельзя было перенести – как и жалость любого из представителей своего пола.

Леди Лора Кеннеди, вероятно, была дома, и одна. Финеас знал, по крайней мере, что его не прогонят, даже в столь позднее время. Мистер Кеннеди заседает в палате общин, где наверняка проведет еще не менее часа: он неизменно оставался там до конца дня – или ночи, то есть до завершения всех дел, проявляя в этом большую скрупулезность. Итак, Финеас двинулся по Виктория-стрит, свернул на Гросвенор-плейс и наконец постучал в дверь.

– Да, леди Лора дома, одна, – сказали ему и препроводили в гостиную, где он нашел хозяйку в ожидании супруга.

– Значит, великие дебаты окончены, – сказала она, вложив в эпитет всю доступную ей иронию.

– Да, окончены.

– И чего они добились, эти борцы за права народа?

Финеас рассказал о перевесе голосов.

– Что с вами, мистер Финн? – спросила леди Лора, вдруг взглянув на него. – Вы нездоровы?

– Нет-нет, здоров.

– Присядьте. Я вижу: что-то не так. В чем дело?

– В том лишь, что я – глупейший, трусливейший, самый неуклюжий осел на всем белом свете!

– О чем вы?

– Не знаю, зачем я пришел в столь поздний час, но мне хотелось вам рассказать. Верно, потому, что вы единственная в мире, кто не поднимет меня на смех.

– Во всяком случае этого вы можете не опасаться, – заверила леди Лора.

– Но станете меня презирать.

– Уверена, что нет.

– Вы не сможете удержаться. Я сам себя презираю. Годами я стремился к своей цели – выступать в палате общин, годами задавался вопросом, выпадет ли мне шанс обратиться к тем, кого я считаю высочайшим собранием в мире. Сегодня эта возможность представилась, и пусть судьба обсуждения была предрешена, шанс был грандиозный. Предметом я владею превосходно. Предложение выступить было лестным. Меня нарочно попросили выполнить задачу, которая была мне очень по душе, и я отказался – из страха.

– Вы слишком много думали об этом, мой друг, – сказала леди Лора.

– Слишком много, слишком мало – какая разница? – в отчаянии вскричал наш герой. – Случилось то, что случилось: я не смог. Помните Конахара в «Пертской красавице», чье сердце не производило достаточно крови для боя? Вскормленный робкой ланью, он даже перед лицом смерти не имел мужества, подобающего человеку. Полагаю, такова и моя участь.

– Не думаю, что вы похожи на Конахара, – возразила леди Лора.

– Я опозорен, как он, и должен, как он, исчезнуть. На днях я откажусь от места в парламенте.

– Ничего подобного вы не сделаете, – леди Лора встала и подошла к нему. – Я не отпущу вас, пока вы мне этого не пообещаете. Я по-прежнему не знаю, что случилось сегодня вечером, но убеждена, что скромность, которая принудила вас к молчанию, куда чаще является добродетелью, чем пороком.

Это было то самое сочувствие, которого он искал. Леди Лора придвинула стул ближе, и Финеас, насколько мог точно, рассказал ей все: как он готовил речь, как почувствовал, что его усилия напрасны, как понял за время дебатов, что речь должна быть совсем иной, и как отказался от задачи, для которой требовалось глубоко понимать обычаи парламента и настроения людей, а именно от задачи защитить мистера Монка. Обвиняя себя, он, сам того не понимая, себя оправдывал, и последнее звучало для леди Лоры более убедительно, чем первое.

– И поэтому вы хотите все бросить? – спросила она.

– Да, думаю, мне следует так поступить.

– У меня нет сомнений, что вы были правы, позволив взять слово мистеру Бонтину. На вашем месте я бы просто объяснила мистеру Монку, что вы слишком заинтересованы в его благополучии, чтобы, не имея достаточно опыта, выступать в его защиту. Едва ли это по силам человеку, который еще не освоился в палате общин. Уверена, что мистер Монк поймет вас, и также убеждена, что мистер Кеннеди сочтет ваш поступок правильным.

– Мне все равно, что подумает мистер Кеннеди.

– Зачем же так грубо, мистер Финн?

– Мне куда важнее, что думает супруга мистера Кеннеди. Ваше мнение для меня все, хоть я и знаю, что вы слишком добры ко мне.

– Зато мой муж не был бы к вам слишком добр. Он никогда и ни к кому не бывает слишком добрым. Воплощенная справедливость.

В ее тоне Финеасу почудилось некоторое недовольство супругом.

– Отвратительное свойство, – сказал он. – Человек справедливый, несомненно, осудил бы меня, но любовь и дружба справедливости не знают. Любовь тем и хороша, что не замечает изъянов и прощает даже преступления.

– Я, по крайней мере, прощу вам преступное молчание в палате общин, – промолвила леди Лора, – и не разуверюсь в вашем успехе из-за того, что вы мне сегодня поведали. Вам нужно дождаться другого шанса и постараться не тревожиться так о своем выступлении. А вот и Вайолет, – при этих словах леди Лоры с улицы послышалось, как остановился экипаж и отворилась передняя дверь. – Она гостит здесь, но ужинала с дядей, адмиралом Эффингемом. – В комнату впорхнула Вайолет, закутанная в прелестные белые меха, шелковый плащ и кружевную шаль. – Мистер Финн пришел рассказать нам о прениях по поводу тайного голосования.

– Тайное голосование меня не интересует, – отозвалась Вайолет, протягивая Финеасу руку. – Будет ли Британия строить новый железный флот – вот в чем вопрос.

– Похоже, сэр Симеон нынче вечером был убедителен, – заметила леди Лора.

– Железный флот – главный предмет в политике, – сказала Вайолет. – Я в этом совершенно убеждена, и если мистеру Финну нечего о нем сказать, то я пойду спать.

– Мистер Кеннеди расскажет вам все, когда вернется, – пообещал Финеас.

– Ах, мистер Кеннеди! Он никогда ни о чем не рассказывает. Полагаю, он воображает, будто женщины вовсе не способны понять, что такое британская конституция.

– А ты знаешь, что это, Вайолет? – спросила леди Лора.

– Разумеется. Это свобода брюзжать о железном флоте, о тайном голосовании, о налогах, о пэрах, о епископах – словом, о чем угодно, кроме палаты общин. Вот в чем суть британской конституции. Спокойной ночи, мистер Финн.

– Как она хороша! – заметил Финеас.

– О да, – согласилась леди Лора.

– И до чего остроумна, и мила, и приятна в обращении. Я не удивлен выбором вашего брата.

Читатель помнит, что это было сказано накануне того дня, когда лорд Чилтерн в третий раз сделал Вайолет предложение.

– Бедный Освальд! Он еще не знает, что она в городе.

Не желая дожидаться возвращения мистера Кеннеди, Финеас откланялся. Вайолет Эффингем пришла как раз вовремя, чтобы вывести его из затруднительного положения: он не хотел говорить о любви с замужней женщиной, которая наверняка укорила бы его за это и чей супруг называл его другом, но, если бы не появление гостьи, ему едва ли удалось бы удержаться.

Тем не менее, идя домой, Финеас думал о мисс Эффингем больше, чем о леди Лоре, и осмелюсь предположить, что голос первой принес ему не меньше утешения, чем участие второй.

Как бы то ни было, теперь он чувствовал себя куда лучше.

Глава 21

«Будьте пунктуальны!»

Наутро после провала Финеас читал в газете «Телеграф» – выписывал он ее не по своему выбору, но из экономии [19] – о прениях, которым был свидетелем и в которых должен был принять участие. В это время к нему явился весьма неприятный посетитель. Было около одиннадцати, и завтрак еще не убирали со стола. Наш герой состоял в одном из комитетов палаты общин, где обсуждались поставки консервированного горошка для армии и флота. Он присутствовал на одном предварительном заседании и уже решил про себя, что, потерпев такое ужасное фиаско во время прений, по крайней мере выполнит свой долг, посвятив себя, быть может, более легкой, но бесконечно более кропотливой работе в комитете. Заседание было назначено на двенадцать, и Финеас собирался пройтись до Реформ-клуба, а оттуда направиться в палату общин. Он как раз дочитал все, что написали в «Телеграфе» о прениях, придя к выводу, что автор статьи ровным счетом ничего не знает о мистере Тернбулле, мистере Монке и народе, и собирался уже выходить, однако его остановила хозяйка, сообщившая, что внизу ожидает посетитель.

– Что за посетитель, миссис Банс? – спросил Финеас.

– Он не джентльмен, сэр.

– А как его зовут, он сказал?

– Нет, сэр. Но я знаю, он насчет денег. Уж мне-то их ухватки известны. И лицо его я где-то видела.

– Проведите его наверх, – велел Финеас. Он знал, по какому делу пришел визитер – за деньгами по векселю, которым расплатился Лоренс Фицгиббон и под которым стояла подпись «Финеас Финн». До сего времени наш герой никогда не оказывался в финансовой яме столь глубокой, чтобы прятаться от кредиторов, и не хотел делать этого теперь. Тем не менее он очень жалел, что не успел уйти в клуб. Об этом векселе, просроченном и неоплаченном, он слышал не в первый раз. Финеасу приносили его с месяц назад, и тогда он просто сказал юнцу, который к нему явился, что поговорит с мистером Фицгиббоном и все устроит. Он действительно поговорил с приятелем, и тот заверил, что уладит это затруднение в два дня или, во всяком случае, к концу недели. С тех пор, однако, Финеас заметил, что его друг как будто избегает оставаться с ним наедине. Финеас не собирался вновь заводить речь о векселе, но ему хватило проницательности заключить, что улажено ничего не было. Теперь дело, по всей видимости, принимало серьезный оборот.

Посетитель оказался маленьким седым человечком лет шестидесяти, с головы до ног одетым в черное, но с белым шейным платком и очень пристойной шляпой, которую он, войдя в комнату, сразу же положил на ближайший стул. По поводу его персоны никто не стал бы спорить с вердиктом миссис Банс, хотя понадобилось бы немало размышлений, чтобы понять, как именно этот вердикт был сделан. «Он не джентльмен», – сказала хозяйка – и не ошиблась. Старик в белом шейном платке был одет весьма аккуратно и держался без заискивания или напускной надменности, которые немедленно выдают тех, кто пытается проникнуть в приличное общество без должных оснований. Тем не менее миссис Банс с первого взгляда увидела, что он не из благородных, и поняла, что такого человека могло привести к ней в дом только одно. Она была права и в этом: он пришел насчет денег.

– Так вот, я про вексель, мистер Финн, – сказал посетитель, вытягивая из внутреннего кармана объемистую кожаную папку и подходя ближе к камину. – Меня зовут Кларксон, мистер Финн. Если позволите, я присяду.

– Прошу вас, мистер Кларксон, – Финеас поднялся с места и указал ему на стул.

– Благодарю вас, мистер Финн, благодарю. О делах всегда удобнее говорить сидя, так ведь?

Старик устроился подле огня и, развернув на коленях свою кожаную папку, принялся перебирать одну подозрительную бумажку за другой, как будто не уверенный, где именно находится искомый документ. Он, похоже, чувствовал себя как дома и, расположившись комфортно, не видел причин спешить. Финеас мгновенно проникся к нему сильнейшей неприязнью – вне всякой связи с нынешней историей, в которую оказался втянут из-за Фицгиббона.

– Вот он, – произнес наконец мистер Кларксон. – Ох, поглядите-ка только: третье ноября, а на дворе уже март! Не думал, что все так скверно, в самом деле не думал. Очень, очень скверно – чрезвычайно! А ведь вам, джентльменам из парламента, надлежит быть пунктуальнее прочих, раз уж у вас есть привилегии. Не так ли, мистер Финн?

– Полагаю, все должны быть пунктуальны, – ответил Финеас.

– А как же! Уж конечно, должны. Я всегда так и говорю своим джентльменам: «Будьте пунктуальны, и я для вас расстараюсь». Быть может, мистер Финн, вы выпишете мне чек на эту сумму и мы начнем с чистого листа?

– Право же, я не могу этого сделать, мистер Кларксон.

– Не можете выписать чек!

– Уверяю вас, нет.

– Это скверно. Очень и очень скверно, ей-же-ей. Тогда, полагаю, мне придется взять половину и продлить срок для оставшейся суммы, хотя мне это и не по душе, совсем не по душе.

– Я не могу оплатить никакой части этого векселя, мистер Кларксон.

– Никакой части! – старик, ворошивший угли в его камине, так и замер, желая показать, до чего поражен.

– Если позволите, с очагом я управлюсь сам, – сказал Финеас, протягивая руку за кочергой. Но мистер Кларксон, похоже, ворошить угли любил и потому не спешил отдавать свое орудие.

– Не можете оплатить никакой части?! – повторил он, левой рукой отводя кочергу подальше от Финеаса. – Не говорите такого, мистер Финн. Прошу, не говорите. Не доводите меня до крайних мер. Я не люблю идти на крайние меры со своими джентльменами. Будьте пунктуальны, мистер Финн, и я все для вас сделаю.

– Дело в том, мистер Кларксон, что я в глаза не видел ни пенни из этой суммы, и…

– Эх, мистер Финн, мистер Финн! – тут мистер Кларксон наконец поворошил в камине снова.

– Я не получил ни пенни из этой суммы, – повторил Финеас. – Конечно, своей ответственности я не отрицаю.

– Нет, мистер Финн, вы не можете ее отрицать. Вот здесь написано: «Финеас Финн», и все вас знают, потому что вы джентльмен из парламента.

– Я не отрицаю. Но я, оказывая услугу своему другу мистеру Фицгиббону, не предполагал, что мне придется оплачивать этот вексель, и у меня нет этих денег. Вот и все. Я должен поговорить с ним и позаботиться о том, чтобы он это уладил.

– Уладил?!

– Да, уладил, оплатил.

– У него нет ни гроша, мистер Финн. Вы это знаете не хуже меня.

– Мне об этом ничего не известно, мистер Кларксон.

– Известно, мистер Финн, все вам прекрасно известно.

– Говорю вам, я ничего не знаю, – рассердился Финеас.

– Что до мистера Фицгиббона, он приятнейший человек. Ведь правда? Я уже десять лет с ним знаком, и все эти годы его векселя у меня не переводятся. Но, благослови вас Бог, мистер Финн, всему приходит конец. Я бы и не взглянул на эту бумагу, если бы не ваша подпись. Никогда в жизни. Вы делаете первые шаги, вам, конечно, понадобится помощь. Я всегда готов посодействовать, только будьте пунктуальны.

– Повторяю вам, сэр, я не получил ни шиллинга, и помощь от вас мне не нужна. – Мистер Кларксон умиленно улыбнулся. – Я подписал лишь потому, что друг просил меня об услуге.

– Вот за что я люблю ирландцев – вы всегда готовы друг друга выручить.

– Просил меня об услуге, – продолжал Финеас. – Я уже сказал вам, что знаю о своей ответственности, но также поставил в известность, что у меня нет средств для погашения этого векселя. Я поговорю с мистером Фицгиббоном и сообщу вам, что мы намерены делать.

Финеас поднялся на ноги и взял шляпу. Ему пора было идти на заседание комитета. Гость, однако, не шелохнулся.

– Боюсь, мне придется просить вас уйти, мистер Кларксон. Я должен быть в палате общин.

– В палате общин могут и подождать, мистер Финн. Вот чем хорош парламент. Я вожу знакомство с депутатами уж тридцать лет, а то и больше, и вообразите: в этой папке у меня была и подпись премьер-министра. Да! И лорд-канцлера, и даже архиепископа. Я знаю, что такое парламент, мистер Финн. Вы меня им не напугаете.

Он восседал перед камином со всеми своими бумагами, и Финеас не мог от него избавиться. Конечно, посетитель ушел бы, если бы наш герой заплатил ему по векселю, но, не имея возможности это сделать, его нельзя было и выгнать. Финеас помрачнел, чувствуя, как в сердце поднимается великая злоба – не столько на старика перед ним, сколько на Фицгиббона.

– Сэр, – сказал он, – мне и правда необходимо идти. Я обещал быть на собрании в палате к двенадцати, а сейчас уже без четверти. Мне жаль, что наша беседа была для вас неудовлетворительной, но я могу только пообещать вам, что встречусь с мистером Фицгиббоном.

– И когда мне зайти снова, мистер Финн?

– Быть может, будет лучше, если я напишу вам.

– О нет, – возразил мистер Кларксон. – Предпочту заглянуть лично. Всегда лучше прийти самому. Так нам будет куда легче понять друг друга. Дайте подумать. Вам, верно, все равно, в какое время… Допустим, я приду в воскресенье утром.

– Нет-нет, я никак не смогу вас принять в воскресенье утром, мистер Кларксон.

– Депутаты обычно не блюдут воскресенье, особенно католики, – заявил тот.

– Я по воскресеньям всегда занят, – запротестовал Финеас.

– Тогда в понедельник. Или во вторник. Во вторник утром, в одиннадцать. И, умоляю, будьте пунктуальны, мистер Финн. Я приду во вторник утром, и уверен, у вас все будет готово.

С этими словами мистер Кларксон неторопливо собрал бумаги и, не дав Финеасу опомниться, крепко пожал несчастному депутату руку.

– Только уж будьте пунктуальны, мистер Финн, – сказал он, спускаясь по лестнице.

Было уже двенадцать, и Финеас бросился за кэбом. Он был в таком гневе и отчаянии, что не мог размышлять ни о своем положении, ни о том, что следует теперь предпринять, пока не оказался на заседании комитета, зато там ему не удавалось думать ни о чем другом. Финеас собирался изучить вопрос о консервированном горошке беспристрастно, не принимая ни сторону правительства, осаждаемого апологетами этого продукта, ни сторону самих апологетов. Производители горошка, желавшие продавать товар государству, утверждали, будто его широкое – точнее сказать, неограниченное – применение может спасти всю армию и флот от цинги, несварения желудка и ревматизма, предотвратить лихорадку и тиф и стать настоящей панацеей от прочих болезней, которым столь подвержены солдаты и матросы. Выращивание горошка в больших объемах было организовано в Голштинии, именно в расчете на заказы британского военного ведомства. Продукт был дешев, что позволяло значительно сэкономить, и многим казалось, будто командование конной гвардии и адмиралтейства движимо каким-то дьявольским стремлением лишить своих людей полезных овощей только потому, что эти овощи произведены за границей. Представители военного ведомства и адмиралтейства, однако, утверждали, что консервированный горошек годится разве что для свиней. Предложение о создании комитета было внесено депутатом от оппозиции, и Финеаса включили в его состав как независимого парламентария. Он решил, что вникнет в вопрос и будет судить насколько возможно справедливо, не становясь на точку зрения правительства. Новая метла, как гласит пословица, всегда метет особенно ретиво, а Финеас в отношении работы комитетов был как раз новой метлой. К сожалению, в тот день он, поглощенный собственными неприятностями, едва понимал происходящее – что, впрочем, не составляло большой потери. Опрашиваемые свидетели говорили исключительно о выращивании горошка и лишь доказывали, что он производится в Голштинии, в чем у Финеаса и так не было сомнений. Опрос шел чрезвычайно медленно: показания давались на немецком языке и должны были переводиться на английский. К тому же работу значительно затруднял один из членов комитета, который, к несчастью, знал немецкий и с видимым удовольствием щеголял им перед собратьями-депутатами, проявляя живой интерес к сельскому хозяйству Голштинии в целом. А поскольку председатель комитета немецкого не понимал, остановить указанного джентльмена и объяснить, что его вопросы не относятся к делу, было затруднительно.

На протяжении всего дня Финеас безостановочно обдумывал постигшую его напасть. Что ему делать, если ужасный человек примется ходить к нему раз или два в неделю? Разумеется, денежный долг существовал, это нужно было признать. Да, посетитель, без сомнения, крючкотвор и выжига и, по всей вероятности, выкупил вексель досрочно за полцены, тем не менее по закону Финеас обязан был выплатить указанную сумму. Как член парламента, он был защищен от ареста депутатской неприкосновенностью. О ней наш герой думал часто, и от таких мыслей на душе становилось еще тяжелее. Ведь про него скажут, будто он поручился в том, чего заведомо не мог выполнить, лишь потому, что ему ничего не грозило. И разве это далеко от истины? Он действительно чувствовал, что, подписывая вексель, в какой-то степени осознавал свое привилегированное положение, и в этом осознании уже было нечто бесчестное. Но какая польза от неприкосновенности, если ему будут досаждать ежечасно? Посетитель намеревался прийти снова через день или два; когда он предложил назначить время, Финеас не осмелился отказать. И как теперь этого избежать? Оплатить вексель было совершенно невозможно. Посетитель сказал – и наш герой поверил, – что Фицгиббон заплатить не сможет. Но Фицгиббон был сыном пэра, в то время как сам Финеас был всего лишь сыном сельского врача! Уж верно, Фицгиббон должен постараться и все уладить, как бы ему ни было трудно. Увы, увы! Финеас достаточно знал о мире, чтобы понимать: надеяться на подобное напрасно.

Он спустился из комнаты, где заседал комитет, в палату общин, поужинал и оставался там до восьми или девяти вечера, но Фицгиббон так и не пришел. Финеас отправился в Реформ-клуб, но не застал друга и там. И в клубе, и в палате многие заговаривали с ним о вчерашних прениях, удивляясь, в частности, что он не выступил, и тем самым лишь усугубляя его страдания. Финеас видел мистера Монка, но тот шел под руку со своим коллегой, мистером Паллизером, и Финеасу оставалось лишь поприветствовать их. Ему показалось, будто мистер Монк кивнул ему очень холодно. Быть может, холодность нашему герою лишь почудилась, но факт оставался фактом: мистер Монк ограничился кивком. Финеас решил, что расскажет старшему товарищу правду и, если в ответ тот решит с ним поссориться, не станет ничего предпринимать для возобновления дружбы.

Из Реформ-клуба Финеас отправился в «Шекспир», клуб поменьше, куда входил Фицгиббон и мечтал войти сам Финеас. Он знал, что его друг проводит там время, когда желает отдохнуть и повеселиться. В клубе «Шекспир» любой мог делать что пожелает. Говорили, что там нет ни политики, ни моды, ни чопорности, ни правил; впрочем, это едва ли было правдой. Все называли друг друга по имени, и члены клуба могли курить в любой из комнат. Те, кто не состоял в «Шекспире», считали его раем на земле, те, кто состоял, называли его приятнейшим уголком ада. Швейцар сказал, что мистер Фицгиббон наверху. Финеаса провели в комнату для гостей, куда через пять минут спустился его друг.

– Идем со мной в Реформ-клуб, – сказал наш герой.

– Черт возьми, старина, у меня партия в вист в самом разгаре.

– Ко мне приходили из-за того векселя.

– Кто, Кларксон?

– Да, Кларксон.

– Не думай о нем, – заявил Фицгиббон.

– Вздор! Я не могу о нем не думать. Он вернется во вторник утром.

– Не принимай его.

– Как я могу его не принять?

– Скажи, чтобы его не пускали.

– Он назначил время. И сказал, что не оставит меня в покое. Он меня с ума сведет, если не уладить это дело.

– Все будет улажено, старина. Я займусь этим. Займусь и напишу тебе. А сейчас прости, меня ждут. Я все устрою.

Шагая домой, Финеас вновь от всего сердца пожалел, что ушел от мистера Лоу.

Глава 22

В доме леди Болдок

В середине марта леди Болдок приехала из Баддингема в Лондон. По словам Вайолет Эффингем, сделала она это вопреки собственным предпочтениям, в ответ на пожелания друзей и родственников: те, как намекала мисс Эффингем, единодушно мечтали, чтобы леди Болдок оставалась в Баддингем-парке, но имели неосторожность эти пожелания выразить. Посему указанная леди не замедлила подвергнуть себя большим неудобствам и в марте явилась в Лондон.

– Густавус сойдет с ума, – сказала Вайолет леди Лоре, имея в виду нынешнего лорда Болдока, которому леди Болдок, тетушка мисс Эффингем, приходилась матерью.

– Почему лорд Болдок не снимет собственный дом? – спросила леди Лора.

– Разве ты не знаешь, дорогая, как сильно у нас в Баддингеме любят деньги? Нам не по душе, когда нас раздражают и выводят из себя, но это все же лучше, чем содержать два дома.

Самой Вайолет преждевременный приезд леди Болдок повредил весьма: ей пришлось переехать с Гросвенор-плейс в дом тетушки на Беркли-сквер. «Ты так любишь жить в Лондоне, что мы с Августой решили не дожидаться Пасхи», – написала ей леди Болдок.

– Поеду теперь к ней. Я пока не решила, что делать дальше, – сказала Вайолет подруге.

– Выходи замуж за Освальда и станешь сама себе хозяйкой.

– Я намерена стать сама себе хозяйкой, не выходя за него, хотя пока не уверена, как лучше это устроить. Думаю обзавестись собственным домиком, и пусть весь свет говорит что хочет. Едва ли меня удастся признать сумасшедшей.

– Не удивлюсь, если люди попытаются, – сказала леди Лора.

– Это единственный способ мне помешать. Но пока я в раздумьях, так что буду послушной девочкой и поеду к тете.

Мисс Эффингем переехала на Беркли-сквер, и Финеаса Финна представили леди Болдок. Он часто бывал на Гросвенор-плейс и виделся с Вайолет. Мистер Кеннеди каждую неделю устраивал званые ужины, на которые приходили все, кому удавалось получить приглашение. Финеаса приглашали не раз. Несмотря на свои невзгоды, он нередко ужинал в гостях и пользовался в этом отношении большой популярностью. Финеас умел говорить, когда нужно, и притом не слишком много, обладал приятными манерами и внешностью и уже снискал в Лондоне определенное положение. Из тех, кто был с ним накоротке, почти никто не знал, откуда он, кто его родители или на что он живет. Член парламента, друг мистера Кеннеди, большой приятель мистера Монка, хотя ирландцы обычно держатся порознь, – он был тем самым гостем, кого прилично позвать к себе в дом. Кто-то говорил, будто он кузен лорда Брентфорда, кто-то – что он с детства дружен с лордом Чилтерном. Как бы то ни было, его принимали в обществе, и даже леди Болдок удостоила его приглашения.

Тетушка Вайолет устраивала званые вечера. Люди приходили к ней, проводили полчаса за разговорами, стоя в комнатах и на лестнице, и откланивались. В марте в столице еще не наступило столпотворение, и все же у леди Болдок гостей было всегда достаточно, чтобы показать: вечера пользуются успехом. Почему к ней ходили, я объяснить не могу, однако существуют дома, куда – без всяких видимых причин – ходят все. Финеас получил маленькую карточку с приглашением и стал частым гостем.

– Тебе, кажется, пришелся по вкусу мой друг, мистер Финн, – сказала леди Лора мисс Эффингем после одного из таких приемов.

– Да, он мне по вкусу. Определенно по вкусу.

– Мне тоже. Никогда бы не подумала, что он тебе так приглянется.

– Не знаю, что ты подразумеваешь, говоря «приглянется», – сказала Вайолет. – Немного странно слышать, будто мне «приглянулся» молодой человек.

– Я не хотела тебя обидеть, дорогая.

– Разумеется, не хотела. Но, говоря по правде, он мне действительно приглянулся. В нем всего достаточно и ничто не чрезмерно. Я не имею в виду наружность – рост, например, – но скорее свойства ума. Терпеть не могу мужчин глупых, которым нечего сказать, и слишком умных, которые мне самой не дают вставить ни слова. Не люблю тех, кто чересчур ленив, чтобы стараться произвести впечатление, но в особенности презираю тех, кто желает производить впечатление постоянно. Ненавижу скромников, но все же люблю, когда мужчина признает за мной преимущества пола, юности и всего прочего.

– Иными словами, ты хочешь, чтобы тебе льстили, но не напрямую.

– Без сомнения. Наглеца, который скажет мне, что я красива, следует вытолкать вон, разве только ему уже за семьдесят. Но тот, который не сможет намекнуть мне без слов, что так думает, – неотесанный невежа. Вот твой друг, мистер Финн, кажется, прекрасно во всем этом разбирается. Его обращение приятно, и поэтому его приятно видеть.

– Но ты ведь не намерена влюбиться в него?

– Не знаю, душа моя. Если это случится, обязательно дам тебе знать.

Боюсь, что последний вопрос леди Лоры был куда серьезнее, чем предполагала мисс Эффингем. Леди Лора не раз говорила себе, что никогда не была влюблена в Финеаса Финна. Она признавала, что до помолвки с мистером Кеннеди опасность существовала: такая романтическая страсть была бы приятна, и леди Лора могла бы увлечься, не грози это разорением. Она пошла и дальше, осознав, что поддалась бы романтическим чувствам и была бы готова ответить на любовь, если бы своей щедростью к брату не лишила себя возможности выйти замуж за бедняка. Тогда она отказалась от этой мысли и – как ей казалось – ясно поняла: жизнь для нее должна быть деловым предприятием. Не так ли живет и большинство людей – девять из десяти, девятьсот девяносто девять из тысячи? Конечно, она не могла выйти замуж за мистера Финна, зная, что у них обоих ни гроша за душой. Из всех мужчин на свете леди Лора больше всего уважала мистера Кеннеди – и прекрасно сознавала, что он собирается просить ее руки. Не будь она готова принять его предложение, она бы не поехала в Лохлинтер. Решив, что романтической любви нет места в ее жизни, леди Лора полагала, что в качестве жены мистера Кеннеди сможет исполнять свой долг. Она научится любить его, нет – уже научилась. И уж во всяком случае она была уверена, что никогда не даст мужу повода сожалеть о доверии, которое тот ей оказывал. Тем не менее мысль, что Финеас Финн, возможно, увлечен Вайолет Эффингем, была для нее болезненна.

На второй вечер у леди Болдок Финеас явился около одиннадцати. К этому времени он уже успел встретиться с мистером Кларксоном дважды и по-прежнему не услышал от Лоренса Фицгиббона ничего утешительного по поводу векселя. У Финеаса не оставалось сомнений: Лоренс считает, будто они оба в безопасности благодаря депутатской неприкосновенности, а к мистеру Кларксону следует относиться как к уличным шарманщикам: да, они докучают, но с ними ничего не поделаешь, к тому же докучают они не столь сильно, чтобы помешать вам наслаждаться жизнью, если вы сами не станете слишком из-за них тревожиться.

– У меня этот Кларксон чуть не поселился, старина, – заявил Лоренс. – Каждый день выпивал по доброй пинте хереса. Мне лишь приходилось устраивать так, чтобы самому в это время жить в другом месте. Если хочешь, я пришлю херес.

Все это было очень скверно. Финеас попытался рассориться со своим другом, но быстро обнаружил, что рассориться с Лоренсом Фицгиббоном не так-то легко.

Впрочем, несмотря на эти неприятности, чрезвычайно его огорчавшие, в другом отношении наш герой обрел полное утешение – с мистером Монком они сблизились теперь еще сильнее.

– Что до нападок Тернбулла в палате общин, у нас с ним совершенное взаимопонимание, – смеялся мистер Монк. – Я был не прочь услышать ваше выступление, но, быть может, оно и к лучшему. Сразу после Пасхи мы начнем обсуждать вопрос по-настоящему серьезный, и у вас будет много возможностей.

Финеас поведал ему, как намеревался взять слово, потерпел неудачу и мучился после, и мистер Монк был щедр на сочувствие:

– Знакомое чувство, мне тоже случалось его испытывать. Чем больший пиетет вы испытываете к палате общин, тем больше удовлетворения ощутите, когда наконец преодолеете себя и произнесете свою первую речь.

У леди Болдок с Финеасом прежде всего заговорила мисс Фицгиббон, сестра Лоренса. Аспазия Фицгиббон имела собственное состояние и была к тому же чрезвычайно добропорядочной старой девой, потому ее приглашали к леди Болдок, несмотря на широко известные прегрешения ее родственников-мужчин.

– Как поживаете, мистер Финн? – приветствовала она нашего героя. – Я хочу вам кое-что сказать. Пойдемте сюда, в уголок. – Финеас, не зная, как отвертеться, последовал за ней. – Скажите мне теперь, мистер Финн, вы одалживали деньги Лоренсу?

– Нет, не одалживал, – ответил наш герой, безмерно удивленный вопросом.

– И не одалживайте – вот мой вам совет. Не делайте этого. Во всем остальном Лоренс просто душка, но с деньгами на него полагаться нельзя. Вас он еще ни во что не втянул?

– Ну… ничего серьезного. Но почему вы спрашиваете?

– Значит, все-таки втянул. Бог мой, что за человек! Прощайте. На вашем месте я бы больше так не делала, вот и все, – на этом мисс Фицгиббон покинула нашего героя и спустилась вниз.

Немедленно после этого разговора Финеас столкнулся с мисс Эффингем.

– Не знала, что вы с божественной Аспазией такие приятели.

– Мы лучшие друзья, но она только что совершенно меня ошеломила.

– Можно ли узнать, как ей это удалось? – спросила Вайолет.

– Боюсь, нельзя – даже вам, мисс Эффингем. Речь шла об одном секрете – настоящем секрете, касающемся третьего лица, а она заговорила о нем совершенно запросто, словно о погоде!

– Очаровательно! Обожаю ее. Вы еще не слышали, что мистер Ратлер на днях сделал ей предложение?

– Нет!

– Сделал. По крайней мере, так она всем рассказывает. Она ответила, что согласна, если он пообещает удвоить жалованье ее брата.

– Это вы от нее самой слышали?

– О нет. И конечно, не верю ни единому слову. Думаю, все выдумал Баррингтон Эрл. Вы уезжаете на следующей неделе, мистер Финн? – Следующая неделя была пасхальной. – Мне говорили, вы собираетесь в Нортгемптоншир.

– Леди Лора?

– Да, леди Лора.

– Я еду на три дня к лорду Чилтерну в Уиллингфорд, это давний уговор. Он обещал мне своих лошадей – если, конечно, я смогу удержаться в седле.

– Осторожнее, мистер Финн! Говорят, его лошади очень опасны!

– Я льщу себе надеждой, что неплохо умею падать.

– Лорд Чилтерн ездит на любых чудовищах – главное, чтобы никто другой не рисковал их оседлать. Он всегда был таким. Странный человек, верно?

Финеас, конечно, уже знал, что лорд Чилтерн не раз делал предложение Вайолет Эффингем, и считал, что она, благодаря близости с леди Лорой, наверняка тоже знает, что ему это известно. Он также слышал, как леди Лора горячо желала, чтобы Вайолет все-таки стала женой ее брата. Кроме того, он чувствовал, что начинает видеть в своей собеседнице самую очаровательную женщину из всех, с кем знаком. Как ему было говорить с ней о лорде Чилтерне?

– Да, странный, но отличный малый. Его отец к нему несправедлив, – сказал Финеас.

– Именно так. Рада слышать это от вас, ведь вы никогда не имели несчастья связаться с плохой компанией. Почему бы вам не сказать это лорду Брентфорду? Вас он послушает.

– Меня?

– Да. Конечно, послушает. Как раз вы – недостающее звено. Вы близкий друг Чилтерна и одновременно на короткой ноге со всякими министрами и прочими важными людьми.

– Лорд Брентфорд мигом меня осадит, если я заведу об этом речь.

– Уверена, что нет. Вы не такой человек, чтобы вас осаживать. И к тому же – кому не понравится, когда их сына хвалят те, кто сам купается в похвалах. Сделайте попытку, мистер Финн!

Финеас обещал, что обдумает и попытается, если представится возможность.

– Вам, конечно, известно, как я близка со Стэндишами, – продолжала Вайолет. – Лора мне как сестра, а Освальд почти как брат.

– Почему бы вам самой не поговорить с лордом Брентфордом, ведь он к вам так привязан?

– Есть причины, мистер Финн. Кроме того, как может девушка утверждать, будто понимает натуру мужчины? Вы могли бы поселиться вместе с лордом Чилтерном, видеть, как он живет, о чем думает, что в нем хорошего и что дурного. Откуда обо всем этом знать девушке?

– Я сделаю что смогу, мисс Эффингем, – сказал Финеас.

– И мы все будем вам благодарны, – обворожительно улыбнулась Вайолет.

Финеас, откланявшись, некоторое время стоял в одиночестве и обдумывал их разговор. Почему Вайолет завела речь о лорде Чилтерне: потому, что любит его, или совсем наоборот? А когда она так лестно отзывалась о самом Финеасе – значило ли это растущую благосклонность к нему или ничего подобного? Чего было больше в этой беседе – поводов для радости или для огорчения? Финеас не мог вообразить, чтобы Вайолет Эффингем обратила внимание на столь незначительного человека, как он сам. И все же другая, положением не ниже, чем Вайолет, могла его полюбить, если бы была вольна следовать зову сердца. Впервые решив открыться леди Лоре, он трепетал, боясь, что она посмеется над его самонадеянностью. Как оказалось, напрасно. Он признался ей, и она не сочла, что его притязания смешны. Это было давно, восемь месяцев назад, и леди Лора успела вступить в брак. С тех пор как Финеас стал восприимчив к прелести Вайолет Эффингем, он, преисполнившись добродетели, решил, что страсть к замужней женщине недопустима, порочна сама по себе, даже если сопровождается полным самоотречением и строжайшей благопристойностью. Нет, леди Лора поступила мудро, подавив, как сама призналась, растущее чувство, – теперь настал его черед поступить так же. Одно было нашему герою ясно: в делах сердечных он может попытать счастья снова. Но что, если он вновь потерпит неудачу и его избранница, услышав слова любви, скажет, что уже помолвлена с лордом Чилтерном?

– О чем это вы так оживленно беседовали с Вайолет? – спросила леди Лора с улыбкой, которая перешла в нервный смешок, почти ее выдавший.

– О вашем брате.

– Вы ведь едете к нему?

– Да, я уезжаю из Лондона в воскресенье вечером. Всего на день или два.

– Как вы думаете, у него есть шансы?

– Вы про мисс Эффингем?

– Да, про Вайолет. Порой мне кажется, что она его любит.

– Что мне сказать? В таких делах вам легче судить, чем мне. Только женщина знает, что чувствует другая женщина: любовь или дружбу. Чилтерн ей определенно по нраву.

– О, я уверена, что она его любит, но боится. Она не понимает, сколько нежности скрывается под его показной свирепостью. А Освальд до того странный, неразумный, нерасчетливый, что, хоть и боготворит ее, не готов ни на секунду притвориться, чтобы ее завоевать. Прося ее руки, он едва не вцепляется ей в глотку, будто разъяренный кредитор. Мистер Финн, скажите ему, чтобы не сдавался, и убедите быть с ней мягче. Заверьте, что в глубине души она его любит. Вы сами говорите: женщина знает, что чувствует другая женщина. Так вот, я уверена, он покорил бы ее, будь он чуть поласковее.

Перед тем как они простились, леди Лора повторила, что ни о чем так не мечтает, как об этом браке, и что ее благодарность будет безгранична, если Финеасу удастся ему поспособствовать.

Наш герой опять почувствовал себя несчастным.

Глава 23

Воскресенье на Гросвенор-плейс

Мистер Кеннеди, хоть и уделял чрезвычайно много времени парламентской работе, в своем доме любил пунктуальность и порядок и желал, чтобы жена была столь же пунктуальна, как он сам. Леди Лора, выходя замуж, твердо решила, что будет во всем выполнять свой долг, как бы трудно это ни было, – что и делала, пожалуй, еще более педантично, чем если бы любила мужа всей душой. Тем не менее она была привержена распорядку несколько меньше, чем последний. Таким образом, не пришлось долго ждать, чтобы некоторые его обыкновения стали для нее скорее бременем, чем привычкой. Мистер Кеннеди в девять утра молился, а в четверть десятого завтракал, даже если предыдущим вечером не ложился допоздна. После завтрака он разбирал почту в своем кабинете, но ему нравилось, чтобы жена была рядом и обсуждала с ним каждое письмо от избирателя. За соседней дверью сидел его личный секретарь, но хозяин дома считал, что прежде вся корреспонденция должна пройти через руки супруги. Также он настаивал, чтобы она следила за их частными расходами, и приложил немало усилий, чтобы научить ее образцовому ведению бухгалтерии. Мистер Кеннеди составил для жены и курс чтения, что было довольно мило: дамы любят получать такие рекомендации, но он, казалось, ожидал, что она и правда прочтет названные книги и, что еще хуже, станет читать их в предписанное время. Это уже граничило с тиранией. Далее, очень утомительны для леди Лоры стали воскресенья. Ей дали понять, что она должна два раза ходить в церковь. В доме ее отца к посещению церкви относились не слишком строго, но она с готовностью согласилась. Мистер Кеннеди также ожидал, что по воскресеньям они всегда будут обедать вместе и что в этот день не будет никаких гостей и никаких приемов по вечерам. Правило это, положим, было не слишком суровым, и все же она находила, что оно причиняет ей значительные неудобства. Воскресенья теперь тянулись бесконечно и не оставляли сомнений, что муж действительно является ее господином и повелителем. Она пробовала не подчиниться, но все попытки были тщетны. Супруг не говорил ей ни одного резкого слова, никогда не приказывал строго – и тем не менее всегда добивался своего.

– Не стану утверждать, что чтение романа в воскресенье – грех, – сказал он. – Но мы должны по крайней мере признать, что на этот счет имеются разные мнения, и многие из достойнейших людей выступают против, а потому безопаснее будет воздерживаться.

Таким образом, были изгнаны и романы, и долгие воскресные вечера превратились для леди Лоры в настоящее испытание.

В конце концов и те два часа по утрам, которые она была принуждена проводить в обществе мужа, стали ее тяготить. Сперва она утверждала, что помогать супругу в работе – ее величайшее желание, и старалась пробудить в себе интерес к посланиям от разнообразных Макнабов и Макфи, ходатайствовавших о месте таможенного инспектора или оценщика, но это занятие ей быстро прискучило. Обладая острым умом, она поняла, что в действительности не приносит никакой пользы: работа была притворной – одна лишь видимость и пустые слова. Ее муж разбирал почту с величайшим терпением, читал каждое слово, давал указания по каждому вопросу – словом, добросовестно занимался тем, что, по его мнению, составляло его обязанность. Леди Лоре, однако, хотелось вершить большую политику, обсуждать реформы, способствовать возвышению мистера А. и падению лорда Б. К чему тратить время на то, что не хуже нее мог делать юнец в соседней комнате, именовавшийся личным секретарем?

Тем не менее леди Лора повиновалась. «Не отступать, как бы ни было тяжело», – говорила она себе. Когда муж посоветует чем-то заняться, она последует его советам, ведь она обязана ему многим. А раз она стала хозяйкой половины его богатств, не питая к нему любви, тем больше причин чувствовать себя обязанной. Но леди Лора знала (не могла не знать!), что умнее своего супруга. Быть может, у нее получится руководить им, а не наоборот? После нескольких попыток она обнаружила, что он упрям, как бык. Мистер Кеннеди, быть может, не блистал умом, но имел собственное мнение и твердо намеревался ему следовать.

– У меня болит голова, Роберт, – сказала леди Лора однажды в воскресенье после обеда. – Думаю, что пропущу сегодня церковную службу.

– Надеюсь, ничего серьезного.

– Нет-нет. Знаешь, как бывает иногда? Вдруг ощущаешь, что у тебя есть голова. В таких случаях лучше посидеть в кресле спокойно.

– Не уверен, – сказал мистер Кеннеди.

– Если я пойду в церковь, то не смогу сосредоточиться, – продолжала леди Лора.

– Свежий воздух пошел бы тебе на пользу, и мы могли бы прогуляться по парку.

– Спасибо, но сегодня я больше выходить не стану, – сказала она с некоторым раздражением в голосе.

Мистер Кеннеди отправился на вечернюю службу без супруги.

Оставшись одна, леди Лора принялась размышлять о своем положении. Она была замужем всего четыре или пять месяцев, и эта жизнь ей уже опостылела. Не следовало ли из этого, что ей также опостылел муж? Она дважды говорила Финеасу Финну, что уважает мистера Кеннеди больше всех на свете, и ее уважение ничуть не уменьшилось. Упрекнуть его было не в чем, он чрезвычайно скрупулезно выполнял свой долг во всем. Однако уважения недостаточно для счастливой жизни, даже с братом, сестрой или другом. Мужчина и женщина не могут быть счастливы, если между ними не будет сочувствия, пусть даже оба увенчаны всеми христианскими добродетелями. Леди Лора начала понимать, что именно этого не хватает в ее отношениях с мужем.

Она размышляла, пока не почувствовала усталость, а потом, желая отвлечься, взяла книгу, которая лежала ближе всего. Это был новый роман, который она читала накануне, а теперь продолжила не задумываясь. У нее мелькнула смутная, полуоформленная мысль, что если уж ей под предлогом головной боли можно не ходить в церковь, то, верно, и от других воскресных запретов она освобождена. В конце концов, захворавшему ребенку дают гренки с маслом и книжку с картинками вместо молока с хлебом и учебников, и потому леди Лора считала, что свой роман заслужила.

Пока она читала, в дверь постучали, и к ней провели Баррингтона Эрла. Мистер Кеннеди не запрещал воскресных визитов, лишь говорил, что они ему не по вкусу. Баррингтон, однако, был кузеном леди Лоры. Как же суровы должны быть правила, если в воскресенье нельзя увидеться с кузеном! Увлеченно обсуждая с личным секретарем премьер-министра перспективы нового билля о реформе, она чрезвычайно оживилась, и головная боль прошла без следа. Леди Лора покинула кресло и стояла у стола с книгой в руке, защищая одно, отрицая другое, выражая безграничное доверие мистеру Монку и яростно обрушиваясь на мистера Тернбулла, когда ее супруг, вернувшись из церкви, поднялся в гостиную. К этому моменту леди Лора и вовсе забыла, что у нее болела голова, ей не была свойственна та продуманность притворства, которая подсказала бы умерить политические страсти при появлении мужа.

– Ей-богу, если мистер Тернбулл сейчас выступит против правительственного законопроекта, потому что не может настоять на своем, я больше никогда не поверю тому, кто зовет себя народным трибуном.

– И будешь совершенно права, – сказал Баррингтон Эрл.

– Тебе хорошо говорить, Баррингтон, ты виг старой аристократической школы и считаешь себя либералом лишь потому, что сто лет назад так делал Фокс. Но я всем сердцем предана идее.

– Сердцу в политике не место, ведь правда? – обернулся Эрл к мистеру Кеннеди.

Тот не хотел говорить на подобные темы в воскресенье и не хотел признаваться в этом Баррингтону Эрлу. Мистер Кеннеди желал наказать супругу, обращаясь с ней так, будто она и вправду нездорова, и при этом чтобы этого не понял их гость.

– Лоре лучше сейчас не тревожить себя, – проговорил он.

– Как же можно нарочно не тревожить себя? – рассмеялась та.

– Ну-ну, не будем сейчас об этом, – сказал мистер Кеннеди отворачиваясь. Он взял роман, который она только что отложила, взглянул на обложку и, унеся прочь, поставил на самую дальнюю книжную полку. Леди Лора проследила за ним взглядом и мгновенно поняла весь ход мыслей мужа. Она пожалела, что читала, и пожалела, что беседовала о политике. Вскоре Баррингтон Эрл откланялся, и супруги остались одни.

– Я рад, что головная боль прошла, – он не хотел быть с ней суров, но говорил настолько серьезно, что это звучало почти сурово.

– Да, прошла, – сказала она. – Заглянул Баррингтон, и мне стало веселее.

– Мне жаль, что тебе не хватало веселья.

– Ты не понимаешь, о чем я, Роберт?

– Боюсь, что нет.

– Вероятно, ты крепче меня. Тебе не знакомо это ощущение оцепенения, беспомощной тупости мозга, которая еще не головная боль, но почти так же мучительна…

– Тупость мозга, быть может, даже мучительнее головной боли, но я не думаю, что первая может вызывать вторую.

– Ох, я не знаю, как это объяснить.

– Головная боль, насколько мне известно, всегда идет из желудка, даже если вызвана расстроенными нервами. Но тупость мозга…

– Ах, Роберт, я сожалею, что использовала это слово.

– Вижу, головная боль не помешала тебе читать, – заметил он, помолчав.

– Разве это чтение! У меня не было сил ни на что больше.

Вновь последовало молчание.

– Быть может, это и предрассудок, не отрицаю, – сказал мистер Кеннеди, – но признаюсь: когда в моем доме по воскресеньям читают романы, меня это сильно огорчает. Моя матушка имеет очень строгие взгляды на этот счет. Полагаю, ничего дурного нет в том, чтобы сын поступал, как учила его мать, – заключил он самым серьезным тоном, на какой был способен.

– Не знаю, почему взяла его. Наверное, просто потому, что под руку попался. Я постараюсь избегать этого в будущем.

– Прошу тебя, дорогая. Буду очень признателен, если ты это запомнишь.

Затем мистер Кеннеди покинул супругу, и она два часа сидела одна, ничего не делая, сначала в сумерках, а затем в полной темноте. Неужели это и есть та жизнь, на которую она обрекла себя, выйдя замуж за мистера Кеннеди из Лохлинтера? И если эта жизнь так тяжка, так невыносима в Лондоне, то каково будет в поместье?

Глава 24

Гостиница «Уиллингфордский бык»

Финеас выехал из Лондона ночным поездом в пасхальное воскресенье и прибыл на место около половины первого ночи. Лорд Чилтерн еще не ложился, ожидая его; на столе был сервирован ужин. «Уиллингфордский бык», трактир в старых английских традициях, с приходом железнодорожного сообщения, когда по дороге почти прекратили ездить путешественники и почтовые кареты, утратил прежнюю роль, но обрел новую – как приют для охотников и егерей. Хозяин сдавал в аренду лошадей и содержал конюшни для охотников, благодаря чему гостиница была обычно переполнена с начала ноября до середины апреля. Летом она совершенно пустела и стояла покинутой до тех пор, пока провинцию вновь не наводняли алые охотничьи рединготы.

– Сколько дней вы пробудете? – спросил лорд Чилтерн, угощая друга фаршированной индейкой.

– В среду мне нужно вернуться, – ответил Финеас.

– Значит, до вечера среды. Вот что мы сделаем: завтра едем в Коттсмор, во вторник – на земли Тейлби, а в среду к Фицуильяму, это всего в двенадцати милях. Лошадей маловато.

– Я не хочу стеснять вас. Ведь я могу нанять лошадь здесь?

– Вы меня ничуть не стесните. У нас будет по три лошади на двоих в каждый из дней, а там положимся на удачу. Лошадей нынче отвезли в Эмпингем, на завтра. Тейлби довольно далеко, в Сомерби, но мы справимся. В худшем случае можно будет вернуться в Стэмфорд на поезде. Зато в среду все будет устроено очень удобно. Охота начнется за Стилтоном и будет двигаться в нашу сторону. Я все распланировал. У меня есть коляска с быстрой лошадью, и, если мы отправимся завтра в половину десятого, останется бездна времени. Вы поедете на Мэг Меррилиз. Станет упираться – можете ее пристрелить.

– Она из норовистых?

– Ею тяжело управлять, если слишком налегаете на удила, но дайте ей свободу, и она пойдет плавно, как вода. И лучше держитесь подальше от толпы. Что будете пить?

Они провели полночи, куря и разговаривая, и Финеас узнал о лорде Чилтерне больше, чем когда-либо раньше. На стол поставили бренди с водой, но никто из них не пил. Перед лордом Чилтерном, правда, стояла пинта пива, от которой он время от времени отхлебывал.

– Я теперь перешел на пиво – это лучший напиток. Когда шесть дней в неделю проводишь на охоте, можно себе позволить. У меня есть мера, три пинты в день – не слишком много.

– И ничего больше не пьете?

– В одиночку ничего, разве только немного вишневой наливки, когда выезжаю. Мне никогда не нравилось пить, никогда в жизни. Я люблю сильные ощущения и бывал не слишком разборчив в том, как их добыть. Могу заречься пить хоть завтра, без борьбы с собой, было бы ради чего. То же с игрой. Нынче я не играю: нет денег, но признаюсь, ничто больше мне так не по нраву. В игре, пока от нее не отстал, есть жизнь.

– Вам стоило бы пойти в политику, Чилтерн.

– Я бы пошел, но отец не хотел помогать. Впрочем, не будем о нем. Как Лоре живется с мужем?

– Весьма счастливо, сколько могу судить.

– Не верю, – сказал лорд Чилтерн. – Она слишком похожа характером на меня, чтобы быть счастливой с таким бревном, как Роберт Кеннеди. Именно люди вроде него отвращают меня от благопристойности. Если надобно быть таким, то я предпочту непристойность. Запомните мои слова: хорошим это не кончится, она не сможет его выносить.

– Думаю, она умеет настоять на своем, – предположил Финеас.

– Нет-нет. Пусть он и старый зануда, но он мужчина, и ей не удастся им управлять.

– Но она способна его смягчить.

– Ни капли, если я хоть что-то в нем понимаю. Полагаю, вы видите их часто?

– Да, весьма. Теперь я, правда, реже у них бываю, чем прежде на Портман-сквер.

– Вам, верно, это в тягость. Мне – точно было бы. А моего отца вы часто видите?

– Время от времени. При встречах он со мной очень мил.

– Когда захочет, он – сама любезность. Но не знаю другого человека, который был бы так несправедлив.

– В это трудно поверить.

– Однако это правда, – продолжал графский сын. – А все потому, что ему недостает здравого смысла, чтобы доискаться до истины. Он принимает что-то на веру без доказательств – и после его уж не переубедить. О вас он хорошего мнения и едва ли усомнится в ваших словах, если речь зайдет о вопросе постороннем, но скажи вы ему, что я не напиваюсь каждый вечер и не колочу полисменов, он от вас попросту отмахнется. Так и вижу, как он это делает: изображает недоверчивую улыбочку и слегка кланяется.

– Вы слишком взыскательны к нему, Чилтерн.

– Я помню, как взыскателен он был ко мне. Вайолет Эффингем все еще на Гросвенор-плейс?

– Нет, она у леди Болдок.

– Старая ведьма приехала в город, да? Бедная Вайолет! В детстве мы с ней столько потешались над старухой.

– Старуха теперь моя добрая приятельница, – сказал Финеас.

– У вас везде добрые приятели. Вы, разумеется, представлены Вайолет Эффингем?

– О да.

– Как считаете, она ведь очаровательна? – спросил лорд Чилтерн.

– До чрезвычайности.

– Я трижды делал ей предложение. Больше не стану. Никогда. Есть грань, которую переходить нельзя. Это был бы отличный брак – по множеству причин. Во-первых, мне пригодилось бы ее состояние. Потом – это послужило бы семейному примирению, ведь отец настолько же расположен к ней, насколько предвзят против меня. И я крепко люблю ее. Всю жизнь любил, с тех пор как покупал ей сласти. Но делать предложение больше не стану.

– На вашем месте я попробовал бы еще раз, – заметил Финеас, не зная, что отвечать.

– Нет, не стану. Но скажу вам вот что: рано или поздно я попаду из-за нее в переделку. Она, конечно, выйдет замуж, и ждать этого недолго. Вот тогда я, как пить дать, и наделаю глупостей. Узнаю, что она помолвлена, непременно поругаюсь с женихом и хорошенько его отделаю – или он меня отделает. Тут от меня все отвернутся и назовут чудовищем.

– Скорее, вас нужно будет назвать собакой на сене.

– Это верно. Но что делать мужчине? Если бы вы полюбили девушку, разве вы смогли бы спокойно смотреть, как она выходит за другого? – Финеас, разумеется, не забыл, что недавно пережил это испытание. – Это как если бы он подошел, вцепился в меня и захотел вырвать сердце. Она мне не принадлежит, у меня нет никаких прав – она никогда не давала повода, и все же я как будто чувствую, что она со мной неразделима. Я бы сходил с ума и в безумии счел бы, что у меня крадут мое, и принял бы это как личное оскорбление.

– Но, полагаю, этого не миновать, если вы от нее откажетесь.

– Я не отказывался. Но я не могу заставить ее выйти за меня. Берите еще сигару, старина.

Финеас, раскуривая вторую сигару, вспомнил, что дал слово леди Лоре. Она просила убедить ее брата, что ухаживания за Вайолет Эффингем будут иметь больше успеха, если тот станет сдержаннее в своем поведении. Финеас намеревался исполнить обещание, хотя это давалось ему нелегко: от него требовалось быть убедительным в ущерб собственным интересам. Последние четверть часа он размышлял, как поступит, если именно его лорд Чилтерн решит «хорошенько отделать», и, оценивая друга, приходил к выводу, что едва ли спарринг этот будет приятным развлечением. Тем не менее навлечь на себя гнев лорда Чилтерна из-за любви Вайолет Эффингем было бы счастьем. Финеас решил, что выполнит свой долг и сделает для друга, что сможет, а когда с этим будет покончено, поборется и за себя, если представится случай.

– Вы слишком порывисты с ней, Чилтерн, – сказал он, помолчав.

– Что значит «слишком порывист»? – спросил тот, как будто осердясь.

– Пугаете своим напором. Бросаетесь на нее, как будто хотите завоевать одним махом.

– Я этого и хочу.

– Будьте мягче. Дайте ей время понять, по сердцу вы ей или нет.

– Она всю жизнь со мной знакома и прекрасно это знает. Впрочем, вы правы. Я знаю, что правы. Будь я вами и обладай вашим умением нравиться, я нашептывал бы всякие нежности, пока не завлек бы ее. Но я этого не умею. В том, что касается ухаживаний, я неуклюж, как боров. Да еще полон проклятой гордыни, которая только мешает. Будь она сейчас в этом доме и знай я, что она мне не откажет, я и то, верно, не пожелал бы просить ее снова. Но пора ложиться. Уже половина третьего, а нам нужно выехать в половине десятого, если мы хотим быть у ворот Экстон-парка в одиннадцать.

Финеас, поднимаясь по лестнице, заверил себя, что долг исполнен. Если в будущем у него что-нибудь сладится с Вайолет Эффингем, то лорд Чилтерн может с ним поссориться, может попытаться отделать, как обещал, но ни он, ни кто-то иной не сможет положа руку на сердце сказать, будто Финеас поступил бесчестно.

На следующее утро, как обыкновенно в таких случаях, было много суеты и спешки, и друзья выехали минут на десять позже назначенного времени. Впрочем, лорд Чилтерн гнал быстро, и они прибыли на место встречи до того, как хозяин гончих начал охоту. Друзья отлично провели день с Коттсморским охотничьим клубом; Финеас, хотя и обнаружил, что Мэг Меррилиз требует от седока немало внимания, справлялся достойно. Будучи уроженцем Мюнстера, он ездил верхом с детства, а прыжки ему давались легко, как всякому ирландцу. В гостиницу «Уиллингфордский бык» он вернулся, гордый собой и весьма довольный прошедшей охотой.

– Не так уж мы быстро скакали, – заявил Чилтерн. – И местность здесь сплошь ровная. Да и Мэг весьма послушна, если не заезжать в толпу. Завтра возьмете в Сомерби Костолома – этот будет повеселей.

– Костолома? Вы ведь говорили, что он несет как бешеный?

– Ну да, несет. Но, черт возьми, для той местности и нужно, чтоб лошадь несла. Чтобы, как пуля, пролететь сквозь пять футов густых зарослей, потребна скорость, не то повиснешь на дереве.

– А на ком поедете вы?

– На одном зверюге, которого прежде не испытывал. Его прислали сюда, в Уилкокс, из Линкольншира, потому что там никто не мог его объездить. Говорят, идет с поднятой головой и даже не смотрит на заборы, которые не доходят ему до груди. Думаю, для здешней охоты он в самый раз. Никогда не видел лошади лучше сложенной, да еще и такой сильной. Посмотрите только на его плечи. Продается за семьдесят фунтов – я как раз таких и люблю.

Они снова ужинали вдвоем, и лорд Чилтерн объяснил Финеасу, что редко проводит время с людьми из охотничьих клубов, с которыми ездит.

– Есть здесь компания, которую я не переношу на дух, и есть другая, которая не переносит на дух меня. Как видите, все очень любезны, но друзей у меня нет, и постепенно начинает складываться репутация, будто я сам дьявол во плоти. Думаю, в будущем году явлюсь на охоту с головы до пят в черном.

– Быть может, вы напрасно этому потакаете?

– А какого черта мне еще делать? Я не умею учтиво болтать о пустяках. Стоит человеку прослыть людоедом, так потом от этой славы уж не избавиться. Я мог бы каждый день приглашать сюда десяток гостей – для этого хватило бы моего титула, но то были бы люди, которых я презираю, и я непременно сказал бы им это в лицо, даже если б не собирался… Костолом и новый конь отправились на место сегодня в полдень. Завтра придется тяжело, и, думаю, до восьми мы не вернемся.

На следующий день сбор был в Лестершире, недалеко от Мелтона, и они выехали рано. Финеас, говоря по правде, побаивался Костолома и ожидал несчастного случая. Впрочем, у него не было ни жены, ни детей – кому и рисковать своей шеей, как не ему?

– Наденем на него мундштук, – сказал конюх. – Дергайте сильнее, не бойтесь сломать ему челюсть. Но, сэр, он очень норовистый.

– Я постараюсь, – ответил Финеас.

– Придется, сэр.

– Просто дайте ему свободу, – посоветовал лорд Чилтерн, когда они двинулись от места сбора к Пиквелл-Горсу, где было лисье укрытие [20]. – Вам лишь нужно удержаться в седле, а там конь уж сам все сделает.

Финеас не мог не заметить разницы в рекомендациях хозяина и конюха.

– Я считаю, что на охоте всегда нужно избегать толпы, – продолжал лорд Чилтерн. – Если лошадь смирно ходит в толпе, на ней скучно ездить. Так же и на яхте – вокруг потребно открытое море. А если приходится останавливаться перед каждым забором, пока другие не перепрыгнут, то с тем же успехом можно ехать на осле.

В охоте участвовало более двухсот человек, и Финеас начал думать, что найти «открытое море» будет не слишком легко. При быстрой скачке толпа, по счастью, скоро редеет, но на старте отделиться от нее трудно, особенно новичку. Конь лорда Чилтерна вел себя так нервно, пока они стояли на пригорке и смотрели вниз на заросли, где скрывалась лиса, что пришлось отъехать на нем в сторону. Финеас последовал за своим другом.

– Если зверь побежит по ветру, то здесь место лучше, – сказал лорд Чилтерн. – А если и против ветра, то наверняка скоро свернет, не иначе.

Не успел он договорить, как опытный гончий пес, которому доверяла вся свора, отрывисто пролаял, не оставляя сомнений: лиса обнаружена.

– Тут не больше девяти акров кустов, – заметил лорд Чилтерн. – Она не сможет там долго прятаться. Вы когда-нибудь видели такого беспокойного коня? Но я уверен: как только начнем, он пойдет хорошо.

Финеас был слишком занят собственным скакуном, чтобы думать о том, на котором сидел лорд Чилтерн. Костолом, едва услышав лай старого пса, вытянул голову, закусил удила и задрожал всем телом.

– Он куда больше рвется в бой, чем мы с вами, – заметил лорд Чилтерн. – Вижу, на него все же надели мундштук. Но вы им не работайте, пока он сам не потребует. Дайте лошади свободу и увидите, она будет слушаться.

Все эти предостережения навели Финеаса на мысль, что застраховать его жизнь сейчас стоило бы очень дорого.

Лиса сделала два круга по зарослям, а затем выбежала против ветра.

– Готов поклясться, это не самка, – сказал лорд Чилтерн. – Щенная лисица никогда так не убегает. Финн, дружище, держитесь правее.

И лорд Чилтерн на своем коне из Линкольншира, оставляя гончих слева, помчался на вершину холма, где перемахнул на следующее поле через крепкую изгородь, которая в случае падения заставила бы всадника отлететь от лошади весьма далеко.

– Езжайте к препятствию на полном ходу, тогда махом перескочите, – советовал он Финеасу ранее.

Я не уверен, однако, что сам лорд Чилтерн желал приблизиться к упомянутой изгороди именно так, – скорее, у него не оставалось выбора.

– Зверь начал своевольничать сразу и продолжал в том же духе, – говорил он позже.

Финеас преодолел забор немного ниже, едва это заметив: Костолом прыгнул без малейшей заминки, и наш герой вскоре оказался рядом со своим другом.

Основная масса всадников была ниже их по склону, некоторые шли далеко слева, другие, ожидавшие с противоположного края зарослей, отстали. Друзья следовали за гончими не слишком близко – те были в двух полях от них, но тоже ниже по склону, а потому ясно видны.

– Не спешите, они повернут сюда, – сказал лорд Чилтерн.

– Как, черт подери, мне не спешить? – откликнулся Финеас, который изо всех сил пытался совладать с Костоломом с помощью одного только трензеля, но начал уже понимать, что этот слабый инструмент не производит на животное впечатления.

– Ей-богу, я поменялся бы с вами хоть сейчас.

Линкольнширский конь шел с низко опущенной головой, налегая на удила в галопе, но вскидывая голову перед препятствиями, как раз когда всаднику нужно было сохранять равновесие. Дальше говорить они уже не могли: Финеас все время старался держаться поближе, но расстояние все равно было слишком большим, да и, по правде сказать, дыхания не хватало.

Лорд Чилтерн ехал чуть впереди, и наш герой, зная, что тот предпочитает штурмовать изгороди в одиночестве, оставался немного левее. Костолом, как постепенно стало понятно, неплохо соображал, что от него требуется. Не использовать мундштучные поводья, однако, было совершенно невозможно. Когда лошадь рвется изо всех сил, человеку приходится изо всех сил ее удерживать. Костолом, в свою очередь, был хитер и уже привык к мундштуку, – постепенно, поджимая губы и двигая челюстью, он нашел положение, дающее ему значительную свободу. Конь, казалось, обожал высокие разросшиеся живые изгороди, сквозь которые пролетал без труда; со временем его наездник начал приходить к выводу, что, если ничего хуже не случится, скачка будет не так уж плоха.

Лиса, как и предсказывал лорд Чилтерн, пробежала против ветра около двух миль, а затем повернула – не направо, как было бы удобнее для наших друзей, а налево, так что им в поисках выгодного положения пришлось пробиваться сквозь толпу других охотников. Наш герой, то отрываясь, то вновь ныряя в гущу всадников, пересек дорогу и на некоторое время потерял из виду лорда Чилтерна – тот остался позади, в то время как сам Финеас теперь выбился вперед. Но их лошади, проведя вместе все утро и весь предыдущий день, охотно держались друг друга, если им позволяли это делать. Вдвоем, маневрируя в толпе, они снова вышли на хорошую позицию; теперь охота была справа от них, тогда как до этого была слева. Путь лежал по обширным пастбищам, и Финеас начал уже думать, что, если Костолом продолжит так же лихо пролетать сквозь преграды, все закончится благополучно. Иногда, однако, попадались не живые изгороди, а настоящие заборы, и их преодоление было не столь приятным: одной лишь силы тут не хватало, а ошибиться было легко. Но лошадь перемахивала их не касаясь, хоть приближение и выглядело пугающе. Благополучный исход еще не был исключен, если только Костолому не надоест его седок; вот тогда, думал Финеас, все и случится. Проносясь над одним из препятствий, он весьма кстати вспомнил, что весит фунтов на пятнадцать больше своего друга, и подумал, что через сорок пять минут Костолом, вполне возможно, тоже обратит на это внимание.

Гончие шли по полю справа от них, на виду, и Финеас начал ощущать подобие гордости – как бывает с охотником, который занял удобное положение, оставил позади толпу и не отстает от собак. Он был не в первых рядах, но достаточно близко, чтобы надеяться там оказаться. К этому времени он был уверен, что охота идет неплохо, и опасался, что она проходит уж слишком гладко. Многие – в том числе и те, кто всего минуту назад с нетерпением ждал, когда гончие настигнут добычу, – испытывают сожаление, стоит погоне закончиться. Главное в охоте – это ее финал. Неважно, что вы целый час были первым, неважно, с какой скоростью вы мчались и какие препятствия преодолевали: если на последней полумиле вы отстанете, это перечеркнет все. Потому те, кто позади, надеются, что лиса скроется в зарослях по пути, а те, кто впереди, на каждом поле мечтают, чтобы ее уже настигли. Не отставать от гончих почетно, но нагнать их – почетнее вдвойне.

Они пересекли другую дорогу, шире первой, и характер местности изменился. Поля здесь были меньше, а заборы ниже. Финеас на мгновение оглянулся и увидел лорда Чилтерна скачущим без шляпы. Лицо у того еще больше раскраснелось и имело самое свирепое выражение; он изо всех сил натягивал поводья, однако конь, казалось, ничуть не сбавлял скорости. Финеас, с трудом справлявшийся с собственной лошадью, не мог позволить себе геройствовать, предлагая помощь другу. Он видел, как к лорду Чилтерну обратился кто-то – кажется, фермер, – но тот лишь покачал головой и вновь потянул на себя повод.

Местность пересекали многочисленные ручьи: здесь брала начало река Ай или, быть может, какие-то из ее притоков. Эти ручьи – как водоемы, быть может, и незначительные – представлялись весьма внушительными тому, кому требовалось быстро перенестись с одного берега на другой. Финеас не знал о них заранее, но Костолом легко перескочил два, и теперь, когда на пути встретился третий, оставалось надеяться, что преодолеть его будет столь же легко. Решение, впрочем, было не за Финеасом: он держался в седле, пока лошадь шла ровно, но давно отказался от мысли о том, чтобы управлять ею. Лишь оказавшись в двадцати ярдах от ручья, он понял, что тот шире первых. Оглянувшись, наш герой увидел Чилтерна, который продолжал свой поединок с конем; фермер, который говорил с ним, повернул прочь. Финеасу показалось, что друг кивнул ему, как бы веля ехать дальше. Во всяком случае, он поступил именно так. Ручей вблизи представился черной бездной, разверзшейся с намерением его поглотить. Берега были крутыми, и прямо там, где он собрался прыгать, торчал уродливый пень. Но размышлять об этом было поздно. Финеас сжал коленями седло – и через мгновение был на другой стороне. Костолом, опасаясь пня, взмыл в воздух за добрый ярд перед ним, приземлился, всхрапнув, – и в этот момент наверняка подумал о лишних пятнадцати фунтах. Оказавшись в безопасности, Финеас оглянулся и увидел, как его товарищ летит через ручей выше по течению, где тот был еще шире. Расстояние позволяло разглядеть, что лорд Чилтерн в ярости на своего коня. Неясно было, хотел ли он прыгать или, напротив, избежать прыжка, но выбора у него не было. Конь рванулся – и в мгновение ока исчез из виду вместе с седоком. По счастью, Костолом, утомленный дополнительными фунтами, послушался Финеаса и позволил ему приблизиться к другу.

Линкольнширский конь впечатался в противоположный берег грудью и рухнул в ручей. Спустившись, Финеас обнаружил, что лорд Чилтерн прижат тушей животного к земле, что в любом случае было лучше, чем оказаться в том же положении под водой.

– Все в порядке, старина, – улыбнулся он, увидев Финеаса. – Езжайте дальше: охота слишком хороша.

Но сам был при этом очень бледен и казался совершенно беспомощным. Конь не шевелился – встать ему было не суждено: он раздробил плечо о пень на берегу, и позже его пристрелили на том же месте.

Лорд Чилтерн упал на мелководье – ручей был глубже с другой стороны, здесь же в футе под поверхностью воды залегала густая черная грязь, покрывавшая и берег.

– В жизни не видел такого скверного животного, – сказал лорд. – Но он получил по заслугам.

– Вы ранены?

– Полагаю, да. Я не могу пошевелить руками, и мне трудно дышать. Ноги в порядке, если бы их только удалось вытащить из-под этой скотины.

– Я вам говорил! – Сверху, с берега, на них глядел подъехавший фермер. – Я говорил вам, но вы меня не послушались.

Он тоже спустился, и вдвоем с Финеасом они вытащили лорда Чилтерна на берег.

– Ему конец, – сказал фермер, указывая на коня.

– Тем лучше, – отвечал его милость. – Дайте мне каплю хереса, Финн.

У него были сломаны ключица и три ребра. Взяв у фермера в Уиссидине телегу, они отвезли лорда Чилтерна в Оукхэм, откуда тот непременно пожелал вернуться в гостиницу «Уиллингфордский бык», прежде чем ему вправят кости. По дороге в Стэмфорде захватили хирурга. Финеас остался на два лишних дня, пропустив охоту с Фицуильямским клубом и целый день обсуждения консервированного горошка в Лондоне, и, сидя у постели больного, успел к нему сильно привязаться.

– А славная была скачка, правда? – сказал лорд Чилтерн на прощание. – И черт возьми, Финеас, ты ужасно ловко управился с Костоломом! Можешь брать его каждый раз, как приедешь. Не знаю, как вам, ирландцам, удается так хорошо держаться в седле.

Глава 25

Экипаж мистера Тернбулла перегораживает дорогу

Вернувшись в Лондон на день позже, чем намеревался, Финеас обнаружил столицу охваченной политическими волнениями. Он знал, что на понедельник и вторник после Пасхи были намечены народные выступления в поддержку тайного голосования, а в среду – шествие с петицией, которую мистер Тернбулл должен был принять на Примроуз-хилл. Первоначально планировалось, что петицию вручат у входа в Вестминстерский дворец в четверг, но министр внутренних дел просил мистера Тернбулла отказаться от этого намерения, и тот согласился. Мистер Майлдмэй собирался в этот день представить для второго чтения свой проект закона о реформе, и предварительные шаги для этого уже были сделаны – без особых уведомлений, но, разумеется, положения о тайном голосовании в проекте не было, почему и предполагалось подать петицию. Мистер Тернбулл предсказывал большое возмущение как в палате общин, так и за ее пределами и теперь делал все возможное, чтобы его пророчества сбылись. Финеас, приехав к себе на квартиру вечером в четверг, узнал, что в городе уже три дня продолжаются беспорядки, что в среду на Примроуз-хилл собралось сорок или пятьдесят тысяч человек и полиция была вынуждена вмешаться и что в пятницу ситуация обещает усугубиться. Хотя мистер Тернбулл и согласился с требованиями по поводу петиции, протестующие были твердо настроены принести ее в палату общин. Высказывались мнения, что власти напрасно вмешались в первоначальный план: иметь дело с процессией было бы легче, чем с беспорядочной толпой. Мистера Майлдмэя просили отложить второе чтение своего законопроекта, но просьба эта исходила от оппонентов, и он отказал, заявив, что закрывать парламент из страха перед народом – дурной пример. В четверг вечером Финеас узнал в Реформ-клубе, что членам палаты общин сказали пользоваться завтра входом для пэров и уже оттуда переходить в зал заседаний. Ему также стало известно, что муж его хозяйки, мистер Банс, все три дня участвовал в протестах. Миссис Банс со слезами на глазах умоляла Финеаса вмешаться: «Он такой упрямый! Коли начнут вязать людей, так его возьмут непременно, а ведь говорят, что вокруг всего Вестминстера поставят солдат». В пятницу утром Финеас действительно поговорил с мистером Бансом, но первой его заботой по прибытии в Лондон было сообщить друзьям лорда Чилтерна о несчастном случае.

Комитет по консервированному горошку заседал в четверг, и наш герой должен был там присутствовать. С этим, впрочем, ничего нельзя было поделать: он не мог сразу оставить раненого друга. В среду он написал леди Лоре, а в четверг вечером отправился сперва на Портман-сквер, а затем на Гросвенор-плейс.

– Он, конечно, когда-нибудь убьется, – промолвил граф, и в глазах у него блеснули слезы.

– Надеюсь, что нет, милорд. Он великолепный наездник, но вовсе избежать происшествий трудно.

– Сколько, интересно, костей в нем еще не сломано? – сказал отец. – Впрочем, говорить о том нет смысла. Полагаете, он вне опасности?

– Определенно.

– Боюсь, как бы не случилось воспаления.

– Доктор в этом отношении спокоен. Лорд Чилтерн делал много моциона и избегал вина. Это пошло ему на пользу.

– Что же он пьет в таком случае? – спросил граф.

– Ничего. Думаю, милорд, вы немного заблуждаетесь насчет его привычек. Насколько я знаю, он вовсе не пьет, если его к этому не подстрекают.

– Подстрекают! Что может подстрекать человека превратиться в животное? Но я рад, что ему не грозит опасность. Дайте мне знать, если получите новости о его здоровье.

Леди Лора, разумеется, была встревожена.

– Я хотела поехать к нему, – сказала она, – но мистер Кеннеди считает, что в этом нет необходимости.

– Действительно нет. Я имею в виду, что нет опасности. Но ему там очень одиноко.

– Вы должны к нему вернуться. Меня мистер Кеннеди не пустит, если не уверится, что есть угроза жизни. Он, кажется, думает, будто можно не беспокоиться, раз с Освальдом и прежде случались происшествия. А я, конечно, не могу покинуть Лондон без его дозволения.

– Ваш брат считает, что все это пустяк.

– Ах, он называет пустяком все что угодно. Но если б заболела я, он приехал бы в Лондон первым же поездом.

– Кеннеди отпустил бы вас, если бы вы попросили.

– Но он советует мне не ездить. Говорит, что мой долг этого не требует, если только Освальду не грозит опасность. Представьте, мистер Финн, как трудно жене не следовать подобному совету… – это она сказала через шесть месяцев после свадьбы, и кому? – человеку, который был соперником ее мужа!

Финеас спросил, знает ли о случившемся Вайолет, и получил ответ, что пока не знает.

– Ваше письмо пришло только нынче утром, и я еще не виделась с ней, – объяснила леди Лора. – Впрочем, я на нее так сердита, что и вовсе не желаю говорить.

По четвергам леди Болдок устраивала свои вечера, и Финеас отправился с Гросвенор-плейс на Беркли-сквер. Там он встретил Вайолет, которой, как выяснилось, уже стало известно о происшествии.

– Я так рада вас видеть, мистер Финн, – приветствовала она нашего героя. – Расскажите мне все. Это серьезно?

– Серьезно оттого, что доставит много хлопот, но не оттого, что существует опасность.

– Лора поступила скверно, что не послала мне весточку! Я узнала только что. Вы все видели?

– Я был рядом и помогал его вызволять. Лошадь упала в реку и придавила его.

– Какая удача, что вы были рядом! А вы тоже там прыгали?

– Да. У меня не было особого выбора: моя лошадь несла так, что я не мог ее удержать. А Чилтерн взял себе такое чудовище, на котором вовсе не следовало ездить. Больше никому и не придется.

– Лошадь убилась?

– Пришлось ее добить: она сломала плечо.

– Как же хорошо, что вы были с ним, и как хорошо, что не расшиблись сами!

– Едва ли мы оба могли расшибиться в одном и том же месте.

– Но все могло случиться с вами. Так вы считаете, опасности нет?

– Ни малейшей, если верить доктору. Охотиться в этом году он больше не сможет, и ему там весьма одиноко. Я поеду к нему снова через несколько дней и постараюсь перевезти его в город.

– Прошу, непременно перевезите. Если он будет лежать в отцовском доме, графу Брентфорду придется с ним увидеться.

Финеас прежде об этом не думал и теперь решил, что мисс Эффингем, вероятно, права.

Рано поутру на следующий день он увиделся с мистером Бансом и употребил все свое красноречие, чтобы удержать добропорядочного горожанина от участия в уличных беспорядках. Но все было безуспешно.

– Какую же пользу вы надеетесь этим принести, мистер Банс? – спросил наш герой, возможно, несколько свысока.

– Добиться своего, – ответил тот.

– Это чего же?

– На этот раз – того, чтобы в правительственный закон внесли тайное голосование.

– И вы ожидаете, что поспособствуете этому, выходя на улицы вместе с лондонским сбродом и протестуя против законной власти? Неужто вы верите, что закон о тайном голосовании примут быстрее из-за того, что вы подвергаете себя опасностям и неудобствам?

– Тут ведь как, мистер Финн. Может, в море и не прибавляется воды от того, что в него впадает речка Пиддл с полей Дорсетшира, зато воды всех речек вместе составляют океан. Я сделаю что могу. Это мой долг.

– Ваш долг как уважаемого гражданина и семьянина – оставаться дома.

– Если б так думал каждый, у кого есть семья, то на улицах и впрямь остался бы только сброд. И что бы с нами тогда было? Что бы нам сказало правительство? Если каждый уважаемый гражданин выйдет сегодня вечером, мы получим тайное голосование до конца сессии, а если никто не выйдет, так не получим вовсе. Разве нет? – Финеас не желал лицемерить и не готов был найти сразу доводы против этого утверждения. – А если так, то ясно, что нужно делать, – торжествующе заключил Банс. – Надобно идти, будь у тебя хоть две семьи на шее.

И он действительно пошел.

Петицию должны были подавать в шесть часов, но толпа, желавшая увидеть, как документы вносят в Вестминстерский дворец, начала собираться уже к полудню. Позже говорили, что многие дома в окрестностях были заполнены солдатами, но если и так, они не показывались. В течение вечера в парк Сент-Джеймс действительно подошли три или четыре гвардейские роты, которые были принуждены иметь дело с беспорядками, потому что многие от Вестминстерского дворца направились именно этим путем. Полицейским, которых во дворе Вестминстера было полным-полно, приходилось нелегко весь день; позже многие сочли, что лучше бы шествие с подачей петиции дозволили в среду, потому что шествие, кто бы его ни составлял, по своей природе подразумевает порядок. Теперь порядка не было никакого. Подача петиции продолжалась полдня. Говорили, будто для перевозки полного документа потребовалось пятнадцать экипажей, хотя в действительности листы с подписями внесли в здание парламента четыре человека. С четырех до шести часов пополудни войти в палату общин через Вестминстерский дворец было никак невозможно – приходилось обходить вокруг аббатства: у церкви Святой Маргариты и памятника Каннингу толпились люди. В пять часов по Парламент-стрит стало невозможно проехать, с того же часа и вплоть до восьми не было никакого движения и по мосту. Позже вечером толпа выросла, распространившись до Даунинг-стрит и здания казначейства, и к утру вокруг новых правительственных зданий были снесены все ограждения. Пострадали также окна некоторых нелюбимых народом членов парламента, чьи дома располагались поблизости. Особенно не повезло одному джентльмену, который, к своему несчастью, имел дом на Ричмонд-террас и якобы утверждал, будто тайное голосование – прибежище трусов: ему не только разбили окна, но и разгромили булыжниками мебель и зеркала. Мистера Майлдмэя сильно критиковали – впрочем, в конечном счете неизвестно, что случилось бы в среду и не закончилось ли бы все еще хуже. Мистер Тернбулл, например, уверял, что тогда людей собралось бы куда больше.

Мистер Майлдмэй внес предложение о принятии своего законопроекта во втором чтении и произнес речь. Он говорил, зная, что здание парламента окружено толпой, и я полагаю, что этот факт усилил эффект его выступления – во всяком случае, безусловно, дал ему возможность апеллировать к происходящему. В некоторые моменты голос премьер-министра непритворно дрожал, но чувство это, хоть и искреннее, было того рода, что опытный оратор может вызвать по своему усмотрению и для собственной выгоды. Мистер Майлдмэй, человек уже пожилой, не покладая рук служил своей стране многие годы и был известен честностью и преданностью отечеству. Пусть злопыхатели и утверждали, будто рука его недостаточно тверда для власти, а заслуги ничтожны, – в этот вечер все отдавали должное его достоинствам. Стоило его голосу дрогнуть, весь зал вскакивал на ноги и рукоплескал. Что именно мог говорить в описанной ситуации премьер-министр от партии вигов, мои читатели могут вообразить без дальнейших пояснений. Сам законопроект уже зачитывался ранее; подразумевалось, что сторонники либералов с большинством предложенных изменений согласны – их возражения должны были ограничиться вопросом о тайном голосовании. Тем не менее до сих пор не было ясно, станут ли мистер Тернбулл и его сторонники голосовать против второго чтения или примут законопроект как есть, заявив о намерении добиваться прочих изменений отдельно. То, что большая группа консерваторов выступит против, также не вызывало сомнений, но мистер Майлдмэй не считал нужным сейчас обращать к ним столько доводов, сколько обратил бы в ином случае – если бы вокруг Вестминстерского дворца не бушевала толпа. Вероятно, он считал, что эта же толпа может помочь ему в борьбе со старыми врагами – тори. Когда премьер-министр завершил речь заявлением, что ни в коем случае не стал бы под конец омрачать свою политическую карьеру поддержкой тайного голосования – пусть даже народ, за чьи права он боролся всю жизнь, проник бы сюда и попытался принудить его силой, – со скамеек оппозиции вновь раздались аплодисменты. Мистер Добени в этот момент начал опасаться, как бы из партийной упряжки тори не вырвались некоторые молодые скакуны. Лидер консерваторов всегда с большим достоинством старался отмежеваться от мистера Тернбулла и его тактики, но при этом также осознавал, что мистер Тернбулл со своей уличной толпой и нашумевшей петицией может быть весьма полезен в нынешней схватке с мистером Майлдмэем. Думаю, мистер Добени привык смотреть на политическое противостояние именно так – как на своеобразную дуэль, поединок с лидером другой партии, и в этом случае уместно было принять любую предложенную помощь.

Мистер Майлдмэй говорил немногим больше часа, и в половине восьмого слово для ответа взял мистер Тернбулл. Это было ожидаемо, поэтому никто из депутатов не покидал своего места, хотя мистер Тернбулл не отличался краткостью, а в это время суток обычно есть чем заняться. Вскоре намерения выступающего в отношении билля во втором чтении стали ясны.

– Как я могу, – сказал он, – поддержать столь незначительные реформы, когда прямо в эту минуту за тонкими стенами этой палаты страна устами пятидесяти тысяч моих сограждан требует реформ совсем другого масштаба? Почтенный оратор сказал нам, что никогда не поддастся попыткам толпы его запугать. Я вовсе не уверен, что у него есть основания говорить о запугивании. Никто не обвинял этого достопочтенного джентльмена в политической трусости. Но, раз уж он завел об этом речь, я последую его примеру. Я также не поддамся попыткам запугивания со стороны подавляющего большинства, которое на прошлой неделе проголосовало в палате против желаний народа. Я не поддержу ни одну попытку значительной реформы, если она не будет включать в себя положения о тайном голосовании.

Так мистер Тернбулл бросил оппоненту фигуральную перчатку.

Он говорил два часа, после чего прения отложили до понедельника. Предложение об этом внес независимый депутат, о котором было известно, что он намерен поддержать правительство. Мистер Тернбулл сразу же согласился. Принятие закона не требовало большой спешки, лучше было дать волнению утихнуть. Мистер Майлдмэй уже показал свою стойкость, предложив принять законопроект во втором чтении, да и прений хватило, учитывая ответную речь мистера Тернбулла, тем более с такой аудиторией едва ли не в пределах слышимости. Палата опустела мгновенно. Депутаты пожилые и осторожные покидали здание через выход для пэров. Молодые шли прямо в толпу через Вестминстерский зал и в течение следующего часа проталкивались сквозь простолюдинов. Финеас, выйдя вместе с Лоренсом Фицгиббоном, увидел у входа карету мистера Тернбулла, окруженную десятком полицейских.

– Надеюсь, он попадет домой не раньше полуночи, – сказал Финеас.

– Он все понимает, – ответил Лоренс. – Он хорошо поел в три, перед тем как выйти из дома, а в экипаже у него, если поискать, найдется запас сэндвичей и хереса. Он знает, как справляться с издержками популярности.

В это самое время беднягу Банса нещадно пихали в толпе рядом с каретой мистера Тернбулла. Финеас и Фицгиббон, выбравшись из здания, постепенно продвигались к Парламент-стрит. Мистер Тернбулл шел по залу заседаний вслед за ними, явно наслаждаясь овациями, которыми его встречали. Он, несомненно, поступал дурно – этот экипаж у входа сильно повредил его репутации на долгое время. Рядом с каретой, которую охраняли двенадцать полисменов, мистер Тернбулл обнаружил множество поклонников, стремившихся пожать ему руку. Среди них был и преданный мистер Банс. Полиция, однако, считала, что мистера Тернбулла следует защищать даже от сторонников, и никому не давала к нему притронуться, словно он был в этот момент не народным любимцем, а ровно наоборот. Впрочем, и сам виновник торжества, осознав, сколько вокруг людей, слыша шум и буквально чувствуя дыхание толпы, поспешил скрыться внутри экипажа, громко сказав лишь несколько слов: «Благодарю, друзья. Надеюсь, вы добьетесь выполнения своих справедливых требований». Он не остановился, чтобы поговорить, и едва ли мог это сделать, потому что полицейские явно спешили. Экипаж тронулся с черепашьей скоростью, но там, где он до этого стоял, готова была завязаться крупная потасовка.

Банс – как и другие сторонники реформ, столь же пылкие и добропорядочные – очень хотел пожать руку своему герою. Полицейские, однако, были непреклонны в своем стремлении удалить мистера Тернбулла с места событий. Мистер Банс, твердо уверенный в своем праве обменяться рукопожатием с любым джентльменом в Вестминстерском дворце, который на это согласится, был раздосадован помехами и выразил бурное недовольство. Лондонский полисмен посреди уличных выступлений отличается редкостным терпением. Пока он не сталкивается с сопротивлением политическим, никакие посягательства на его особу не способны вывести его из себя. Ему платят за то, чтобы он делал грубую работу среди грубых людей, и он стойко сносит их тычки. Однако при этом он ощущает себя инструментом диктатуры, противостоящим движению за гражданские права, и нипочем не потерпит того, что называет длинным языком. Сбейте его с ног – и он глазом не моргнет, но произнесите слова «хабеас корпус» [21], и он приложит все силы, чтобы вас арестовать. В целом побуждения его правильны: человек, который говорит о «хабеас корпус» во время политических волнений, способен причинить куда больше вреда, чем можно нанести, сбив с ног полисмена. Но к отдельному человеку таким образом легко отнестись несправедливо – что, полагаю, и произошло при аресте мистера Банса. Жена продемонстрировала недюжинное знание его характера, предсказывая, что «коли начнут вязать людей, так его возьмут непременно».

Банса взяли под стражу вместе с несколькими другими такими же, как он, добропорядочными людьми, которые не имели злого умысла, но считали, что их долг – проявить свои политические взгляды, пусть и ценой некоторых жертв. Их отвели во временную камеру под часовой башней.

– Арестуйте меня – и пожалеете! – с возмущением воскликнул Банс.

– Так и сделаем, – ответил задержавший его сержант.

– Я ничего не нарушал.

– Нарушали, когда досаждали моим людям. Я видел.

– Никому я не досаждал, – возразил Банс.

– Прекрасно, вот завтра все судье и расскажете.

– Что же, вы меня всю ночь продержите? – спросил Банс.

– Боюсь, что так, – было ему ответом.

По натуре не слишком разговорчивый, Банс смолчал, но в сердце своем поклялся отомстить. Ближе к полуночи его отвели в обычный участок, откуда он смог отправить весточку жене.

– Банса повязали, – произнесла она тоном трагической королевы и оскорбленной жены одновременно, едва Финеас вошел за полночь в дом, открыв дверь своим ключом.

В конце концов, однако, возобладали интонации более жалостные – голос женщины, чей возлюбленный попал в беду.

– Так я и знала, что это случится, мистер Финн. Ведь я же говорила! И что теперь делать? У него, поди, и крошки во рту не было с тех пор, как из дома вышел, а что до пива, так он и не думает о нем никогда, пока сама на стол не поставлю. Всегда хватают самых лучших, проклятые полицейские! То-то я недоброе и чуяла.

Финеас постарался утешить ее как мог и пообещал рано утром пойти в полицейский участок и похлопотать за Банса. Едва ли тот попал в серьезные неприятности, хоть и был неправ, отправившись к парламенту.

– Так ведь там и вас могли повязать, как его, – возразила миссис Банс.

Финеас объяснил, что находился там по долгу службы.

– А все равно могли. Ведь и Банс ничего дурного не делал, а вот что случилось, – заключила хозяйка.

Глава 26

Первая речь

На следующий день, в субботу, Финеас ранним утром явился в полицейский участок в Вестминстере, чтобы защитить интересы своего квартирного хозяина. Задержанных во время беспорядков было много, и нашему герою было нелегко привлечь внимание к делу мистера Банса, несмотря на добропорядочность последнего и собственное положение депутата. Арестантов приводили к мировому судье группами, но, поскольку солдат в парке помяли, а окрестностям Даунинг-стрит был нанесен значительный ущерб, протестовавшие навлекли на себя всеобщее негодование, и судьи склонялись к суровым мерам. Если приличные люди решаются выходить на улицы в такой компании и попадают в неприятности, они должны нести всю тяжесть последствий. В течение субботы и воскресенья росло и возмущение, вызванное поступком мистера Тернбулла. История о его экипаже получила широкую огласку, и его называли теперь бесчинствующим демагогом, ищущим дешевой популярности. Вместе с тем стало складываться и общественное мнение в отношении тех, кому во время беспорядков досталось от полиции: «Так им и надо». Все это привело к тому, что мистера Банса оставили в участке до понедельника. В воскресенье миссис Банс впала в истерическое состояние и уверилась, что ее мужа посадят в тюрьму пожизненно. Бедный Финеас провел с ней весьма беспокойное утро. При каждом приступе горя хозяйка бросалась к нему на грудь – фигурально, а то и буквально, в зависимости от накала обуревавших ее чувств, – и твердила, что дети ее непременно умрут от голода, а ее саму найдут в реке под мостом. Финеас, обладая мягким сердцем, прилагал все силы, чтобы ее утешить, и довел себя наконец до праведного депутатского гнева на произвол полиции и судейских.

– Они позволяют себе все, что хотят, стоит им возомнить, будто на их стороне общественное мнение, – сказал он Баррингтону Эрлу, который подлил масла в огонь, заявив, что кратковременное заключение таким, как Банс, только на пользу:

– Если мы не будем держать толпу в узде, она станет держать в узде нас.

Финеасу не пришлось на это отвечать, но про себя он решил, что в душе Баррингтон Эрл не больший либерал, чем мистер Добени: «Он в партии вигов по праву рождения и потому, что всегда получал от них жалованье. Вот и вся история его убеждений!»

В воскресенье днем Финеас отправился к лорду Брентфорду на Портман-сквер, намереваясь поговорить о лорде Чилтерне, а также, если получится, убедить его как члена кабинета министров принять участие в крестовом походе против судейских. Финеас также надеялся встретить там леди Лору Кеннеди. Он уже знал, что по воскресеньям ее нельзя навещать дома; собственно, об этом она сказала ему прямо. Но он также понимал, хоть об этом вслух и не говорилось, что она в душе противится этой воскресной тирании и хотела бы избегать ее, когда возможно. Теперь она пришла поговорить с отцом о брате и привела с собой Вайолет Эффингем; после церкви они прогулялись по парку и собирались вернуться таким же образом. Мистер Кеннеди избегал по воскресеньям закладывать экипаж, и против этого его жена не возражала.

Финеас как раз получил письмо от хирурга из Стэмфорда – состояние больного было благоприятным.

– Доктор говорит, что его лучше не перевозить еще месяц, – сказал наш герой. – Но это ничего не значит. Они всегда такое советуют.

– Не лучше ли оставить его там, где он есть? – спросил граф.

– Ему не с кем даже поговорить, – возразил Финеас.

– Я бы хотела быть рядом с ним, – сказала леди Лора.

– Это, конечно, исключено, – заметил граф. – В гостинице его знают. Уверен, ему лучше остаться там. Не думаю, чтобы здесь ему было удобно.

– Ужасно быть запертым в комнате, когда вокруг нет ни души, кроме прислуги, – проговорила Вайолет.

Граф нахмурился, но промолчал. Всем было ясно: уверившись, что жизнь сына вне опасности, он решил нипочем не выказывать и тени отцовской нежности.

– Я так надеюсь, что он приедет в Лондон, – продолжала Вайолет, которая не боялась графа и не намерена была сдаваться.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, дитя мое, – сказал лорд Брентфорд.

После такого рассчитывать, что граф проникнется сочувствием к задержанным смутьянам, не приходилось. Он был мрачен, сердит и ни в какую не желал участвовать в беседе на злободневную тему. Вайолет Эффингем заявила, что ей безразлично, сколько Бансов будет арестовано и как надолго, добавив, однако, что желала бы оказаться в заключении и самому мистеру Тернбуллу. Леди Лора была несколько мягче и снизошла до того, чтобы выразить сожаление об участи мистера Банса, но Финеас понимал, что снисходительность ее относилась не к предмету разговора, а к его собственной особе. Мистер Тернбулл и все, с ним связанное, в этот момент вызывали у верхушки общества такое негодование, что никто не стал бы сочувствовать мистеру Бансу со товарищи, даже если бы их продержали за решеткой целую неделю.

– Таким, как мистер Банс, конечно, приходится нелегко, – сказала леди Лора.

– Отчего же мистер Банс не мог сидеть дома и заниматься своим делом? – возразил граф.

Финеас провел оставшуюся часть дня в одиночестве и принял решение, что непременно выступит в палате общин по время предстоящих дебатов. Прения должны были возобновиться в понедельник; он возьмет слово так скоро, как будет возможно. Речь он не станет готовить заранее, определенно нет, – на сей раз он полностью положится на вдохновение. При прошлой попытке он нагружал память подготовкой, и бремя оказалось непосильным: он так и не решился говорить, чувствуя, что не может справиться с двойной задачей – отвечать затверженный урок и впервые обращаться к парламенту. Теперь он не станет заучивать ничего. Предмет речи и так занимает все его мысли. Он поддержит законопроект мистера Майлдмэя со всем доступным ему красноречием, но обратится к самому премьер-министру, министру внутренних дел и правительству с призывом не преследовать лондонцев за то, что те желают блага, которое мистер Майлдмэй не считает своим долгом им предоставить. Финеас надеялся, что мысли и слова придут к нему сами – в прежние времена на дебатах Дублинского дискуссионного клуба он не испытывал недостатка ни в том ни в другом. Если же такой недостаток возникнет сейчас, то лучше ему вовсе отказаться от политики и наконец вернуться к мистеру Лоу.

В понедельник утром Финеас провел два часа в Вестминстерском полицейском суде, и к часу дня мистер Банс был освобожден. Представ перед судьей, арестованный, не стесняясь в выражениях, высказался о том, как с ним обошлись, и заявил, что хочет подать иск против задержавшего его сержанта. Судья, разумеется, принял сторону полиции: два человека подтвердили, что мистер Банс, находясь в толпе, применял силу, а потому задержали его обоснованно.

– Никакой силы я не применял, – возразил Банс.

– По вашим собственным показаниям, вы пытались пробиться к экипажу мистера Тернбулла.

– Я и так возле него стоял – еще до того, как полисмен меня увидел.

– Но вы пытались протолкнуться к двери.

– Силу я не применял, пока меня не схватили за шкирку, чтобы отшвырнуть. Только я и тогда грубо себя не вел. Я ему сказал, что имею право, а он именно потому в меня и вцепился.

– Права вы не имели. Вы участвовали в беспорядках, – сказал судья, напуская на себя негодующий вид, как превосходно умеют делать в Лондоне люди его профессии.

Финеасу, однако, позволили свидетельствовать о характере задержанного, после чего Банса освободили. Но тот, перед тем как уйти, вновь поклялся, что с ним обошлись несправедливо и он этого так не оставит. Вскоре освобожденный присоединился к дюжине единомышленников, которые проводили его домой; среди них нашлась парочка джентльменов из таких достойных изданий за пенни, как «Глас народа» и «Выборный вестник». Их намерением было не дать затихнуть шумихе. Один из этих джентльменов посулил Финеасу Финну безграничную популярность при жизни и бессмертную память после ее окончания, если тот, как член парламента, не оставит вниманием это дело. Финеас, не совсем понимая суть предложения и еще не зная профессии собеседника, сказал в ответ несколько общих фраз.

– Вы, я смотрю, настроены решительно, мистер Финн, и мы позаботимся о том, чтобы правильно представить вас в прессе. Я из газеты, сэр, называется «Глас народа», и я вам это обещаю.

Финеас, увлеченно выражавший сочувствие Бансу, прислушивался не слишком внимательно и по-прежнему не мог взять в толк, что ему предлагают и даже что представляет собой «Глас народа», в котором подвизается собеседник.

– Несомненно, что-то нужно делать, – заключил наш герой.

– Мы этим займемся, – сказал джентльмен, – и будем рады, ежели вы к нам присоединитесь. Вы еще поймете, мистер Финн, как политику нужна пресса. Что вы можете сделать в парламене? Если о вас не будут писать – ничего. Вы же хотите, чтоб вас страна услышала, верно? А для этого, мистер Финн, нужен рупер. Держитесь нас в «Гласе народа». Никого лучше вы не найдете.

До Финеаса наконец дошло, о чем идет речь. Перед тем как проститься, новый знакомец вручил нашему герою визитную карточку с именем «мистер Квинтус Слайд». В углу имелась приписка: «Редакция «Гласа народа», Феттер-лейн, 137». Мистер Квинтус Слайд – человек молодой, не достигший еще тридцати, в не слишком чистой рубашке и рассуждавший неизменно о «парламене», был, однако же, весьма известным и заслуженным представителем могущественного сословия. Начав репортером и хорошо узнав благодаря этому палату общин, он стал теперь публицистом и, хотя выговаривал «парламен» и «рупер», писал неплохо и очень быстро, обладая той особенной страстью к политике, которая проявляется у человека в работе, но не в поведении. Мистер Слайд желал быть прогрессивным реформатором и во всем, что делал от имени «Гласа народа», был и впрямь очень прогрессивен. Никто не умел с таким пылом, как он, писать о неотъемлемых правах народа. Тем не менее ему никогда не приходило в голову думать о чем-то, кроме борьбы как таковой, – о чем-то, кроме поиска хорошей темы для хлесткой статьи. Мистер Слайд был человеком энергичным, но не глубоким, в политике его интересовала не защита прав, но поиск неправого. Я не хочу сказать, что он был во всем неискренен, – скорее, он просто не вдумывался в то, что делает. На заре своей карьеры мистер Слайд сошелся с «друзьями народа», и ему подвернулась вакансия в либеральной прессе. Для его амбиций было выгодно примкнуть к этим кругам – он так и сделал. Работа его заключалась в том, чтобы ругать правительство и при любом повороте событий утверждать, что власть настроена против простого человека. Если бы правительство перестало быть «антинародным», это выбило бы у мистера Слайда почву из-под ног. Но такая катастрофа произойти не могла. Древняя картина мироустройства, известная с тех пор как появились демагоги, и сейчас работала превосходно: существовали власть и народ, противостоявшие друг другу как демоны и ангелы, и пока журналист не выпускал из рук пера, ему всегда было чем заняться.

Финеас, предоставив негодующего Банса его друзьям, отправился в парламент, по пути размышляя о том, что сказал ему мистер Слайд. Комитет по консервированному горошку собирался снова, и наш герой намеревался быть в зале заседаний ровно в полдень, но не смог оставить мистера Банса в беде, так что теперь было уже начало второго. Надо сказать, по стечению различных несчастливых обстоятельств ему до сих пор не удавалось заняться консервированным горошком с тем тщанием, которого требовал вопрос. На этот раз мысли Финеаса были заняты мистером Квинтусом Слайдом и «Гласом народа». Быть может, предложение заслуживало внимания? Финеас пришел в парламент под крылом правящей партии, весьма успешно сблизившись с министрами и их приятелями. Он решил, что будет на их стороне и свяжет с ними надежды на будущее, и особенно укрепился в этом решении благодаря своему неприятию тайного голосования – возникшему, в свою очередь, под влиянием мистера Монка. А сдружись он с мистером Тернбуллом, вполне возможно, что и на тайное голосование теперь смотрел бы другими глазами. О таких предметах требуется размышлять долго и серьезно, прежде чем заявлять, что пришел к своим выводам самостоятельно. Но теперь наш герой задумался, насколько подойдет ему правительственная должность. Каково будет служить в казначействе, находясь под началом у мистера Ратлера? А ведь именно таков будет успех, который он себе наметил. В душе Финеас ощущал себя настоящим либералом. Не лучше ли тогда вовсе отказаться от идеи государственной службы, где он всегда будет связан по рукам и ногам, и объединить усилия с «Гласом народа»? Эта мысль начинала его увлекать. Но что сказала бы Вайолет Эффингем об этом печатном органе и о мистере Квинтусе Слайде? К тому же самому Финеасу последний пришелся бы куда больше по нраву, если бы не любимое им слово «парламен».

Из зала, где заседал комитет и где наш герой, увы, так и не принял активного участия в обсуждении горошка, он спустился в палату общин. Там возобновились прения. Как можно было ожидать, ораторы один за другим так или иначе ссылались на беспорядки на улицах и работу, выпавшую на долю судейских. Мистер Тернбулл заявил, что будет голосовать против законопроекта мистера Майлдмэя во втором чтении, потому что не может поддержать никакую реформу избирательного права, не включающую тайное голосование. Его речь задала тон прениям, которые сосредоточились вокруг того же вопроса, хотя казалось, что ранее все уже было обсуждено и решено. Один-два последователя мистера Тернбулла заявили, что они тоже проголосуют против, потому что считают предложенные меры недостаточными, и один-два джентльмена со скамеек, где сидели консерваторы, приветствовали своих новых коллег. Затем поднялся на ноги мистер Паллизер, который говорил около часа, стараясь вернуть обсуждение в первоначальное русло и донести до палаты мысль, что тайное голосование, независимо от его достоинств и недостатков, в предлагаемый законопроект не входит и депутаты должны сейчас сосредоточиться на рассмотрении реформы в том виде, в котором ее представил мистер Майлдмэй.

Финеас был полон решимости выступить, и выступить этим же вечером, если удастся привлечь внимание спикера. Зал перед ним кружился, в глазах рябило, сердце бешено колотилось в груди. Впрочем, он чувствовал себя не так скверно, как в первый раз, когда ему не с чем было сравнивать. Что именно намеревается сказать, наш герой понимал очень смутно. Он искренне желал поддержать законопроект – и одновременно выразить яростный протест против несправедливости, допущенной по отношению к народу в целом и мистеру Бансу в частности. Он твердо решил, что не станет умалчивать о жестоком обращении с Бансом из опасения утратить расположение правительства, – уж лучше тогда и правда податься в редакцию «Гласа народа».

Финеас резко вскочил с места, когда мистер Паллизер закончил речь, но взгляд спикера вполне ожидаемо обратился к другой стороне зала, где поднялся один из тори старой школы – мистер Вестерн, депутат от Восточного Барсетшира, один из немногих смельчаков, которые в 1846 году осмелились голосовать против законопроекта сэра Роберта Пиля об отмене хлебных законов. Мистер Вестерн говорил в течение двадцати минут – медленно, тяжеловесно, скучно, но очень внятно, не снисходя до упоминания мистера Тернбулла и его предложений, но приводя давно знакомые доводы против любой реформы избирательного права. Финеас не слышал – и не пытался услышать – ни слова из его речи, сосредоточившись на том, чтобы непременно привлечь внимание спикера. На размышления о том, что хочет сказать, наш герой не отвел себе ни секунды. Он ринется в бой – и будь что будет; по крайней мере, бояться он больше не станет. Дважды он поднимался на ноги еще до того, как мистер Вестерн закончил свои разглагольствования, и дважды ему приходилось садиться вновь – с мыслью, что над ним наверняка смеются. Наконец депутат от Восточного Барсетшира опустился на место. Финеас, не успев подняться сразу, потерял пару секунд.

Тем не менее он не сдавался, хоть и видел, что имеются и другие желающие высказаться. Финеас продолжал стоять и мгновенно понял, что достиг цели. Наступила небольшая пауза: еще один настойчивый депутат не желал сдаваться, но председатель высочайшего собрания обратился к нашему герою. Жребий был брошен. Перед ним раскинулась палата общин – полный зал, готовый слушать его, сколько он сочтет нужным, в то время как дюжины репортеров в галерее сгорали от нетерпения, желая узнать и поведать стране, что скажет в своей первой речи молодой депутат от Лофшейна.

Финеас Финн был щедро одарен природой: ему достался громкий, приятного тембра голос, которым он научился прекрасно управлять, привлекательная наружность и сочетание естественной скромности и уверенности в себе, которое не давало ему впасть в грех самодовольства и напыщенности и могло бы помочь выйти с честью из сегодняшнего испытания. Он был удачлив и в ином отношении: друзья в палате общин желали ему успеха. Ему недоставало одного – хладнокровия, того самого, что в прошлый раз позволило бы запомнить подготовленную речь, а теперь – в полной мере воспользоваться своими преимуществами. Финеас начал с утверждения, что любой истинный реформатор должен поддержать законопроект мистера Майлдмэя хотя бы в качестве первого шага, но, не успев еще договорить, с ужасом осознал, что повторяется.

С самого начала его приветствовали аплодисментами, однако сам он, продолжая говорить, знал, что терпит фиаско. У него был ряд доводов настолько ему знакомых, что их не стоило запоминать нарочно, – и он умудрился забыть даже их. Он понимал, что твердит банальности – в дискуссионном клубе несколько лет назад за такое бы застыдили. Финеас спешил, опасаясь вовсе растерять мысли, если умолкнет хоть на секунду, но в действительности тараторил так быстро, что репортеры едва разбирали его речь. Увы, ему нечего было сказать, кроме того, что уже говорили сотни раз и скажут еще сотни. Ему по-прежнему аплодировали, и он продолжал, и по мере того, как он все яснее осознавал, что проваливается, в душе у него стала зарождаться опасная надежда, что выступление еще можно спасти красноречием, с которым он примется обличать полицию.

Финеас попытался это сделать и с успехом показал собравшимся, что чрезвычайно рассержен, – больше ему, увы, не удалось ничего. Он не мог подобрать слов, чтобы донести до аудитории: люди за пределами палаты имеют такое же право высказываться в пользу тайного голосования, как депутаты в палате, – высказываться против, власти же были несправедливы к тем, кто просто выражал свое мнение. Затем он попытался в легкой и непринужденной манере поведать историю мистера Банса, но потерпел неудачу и посреди рассказа опустился на место. Ему снова хлопали, как любому новичку, но под эти аплодисменты он с радостью пустил бы себе пулю в лоб, случись под рукой пистолет.

Финеас был совершенно раздавлен. Он не знал, что делать: и оставаться, и уйти казалось невозможным. Некоторое время он сидел без шляпы, забыв о своем праве ее не снимать, затем надел ее с такой поспешностью, будто опасался, что все вокруг показывают на него пальцем. Наконец около двух ночи дальнейшие прения были отложены, и, когда он брел к выходу, надеясь ускользнуть незамеченным, под руку его взял мистер Монк.

– Вы пешком? – спросил он Финеаса. Тот подтвердил. – Тогда прогуляемся вместе до Пэлл-Мэлл. Идемте.

Сбежать наш герой не мог и потому безропотно вышел из здания парламента, опираясь на руку мистера Монка. Тот тоже молчал, пока они не оказались на свежем воздухе.

– Вы говорили недурно, – сказал наконец старший товарищ. – В следующий раз выйдет лучше.

– Мистер Монк, – произнес Финеас, – я выставил себя таким ослом, что один хороший результат по крайней мере обеспечен: больше я повторять этого не стану.

– А! Я предполагал, что вы чувствуете нечто подобное, и потому решил перемолвиться с вами словом. Можете быть уверены, Финн, я не стал бы вам льстить и намерен, насколько это в моих силах, говорить только правду. Не скажу, что ваша речь была превосходна, но не была она и хуже других речей, которые произносят в палате общин новички. Вашей репутации от нее не будет ни пользы, ни вреда – и другого никто не ждал. Мой вам совет: всегда выступайте по любому поводу, который представляет для вас интерес, но никогда не говорите дольше трех минут, – до тех пор, пока не почувствуете себя совершенно уверенно. И поверьте, вы отнюдь не выставили себя ослом, во всяком случае не боˊльшим ослом, чем остальные. А теперь спокойной ночи.

Глава 27

О Финеасе говорят

Леди Лора Кеннеди услышала два отзыва о речи своего друга – оба от тех, кто присутствовал в это время в парламенте. Ее муж, как всегда, находился в зале, а лорд Брентфорд – быть может, к несчастью, – сидел в галерее для пэров.

– Значит, ты полагаешь, что это был провал? – спросила мужа леди Лора.

– Во всяком случае, не успех. Ничего примечательного. Многое было трудно расслышать.

Леди Лора взяла утренние газеты и с большим интересом обратилась к отчету о парламентском заседании. Она считала себя кем-то вроде матери или по крайней мере крестной Финеаса Финна как политика. Она хлопотала за него перед всевозможными важными персонами: своим отцом, мистером Монком, герцогом Сент-Банги, даже самим мистером Майлдмэем – с твердым намерением сделать так, чтобы карьера Финеаса с самого начала сложилась удачно. После замужества это намерение, кажется, лишь укрепилось: быть может, она бессознательно считала, что таким образом возместит боль, которую ему причинила. Леди Лора так горячо, ничуть не пытаясь этого скрывать, желала для своего подопечного успеха, что ее супруг, сам того не замечая, начал испытывать недовольство. Известно, как легко женщины улавливают чувства тех, с кем живут, – леди Лора в этот самый момент осознала, что мужу не нравится ее беспокойство о друге. Она увидела это, листая газету в поисках сообщения о речи нашего героя. Отчет состоял из шести строк и заканчивался выраженным в форме совета выводом, что молодому оратору лучше говорить медленнее, если он желает убедить в чем-либо как палату общин, так и страну в целом.

– Кажется, ему много аплодировали, – заметила леди Лора.

– Любого поддерживают во время первой речи, – отозвался мистер Кеннеди.

– Уверена, он себя еще проявит.

– Весьма вероятно.

Мистер Кеннеди углубился в свою газету и более не отрывался от нее, пока жена оставалась рядом.

Позднее в тот же день леди Лора увиделась с отцом и мисс Эффингем. Лорд Брентфорд упомянул, что слышал прения накануне вечером, и леди Лора тут же начала расспрашивать о Финеасе.

– Лучше об этом не говорить, – ответил граф.

– Неужто было так плохо? – спросила леди Лора.

– Вначале – не очень плохо, хотя и не хорошо. Но после он стал говорить о полиции и судейских и окончательно запутался. Не зашикали его только потому, что палата всегда снисходительна к новичкам.

Леди Лора больше ничего не спрашивала, но, как свойственно женщинам, решила не отступаться от своего воспитанника: ведь за первыми неудачами так часто следует большой успех!

– Законопроект Майлдмэя не пройдет, – вздохнул граф. – В этом, кажется, сомнений нет.

– И что вы будете делать? – спросила леди Лора.

– Должно быть, прибегнем к выборам, – сказал граф.

– Но к чему? Более либеральной палаты, чем сейчас, у вас не будет, – возразила леди Лора.

– Зато может быть менее либеральная или, скорее, менее радикальная, где не будет столько сторонников мистера Тернбулла. Не вижу, что еще мы можем сделать. Поговаривают, что с нашей стороны не меньше двадцати семи человек либо пойдут за Тернбуллом и будут голосовать против, либо вовсе откажутся от голосования.

– Всех их следовало бы лишить мандатов, – сказала леди Лора.

– Но что нам делать? И кто будет управлять страной? – на лице графа, задававшего эти нешуточные вопросы, отобразилось печальное недоумение – знакомое, полагаю, любому из нас. – Едва ли мистер Тернбулл сумеет сформировать правительство.

– Быть может, если мистер Добени будет у него на подхвате? – заметила леди Лора.

– А мистер Финн потеряет место? – спросила Вайолет Эффингем.

– По всей вероятности, – ответил граф. – Он и получил-то его по воле случая.

– Вы могли бы подыскать ему округ в Англии, – предложила Вайолет.

– Это непросто, – и граф покинул комнату.

На добрую четверть часа воцарилось молчание, прежде чем леди Лора заговорила о своем брате:

– Если парламент распустят, я надеюсь, Освальд пойдет на выборы от Лафтона.

Считалось, что в этом городке недалеко от Солсби лорд Брентфорд имел значительное политическое влияние. Вайолет не отвечала.

– Старому мистеру Стэндишу пора на покой. Он уж двадцать пять лет занимает это место и никогда ровным счетом ничего не делал, а теперь и вовсе редко появляется в палате общин.

– Он ведь не дядя тебе, верно? – спросила Вайолет.

– Нет, он кузен папаˊ, но намного старше. Сейчас ему, верно, под восемьдесят.

– Тебе не кажется, что это место отлично подошло бы для мистера Финна?

Леди Лора посерьезнела:

– У Освальда должно быть на него преимущественное право.

– Но разве лорд Чилтерн пойдет в парламент? Он говорил, что не желает.

– Полагаю, он передумал бы, если бы папаˊ его попросил, – сказала леди Лора.

На несколько мгновений они вновь замолчали, после чего Вайолет вернулась к первоначальной теме разговора:

– Было бы ужасно, если бы мистер Финн всего лишился. Разве нет?

– Во всяком случае, я была бы очень огорчена.

– Я тоже, особенно после того, что лорд Брентфорд сказал о его вчерашнем выступлении. Не думаю, будто красноречие – такое уж достоинство для джентльмена. Вот мистер Тернбулл, верно, очень красноречив, и еще говорят, этот противный мистер Бонтин может разглагольствовать часами без остановки. Едва ли это признак ума. Уверена, мистер Финн мог бы научиться произносить речи, если бы поставил это целью, и мне будет страшно жаль, если он лишится мандата.

– Вероятно, все зависит от лорда Туллы.

– Про лорда Туллу я ничего не знаю, – сказала Вайолет, – но совершенно уверена: мистер Финн мог бы пойти от Лафтона, если бы мы за это взялись. Конечно, если лорд Чилтерн пожелает, место должно достаться ему, но сдается мне, он не станет соперничать с мистером Финном.

– Боюсь, это невозможно, – мрачно промолвила леди Лора. – Папаˊ слишком дорожит этим местечком.

Читатель должен помнить, что и лорд Брентфорд, и его дочь были всей душой за реформу избирательного права, но аристократу, конечно же, никогда не помешает карманный избирательный округ.

– Самые сложные вещи разрешаются легко, если о них говорят достаточно долго, – заметила Вайолет. – Думаю, если бы ты стала убеждать мистера Кеннеди отдать все имущество миссионерам и перебраться в Новую Зеландию, рано или поздно он задумался бы об этом всерьез.

– Не стану даже пробовать.

– Потому что не хочешь ехать в Новую Зеландию. Но похлопотать о Лафтоне для бедного мистера Финна ты бы могла.

– Вайолет, – немного помолчав, начала леди Лора и продолжила довольно резко: – Вайолет, мне кажется, ты влюбилась в мистера Финна.

– Ты всегда такое говоришь, Лора.

– Никогда я такого не говорила – ни про тебя и ни про кого другого, насколько помню. Но мне и правда начинает казаться, что ты влюблена в мистера Финна.

– Что же, мне нельзя в него влюбиться?

– Этого я не говорила. Правда, у него нет ни гроша.

– Зато у меня есть, душа моя.

– И я сомневаюсь, чтоб у тебя были основания полагать, будто он питает к тебе чувства.

– Это уж мое дело.

– Значит, влюблена?

– И это мое дело.

Леди Лора пожала плечами:

– Конечно, твое. Коли ты велишь мне замолчать, я замолчу. Но если тебе интересно, считаю ли я его хорошей партией для тебя, признаюсь, что нет.

– Я не говорила тебе замолчать и я не спрашивала, считаешь ли ты его хорошей партией. Обо мне можешь говорить что угодно, но избавь меня от своих предположений про мистера Финна.

– Я бы никому не стала говорить о них.

– Мне постепенно становится все равно, что болтают люди. Леди Болдок спросила на днях, правда ли я собираюсь броситься на шею мистеру Лоренсу Фицгиббону.

– Быть не может!

– Клянусь, она так и выразилась.

– И что ты ответила?

– Что пока не все улажено – как-никак, в последние два года я говорила с ним лишь раз и только полминуты и потому не уверена, что помню, как он выглядит, а кроме того, не уверена, что он знает меня по имени, так что до помолвки, вероятно, пройдет еще неделя-другая. Тогда она выскочила из комнаты.

– Но с чего она вдруг спросила о мистере Фицгиббоне?

– Кто-то водит ее за нос. Сдается мне, это Августа забавляется. Если так, я стану думать о дорогой кузине куда лучше. Но, Лора, ведь ты подозреваешь меня так же, как тетушка, а я не могу отмахнуться от тебя, как от нее. Поэтому послушай, что я скажу. Я не влюблена в мистера Финна. Насколько я могу судить, я не влюблена ни в кого, и едва ли это когда-нибудь случится. – Леди Лора просветлела. – Но знаешь, – продолжила Вайолет, – если бы я в кого-то и влюбилась, то, думаю, это был бы мистер Финн. – Тут леди Лора помрачнела. – Во-первых, он джентльмен. Во-вторых, он человек с характером, но не чрезмерно, не из тех, что полагают себя выше всех вокруг. Манеры у него безупречны: не вычурные, но всегда приятные. Он ни перед кем не чванится и ни перед кем не заискивает, с легкостью вращается среди людей всяких званий, не ища к себе особого внимания. Стань он архиепископом Кентерберийским, он, верно, и этот сан принял бы без высокомерия и ложной скромности.

– Как ты его превозносишь!

– Да, превозношу, но не влюблена в него. Если бы он попросил моей руки завтра, я бы огорчилась и отказала ему. Если бы он женился на моей самой дорогой подруге, я бы поцеловала его как брата. Вот что я чувствую к мистеру Финну.

– Странно, что ты это говоришь.

– Отчего же странно?

– Оттого лишь, что я чувствую то же самое.

– То же самое? Когда-то я думала, Лора, что ты его любишь, что ты намерена стать его женой.

Некоторое время леди Лора молчала, облокотившись на стол и подперев подбородок, погруженная в мысли о том, станет ли ей легче на душе, если она доверится подруге. Та не сводила с нее глаз, молча ожидая ответа. Сама Вайолет была очень откровенна. Будет ли так же откровенна Лора Кеннеди? Вайолет была весьма умна и понимала: женщине замужней открыться, должно быть, куда труднее, и все же со стороны леди Лоры было несправедливо доискиваться секретов подруги, если не хочет делиться своими. Вероятно, та пришла к такому же выводу, потому что в конце концов нарушила молчание.

– Так и было – почти… – произнесла она. – Да, почти. Ты сказала сейчас, что у тебя есть деньги и ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится. У меня денег не было.

– А ты сказала, будто у меня нет оснований полагать, что я ему небезразлична.

– Да? Что ж. Полагаю, у тебя и правда нет оснований: я была ему небезразлична. Он любил меня.

– Он признался тебе?

– Да, признался.

– И что ты ответила?

– В то самое утро я обручилась с мистером Кеннеди. Это и было моим ответом.

– И что он сказал, узнав об этом?

– Не знаю. Не могу припомнить. Но он вел себя очень достойно.

– И теперь, если бы он полюбил меня, ты стала бы на меня сердиться?

– Из-за этого – едва ли. О нет! Я не так эгоистична.

– Но тогда почему?

– Я считаю, судьба предназначила тебе быть женой Освальда.

– Значит, судьба ошиблась, – с этими словами Вайолет встала и вышла из комнаты.

Финеас тем временем пребывал у себя дома и ужасно страдал. Возвращаясь к себе после короткого разговора с мистером Монком, наш герой пытался найти утешение в его словах – и какое-то время, пока он шагал по улицам, это удавалось. Мистер Монк был человеком опытным и, несомненно, знал, о чем говорит; возможно, у Финеаса еще была надежда. Но все ее проблески исчезли, когда он оказался у себя в комнатах. Ему пришло в голову, что в парламенте ему не место, что он самозванец, который надел чужую личину, и никогда за это не оправдается, даже в собственных глазах, пока не произойдет какой-нибудь ужасной катастрофы. Он лгал даже мистеру Квинтусу Слайду из «Гласа народа», принимая его приглашение; лгал леди Лоре, заставив ее думать, будто достоин ее; лгал Вайолет Эффингем, притворяясь, что может ее покорить. Он обманывал и лорда Чилтерна, когда ездил на его лошадях и делал вид, что может вращаться в кругу людей состоятельных. Но каков его доход? Кто он по рождению? Каково его настоящее положение? Вот наконец и его настигла участь всех самозванцев. В конце концов Финеас лег в постель и, лежа без сна, стал думать о Мэри Флад Джонс. Вот если бы он обручился с ней и трудился, как раб, под покровительством мистера Лоу, тогда бы он никого не обманывал.

Казалось, он едва смежил веки, как уже наступило утро – и в комнату вошла служанка.

– Сэр, там пришел тот джентльмен, – объявила она.

– Какой еще джентльмен?

– Пожилой джентльмен.

Финеас понял, что в его гостиной сидит мистер Кларксон, который не уйдет, пока с ним не увидится, – больше того, наш герой был почти уверен, что тот явится и в спальню, если заставить его ждать слишком долго.

– Черт бы побрал этого «пожилого джентльмена»! – в ярости воскликнул Финеас, так что услышала горничная.

Через двадцать минут он вышел в гостиную – в халате и тапочках. У кого хватит сил дотошно совершить весь обряд умывания и одевания в столь суровых обстоятельствах? Про утренние молитвы, полагаю, и говорить не стоит. Финеас явился мрачнее тучи, всерьез обдумывая, не спустить ли мистера Кларксона с лестницы. Тот при виде его подвигал шеей внутри белого шейного платка, приложил к губам большой и указательный пальцы и покачал головой:

– Скверно, мистер Финн, очень, очень скверно, а?

– Скверно, что вы являетесь ко мне в любое время дня, – парировал Финеас.

– А куда же мне идти? Предпочтете увидеться у входа в палату общин?

– По правде говоря, мистер Кларксон, я с вами вовсе не хочу видеться.

– Ах да, понимаю! У вас в парламенте, что же, называют это честностью? Сперва взяли мои деньги, а потом и видеть меня не хотите!

– Ваших денег я не брал.

– Я вам на это вот что скажу: уж я-то вас видеть хочу – и буду, пока не заплатите.

– К вашим деньгам я не притрагивался.

Мистер Кларксон снова дернул подбородком над шейным платком и ухмыльнулся, показывая вексель:

– Ведь это ваше имя?

– Да, мое.

– Так мне нужны деньги.

– У меня их нет.

– Будьте же пунктуальны. Отчего вы не хотите быть пунктуальны? Уж я бы все для вас сделал, ей-богу, – с этими словами мистер Кларксон уселся перед столом, где для нашего героя был сервирован завтрак, и, отрезав ломоть хлеба, с превеликим спокойствием принялся намазывать его маслом.

– Мистер Кларксон, я не могу пригласить вас завтракать. Я занят, – запротестовал Финеас.

– А я все равно угощусь, – ответствовал визитер. – Где вы масло покупаете? Могу порекомендовать молочницу, у которой оно дешевле и куда лучше. А здесь одно сало. Направить ее к вам?

– Нет, – отрезал Финеас.

Чай еще не подавали, поэтому незваный гость вылил в чашку сливки и опустошил ее.

– Теперь, мистер Кларксон, я вынужден просить вас больше ко мне не являться: я вас не приму.

– Что ж, в таком случае до встречи в палате общин. Меня там прекрасно знают. Жаль, что вы так непунктуальны: мы были бы добрыми приятелями. – И мистер Кларксон, прожевав остатки хлеба с маслом, покинул комнату.

Глава 28

Второе чтение

Прения о законопроекте продолжались всю неделю. Лорд Брентфорд дорожил местом в правительстве и почетом, который оно приносило, даже больше, чем своим карманным округом, и оттого с таким пессимизмом говорил о двадцати семи отступниках и о том, что законопроект непременно провалится. Люди более осведомленные: Бонтины и Фицгиббоны с обеих сторон палаты общин, а в первую очередь, конечно, Ратлеры и Роби – ежедневно составляли списки голосующих, в которых сперва из одной колонки в другую переходило по три имени, потом по два и, наконец, не больше чем по одному. Все они сходились в том, что палата общин разделится почти поровну. Прения должны были завершиться в пятницу, но, несмотря на все усилия, сделать этого не удалось, и выступления депутатов продолжались и в следующий понедельник. В то утро Финеас слышал в клубе, как мистер Ратлер заявил, что, по его мнению, исход голосования в руках случая и на него можно делать ставки.

– Есть двое колеблющихся, – говорил он. – Если один проголосует за, а другой против либо оба не станут голосовать вовсе, то палата разделится поровну.

Однако мистер Роби, парламентский организатор консерваторов, был совершенно уверен, что один из этих джентльменов пойдет в его лобби, а другой – не пойдет в лобби мистера Ратлера. Я склонен думать, что мистер Роби пользовался бóльшим доверием, чем мистер Ратлер, и среди охотников до пари партия консерваторов стала считаться фаворитом. Все ставки, однако, проиграли, так как голоса в итоге разделились поровну. Спикер отдал решающий голос в пользу правительства. Второе чтение состоялось, но законопроекту, разумеется, предстояло увязнуть намертво. Мистер Роби заявил, что даже мистер Майлдмэй не сможет сделать ничего, имея на своей стороне только голос спикера. Премьер-министр, несомненно, понимал, что законопроект обречен с того момента, когда мистер Тернбулл отказался его поддерживать, но не мог отозвать его под давлением последнего, не уронив достоинства.

Финеас всю неделю был чрезвычайно занят. Дважды он посещал заседания, посвященные консервированному горошку, но еще больше времени проводил в редакции «Гласа народа». Банс был тверд в своем намерении подать иск против полиции и готов был потратить на это все сбережения, упрекая в мелочности жену, которая в присутствии Финеаса умоляла мужа бросить это безнадежное дело. Миссис Банс, заливаясь горючими слезами, поведала любимому жильцу, что уже не надеется найти на этом свете утешение:

– Вот что я вам скажу: будь прокляты эти реформаторы! И парламента нам никакого не надо! К чему все эти голосования, когда от них только ругань и сплошное разорение?!

Финеас отнюдь не поощрял своего квартирного хозяина в его сутяжнических настроениях, советуя, напротив, поберечь деньги и оставить борьбу за справедливость «Гласу народа», где она, по крайней мере, не будет обходиться так дорого. Но Банс, хотя и радовался вниманию прессы, настаивал на судебном иске. К тому же он, увы, склонен был смотреть в рот мистеру Квинтусу Слайду, который, боюсь, был другом куда худшим и подзуживал его за спиной у Финеаса.

Наш герой отправился с Бансом к мистеру Лоу, который уже был знаком с достойным переписчиком и теперь дал ему чрезвычайно разумные советы.

– Думали ли вы, мистер Банс, чего желаете добиться? – спросил адвокат.

Тот заявил, что да, думал, и пришел к выводу: его цель – восстановить справедливость.

– Получив денежное возмещение? – уточнил мистер Лоу.

Нет, возмещения мистер Банс не искал. Справедливость будет восстановлена, когда накажут виновного.

– Значит, вы хотите поквитаться? – последовал новый вопрос.

Нет, настаивал собеседник, дело не в мести.

– И не должно быть, – продолжал юрист, – ведь если полисмен и превысил полномочия, то не из личной неприязни к вам.

– Я желаю поставить их на место, – сказал мистер Банс.

– Верно. Поэтому о таких случаях пишут в газетах и говорят в парламенте – чтобы на них обратил внимание министр внутренних дел. Благодарение богу, в Англии это редкость.

– Станет не редкостью, ежели не будем смотреть в оба, – не сдавался переписчик.

– Мы смотрим в оба. Следим очень внимательно. Но едва ли можно добиться большего, подавая иск против одного человека, чье поведение к тому же одобрил мировой судья. Если вы хотите известности, мистер Банс, и вас не тревожат расходы или кто-то готов их оплатить, тогда, конечно…

– Некому за это платить, – проворчал тот, начиная злиться.

– Ну что ж, на вашем месте не стал бы платить и я, – заключил мистер Лоу.

Тем не менее отговорить Банса от его намерения было невозможно. Выйдя на улицу вместе с Финеасом, он отозвался о мистере Лоу с превеликим негодованием:

– Конечно, откуда ему знать, что такое патриотизм! Еще будет говорить мне про известность! Вечно они так. Ежели кто болеет душой за общественное благо, так это, мол, все амбиции. Мне никакая известность не нужна. Я хочу честно зарабатывать себе на хлеб и чтобы никто меня не трогал, когда я занимаюсь своим делом. А налоги я плачу для того, чтобы полиция жуликов ловила, а не хватала порядочных людей и не держала их сутками только за то, что те были в своем праве.

После этого Банс, к большому урону для переписной мастерской, отправился к своему стряпчему, а Финеас наведался в редакцию «Гласа народа». Там он написал о деле Банса передовицу, за которую ему должны были заплатить гинею. В конечном счете выходило, что с «Гласом народа» иметь дело куда выгоднее, чем с парламентом. Однако мистер Слайд и другой джентльмен из той же газеты, куда старше годами, который назвался редактором, очень желали избавить Финеаса от его еретических взглядов на тайное голосование. Не то чтобы их волновали его личные убеждения, но когда Финеас попытался спорить, редактор быстро положил этому конец:

– Мы здесь за тайное голосование, мистер Финн.

По мнению этого джентльмена, Финеас весьма пригодился бы «Гласу народа», если бы стал их единомышленником. Наш герой твердо заявил, что это невозможно, и потому был принужден ограничиться в своих статьях теми предметами, в которых был согласен с мнением газеты. Он написал вторую статью, и редактор счел, что, несмотря на отсталые взгляды в отдельных вопросах, он слишком полезен, чтобы с ним расстаться. Член парламента нынче уже не имеет того положения, что раньше, и все же эта приписка после фамилии по-прежнему добавляет обладателю внушительности в глазах всего мира. Стоит вам стать депутатом – пусть даже вы представляете всего лишь местечко Лофшейн, – и вот уже разнообразные печатные органы вроде «Гласа народа», так же как и всевозможные компании с ограниченной и неограниченной ответственностью, счастливы свести с вами знакомство. Финеас написал статью, пообещал зайти снова – и дело пошло. Мистер Квинтус Слайд продолжал убеждать его в необходимости «рупера», и Финеас начал привыкать к этому выговору, который сперва так резал ему слух. Он обнаружил, что его новый знакомец тоже имеет намерения в будущем попасть в «парламен».

– Я смотрю на парламен как на устрицу, а это – мой меч, – заявлял журналист, потрясая старым гусиным пером. – И я чувствую, что вполне мог бы преуспеть. Ей-богу. Что там нужно-то? Только кураж – чтоб поджилки не тряслись, когда на тебя смотрит сотня человек.

Финеас спросил, от какого округа он предполагает баллотироваться, на что мистер Слайд ответил, что определенных планов у него нет. Впрочем, по его словам, вскоре – не позднее следующей сессии – многие депутатские места должны были перераспределить, высвобождая небольшие местечки-боро из-под влияния местных аристократов. Мистер Слайд привел в пример Лафтон. Финеас вспомнил о Солсби, о графе, о леди Лоре и Вайолет – и ушел прочь с отвращением. Неужто тихий городок, прильнувший к стенам Солсби, осквернит своим присутствием мистер Квинтус Слайд? Не лучше ли, чтобы все оставалось как прежде?

В последний день прений около четырех часов на Финеаса обрушилось еще одно ужасное несчастье. С самого полудня он присутствовал на обсуждении консервированного горошка и на этот раз задал офицерам интендантской службы несколько каверзных вопросов о капусте и картофеле, а также поинтересовался, правда ли, что на одном из военных кораблей офицеры постоянно едят консервированную спаржу, в то время как матросам не дают даже фасоли. Боюсь, нашего героя подстрекал мистер Квинтус Слайд, и Финеас высказывался довольно резко. Впрочем, едва ли это имело большое значение: обстановка и без того была весьма накаленной. Консерваторы в комитете, которые и требовали расследования, не колеблясь обвиняли во всех смертных грехах офицеров – тех самых, кого считали бы своим долгом поддержать и всеми силами поддерживали бы, будучи у власти. В три сорок пять последнего в тот день свидетеля отпустили, чтобы члены комитета успели занять места в палате общин, и все поспешили вниз, желая поспеть до начала молитвы. Там Финеаса взял за рукав Баррингтон Эрл, чтобы поговорить о грядущем голосовании. Они стояли перед входом в зал заседаний, почти в центре коридора, где во множестве толпились депутаты, – место это, как знают частые посетители парламента, является «священной землей», на которую не должны ступать посторонние. Наш герой собирался уже отвечать Эрлу, когда почувствовал прикосновение к локтю. Обернувшись, он увидел мистера Кларксона.

– Насчет векселя, мистер Финн, – проговорил этот страшный человек, вертя шеей в белом платке. – Я погляжу, дома вас не застать.

Подошедший полисмен принялся учтиво, но непреклонно объяснять мистеру Кларксону, что тот не может здесь стоять и должен отойти в уголок.

– Знаю, – ответил визитер, повинуясь указаниям. – Знаю, уж конечно. Но что делать, когда джентльмен не желает принять вас дома?

Он безропотно ретировался, не давая полицейскому повода для дальнейшего вмешательства, но говорил при этом весьма громко, и стоило гулу голосов на мгновение стихнуть, как мистера Кларксона услышали два десятка других депутатов. Финеас, конечно, обладал неприкосновенностью, но ростовщик делал все, чтобы эта привилегия стала совершенно бесполезной.

Перенести такое было тяжело. Настоящего виновника – сына пэра и лорда казначейства с тысячей фунтов жалованья в год – никто не преследовал. Финеас же никогда в жизни не брал ни пенни ни у кого, кроме отца, и хотя в этот момент, без сомнения, имел некоторые долги, никто из кредиторов не был на него зол. По меркам светского общества он был совершенно чист – если не считать векселя, подписанного за друга. Финеас оставил Баррингтона Эрла у входа и, побагровев до самых ушей, поспешил в зал. Он поискал там Фицгиббона, но тот еще не пришел, хотя, несомненно, намеревался быть на голосовании. Финеас решил, что не даст приятелю уйти, не поговорив с ним по душам.

В тот вечер прозвучало несколько превосходных выступлений. Про речь мистера Грешема, в частности, говорили, что она не будет забыта, пока в Британии живо искусство красноречия. В ней он язвительно высмеивал мистера Тернбулла, обвиняя в предательстве интересов народа, защитником которого тот себя объявил. Мистер Тернбулл принял упрек с совершенным равнодушием. Мистер Грешем прекрасно знал, что никакие слова не смогут задеть оппонента, тем не менее слова эти могли повлиять на палату общин и всю страну. Те, кто слышал эту речь, говорили, что, произнося ее, мистер Грешем сумел забыть о себе, о своей партии, о стратегии, о долгосрочных планах, даже о своей любви к аплодисментам, подчинив все единственной цели. Мистер Добени ответил ему с тем же красноречием и тем же мастерством, хотя, быть может, с меньшей пылкостью. Мистер Грешем просил поддержки у всех нынешних и будущих реформаторов. Мистер Добени заявил, что у оппонента не будет ни того ни другого: первые отвернутся от него потому, что он не достигнет успеха, вторые – потому, что не будет его заслуживать. Наконец произнес ответную речь и мистер Майлдмэй. Он поднялся с места около трех часов и воззвал к Господу – разумеется, тщетно! – чтобы его последняя попытка облагодетельствовать сограждан оказалась успешной. Как я уже успел поведать читателю, второе чтение его законопроекта состоялось благодаря решающему голосу спикера, но такая победа была равносильна поражению.

Правительство, разумеется, пока не делало никаких заявлений. Да, все понимали, что законопроект отзовут, но без заседания кабинета и дальнейшего обсуждения никто не мог сказать, какие будут предприняты действия. Тем не менее, несмотря на поздний час, еще немало слов прозвучало, прежде чем все разошлись по домам. Мистер Тернбулл и мистер Монк покинули палату общин вместе. В прежние времена в парламенте не было приятелей, которые так часто уходили бы домой под руку, обсуждая, что каждый из них слышал и говорил на прошедшем заседании. В последнее время их пути разошлись, как ни странно говорить это о людях, которые годами были так близки. Вместе с этим было сказано много резких слов в адрес друг друга, по крайней мере в адрес нынешнего члена правительства его товарищем, который никогда не опускался до того, чтобы брать жалованье от государства. Тем не менее сейчас они могли идти рука об руку и не браниться по дороге.

– Удивительно, что голоса разделились так ровно, – сказал мистер Тернбулл.

– Весьма. Но это предсказывали всю неделю, – ответил мистер Монк.

– Грешем выступил прекрасно.

– О да, прекрасно. Никогда не слышал ничего подобного.

– Речь Добени тоже была неплоха.

– Без сомнения. Повод был очень важен, и он не упал в грязь лицом. Но речь Грешема станет главным событием этих прений.

– Что ж, быть может.

Мистер Тернбулл подумал о собственном выступлении на прошлой неделе, которое весьма хвалили его близкие друзья, но, конечно, ни словом не упомянул ни о собственных достижениях, ни о достижениях мистера Монка. Так они беседовали минут двадцать, после чего разошлись. Ни один, однако, не стал спрашивать у второго, чем для того могут обернуться результаты недавнего голосования. Да, они по-прежнему были накоротке, но времена безграничного доверия остались в прошлом.

Финеас видел, как Лоренс Фицгиббон явился в палату общин – довольно поздно вечером, чтобы успеть к голосованию. Без сомнения, он ужинал в парламенте и весь вечер провел в библиотеке или в курительной комнате, чтобы сейчас ввалиться во время речи мистера Майлдмэя, не пожелав подождать, пока звонок оповестит о ее окончании. Финеас был рядом, когда они проходили мимо клерков, ведущих подсчет голосов, потом в вестибюле и, наконец, на пути обратно в зал. В последний момент, однако, он едва не упустил приятеля, не схватив того за плечо, когда они выходили из палаты общин, но, поспешив по коридору, все-таки догнал его у дверей в Вестминстер-холл. Фицгиббон опирался на руку Баррингтона Эрла.

– Лоренс, мне нужно с тобой поговорить, – сказал Финеас, решительно беря его за локоть.

– Выкладывай, – отозвался тот.

При взгляде ему в лицо становилось ясно, что за ужином Фицгиббон, как принято говорить, неплохо провел время.

Наш герой помнил, что, когда отвратительный ростовщик протянул руку и спросил о векселе, Баррингтон Эрл был рядом, и потому его очень хотелось убедить, что к самому Финеасу долг отношения не имеет и никакие дела его с процентщиками не связывают. Остатки дружеских чувств к Фицгиббону, однако, вынуждали соблюдать декорум.

– Просто возьми меня под руку и отойдем на минуту, – сказал Финеас. – Эрл нас извинит.

– Черт побери! – воскликнул Лоренс. – Чего ты хочешь? Я не силен в беседах в три утра. Мы сделали что могли, неужто тебе недостаточно?

– Сегодня вечером мне сильно досаждали. Об этом я хочу поговорить с тобой.

– Послушай-ка, Финн, старина, тут многим из нас досаждают. Верно, Баррингтон?

Финеас прекрасно понимал: несмотря на возлияния за ужином, во всем этом было столько же актерства, сколько вина, но он твердо решил, что больше не позволит так с собой обращаться.

– Мне досаждал твой друг, мистер Кларксон. Он имел наглость обратиться ко мне у входа в палату общин.

– И поделом тебе, Финн, старина. Какого черта ты велел его не пускать? Он мне все рассказал. Кларксон – самый терпеливый человек на свете, главное – с ним не ссориться. Он будет, как он это называет, «заглядывать» трижды в неделю весь сезон, а больше ничего не сделает. Конечно, ему не нравится, когда перед ним захлопывают двери.

– Это тот джентльмен, которому полицейский сделал замечание в вестибюле? – поинтересовался Эрл.

– Да, проклятый ростовщик, с которым наш общий друг меня свел – для собственной выгоды, – ответил Финеас.

– Он прирожденный джентльмен, – сказал Лоренс. – Собственно, Баррингтон наверняка его знает. Финн, друг мой, послушай доброго совета – пригласи его на завтрак и дай понять, что твой дом всегда для него открыт.

Дав этот совет, Лоренс Фицгиббон сел в кэб и отбыл вместе с Баррингтоном Эрлом.

Глава 29

Совещание кабинета министров

А теперь – могу ли я уповать на благосклонность муз, воспевая совершенно новый предмет? Во вторник правительство собралось в официальной резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, и я попытаюсь описать, что, на взгляд несчастного запутавшегося романиста, было – или могло быть – сказано и сделано во время этой знаменательной встречи.

Вообще бедняга-автор весьма нередко обнаруживает, что ошибся, описывая то или иное явление, на что ему бесцеремонно указывают критики и деликатно – добрые друзья. Его то и дело тянет рассуждать о предметах незнакомых, пренебрегая, однако же, их изучением, чего не стал бы делать автор по-настоящему добросовестный. Форель у него ловится в октябре, куропаток стреляют в марте, георгины цветут в июне, а певчие птицы заливаются по осени. Он открывает оперные театры перед Пасхой и заставляет парламент заседать в среду вечером. Что уж говорить о хитросплетениях закона! Как в наши неспокойные дни поддержать интерес читателя, если избегаешь описывать юридические баталии? Как провести свою утлую лодчонку через рифы и скалы, когда те нарочно расположены так, чтобы их нельзя было миновать без лоцмана? В сфере юриспруденции таковой еще, возможно, найдется, хотя даже его вмешательство не всегда идет романисту впрок. Но кто сможет помочь, когда заходит речь о святая святых государственной власти – заседании кабинета министров? Помощи ждать неоткуда. Те, кто мог бы что-то рассказать, не станут этого делать. Одно, впрочем, хорошо: как ни ошибайся автор и каких невероятных вымыслов ни громозди, ни одна живая душа, кроме немногих, находящихся у власти, не сможет уличить его в ошибке.

Комната была большой и мрачной, пол покрыт турецким ковром. Вокруг полированного обеденного стола из темного красного дерева, что опирался на тяжелые резные ножки, хлопотал старый слуга, готовясь к приходу в два часа дня министров ее величества. У стола могло разместиться четырнадцать гостей. С дальней от камина стороны стояли в ряд шесть тяжелых стульев, удобных, с мягкой обивкой не только на сиденье, но и на спинке; со стороны ближней стулья располагались беспорядочно и часть отсутствовала. Кроме того, имелось четыре кресла, по два с каждого торца. Четыре окна, выходивших на парк Сент-Джеймс, были, как подобает помещению для столь серьезных занятий, обрамлены тяжелыми шторами темных тонов. В прежние времена комната эта служила столовой для целой череды премьер-министров. Питт устраивал здесь семейные обеды, лорд Ливерпуль годами скучал здесь среди своих скучных друзей. В наши дни премьер-министры предпочитают жить в собственных домах, а иногда переносят туда и заседания кабинета. В правление мистера Майлдмэя, однако, министры по давнему обычаю собирались в столовой официальной резиденции. Старый слуга по три раза двигал туда-сюда каждое кресло, внимательно разглядывая результат, словно удобство гостей могло повлиять на ход предстоящего собрания. Кто знает, если мистеру Майлдмэю удастся устроиться достаточно уютно, чтобы хорошо слышать все сказанное за столом, ясно видеть лица соратников и наслаждаться теплом от камина, не обжигая при этом ног, быть может, он откажется от мысли об отставке? Если так, то насколько важна работа, возложенная на опытного слугу! Он придирчиво оглядел комнату с полдюжины раз, коснувшись каждой занавески, ощупал каждый стул, стер пыль с бумаг на боковом столике, где те лежали последние два года, не удостаиваясь внимания, и, несомненно, будут лежать и впредь. Наконец он тихонько удалился и обосновался в кресле у входа на случай, если кто-то осмелится вторгнуться в тайный оплот государственной власти.

Очень скоро в коридорах раздались голоса – беззаботные голоса людей, у которых, судя по всему, дела в этом мире шли превосходно. В комнату вошли несколько джентльменов – на первый взгляд совершенно обычных, каких то и дело встречаешь днем на Пэлл-Мэлл; они вовсе не казались величественными государственными мужами, облеченными министерским достоинством. Меж тем маленький человек в сюртуке прямого, на манер охотничьей куртки, покроя, без перчаток и помахивающий зонтиком, был не кто иной, как лорд верховный канцлер – лорд Уизлинг, который за время пребывания на посту генерального прокурора сколотил состояние в сто тысяч фунтов и считался лучшим юристом своего времени. Пятидесяти лет от роду, он выглядел не старше сорока; по виду его можно было принять за клерка из военного ведомства, вполне преуспевшего и пользующегося любовью сослуживцев. Рядом с ним шагал сэр Гарри Колдфут, также юрист, хоть никогда и не практиковавший. Он провел почти тридцать лет в парламенте и теперь возглавлял министерство внутренних дел. Крепкий, здоровый, седовласый джентльмен, чье чело никогда не омрачали служебные заботы, он, однако же, был вынужден терпеть от прессы больше нападок, чем остальные министры. Говорили, что он с радостью передал бы управление полицией и тягостную обязанность разбирать апелляции по уголовным делам кому-нибудь из политических противников. Следом вошли наш друг мистер Монк, молодой лорд Кантрип из министерства по делам колоний – умнейший из молодых пэров, почтивших своим присутствием нашу палату лордов, и сэр Мармадьюк Моркомб, канцлер герцогства Ланкастерского. Никто не знал, почему сэр Мармадьюк неизменно входил в состав кабинета при мистере Майлдмэе. Делать на его должности было совершенно нечего – собственно, он и не стал бы. В палате общин он выступал редко и не слишком успешно. Он был недурен собой или, вернее, был бы недурен, если бы не чрезмерная величавость во взгляде, придающая лицу напыщенное выражение, впрочем вполне подходившее владельцу. Он служил в гвардии, когда был молод, а став старше, обосновался в парламенте. Мистер Майлдмэй раз за разом включал его в состав трех либеральных правительств, очевидно что-то в нем разглядев, – вероятно, преданность и умение беспрекословно подчиняться тому, кого признает вышестоящим.

Еще через пару минут явился герцог вместе с Плантагенетом Паллизером. Просто герцогом называли герцога Сент-Банги, главного и самого заметного из старых аристократов-вигов, которого трижды прочили в премьер-министры и который и правда мог бы занять этот пост, если бы сам не знал, что не годится для этого. Вот уже тридцать пять лет с герцогом советовались при формировании правительства, впрочем, он по-прежнему не выглядел стариком. Хлопотливый, популярный, умный, добросовестный человек, обладающий слишком здоровым пищеварением, чтобы политика стала ему в тягость, но всерьез пекущийся о благе страны, – от него, несомненно, еще стоило ожидать мемуаров. Герцог родился в семье, уже осененной пурпуром министерских постов; о нем говорили, что он честнее дяди, большого друга Каннинга, но уступает способностями деду, с которым когда-то поссорился Фокс и которого так любил Берк [22]. Плантагенет Паллизер, сам наследник герцогства, был молодым канцлером казначейства, которого многие превозносили как восходящую звезду. И если трудолюбие, чистота намерений и ясность ума чего-то стоят в этом мире, то Планти Палл, как звали его фамильярно, обещал стать выдающимся министром.

Затем пришел виконт Трифт – без спутников. Первый лорд адмиралтейства, он нес на своих плечах всю тяжесть новых бронированных кораблей. Он взял на себя геркулесов труд расчистки верфей, а в придачу к нему задачу поменьше – поддержание на плаву флота, которым соотечественники смогут гордиться как лучшим в мире. Он полагал, что справится и с тем и с другим, если только мистер Майлдмэй не уйдет в отставку – трудолюбивый, честный, самоотверженный аристократ, который работал без устали с утра до ночи в надежде со временем достичь тех вершин, где сможет носить орден Подвязки и переводить Гомера.

Далее прибыла еще одна группа гостей, среди них – почтенный седовласый премьер, рядом с ним – мистер Грешем, министр иностранных дел и, как говорили, величайший оратор Европы. Его называли будущим преемником мистера Майлдмэя – совершенно, впрочем, непохожим на своего предшественника. Мистер Грешем не оборачивался к прошлому, не тянулся к историческим образцам и был равнодушен к воспоминаниям – весь устремленный в будущее, он желал создать его заново силой собственной мысли, тогда как мистер Майлдмэй даже страсть к реформам унаследовал от либералов старой школы, на которых неизменно равнялся.

Сопровождал их мистер Легг Уилсон, брат пэра и военный министр, ученый муж и безупречный джентльмен, чрезвычайно гордый своей должностью в правительстве, но осознающий, что он едва ли заслужил ее политическими успехами. Рядом был лорд Плинлиммон, министр по делам Индии, – самый живой, самый приятный и самый популярный из всех лордов-чиновников, большой мастер председательствовать на ужинах и произносить экспромтом речи, человек, на первый взгляд живущий совершенно свободно и непринужденно, – на самом же деле весьма осмотрительный во всем, что делает, ибо хорошо помнил, как трудна дорога наверх и как легко падение вниз. Мистер Майлдмэй вошел в комнату, опираясь на руку лорда Плинлиммона, и уселся в свое кресло перед камином; остальные окружили его с выражениями ободрения и дружеского участия. Последним явился лорд – хранитель Малой печати, наш старый друг лорд Брентфорд, – я бы сказал, последним не только по порядку, но и по значению, если бы не тот факт, что ничьи слова не ценились в подобном собрании меньше, чем слова сэра Мармадьюка Моркомба, канцлера герцогства Ланкастерского.

Как только мистер Майлдмэй разместился в кресле, лорд Плинлиммон склонился над столом рядом с ним. Мистер Грешем остановился у каминной полки в дальнем от премьер-министра углу, мистер Паллизер – в ближнем. Герцог Сент-Банги занял кресло по левую руку от мистера Майлдмэя. Лорд Плинлиммон, как я уже сказал, оперся на стол, лорд-канцлер рядом с ним присел на край столешницы. Виконт Трифт и мистер Монк расположились по другую сторону, ближе к мистеру Майлдмэю, а мистер Легг Уилсон – во главе стола, тем самым как будто объединяя всех в общий круг. Министр внутренних дел встал напротив лорда-канцлера, заслоняя его от огня, а канцлер герцогства Ланкастерского, немного поколебавшись, опустился в одно из свободных кресел. Молодой министр по делам колоний стоял за плечом своего великого друга – министра иностранных дел, а лорд – хранитель Малой печати, беспокойно побродив по комнате, занял стул позади сэра Мармадьюка. Таким образом, последнее кресло осталось пустым, но более никого не ожидали.

– Все не так скверно, как я думал, – сказал герцог словно бы сам себе, но тем не менее адресуясь именно к премьер-министру.

– Весьма скверно, – рассмеялся тот.

– Да уж, весьма скверно, – отозвался сэр Мармадьюк Моркомб без тени улыбки.

– И такой хороший законопроект потерян, – заметил лорд Плинлиммон. – Хуже всего то, что его уже не внести в нынешнем виде.

– Если потерянный законопроект был лучшим, то, значит, провести можно лишь тот, что хуже, – произнес лорд-канцлер.

– Я, во всяком случае, думал, что после прений, которые были до Пасхи, вопрос о тайном голосовании не станет камнем преткновения, – сказал мистер Майлдмэй.

– Все давно к тому шло, – мистер Грешем махнул рукой и поджал губы, удержавшись от продолжения, вероятно, нелестного для мистера Тернбулла.

Вместо этого он, обернувшись к лорду Кантрипу, обронил вполголоса нечто, чего никто другой в комнате не расслышал. Нужно отметить, однако, что на протяжении всего собрания имя мистера Тернбулла ни разу не было произнесено вслух.

– Боюсь, все к тому шло, – мрачно проговорил сэр Мармадьюк Моркомб.

– Что ж, господа, мы должны принять то, что есть, – сказал мистер Майлдмэй, по-прежнему улыбаясь, – и теперь нам следует обсудить, что делать дальше.

Он умолк, будто ожидая, что достойные джентльмены один за другим примутся давать советы. Никто, однако, не проронил ни слова, и мистер Майлдмэй первым был бы удивлен, случись иначе.

– Разумеется, мы не можем сохранять свое положение, – произнес герцог – единственный, кому такое дозволялось.

Все в комнате были согласны, но никто более не решился бы произнести этого вслух, пока не высказался недвусмысленно сам мистер Майлдмэй.

– Нет, полагаю, не можем, – подтвердил премьер-министр. – Вероятно, никто из нас этого и не желает, господа.

Он оглядел соратников, которые так или иначе выразили согласие, не произнеся, однако, ни слова. Лучше всех было слышно сэра Мармадьюка Моркомба, но и тот ограничился одобрительным ворчанием.

– Нам следует думать о двух вещах, – продолжил мистер Майлдмэй, и, хотя говорил он очень тихо, все в комнате разбирали каждый слог, – а именно: об интересах государства и о спокойствии королевы. Я намерен встретиться с ее величеством сегодня в пять, то есть почти через два часа, и надеюсь, что в семь пополудни смогу доложить палате об итогах нашей аудиенции. Досточтимый герцог сделает то же в палате лордов. Если вы согласны со мной, господа, я объясню королеве, что для блага страны мы должны оставить свои посты, и передам ее величеству прошение об отставке – вашей и своей собственной.

– Вы посоветуете ее величеству обратиться к лорду де Террьеру? – спросил мистер Грешем.

– Разумеется. У меня не будет другого выбора.

– Как и у нее, – заметил мистер Грешем.

На это подающему надежды министру никто не ответил, но некоторые из наиболее опытных слуг короны почувствовали, что он был непочтителен. Герцог, который всегда опасался мистера Грешема, позже сказал мистеру Паллизеру, что замечание было неподобающим, сэр Гарри Колдфут был встревожен, а сэру Мармадьюку Моркомбу пришлось спросить у мистера Майлдмэя, что тот об этом думает. «Меняются времена, а с ними и умонастроения», – ответил тот. Но я сомневаюсь, чтобы сэр Мармадьюк его понял.

После слов мистера Грешема в комнате ненадолго воцарилось молчание. Затем мистер Майлдмэй обратился к своим друзьям вновь:

– Возможно, конечно, что и лорд де Террьер, сочтя трудности чрезмерными, откажется от возложенной задачи – либо сразу же, либо после попытки сформировать правительство. Все мы, без сомнения, знаем, как это нелегко, тем более при отсутствии большинства в палате общин.

– Он, вероятно, распустит парламент, – сказал герцог.

– Вероятно, – согласился мистер Майлдмэй. – Но не исключено, что ее величество, следуя рекомендациям лорда де Террьера, сочтет за лучшее вновь обратиться к кому-либо из нас – например, ко мне или к моему другу герцогу. Если это случится и выбор падет на меня, я в настоящий момент считаю, что мы должны будем вернуться к своим обязанностям до конца сессии, а затем распустить парламент и таким образом выяснить, каково мнение избирателей. В этом случае мы, разумеется, вновь соберемся для совещания.

– Полностью согласен. Полагаю, лучше всего сделать так, как предлагает мистер Майлдмэй, – поддержал его герцог, который, без сомнения, уже обсудил это с премьер-министром в частном порядке.

Более никто не высказал ни доводов, ни возражений, и заседание кабинета министров завершилось. Старый слуга, который дремал в своем кресле, вновь поднялся, провожая господ поклонами, а после вошел в столовую, чтобы расставить по местам стулья.

– Он хочет в отставку не больше, чем вы или я, – сказал лорд Кантрип своему другу мистеру Грешему, когда они рука об руку направлялись с Даунинг-стрит к клубам через парк Сент-Джеймс.

– И я не возьмусь говорить, что он не прав, – ответил мистер Грешем.

– Вы имеете в виду – в отношении самого себя или в отношении государства? – поинтересовался лорд Кантрип.

– В отношении того, как его запомнят. Те, кто отрекся от власти и упорствовал в своем отречении, всегда проигрывали. Цинциннат [23] согласился вернуться, а Карла V [24] считают глупцом. Мы часто слышим про то, как министры в отставке принимались выращивать персики, но уединение, в котором они это делают, обыкновенно вынужденное, по крайней мере в глазах всего света.

Они, вероятно, подразумевали мистера Майлдмэя, который, как полагали иные их коллеги, собирался, уйдя теперь в отставку, объявить о намерении навсегда отказаться от государственной службы.

Мистер Монк шел домой один, чувствуя некоторое разочарование и оттого размышляя, не прав ли был мистер Тернбулл, когда упрекал его за присоединение к правительству. Впрочем, я полагаю, что эти раздумья были связаны не с отставкой мистера Майлдмэя как таковой, но скорее с убежденностью мистера Монка, что сам он мало что успел сделать для блага государства.

Глава 30

Удача мистера Кеннеди

После заседания кабинета министров, набросок которого автор осмелился представить в предыдущей главе, последовало множество аудиенций у королевы: сначала с мистером Майлдмэем, затем с лордом де Террьером, позже с мистером Майлдмэем и герцогом Сент-Банги вместе, а потом вновь с лордом де Террьером. В обеих палатах парламента прозвучали различные объяснения этим фактам; соперники были весьма любезны друг с другом, обещая помощь. Кончилось тем, что все сохранили свои посты. Единственным изменением стала отставка сэра Мармадьюка Моркомба, которого произвели в пэры, и назначение на его место в кабинете министров мистера Кеннеди. Последний во время недавних прений произнес одну из тех редких речей, благодаря которым составил себе репутацию, тем не менее его назначение всех удивило – никто не мог понять, как случилось, что он получил должность в правительстве.

– Невозможно понять, доволен он или нет, – сказала Финеасу леди Лора. – Сама я, разумеется, довольна.

– Его честолюбие, должно быть, удовлетворено.

– Было бы удовлетворено, если б существовало.

– Не могу поверить, что есть люди, вовсе лишенные честолюбия.

– Трудно сказать. Есть те, кто никому не открывает своих чувств, и мой муж один из них. Он заявил, что отказываться не подобает, и больше я от него ничего не слышала.

Итак, министры сохранили свои места, но это было временным решением. Мистер Майлдмэй намеревался действовать так, как изложил коллегам на заседании кабинета. К моменту, когда закончились все аудиенции и объяснения, апрель подошел к концу, наступали долгожданные праздники – Троица и Духов день. За время сессии, однако, обычной работы было сделано очень мало, и мистер Майлдмэй не раз говорил палате общин, что интересы страны пострадали бы, если бы королева распустила парламент в это время года, а потому прежние министры продолжат заниматься государственными делами – ведь лорд де Террьер и его последователи отказались брать руководство на себя; в конце сессии, как можно более короткой, будут изданы указы о новых выборах. Таков был план мистера Майлдмэя, против которого никто не осмелился громко возражать.

Мистер Тернбулл, правда, предостерег премьер-министра: тот потерял законопроект, хороший в других отношениях, отказавшись включить в него тайное голосование, и теперь должен пообещать проявлять в будущем бóльшую мудрость и следовать пожеланиям жителей страны, выражаемым столь явно. Мистер Майлдмэй возразил, что, по его мнению, соотечественники такого желания не выражали, но если в результате новых выборов выяснится, что им действительно потребно тайное голосование, то он немедленно доверит исполнение этой задачи тем, кто моложе и способнее. Мистер Тернбулл заявил, что полностью удовлетворен ответом, а кто прав, пусть покажут предстоящие выборы.

Многие, в том числе некоторые из соратников мистера Майлдмэя, сочли, что тот поступил неосмотрительно.

– Никогда не следует давать обещаний без необходимости, – сказал сэр Гарри Колдфут герцогу. Тот, будучи предан мистеру Майлдмэю, не ответил, но в душе согласился, что его старый друг поступил опрометчиво. Тем не менее обещание было дано, и в некоторых кругах вокруг него уже начали раздувать шумиху. В «Гласе народа» одна за другой появлялись передовицы с призывами поймать премьер-министра на слове и недвусмысленно выказать во время избирательной кампании поддержку тайному голосованию.

– Переходите лучше на нашу сторону, мистер Финн. Ей-богу, не прогадаете, – говорил мистер Слайд. – Сейчас самое время это сделать и показать, что вы друг народа. Все равно ведь придется рано или поздно. Вы держитесь нас, и мы будем вашим рупером.

Финеас, однако, успел уже несколько охладеть к журналисту, проводя все больше времени с теми, кто весьма сильно отличался от мистера Слайда и речью, и образом жизни. Разговор их состоялся в конце мая – к тому времени лорд Чилтерн жил в том же доме на Грейт-Мальборо-стрит, что и наш герой. Мисс Паунсфут временно съехала из комнат на первом этаже, и их изволил занять недужный аристократ.

– Уж не знаю, по нраву ли мне, чтобы у меня жили всякие титулованные, – сказал супруге мистер Банс.

– Тебе, я погляжу, скоро все приличные люди не по нраву будут, – ответила та. – Но тут я смолчу, а скажу только, что кто-то в нашем доме должен и деньги зарабатывать, когда ты только и делаешь, что швыряешь их на свою проклятую тяжбу.

Финеас принимал самое деятельное участие в обсуждении дальнейшей судьбы лорда Чилтерна. Лорд Брентфорд считал, что сыну лучше оставаться в гостинице «Уиллингфордский бык», и, хотя говорил, что комнаты в его доме к услугам лорда Чилтерна, буде тот пожелает, сказано это было так, что Финеас не мог положа руку на сердце заверить того в радушном приеме.

– Думаю, я туда не вернусь, – сказал нашему герою лорд Чилтерн. – Мой отец раздражает меня всем, что говорит и делает, а мне, чтоб вывести его из себя, и того не нужно.

Затем пришло приглашение от леди Лоры и мистера Кеннеди, которые звали его на Гросвенор-плейс. Леди Лора очень настаивала, хотя ее муж в действительности дал лишь весьма холодное согласие. Впрочем, лорд Чилтерн не захотел об этом и слышать:

– Возвращаться в дом к отцу было бы по крайней мере резонно, хоть мы с ним и не ладим. Но к чему мне ехать к человеку, которого я не терплю так, как Роберта Кеннеди?

В итоге было решено, что он поселится в комнатах мисс Паунсфут, и Финеас отправился в Уиллингфорд, чтобы перевезти друга в Лондон.

– Костолома я продал, – сообщил лорд Чилтерн. – Сбыл одному юнцу, который наверняка сломает себе шею, если попробует на него сесть. Я бы отдал его тебе, Финеас, но тебе едва ли в нем есть нужда.

В Лондон лорд Чилтерн прибыл весь в повязках, хотя хирург и объявил, что его кости словно нарочно созданы для того, чтобы их ломали и складывали вновь. Повязки, конечно, были достаточным оправданием, чтобы не посещать ни отца, ни зятя. Зато к больному часто ходила леди Лора, знакомясь таким образом с обиталищем нашего героя и с миссис Банc. Получал лорд Чилтерн и послания от Вайолет. Иные из них были весьма сдержанны. Как-то леди Лора попыталась убедить подругу, что было бы вполне прилично – или, скорее, не было бы ничего неприличного, – если бы они навестили лорда Чилтерна вместе.

– Рассказывать ли мне об этом тете? Или нет? Как ты полагаешь? – спросила Вайолет.

– Полагаю, ты можешь поступить, как тебе угодно, – ответила леди Лора.

– Именно так я и поступлю. И я не стану делать ничего, в чем было бы стыдно признаться. Твой брат утверждает, что влюблен в меня.

– Он влюблен в тебя. Ты не можешь сказать, будто сомневаешься в его преданности.

– Прекрасно. В таких обстоятельствах девушке не следует входить в комнаты мужчины, если она с ним не помолвлена, даже в сопровождении его сестры – и даже будь у него переломаны все кости до единой. Я знаю, что можно делать, Лора, и чего нельзя, и ни тебе, ни тетушке управлять мной не удастся.

– Могу ли я передать ему заверения в твоей любви?

– Нет. Ты придашь этому не тот смысл. Можешь сказать, что я желаю ему выздоровления, но он и так прекрасно знает. Передай все, что полагается в таких случаях говорить доброму другу.

Были, однако, и другие послания, которые Вайолет передавала через Финеаса Финна. Исполненные куда большей теплоты, они тревожили его настолько же, насколько радовали лорда Чилтерна.

– Скажите ему, чтобы берег себя, – говорила Вайолет. – И пусть больше не заводит чудовищ, на которых негоже ездить христианину. Передайте ему, что я так и сказала. Храбрость – прекрасное свойство, но к чему быть безрассудным?

Парламентская сессия должна была завершиться в конце июня, к великому огорчению лондонских торговцев и молодых леди, для которых начало сезона сложилось не слишком успешно. Перед роспуском парламента и рассылкой указов о проведении выборов случилось происшествие, сыгравшее в жизни Финеаса Финна большую роль. В конце июня, за несколько дней до завершения сессии, он вместе с мистером Кеннеди обедал в доме лорда Брентфорда на Портман-сквер. Леди Лоры с ними не было. В это время наш герой довольно часто виделся с графом, и они неизменно беседовали о лорде Чилтерне. Отец расспрашивал, чем тот занимается, а Финеас надеялся убедить его навестить сына лично, хотя до сих пор и не преуспел. Лорд Брентфорд не поддавался на уговоры, но было ясно, что он согласился бы, если бы не опасался развеять образ непреклонного в гневе родителя. В тот вечер около одиннадцати мистер Кеннеди и Финеас вышли от графа вместе и направились по Орчард-стрит к Оксфорд-стрит. Здесь их пути расходились, но Финеас перешел с мистером Кеннеди дорогу, отвечая на повторное приглашение в Лохлинтер. Он посчитал, что пригласили его слишком поздно и недостаточно тепло, и потому решил отказаться.

Ранее, идя по Орчард-стрит, он заметил в одном из закоулков, в тени, двоих мужчин, но не придал этому значения. Летние ночи были короткими и светлыми, но собирался дождь, и молодой месяц на небе заволокли тучи. Мистер Кеннеди сказал, что возьмет кэб, но, не найдя ни одного на Оксфорд-стрит, открыл зонтик и направился дальше, к Парк-стрит. Финеас, прощаясь с ним, отчетливо увидел те же две фигуры на другой стороне Оксфорд-стрит; когда он свернул под навес мясной лавки, они вслед за мистером Кеннеди перешли улицу. Дождь уже лил вовсю, и немногочисленные прохожие быстро рассеивались.

Финеас едва ли думал о том, что эти двое могут представлять для мистера Кеннеди опасность, но решил, что благоразумнее будет не терять их из виду. Он знал, что его приятель пойдет по Парк-стрит, как всегда ходил домой с Портман-сквер; сам он мог вновь оказаться у мистера Кеннеди на пути, пройдя по Норт-Одли-стрит до угла Гросвенор-сквер, а оттуда по Брук-стрит на Парк-стрит. Не задумываясь, он повернул и пошел все быстрее, пока наконец на Брук-стрит не припустил бегом, обдумывая на ходу, как объяснить свое поведение, если столкнется с мистером Кеннеди. Финеас достиг Парк-сквер раньше, чем его друг мог оказаться там (если, конечно, не бежал со всех ног), однако как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот приближается, а за ним в тусклом свете молодой луны маячат все те же две фигуры. Финеас отступил на шаг в тень, решив про себя, что дождется, когда мистер Кеннеди с ним поравняется, и присоединится к нему, ибо становилось ясно: за ним увязались не зря. Случилось, однако, иначе. За два дома до перекрестка один из преследователей нагнал жертву и сзади накинул на шею петлю. Финеас понял: его друга душат, необходимо вмешаться немедленно. Он бросился вперед, и, поскольку второй злоумышленник шел по пятам за первым, они столкнулись вчетвером. До драки, впрочем, не дошло. Тот, что почти уже уложил мистера Кеннеди наземь, вспугнутый, бросил несчастного и опрометью кинулся прочь. Его подельник попытался проделать то же, но Финеас оказался быстрее и успел схватить его за воротник.

– Полегче, вы же видели, я сам спешил помочь джентльмену! – запротестовал пленник.

Финеас, однако, ничего подобного не видел и потому продолжал держать его изо всех сил. Через пару минут на место был доставлен и первый из подельников, но уже в сопровождении полицейского.

– Ловко вы их, сэр, – похвалил констебль Финеаса. – Если джентльмену не нанесли вреда, можно считать, что у вас было отличное приключение.

Мистер Кеннеди опирался на перила. Ранен ли он, было пока неясно. Только после прибытия второго полисмена наш герой смог заняться своим другом.

Вновь обретя способность говорить, мистер Кеннеди заявил: он уже думал было, что ему сломали шею, и, пока не окажется дома, не убедится окончательно, что у него нет более опасных повреждений, чем синяки на горле. Полицейский сперва настаивал, чтобы они – или хотя бы Финеас – прошли с ним в участок, но в конце концов согласился просто записать адреса двух джентльменов. Узнав, что мистер Кеннеди – член парламента и должен именоваться «достопочтенный», страж порядка взглянул на задержанных другими глазами и уверился, что имеет дело с действительно важным происшествием. Полицейский не переставал восхищаться успехами мистера Финна, а также настойчиво просил джентльменов непременно посетить участок на следующее утро. Можно ли найти кэб? Разумеется, можно. Кэб нашелся, и не прошло и четверти часа после нападения, как двое депутатов парламента уже направлялись на Гросвенор-плейс.

Говорить мистеру Кеннеди было больно, поэтому в экипаже они молчали. Однако, когда они прибыли к дому и Финеас хотел уже поручить хозяина заботам прислуги, тот не позволил ему уйти.

– Разумеется, вам нужно зайти и побеседовать с моей женой, – сказал мистер Кеннеди.

Они поднялись наверх в гостиную, и при свете стало видно, в каком состоянии пострадавший: одежда перепачкана, на лице синяки, шейного платка нет.

– Меня душили, – сообщил он супруге.

– Что?!

– Именно так. Во всяком случае, пытались – но вот он помешал. Одному богу известно, как он там очутился.

Полагаю, можно не описывать ни тревогу жены, ни ее благодарность, равно как изумление мужа, не ставшее ничуть не меньше по зрелом размышлении: как человек, которого он за три минуты до нападения видел уходящим в другую сторону, мог появиться так вовремя?

– Я заметил этих двоих и подумал, что лучше будет обежать кругом до перекрестка с Гросвенор-сквер и проследить за ними, – объяснил Финеас.

– Да благословит вас Бог! – воскликнула леди Лора.

– Аминь, – добавил министр.

– Само небо послало мне такого друга, – сказала его жена.

Мистер Кеннеди в тот вечер не говорил больше ничего: он всегда был немногословен, а нынешнее происшествие вовсе не способствовало словоохотливости. Но он пожал нашему герою руку, а леди Лора сказала, что тот непременно должен прийти к ним на следующий день. Финеас ответил, что в первую очередь нанесет визит в полицейский участок, но обещал зайти на Гросвенор-плейс сразу после. Тут леди Лора сжала его руку и взглянула на него так, будто совсем не была бы против, если бы он сделал то же, что под водопадом в Лохлинтере.

– Придушили! – воскликнул лорд Чилтерн, которому Финеас рассказал всю историю перед сном. Больной ожидал возвращения друга, куря и потягивая бренди с водой. – Роберта Кеннеди придушили!

– На него уже набросились, когда я их остановил.

– Ты их остановил?

– Да, я подошел как раз вовремя. Разве не удачно?

– Тебя бы самого за это придушить. Случись там я – еще и помог бы им.

– Что за ужасные вещи ты говоришь! Ты слишком много пьешь, старина, я запру бутылку.

– Если бы все в Лондоне пили, как я, виноторговцы разорились бы. Значит, нового министра чуть не придушили на улице. Конечно, мне очень жаль – из-за бедной Лоры.

– По счастью, большого вреда ему не причинили, отделался синяками.

– Нельзя ли надеяться, что, напротив, это пошло ему на пользу? Во всяком случае хуже, чем сейчас, он точно быть не может, разве что мертвым. Ну, раз уж он мой зять, я в долгу у тебя за то, что ты его спас. Все, я иду спать. Должен сказать, мне жаль, что это случилось без меня: хотел бы я поглядеть, как его душат, – так лорд Чилтерн принял новость о страшном происшествии, случившемся с его близким родственником.

Глава 31

Финн баллотируется от Лафтона

Уже к обеду на следующий день после небольшого происшествия, о котором мы рассказывали в предыдущей главе, всем было известно, что на мистера Кеннеди, недавно назначенного члена правительства, напали грабители с гарротой, а Финеас Финн чудом оказался на месте преступления, схватил двух злоумышленников и спас министру кошелек и здоровье, а то и жизнь.

– Однако! – воскликнул, узнав об этом, Лоренс Фицгиббон. – Если так пойдет, этот парень женится на богатой наследнице и заделается секретарем по делам Ирландии.

Об этом случае много говорили в клубах, но для самого Финеаса важнее всего были несколько слов, сказанных Вайолет Эффингем:

– Какой вы рыцарь! Но спасаете, выходит, мужчин, а не дев.

– Мне просто не повезло, – ответил Финеас.

– Со временем найдется и дева, и тогда вы будете вознаграждены.

Он знал, что подобные слова от девушки, особенно такой, как Вайолет Эффингем, не значат ровным счетом ничего, – слышать их, однако, было весьма приятно.

– Вы, конечно, приедете к нам в Лохлинтер, когда закончится сессия? – спросила его в тот же день леди Лора.

– Честно говоря, не знаю. Видите ли, мне нужно съездить в Ирландию, узнать, как пойдут дела с моим переизбранием.

– И что же? Право, вы ищете отговорки. Мы едем первого июля, а выборы в Англии начнутся только в середине месяца. Жители Лофшейна не будут готовы видеть вас до августа.

– По правде сказать, леди Лора, – произнес Финеас, – я сомневаюсь, что жители Лофшейна – точнее, главный тамошний житель – снова захотят иметь со мной дело.

– Кого вы имеете в виду?

– Лорда Туллу. В прошлый раз он был в ярости на брата, и мне удалось этим воспользоваться. С тех пор он в пятнадцатый раз оплатил за брата долги и теперь, конечно, готов бороться за блудного родственничка. Так что все изменилось, и отец считает, что я проиграю.

– Это скверно.

– Но это то, чего стоит ожидать.

Каждое известие о Лофшейне, которое Финеас получал с тех пор, как мистер Майлдмэй решил распустить парламент, все больше убеждало его сперва в том, что переизбрание под вопросом, а вскоре и в том, что шансов на успех почти нет. Эти известия огорчали его чрезвычайно. С тех пор как он стал депутатом парламента, он уже не раз сожалел, что променял полумрак адвокатских контор на блеск Вестминстерского дворца, и всерьез подумывал вернуться к прежнему занятию. Но теперь, когда казалось, что выбора больше нет и сделать это придется, место в парламенте стало нашему герою дороже, чем когда-либо. Уйди он по собственной воле, в этом было бы некоторое благородство. Мистер Лоу стал бы его уважать, и даже взыскательная миссис Лоу могла бы вновь найти для него место в своем сердце. Но сейчас он вернется как побитый пес, будучи, по сути, изгнан. И что же – явиться в Линкольнс-Инн, запятнав себя позором неудачи и ничего не достигнув, провалившись во время своей единственной речи, не открыв за два года в парламенте ни одной полезной книги, да еще с долгом Лоренса Фицгиббона в придачу к собственным долгам! С таким началом карьеры можно ли надеяться на успех? Придется забыть о практике в Лондоне и переехать в Дублин. Предстать вдруг перед лондонскими друзьями неоперившимся адвокатом без практики было совершенно немыслимо.

Тогда же, на следующий день после нападения на мистера Кеннеди, в палате общин шло заседание бюджетной комиссии, где обсуждали голосование по некоторым вопросам, касавшимся армии. Об этом было известно заранее, и мистер Монк, который несколько раз слышал от Финеаса про консервированный горошек, посоветовал тому подготовить несколько соображений, если он желает поддержать правительство. Финеас того действительно желал: на заседаниях комитета он узнал достаточно, чтобы увериться – импорт в больших количествах консервированного горошка из Голштинии не принесет пользы ни армии, ни флоту, ни, если уж на то пошло, государству в целом. Мистер Монк дал свою рекомендацию, никак не ссылаясь на предшествовавшую неудачу, будто бы Финеас был опытным оратором, привыкшим выступать три-четыре раза в неделю.

– Если представится возможность, я что-нибудь скажу, – так же хладнокровно ответил тогда Финеас.

Вскоре после открывавшей заседание молитвы в палате общин была упомянута неприятность, постигшая нового министра. Мистер Добени спросил мистера Майлдмэя, на кого именно напали ночью и не священная ли, по крайней мере номинально, шея нового канцлера герцогства Ланкастерского стала объектом покушения. Он также выразил сожаление, что правительство, которое, по его мнению, и так было не слишком сильно, теперь, едва не утратив одну из своих опор, ослаблено еще более. Премьер-министр, отвечая давнему сопернику в том же тоне, сказал, что удар и впрямь мог быть тяжел и для страны, и для кабинета, но, к счастью для всех, на место происшествия подоспел молодой смельчак – депутат палаты общин и к тому же, к гордости самого мистера Майлдмэя, сторонник правительства.

– Как бог из машины, – перебил его мистер Добени.

– Отнюдь. Но как подлинное спасение в невыдуманной беде, – продолжал мистер Майлдмэй. – Юноша сумел не только спасти моего достопочтенного друга, канцлера герцогства Ланкастерского, но и задержать обоих грабителей.

Тут в зале закричали: «Имя, имя!» и мистер Майлдмэй, разумеется, назвал депутата от Лофшейна. По воле случая Финеас при всем этом не присутствовал, но узнал позже, придя на заседание бюджетной комиссии.

Затем началось обсуждение, касавшееся снабжения армии продовольствием; вопрос поднял один из близких союзников мистера Тернбулла. Джентльмен из партии тори, который предложил создать комитет по консервированному горошку, на этот раз молчал, понимая, что деятельность комитета дала не те результаты, что ожидались: опыт использования горошка был не слишком успешным. Тем не менее сам факт, что такой комитет был создан, уже мог служить отправной точкой для нападок. Нападать очень легко: даже полное опровержение едва способно защитить министра, но все равно не спасает его от дальнейших смутных подозрений в некой неправоте, в то время как сам нападающий неуязвим – ему достаточно сказать, что он был введен в заблуждение и теперь, узнав правду, полностью удовлетворен. Выражать удовлетворение по поводу того, что из брошенной в оппонента грязи хоть что-то да прилипнет, отчего-то не принято.

Когда настал подходящий момент, Финеас действительно поднялся с места. Он произнес, быть может, две-три дюжины слов, но чувствовал себя при этом совершенно непринужденно. Он почти ничего не обдумывал заранее – таково было его решение. И действительно, вопрос был не слишком важным. Кресло спикера пустовало, людей в зале было немного. К тому же наш герой не собирался произносить речь – просто хотел высказать соображения, которые считал существенными. Ему и в голову не пришло, что он делает именно то, в чем прежде так постыдно провалился, и только усевшись на место, он стал вспоминать, не кружился ли зал, как бывало прежде при одной только мысли о выступлении. Теперь, к его удивлению, все получилось легко, и, выходя из палаты общин, он подумал, что преодолел свое затруднение как раз тогда, когда в этом уже не было никакого смысла. Будь он более настойчив, он мог по крайней мере показать миру, что достоин своего места, прежде чем его отсюда изгонят.

На следующее утро Финеас получил письмо от отца. Доктор Финн был у лорда Туллы, которого одолела подагра, и узнал, что граф намеревается бороться за округ до последнего человека – или, вернее сказать, до последнего шиллинга.

– Ваш сын, доктор, два года занимал это место даром – пришла пора ему уступить. Едва ли он может ожидать, что округ останется за ним навечно, – заявил его милость, которому сильный приступ подагры сообщил сварливость сверх обыкновенной.

Старый доктор, впрочем, сдаваться не спешил. «Я сказал графу, – писал он, – что отвечать за тебя не могу, но сам я, сперва одобрив твое начинание, не стану тебя отговаривать. Он спросил, поддержу ли я тебя деньгами, и я сказал, до некоторой степени. “Помяните мое слово, некоторой степени вам недостанет!” – отрезал граф. С тех пор он посылает за Даггином, так что, полагаю, больше я его не увижу. Ты волен поступать, как сочтешь нужным, но из того, что мне известно, шансы твои, боюсь, невелики». Прочитав это, Финеас с горечью решил, что не пойдет на выборы в Лофшейне, а немедленно отправится в Реформ-клуб, где объяснит свои резоны Баррингтону Эрлу и остальным.

Сначала, однако, он заглянул на Гросвенор-плейс, где его провели в комнату мистера Кеннеди. Тот сидел в кресле у открытого окна, выходящего в королевский сад, но был в халате, показывая этим, что его надобно считать больным. И действительно, так как он не мог повернуть голову – или, во всяком случае, считал, что не может, – он едва ли был способен выходить из дома и заниматься обычной работой. Будем надеяться, что герцогству Ланкастерскому его отсутствие ущерба не нанесло: у человека столь усердного, уж верно, ничего не могло быть просрочено или забыто на момент происшествия. Мистер Кеннеди протянул нашему герою руку и прошептал несколько слов, среди которых можно было разобрать «консервированный горошек», а затем вновь уставился в окно. Есть люди, которых любой телесный недуг совершенно выбивает из колеи, – по всей видимости, к их числу принадлежал и мистер Кеннеди. Финеас, поглощенный собственными невзгодами, намеревался было поведать свою печальную историю, но удержался, быстро сообразив, что боль в шее не позволит господину канцлеру проявить подобающий интерес.

– Что говорит доктор? – спросил он вместо этого: в данный момент имелась только одна возможная тема для обсуждения. Мистер Кеннеди начал описывать шепотом все, что слышал от врача, когда в комнату вошла леди Лора.

Сперва они, разумеется, говорили о мистере Кеннеди: не делать этого было бы жестоко по отношению к больному. Леди Лора, как подобает в таких обстоятельствах доброй супруге, склонна была преувеличивать перенесенную опасность, льстя тем самым как пострадавшему, так и герою. Она выразила убежденность, что, если бы Финеас опоздал хоть на минуту, шея мужа понесла бы непоправимый урон.

– Не думаю, чтобы они кого-то убивали, – усомнился Финеас. – Во всяком случае, намеренно.

– Я думала, они убивают, – возразила леди Лора.

– Полагаю, нет, – сказал Финеас, радея за правду.

– Преступник показался мне весьма неуклюжим, – прошептал мистер Кеннеди.

– Возможно, он был новичком, – предположил наш герой. – Вероятно, это имеет значение. Если так, то, боюсь, мы помешали его обучению.

Разговор постепенно перешел на другие темы, и леди Лора спросила про Лофшейн.

– Я решил там не баллотироваться, – улыбнулся Финеас.

– Да, я опасалась, что шансы невелики, – сказала леди Лора, улыбаясь в ответ.

– Мой отец был так великодушен! Он написал, что найдет деньги, если я решу бороться за округ. Я собираюсь ответить ему сегодня вечером и отказаться. У меня нет права вводить его в расходы, и даже с ними я не добьюсь успеха. Конечно, все это довольно огорчительно, – он вновь усмехнулся.

– У меня есть план, – сказала леди Лора.

– Какой план?

– Скорее, даже не у меня, а у папаˊ. Наш родственник, старый мистер Стэндиш, намерен отказаться от Лафтона, и папаˊ хочет, чтобы вы попытали счастья там.

– Леди Лора!

– Не могу сказать, что это верная победа, но почти верная – насколько возможно.

И это говорила радикальная сторонница избирательной реформы!

– Леди Лора, я не могу принять от вашего отца такой услуги.

Здесь мистер Кеннеди слегка кивнул головой и прошептал:

– Да-да.

– Я и думать не мог об этом, – запротестовал Финеас. – Я не вправе.

– Это уже решать папаˊ, – сказала леди Лора притворно серьезным тоном. – Мне кажется, всегда считалось, что политик не должен о таком просить – но предложение принять может. Отец желает употребить свое влияние в округе во благо и потому обращается к вам.

– Но дело ведь не в том! – выпалил Финеас несколько неучтиво.

– Конечно, важны и личные отношения. Едва ли папаˊ обратился бы к незнакомому человеку. И, если мне будет позволено признаться, мистер Финн, и мистер Кеннеди, и я – мы оба будем весьма опечалены, если вы потеряете место в палате общин. Разумеется, отцу наши чувства тоже небезразличны.

– Вы, конечно, согласитесь? – прошептал мистер Кеннеди, по-прежнему глядя прямо в окно, будто малейшая попытка повернуть голову была бы губительна как для него, так и для герцогства Ланкастерского.

– Папаˊ просил, чтобы вы зашли к нему, – сказала леди Лора. – Полагаю, говорить особенно не о чем, ведь вы оба знаете взгляды друг друга. Тем не менее навестите его сегодня или завтра.

Финеас, конечно, позволил себя убедить еще до того, как покинул комнату мистера Кеннеди. После некоторого размышления он решил, что причин отказываться у него нет. Услуги подобного рода бытовали в Англии с незапамятных времен – между самыми почтенными из землевладельцев и самыми либеральными из восходящих политиков. Именно так оказались в парламенте Берк, Фокс и Каннинг. Конечно, сам он искренне, всем сердцем желал уничтожить возможность подобного влияния, навсегда искоренить последние остатки «карманных» округов, но пока они еще существуют – не лучше ли, чтобы с их помощью в палате общин стало больше либералов, а не консерваторов? А коли так, то можно ли этого достигнуть, иначе как использовав имеющиеся рычаги для избрания либерального кандидата? Но если другой либеральный кандидат может быть таким образом избран, то почему не он сам? Довод казался безупречно логичным. Финеас испытывал некоторые угрызения совести, думая о том, что получил предложение не за политические заслуги, а за то, что спас графского зятя от грабителей. Но эти чувства он подавлял, говоря себе, что чрезмерно щепетилен и непрактичен. Нужно принимать мир таким, каков он есть, стараясь быть хоть немного честнее окружающих. «Те, кто желает большего, витают в облаках и неспособны принести пользу на земле», – увещевал себя наш герой.

Ему не удалось увидеться с лордом Брентфордом в тот же день, поэтому он решил отложить письмо отцу на сутки. На следующее утро он нашел графа дома на Портман-сквер, но сперва имел разговор с лордом Чилтерном.

– Из-за меня не сомневайся, – сказал тот. – Предоставляю Лафтон тебе.

– Но если я откажусь, ты согласишься баллотироваться? Тебе следовало бы – по множеству резонов.

– Быть может. Но я никогда не приму отцовскую помощь в Лафтоне, если он не предложит ее как следует, а он этого ни за что не сделает. Ты знаешь меня достаточно, чтобы быть уверенным: я не передумаю. Не передумает и он. Так что по мне – соглашайся без колебаний.

С графом Финеас встретился, и все было улажено в десять минут. По дороге на Портман-сквер у него возникла мысль о великом жесте дружбы. Что, если ему удастся убедить отца повести себя так, чтобы сын согласился представлять округ в парламенте? Он завел об этом речь и, если бы граф только удержался от намеков на прошлое и признал, что лорду Чилтерну вполне по силам быть депутатом, не стал бы артачиться. Но лорд Брентфорд лишь отмахнулся: он мог быть так же упрям, как сын. Леди Лора бралась посредничать – и потерпела неудачу. Иных посредников граф не желал. Политики они почти не касались. Нашему герою предстояло стать в Лафтоне кандидатом от Солсби, для чего он должен был отправиться туда из Лохлинтера – либо вместе с четой Кеннеди, либо немного раньше их.

– Не говорю с уверенностью, что соперников не будет, но, полагаю, это маловероятно, – сказал граф.

Он был очень любезен и даже добр – вероятно, чувствуя, что его семья у Финеаса в долгу, тем не менее его манеры не были лишены некоторой снисходительности – возможно, уместной для графа, члена правительства и покровителя избирательного округа. Финеас, весьма в этом отношении чувствительный, ощутил ее и про себя поморщился. Он не слишком жаловал лорда Брентфорда и не был готов полюбить его сейчас, несмотря на щедрость, которую тот проявил.

Тем не менее, принимаясь в клубе за письмо отцу, наш герой чувствовал себя очень счастливым. Доктор Финн обещал дать денег на выборы в Лофшейне, если Финеас решит баллотироваться, но говорил при этом, что шансы на успех малы, а по его мнению, их нет вовсе. Иными словами, он, очевидно, полагал, что Финеас не откажется от места без борьбы, бесполезной и дорогостоящей. Теперь сын мог с многочисленными выражениями признательности ответить, что отец, по всей видимости, прав насчет лорда Туллы, а затем скромно поведать, что нашел себе другой округ в Англии и намерен баллотироваться от Лафтона при поддержке лорда Брентфорда, а выборы, по его расчетам, обойдутся не более чем в пару сотен фунтов. Затем Финеас написал чрезвычайно учтивую записку лорду Тулле, благодаря его за прежнее великодушие и сообщая, что в этот раз не будет выставлять свою кандидатуру в Лофшейне.

Через несколько дней Финеасу нанесли самый удивительный визит. После сцены в палате общин мистер Кларксон вновь явился на Грейт-Мальборо-стрит – и был принят. «Лучше позволь ему полчаса посидеть у тебя в кресле», – сказал Фицгиббон, и Финеас почти уверился, что его друг прав. Преследования нашего героя безмерно тяготили, и он начал уже приходить к мысли, что нужно смириться и постепенно выплачивать долг. Кларксон вполне мог добиться его ареста, пока он будет в Солсби, ведь с роспуском парламента Финеас лишался и неприкосновенности. С тех пор ростовщик был у него дважды, и они обсуждали выплату долга. Кларксон хотел сто фунтов авансом и еще один вексель на двести двадцать фунтов сроком на три месяца.

– Подумайте, сколько времени и сил я трачу, чтоб к вам ходить! – настаивал он, когда Финеас возражал против этих условий. – Примите во внимание мои труды, мистер Финн, и будьте пунктуальны.

Финеас предложил ему десять фунтов в квартал, с тем чтобы полученные платежи отмечались на обратной стороне векселя, но этого Кларксон доказательством пунктуальности не счел. Он не сердился, лишь выразил намерение явиться опять, дав понять, что осенью, возможно, навестит по делам западную часть Ирландии. Что, если дела приведут его в Лохлинтер или в Солсби!.. Однако в самый разгар этих тревог им положил конец неожиданный визитер.

Таковым оказалась мисс Аспазия Фицгиббон.

– Вы, конечно, удивлены, что я пришла к вам домой, – сказала она, усаживаясь на стул, который предложил ей Финеас.

Тому оставалось лишь заверить, что он горд оказанной честью и надеется, что у собеседницы все благополучно.

– Благодарю вас, вполне. Я пришла по делу, мистер Финн, и заранее прошу меня извинить.

– Уверен, вам не за что извиняться.

– Лоренс, когда узнает, скажет, что я сую нос не в свое дело, но Лоренс может ругать меня или хвалить сколько вздумается, мне все равно. Я была у мистера Кларксона и расплатилась с ним.

– Не может быть! – воскликнул наш герой.

– Тем не менее это правда, мистер Финн. Я случайно узнала о происшествии в палате общин.

– Кто вам сказал, мисс Фицгиббон?

– Неважно. Так или иначе, я узнала. Я уже слышала, что вы имели глупость выручить Лоренса, и сразу сложила два и два. Я не в первый раз имею дело с мистером Кларксоном, а потому послала за ним и выкупила вексель. Вот он, – она достала документ, на котором было написано имя Финеаса Финна.

– И вы заплатили двести пятьдесят фунтов?

– Не совсем. Я сражалась как лев, и в конце концов мы сошлись на двухстах двадцати.

– Неужели вы сделали все сами?

– Все сама. Если бы я наняла адвоката, мне пришлось бы заплатить двести сорок – и пять фунтов издержек. А теперь, мистер Финн, послушайте. Надеюсь, вы больше не станете иметь денежных дел с моим братом. – Финеас заверил ее, что такого не случится. – Потому что в другой раз я вмешиваться не стану. Стоит Лоренсу понять, что он может выжать деньги подобным способом, конца этому не будет, и мистер Кларксон вскоре поселится в гостиной у меня. До свидания, мистер Финн. Если Лоренс станет что-нибудь говорить, направляйте его ко мне.

Финеас остался в одиночестве, глядя на вексель. Он, безусловно, испытал громадное облегчение, зная, что избавлен от визитов мистера Кларксона и тот не явится искать его в Лохлинтере. Тем не менее к облегчению примешивался и стыд: мисс Фицгиббон теперь знала о его бедности и сочла себя обязанной оплатить его долги.

Глава 32

У леди Лоры болит голова

Финеас отправился в Лохлинтер в начале июля, заехав по дороге в Лафтон. Он остановился на ночь в гостинице, и некий мистер Грейтинг, торговец скобяными изделиями и верный сторонник графа, представил его влиятельным жителям города. Мистер Грейтинг и еще около полудюжины других торговцев нанесли визит Финеасу в гостиницу, и он поведал им, что является добрым либералом и убежденным сторонником правительства мистера Майлдмэя, в котором их почтенный сосед лорд Брентфорд играет такую заметную роль. Более о графе вслух не упоминалось, но каждый из горожан в отдельности улучил момент и шепнул мистеру Финну пару слов, показывая, что посвящен в местные секреты и понимает суть закулисных договоренностей.

– Конечно, мы должны поддержать графа, – сказал один.

– Не обращайте внимания на болтовню о кандидате-тори, мистер Финн: граф может делать здесь что пожелает, – прошептал другой.

Все они как будто радовались тому, что их городок полностью подвластен местному аристократу. Лежа в своей постели в лафтонской гостинице, Финеас не мог об этом не задумываться. Политическое сообщество в Лондоне нынче было поглощено великой задачей – предоставлением права голоса подданным страны, вплоть до ремесленников и рабочих, тем не менее, встречаясь с живыми подданными – положением куда выше, чем ремесленники и рабочие, – он обнаружил, что те вовсе не тяготятся собственной несвободой и предпочитают быть политическим инструментом в руках богача. Каждый из лафтонских торговцев гордился, что подчиняется лично графу!

Из Лафтона Финеас отправился в Лохлинтер, пообещав вернуться к выборам. Предполагалось, что мистер Грейтинг предложит его кандидатуру, а мистер Шортрибс, мясник и скотовод, ее поддержит. Упоминали кандидата от консерваторов, и мистер Шортрибс, похоже, считал, что для округа будет полезна честная схватка в духе старой доброй Англии, но с тем, разумеется, чтобы победа досталась либералам. Однако графский управляющий, с которым Финеас встретился утром перед отъездом, советовал не обращать на мясника внимания.

– Им бы, конечно, такое понравилось, – сказал управляющий, – но мы этого еще натерпимся, когда примут билль о реформе. А пока что не найдется такого глупца, чтобы захотел тратить здесь свои деньги. Мы их крепко держим, мистер Финн!

Огромный дом в Лохлинтере Финеас нашел почти пустым. Там были мать мистера Кеннеди, лорд Брентфорд, личный секретарь лорда Брентфорда и личный секретарь мистера Кеннеди; больше никто из гостей пока не приехал. Ожидали также леди Болдок с дочерью и Вайолет Эффингем, но, насколько Финеас мог понять, они должны были прибыть уже после его отъезда. Поговаривали, будто осенью объявят парламентскую сессию и обе палаты будут заседать в течение октября и части ноября, чтобы мистер Майлдмэй мог понять, как настроен новый парламент. Финеас решил, что если так случится, а его самого благополучно изберут, то до окончания осенней сессии в Ирландию он не поедет. Он доложил графу в присутствии мистера Кеннеди обо всем, что произошло в Лафтоне, и граф показал, что доволен. Было очевидно: лорду Брентфорду весьма по душе владеть «карманным» округом, где можно провести в парламент нужного кандидата, тем более что аристократов с такими возможностями оставалось очень немного. Граф выражался весьма осмотрительно, никогда не утверждая напрямую, что сам определяет исход выборов, но смысл был вполне ясен.

Дни в Лохлинтере тянулись уныло. Можно было ловить рыбу, если бы Финеас пожелал этим заняться; можно было, как ему сказали, подстрелить оленя, если бы наш герой решил охотиться в одиночку. Но хозяин, казалось, хотел заставить гостей проводить время с пользой. Сам мистер Кеннеди все утро сидел за конторскими книгами и бумагами, а после ужина неизменно читал. Граф тоже немного читал – и много спал. Спала и старая миссис Кеннеди, а леди Лора, казалось, была бы рада уснуть, но под взглядом мужа не решалась. Она разливала чай (мистер Кеннеди не любил, когда в семейном кругу это делала прислуга) и читала романы. Финеас постарался и правда извлечь из этого времяпрепровождения пользу, найдя для себя книгу посерьезнее. Он взялся за «Историю Европы» Элисона [25] и мужественно одолел пару томов, однако не раз начинал клевать носом. Очнувшись от дремоты, наш герой принимался размышлять. Почему он, Финеас Финн, ирландец из Киллало, живет в Лохлинтере, в этом роскошном доме, как родственник, пытаясь убить время и словно бы подчиняясь хозяину? Не лучше ли просто уехать? В глубине души он недолюбливал мистера Кеннеди, хоть и считал его человеком достойным. Что до леди Лоры – какой прок любить ее теперь, когда она стала собственностью супруга? Затем он говорил себе, что обязан ей своим положением и скучать в ее обществе – черная неблагодарность. К тому же в этом мире нельзя уделять все время любви и веселью. Вот мистер Кеннеди может как ни в чем не бывало часами сидеть над сборниками парламентских документов. И потому Финеас возвращался к «Истории Европы» и читал, пока не начинал дремать вновь.

В те дни он часто бродил вверх или вниз по течению Линтера и через пустошь к горе Линн, а оттуда к озеру. Он брал с собой книгу и усаживался в излюбленном месте, делая вид, что читает, но не думаю, чтобы ему удавалось на этом сосредоточиться. Финеас размышлял о своей жизни и пытался понять, принесет ли его нежданное возвышение осязаемые плоды. Приблизится ли он к тому, чтобы зарабатывать себе на жизнь, став депутатом от Лафтона, а не от Лофшейна, и есть ли вообще вероятность, что он когда-нибудь сможет себя обеспечивать? Потом он принимался думать о Вайолет Эффингем и досадовал на себя за то, что в этот момент вспоминал о ее немалом состоянии.

Когда-то, сидя здесь, у реки Линтер, он решил признаться в любви леди Лоре. Теперь, спустя двенадцать месяцев, он – на том же самом месте – вознамерился завоевать сердце мисс Эффингем и пришел к выводу, что лучше всего будет заручиться поддержкой ее подруги. Леди Лора, конечно, мечтала, чтобы на Вайолет женился ее брат, но лорд Чилтерн, как было известно Финеасу, трижды просил руки девушки и получил отказ и, кроме того, сам заявил, что больше не станет повторять своих попыток. Леди Лора всегда была разумна и наверняка поймет, что у брата нет надежды. В том, что Чилтерн с ним поссорится – и поссорится насмерть, – наш герой не сомневался, но был убежден, что страх перед такой ссорой не должен его останавливать. Он любил Вайолет Эффингем, а раз так, то молчать об этом из-за поклонника, которому она не благоволит, было бы ужасным малодушием. Предавать дружбу он не хотел. Будь у лорда Чилтерна шанс, Финеас не стал бы ему мешать. Но какой смысл отказываться от борьбы, когда этим он никак не поможет другу, а меж тем в итоге явится кто-нибудь третий и заберет трофей? Все это он объяснит леди Лоре, и если «трофей» окажется к нему благосклонен, то не убоится и гнева лорда Чилтерна, пусть даже тот станет его заклятым врагом.

Пока Финеас размышлял, перед ним на вершине водопада появилась леди Лора. В этот момент он ясно вспомнил все, что случилось, когда они стояли здесь прежде. Как много изменилось с тех пор! Тогда он обожал леди Лору всем сердцем – теперь же привык считать ее степенной матроной, вздыхать по которой почти столь же нелепо, как увлечься лордом-канцлером. Читатель, несомненно, понимает, насколько полно брак леди Лоры и несколько прошедших месяцев исцелили нашего героя, из того, что он был готов сделать прежнюю даму сердца конфиданткой в своей любви к другой.

– Вы, полагаю, часто здесь бываете? – спросила леди Лора, глядя, как он устроился на большом камне.

– Не слишком. Иногда прихожу сюда полюбоваться видом на озеро.

– Это самое красивое место в округе. Я теперь сюда почти не хожу. Всего раз поднималась с тех пор, как мы вернулись домой, – чтобы показать папаˊ.

Рядом с камнем, на котором расположился Финеас, имелась маленькая деревянная скамейка, и леди Лора присела на нее. Финеас, обратив взгляд к озеру, думал о том, как завести разговор о своей любви к Вайолет Эффингем. Это, однако, оказалось не так просто. Он уж решил было начать с того, что Вайолет никогда не согласится стать женой лорда Чилтерна, как вдруг леди Лора произнесла несколько слов, принудивших его остановиться.

– Как хорошо я помню, – сказала она, – тот день, когда мы были здесь прошлой осенью!

– И я тоже. Тогда вы сказали мне, что собираетесь замуж за мистера Кеннеди. Сколько всего произошло с тех пор!

– О да, воистину! Кажется, хватило бы на целую жизнь. И все же, как медленно тянулось это время!

– Я бы не сказал, что для меня оно тянулось, – возразил Финеас.

– Да, вы что-то делали. Вас занимала работа. Я начинаю думать, что родиться женщиной – настоящее проклятие.

– Но я помню, вы говорили, что женщине под силу не меньше, чем мужчине.

– С тех пор я усвоила урок. Теперь я знаю, что была неправа. О господи! Без сомнения, все идет так, как и должно, – и все же порой мне хочется, чтобы мне позволили хотя бы ходить в коровник и доить коров.

– Но разве вы не можете доить коров, если захотите, леди Лора?

– Ни в коем случае. Не только доить, но даже смотреть на них. Во всяком случае, я не должна о них говорить.

Финеас, конечно, понял, что она жалуется на мужа, и не знал, как ответить. Он успел уже убедиться, что мистер Кеннеди у себя в доме диктатор, и достаточно хорошо знал леди Лору, чтобы понимать, как тягостна для нее такая диктатура. Наш герой, однако, не ожидал, что станет адресатом подобных жалоб.

– В Солсби все было иначе, – продолжала леди Лора. – Там все было моим.

– Но и здесь все ваше, – сказал Финеас.

– Да, если верить церковной книге. Мне принадлежит все – как Санчо Пансе принадлежали яства на пиру, когда он был губернатором [26].

– Вы хотите сказать, – начал Финеас и замялся, – что мистер Кеннеди стоит у вас за плечом и надзирает над вами, как доктор над Санчо – якобы для вашего блага?

На какое-то время воцарилось молчание, в течение которого наш герой смотрел на озеро и думал, как бы перейти к разговору о своей любви. Начать он, однако, не успел – вновь раздался голос леди Лоры:

– Говоря по правде, мой друг, я совершила ошибку.

– Ошибку?

– Да, Финеас, ошибку. Я вообразила, что достаточно умна и способна выбрать свой путь, ни с кем не советуясь. И вот я наделала глупостей – и запуталась, и упала, и так расшиблась, что теперь не могу подняться.

Больше всего он был поражен, услышав из ее уст собственное имя. Никогда раньше она не называла его Финеасом. Он знал, что – как порой случается с молодыми людьми – знакомые привыкли за глаза звать его именно так. К нему обращались по имени и большинство друзей-мужчин, и даже граф – несколько раз, когда ненадолго забывал о своем высоком положении. Финеасом называла его миссис Лоу – в те времена, когда он был любимым учеником ее мужа; миссис Банс говорила «мистер Финеас». Он был для всех просто Финеасом в Киллало. Но он был совершенно уверен, что леди Лора никогда прежде так его не звала – и ни за что не произнесла бы этого в присутствии мужа.

– Вы хотите сказать, что несчастны? – спросил он, не отводя взгляда от озера.

– Да, именно это я и хочу сказать. Хотя бог весть, отчего я жалуюсь вам – разве что оттого, что все еще делаю глупости, и падаю, и раню себя на каждом шагу.

– Никто не желает вам счастья, как я.

– Красивые слова, но что вы готовы для этого сделать? Впрочем, а что тут вообще можно сделать? Не в упрек вам, но мое счастье или несчастье в скором времени вовсе перестанет вас занимать.

– Зачем вы так говорите, леди Лора?

– Затем, что это естественно. С мистером Кеннеди вы могли быть друзьями. Впрочем, этого не случится: вы слишком различны между собой. Но вы могли бы.

– А с вами мы разве не можем оставаться друзьями?

– Нет. Пройдет несколько месяцев, и вы уже не подумаете поверять мне свои надежды и печали, и я не смогу рассказать вам о своих. Как же мне видеть в вас друга?

– Но, леди Лора, вы не говорили бы так сейчас, если б не были уверены в моей дружбе.

Он по-прежнему не поворачивался к ней, но лежал, подперев подбородок руками и глядя на озеро. Она же, сидя рядом, смотрела на него и сравнивала в уме двух любивших ее мужчин: того, кого выбрала, и того, от кого отказалась. Сухая, бесстрастная, непоколебимая добродетель ее мужа почти внушала ей отвращение. В нем не было ни единого изъяна, но она, как ни пыталась, не могла вызвать в нем ни искры чувства. Даже на ее ослушание он отвечал не горячностью, а лишь большей настойчивостью. Как бы все сложилось, если бы она забыла о достатке и связала судьбу с молодым Фебом, который сейчас лежал у ее ног? Если она кого и любила в жизни, то только его. Нет, она не променяла любовь на деньги – это она твердила снова и снова, пытаясь найти утешение среди холодной пустыни своего несчастья. Она вышла замуж за человека с состоянием, чтобы иметь возможность сделать в жизни что-то ощутимое, но обнаружила, что не может делать ничего. Богатый муж считал, что ей вполне достаточно сидеть дома и печься о его удобстве. Тем временем молодой Феб, чье сердце прежде принадлежало ей, уже думал о другой.

– Финеас, – медленно проговорила она, – я уверена в вас так, что скажу вам прямо, как один мужчина мог бы сказать другому. Я бы хотела, чтобы вы уехали.

– Немедленно?

– О нет, не сегодня и не завтра. Оставайтесь до выборов, но не возвращайтесь после. Он будет просить вас приехать, просить настойчиво, и будет огорчен – как ни странно, он при всей его холодности, и правда к вам привязался, он, рад видеть вас здесь. Но эта радость не должна доставаться ему ценой моих мучений.

– Почему же для вас это мучение? – спросил он.

О, как глупы мужчины! Как они неловки и несообразительны и понимают все на дюжину секунд позже, чем следует! Едва договорив, наш герой догадался, что не должен был произносить этих слов.

– Потому что я глупа, – сказала она. – Почему же еще? Разве этого вам недостаточно?

– Лора… – начал он.

– Нет-нет, не нужно этого! Я глупа, но не настолько, чтобы воображать, будто что-то можно исправить.

– Скажите, как вам помочь, и я сделаю все, даже ценой собственной жизни.

– Вы никак не можете помочь. Только держаться от меня подальше.

– Вы говорите всерьез?

Он наконец повернулся к ней – и сразу увидел шляпу мужчины, поднимавшегося по тропинке, затем и его лицо. Это был лэрд Лохлинтера.

– Идет мистер Кеннеди, – сказал Финеас с некоторой тревогой.

– Я вижу, – голос леди Лоры остался совершенно бесстрастным.

В лице подошедшего хозяина не читалось ничего – кроме, быть может, некоторой мрачности или, скорее, всегдашней бесстрастной благопристойности, которая стала в нем еще заметнее после женитьбы и значительно усилилась благодаря двойному воздействию назначения на министерскую должность и нападения грабителей.

– Рад, что твоя головная боль прошла, – сказал он жене, которая встала с места, чтобы его приветствовать. Финеас тоже поднялся и стоял теперь с видом несколько смущенным.

– Я чувствовала себя хуже и вышла прогуляться, – ответила леди Лора. – Так измучилась, что не могла находиться в доме.

– Я пошлю в Каллендер за доктором Макнатри.

– Прошу, не делай этого, Роберт. Доктор Макнатри мне совсем не нужен.

– Во время болезни совет доктора всегда кстати.

– Я не больна. Головная боль – не болезнь.

– Я полагал, что болезнь, – сказал мистер Кеннеди очень сухо.

– Как бы то ни было, я предпочла бы обойтись без доктора Макнатри.

– Уверен, подъем сюда в жару не мог пойти тебе на пользу. Вы здесь давно, Финн?

– Все утро – здесь или поблизости. Я пришел с озера, думая почитать.

– И ты встретилась с ним случайно? – спросил мистер Кеннеди – до того просто, что сама эта простота доказывала отсутствие подозрений.

– Да, случайно, – ответила леди Лора. – Но сюда приходят все в Лохлинтере. Если бы я искала кого-то, то пришла бы сюда прежде всего.

– Я иду в Линтерский лес, встретиться с Блейном, – сказал мистер Кеннеди. Блейном звался лесничий. – Если вас не затруднит, Финн, я попросил бы вас проводить леди Лору до дома. Не позволяйте ей оставаться на жаре. Я позабочусь, чтобы послали в Каллендер за доктором Макнатри.

Мистер Кеннеди пошел дальше, а Финеас остался, чувствуя, что обязан доставить спутницу домой. В тот момент, когда на тропинке показалась шляпа мистера Кеннеди, наш герой собирался заявить, что предан леди Лоре и готов ради нее на все, и уже начал было отвечать на ее неосторожное признание преступной нежностью. Но теперь, после появления ее мужа, преступная нежность казалась невозможной: мистер Кеннеди ни о чем не подозревал, и Финеас чувствовал, что связан принятыми в обществе законами. Леди Лора, не говоря ни слова, первой пошла по тропинке вниз и, казалось, молчала бы до самого дома, если бы он сам к ней не обратился:

– У вас все еще болит голова?

– Разумеется, болит.

– Полагаю, он прав: вам лучше не гулять по жаре.

– Не знаю. Нет смысла об этом задумываться. Он велит мне идти домой, и я, конечно, должна идти. Вам он велит проводить меня, и вы, конечно, должны это сделать.

– Вы хотите, чтобы я оставил вас одну?

– Да, хочу. Но он непременно об этом узнает. Не говорите ему тогда, что я об этом просила.

– Полагаете, я его боюсь?

– Да, полагаю. Я сама боюсь и знаю, что папаˊ боится, а его мать и шагу не может ступить без дозволения сына. Что удивительного, если и вы этому поддадитесь.

– Я ничем не обязан мистеру Кеннеди.

– Я обязана, и потому, полагаю, мне лучше идти. Теперь ко мне явится этот ужасный провинциальный докторишка, станет щупать меня, рассыпать везде свой табак и велит принимать шотландские лекарства, которых нужно все больше и которые на вкус все гаже, в то время как в Англии дозы только уменьшаются. И он будет стоять надо мной, чтобы видеть, как я их принимаю.

– Как?! Доктор из Каллендера?

– Нет, мистер Кеннеди. Если он велит мне распорядиться, чтоб в перчатке зашили дыру, так непременно спросит перед сном, сделано ли это. Он ничего не забывает и ничего не упускает. Думаю, этого достаточно, мистер Финн. Из леса вы меня вывели – можно считать, я уже дома. Едва ли мы навлечем на себя упреки, если расстанемся здесь. Помните, что я сказала вам наверху. И помните также, что вы ничего больше не можете для меня сделать. Прощайте.

Финеас повернул к озеру, оставив леди Лору в одиночестве брести по большой лужайке к дому.

Он так и не поведал своей подруге о Вайолет и понимал теперь, что выполнить это намерение не удастся. После всего, что произошло, наш герой не мог сказать леди Лоре о том, что страстно увлечен другой. Чтобы говорить с ней о любви, потребна была бы любовь совсем иного рода. Но он не станет – и она наверняка бы не позволила. Больше всего, однако, Финеаса удивляло то, что леди Лора, которую он знал – или считал, что знает, – до такой степени подчинилась мистеру Кеннеди, человеку, которого он презирал как слабого, нерешительного и безвольного! Те несколько дней, пока Финеас еще оставался в Лохлинтере, он внимательно наблюдал за всей семьей и осознал, как права была леди Лора, говоря, что ее отец боится мистера Кеннеди.

– Я тоже еду, почти сразу после вас, – признался граф, когда будущий депутат от Лафтона покидал Лохлинтер. – Мне не хочется быть там во время выборов, но я приму вас в Солсби на следующий день.

Финеас попрощался с мистером Кеннеди под горячие заверения в дружбе со стороны последнего; леди Лора едва коснулась его руки. Он попытался сказать ей что-то, но она была безучастна – или, во всяком случае, приняла безучастный вид – и ничего ему не ответила.

На следующий день после отъезда Финеаса в Лафтон у леди Лоры Кеннеди по-прежнему болела голова. Она жаловалась на это с тех пор, как приехала в Лохлинтер, и доктор Макнатри приходил к ней уже несколько раз.

– Хотел бы я знать, что с тобой такое, – сказал ее муж, стоя над ней в ее гостиной наверху. Это была прелестная комната с видом на горы и отчасти на озеро, обставленная опытным мастером весьма изящно и с большим вкусом. Леди Лора выбрала ее сама вскоре после помолвки и с самой нежной улыбкой благодарила будущего мужа за эту возможность, уверяя, что всегда будет здесь счастлива, счастлива необыкновенно! Мистер Кеннеди был не слишком романтичным человеком, но сейчас, склоняясь над ней и спрашивая о ее здоровье, вспомнил об этом обещании. Сколько он мог судить, с тех пор как они приехали в Лохлинтер, она не чувствовала не то что счастья, но даже удобства. В сознании мистера Кеннеди мелькнула догадка: неужто его жене было скучно? Если так, то какое будущее их ждет? Он каждый год ездил в Лондон по долгу службы, затем, в период парламентских каникул, на какое-то время приглашал в дом гостей, опять же по долгу службы. Но счастья он ожидал от тех самых часов, которые, казалось, обрекали его жену на постоянное недомогание. Он начал прозревать истину. Что, если его жене не нравится тихая жизнь в доме мужа? Что, если простые домашние обязанности всегда будут вызывать у нее головную боль?

На леди Лору, в свою очередь, понимание обрушилось с еще большей силой. Она осознала правду во всей ее полноте, и та, словно туча, окутала ее мраком и ужасом. Задав себе вопрос-другой, она обнаружила, что мужа не любит, а та жизнь, которой он требует, для нее непереносима и что она в самом начале своего пути совершила непоправимую ошибку. Леди Лора видела, что ее отцу общество мистера Кеннеди уже опостылело и, как бы тоскливо и одиноко ему ни было в Солсби, он не захочет обосноваться в Лохлинтере. Да, ее покинут все – кроме, разумеется, мужа, и тогда… Тогда она однажды утром бросится в озеро, потому что больше не сможет терпеть.

– Хотел бы я знать, что тебя мучит, – повторил мистер Кеннеди.

– Ничего серьезного. Ты знаешь, мы не властны над головной болью.

– Мне кажется, тебе недостает моциона, Лора. Почему бы тебе не гулять по четыре мили каждый день после завтрака? Я всегда готов составить тебе компанию. Я говорил с доктором Макнатри…

– Ненавижу доктора Макнатри.

– Отчего же, Лора?

– Откуда я знаю – отчего? Просто ненавижу. Это вполне достаточная причина, чтобы за ним не посылать.

– Это неразумно, Лора. Врача выбирают по его репутации, а доктор Макнатри весьма уважаем.

– Мне не нужен никакой доктор.

– Но, дорогая, если ты больна…

– Я не больна.

– Но ты сказала, что у тебя болит голова. Ты твердишь об этом последние десять дней.

– Головная боль – не болезнь. Я бы хотела, чтобы ты перестал об этом спрашивать, и тогда, быть может, она пройдет.

– Не думаю. В девяти случаях из десяти причина головной боли в желудке.

Он сказал это потому, что таково было общепринятое и разумное мнение, но тут в его сознании забрезжила новая мысль: что, если эта головная боль проистекает от неприязни – к нему и к его образу жизни?

– Ничего подобного, – отрезала леди Лора, раздосадованная столь подробными расспросами о своей хвори.

– Тогда что это? Ты ведь не думаешь, что я могу быть счастлив, каждый день слыша твои жалобы на головную боль, которой ты оправдываешь полную праздность.

– Чего ты от меня хочешь? – воскликнула она, вскакивая с места. – Дай мне задачу, и я все сделаю – пусть это сведет меня с ума. Дай мне свои бухгалтерские книги. Я едва смогу разобрать цифры, но буду стараться.

– Лора, это жестоко. И неблагодарно.

– Разумеется! Очень дурно, как ни посмотри! Жаль, что ты не понял этого еще в прошлом году! О боже, боже, что мне делать? – она бросилась на софу, прижимая руки к вискам.

– Я тотчас пошлю за доктором Макнатри, – медленно проговорил мистер Кеннеди, столь же медленно направляясь к двери.

– Нет, не смей! – она снова вскочила на ноги, преграждая ему путь. – Я не приму его, если он придет. Клянусь тебе, я не скажу ему ни слова. Ты не понимаешь… ты ничего не понимаешь.

– Что же я должен понять? – спросил он.

– Что женщину нельзя донимать.

Он ответил не сразу, но стоял некоторое время, теребя ручку двери и собираясь с мыслями.

– Да, – проговорил он наконец, – я начинаю догадываться, и о том, что именно «донимает» женщину, как ты это называешь, тоже. Теперь я вижу, отчего твоя головная боль. Причина не в желудке, тут ты права. Причина – в перспективе спокойной, благопристойной жизни, сопряженной с определенными домашними обязанностями. Доктор Макнатри – человек ученый, но я сомневаюсь, что у него есть средство от такого недуга.

– Ты прав, Роберт, он ничего не может сделать.

– Ты должна исцелиться сама, Лора. Недуг этот лечится усердием – если ты только попробуешь…

– Я не в силах ничего пробовать, – отрезала она.

– Ты хочешь сказать, Лора, что не намерена даже пытаться выполнять обязанности жены?

– Я хочу сказать, что не стану пытаться лечить головную боль арифметикой. Больше я сейчас не хочу сказать ничего. Если ты оставишь меня, чтобы я могла прилечь, то я, быть может, спущусь к обеду. – Он все еще колебался, не выпуская дверную ручку. – Но если ты продолжишь меня отчитывать, то я лягу в постель немедленно, едва ты уйдешь.

Мистер Кеннеди поколебался еще мгновение, а затем безмолвно покинул комнату.

Глава 33

Мистер Слайд обижается

Наш герой был избран в парламент от Лафтона без всяких затруднений – как для самого себя, так и, насколько он мог судить, для кого-либо еще. Он произнес одну речь с небольшого возвышения, называемого трибуной, – более от него ничего не требовалось. Мистер Грейтинг также произнес речь, предлагая его кандидатуру, а мистер Шортрибс высказался в поддержку – на этом процедура завершилась. Все прошло так легко, что Финеас едва не оскорбился, узнав о счете: двести сорок семь фунтов, тринадцать шиллингов и девять пенсов. Казалось, что даже этих двести сорока семи фунтов было бы много. Так или иначе, теперь он стал депутатом от Лафтона, и, коротая одинокий вечер в гостинице после ужина в компании мистера Грейтинга, мистера Шортрибса и некоторых других влиятельных избирателей, наш герой задумался о том, что быть избранным в парламент в конечном счете невеликое достижение. То, что доставалось без усилий, будто бы не имело большой ценности.

На следующий день Финеас отправился в замок Солсби, куда вскоре приехал и граф. Лорд Брентфорд был очень добр к нашему герою.

– Значит, соперников у вас не было? – с легкой улыбкой спросил покровитель Лафтона.

– Ни единого.

– Я так и думал. Несколько раз они пытались здесь выдвигаться и всякий раз терпели неудачу. В городе всего один-два человека из тех, кому непременно нужно сделать не так, как соседи. Что до консервативных настроений – здесь их нет вовсе!

Финеас, будучи действующим депутатом от Лафтона, тем не менее мгновенно оценил иронию положения. Как будто здесь могли существовать настроения либеральные – или, если уж на то пошло, любые политические настроения! Как будто мистер Грейтинг и мистер Шортрибс не делали бы ровно того же, что теперь, принадлежи сам лорд Брентфорд к партии тори!

– Все были со мной очень любезны, – ответил он графу.

– Да, так заведено. В городе нет ни одного дома, чтоб сдавался больше чем на семь лет, а большинство сдается всего на год. И знаете, никто из моих фермеров не заключал со мной договора – ни единый. Им это попросту не нужно: они знают, что им ничто не угрожает. Но мне нравится, когда люди вокруг меня придерживаются тех же политических взглядов, что и я.

На второй день после ужина, перед отъездом Финеаса из Солсби, граф вдруг завел доверительный разговор о своих дочери и сыне и о Вайолет Эффингем – столь неожиданный и притом откровенный, что Финеас сперва совершенно растерялся. Началось все с упоминания Лохлинтера, его необыкновенных красот и бескрайних просторов.

– Я опасаюсь, что Лора там несчастлива, – сказал лорд Брентфорд.

– Надеюсь, что нет, – ответил Финеас.

– Он так сух и суров… и, я бы сказал, требователен. Да, именно так. Лора к этому не привыкла. Я во всем предоставлял ей свободу – и ни разу не раскаялся. Не понимаю, почему ее муж не может обращаться с ней так же.

– Быть может, таков его характер.

– Характер, да. Но как это плохо для нее! У нее тоже есть характер – он поймет это, когда зайдет слишком далеко. Я не могу оставаться в Лохлинтере. Лоре я сказал об этом честно. В их доме невозможно распоряжаться своим временем. Я говорил Лоре, что не стану там жить больше одного-двух дней.

– Печально.

– Да, печально – для нее, моей бедной девочки. И для меня тоже. У меня нет никого, кроме Лоры, – никого буквально, а теперь я и с ней не могу быть рядом! Живи ее муж в Китае, она и то не могла быть дальше. Я потерял обоих детей!

– Надеюсь, что нет, милорд.

– Потерял, увы. Что до Чилтерна, я вижу, как он ожесточается против меня – чем дальше, тем больше. Он видит во мне лишь помеху и ждет не дождется, когда я умру.

– Вы несправедливы к нему, лорд Брентфорд.

– Вовсе нет. Иначе отчего он встречает любое мое предложение такой дерзостью, чтоб разговор с ним стал для меня невозможным?

– Он считает, что вы к нему несправедливы.

– Да – потому что я не мог закрывать глаза на то, как он живет. Мне ведь следовало оплачивать его долги и никак не замечать его поведения!

– Думаю, сейчас долгов у него нет.

– Потому что его сестра потратила все свое состояние на их оплату! Она отдала ему сорок тысяч фунтов! Разве без этого она бы вышла бы замуж за Кеннеди? Полагаю, что нет. Я не смог этому помешать. Я сказал, что не стану лишать себя комфорта на старости лет, выплачивая эти долги, и не отступил от своего слова.

– Вы с Чилтерном вместе могли бы их вернуть.

– Теперь уж поздно. Она вышла замуж за мистера Кеннеди, и эти деньги ничего не значат ни для нее, ни для него. Чилтерн мог все исправить, женившись на мисс Эффингем, если бы только захотел.

– Думаю, он сделал все, что мог.

– Он сделал все неправильно. Он просил ее руки, как просят у продавца билет на поезд или пару перчаток, а потом отказался от этой затеи, раз девушка не кинулась ему на шею. Не верю, что он действительно хотел на ней жениться. Полагаю, у него есть какая-нибудь непристойная связь, которая этому мешает.

– Ничего подобного. Он бы женился на мисс Эффингем завтра, будь его воля. Я верю, что она отвергает его искренне.

– В ее искренности я не сомневаюсь.

– И она никогда не изменит своего решения.

– Тут я с вами не соглашусь, а уж я знаю обоих лучше. Впрочем, мне ни в чем нет удачи. Я хотел этого брака всем сердцем и, конечно, буду разочарован. Что он намерен делать осенью?

– Сейчас он на яхте.

– И с кем же?

– Кажется, яхта принадлежит капитану Колпепперу.

– Мерзавцу, какого во всей Англии не сыщешь! Он занимается стрельбой по голубям и стипль-чезами! [27] И что в Чилтерне хуже всего, даже если б ему не нравился этот малый и он устал бы от такой жизни, он продолжал бы все равно, потому что считает делом чести непременно поступать наперекор.

Это было до того верно, что Финеас не взялся возражать и промолчал.

– У меня еще оставалась надежда, пока Лора за ним присматривала, потому что он по-своему любит сестру, – продолжал граф. – Но куда уж теперь – ей будет не до того!

Финеасу показалось, что граф достаточно недвусмысленно его осадил, когда он сказал, что Вайолет не даст согласия лорду Чилтерну, и поэтому на следующее утро он был немало удивлен, вновь услышав о мисс Эффингем.

– Они собираются быть в Лохлинтере десятого числа, и она хочет заехать сюда на день-другой, – сказал лорд Брентфорд, держа в руке письмо, которое только что получил.

– Вместе с леди Болдок?

– Да. Я не слишком люблю леди Болдок, но готов потерпеть ради Вайолет. Нынче она мне ближе, чем собственные дети, а я не увижусь с ней всю осень. Визита в Лохлинтер я не перенесу.

– Там станет лучше, когда съедутся гости.

– Вы будете там, конечно?

– Нет. Полагаю, что нет.

– Уже прискучило? – На это Финеас лишь слегка улыбнулся. – Ей-богу, я не удивлен, – сказал граф.

Финеас, который отдал бы все на свете, чтобы провести осень в поместье с Вайолет Эффингем, не мог объяснить, отчего ему пришлось отказаться.

– Но вас приглашали? – спросил граф.

– О да, приглашали. Они были чрезвычайно любезны.

– Я говорил с Кеннеди, и он был уверен, что вы приедете.

– Я сказал ему позже, что не смогу вернуться, – ответил Финеас. – Еду в Ирландию. У меня накопилось много серьезного чтения, а там я смогу заниматься этим без помех.

В тот же день он отправился из Солсби в Лондон, в комнаты миссис Банс, где обнаружил себя в полном одиночестве. И я не хочу сказать, что он был один в доме – нет, та же участь ждала его и в клубе, и на улицах. Июль еще не закончился, но перелетные птицы из города уже разлетелись. Мистер Майлдмэй, распустив парламент на каникулы раньше обычного, едва не разорил лондонских торговцев и совершенно изменил планы на лето для всех, кто что-либо собой представлял. Финеас в своем уединении чувствовал, что последнее к нему не относится. Он сказал графу, что намерен ехать в Ирландию, и путь его лежал именно туда, потому что больше ему было некуда деться. Конечно, одно-два приглашения на осень он получил. Мистер Монк предлагал ему поехать в Пиренеи, а лорд Чилтерн звал присоединиться к нему на яхте, но ни один из планов ему не подходил. Оказаться в Лохлинтере с Вайолет Эффингем – вот что было бы лучше всего, но Лохлинтер стал для него закрыт. Давняя подруга, леди Лора, велела ему не приезжать, объяснив свои резоны весьма недвусмысленно. Думая об этом, наш герой не мог не удивляться перипетиям собственной жизни. Двенадцать месяцев назад он отдал бы все на свете за слова любви от леди Лоры и едва осмеливался надеяться, что такие слова могут быть сказаны. Теперь это случилось, но принесло ему лишь огорчения. Она призналась – ведь именно таков, положа руку на сердце, и был смысл ее предостережения, – что, даже выйдя замуж за другого, любила и продолжает любить Финеаса. Он вовсе не был этим горд и лишь после долгих раздумий задался вопросом, нельзя ли увидеть тут намек, что и Вайолет может его полюбить. Прежде он был о себе настолько низкого мнения, что боялся добиваться леди Лоры. Быть может, теперь, когда он знает, как сильно в том преуспел, следует думать о себе лучше?

Но как подобраться к Вайолет Эффингем? С того момента, как наш герой покинул Солсби, он досадовал на себя за то, что не попросил у лорда Брентфорда разрешения остаться, пока леди Болдок со своими спутницами не отправится в Лохлинтер. Графу было так одиноко, что он согласился бы сразу. Финеасу, однако, пришлось признаться себе, что успешное сватовство к Вайолет немедленно положило бы конец его дружбе как с лордом Брентфордом, так и с лордом Чилтерном. Долг в таком случае диктовал бы отказаться от места в парламенте и вернуть Лафтон его оскорбленному покровителю. Но ради Вайолет Эффингем он готов был отдать куда больше, чем депутатский мандат! Тем не менее повидаться с ней и задать тот самый вопрос он теперь никак не мог. Едва ли возможно было поехать в Лохлинтер вопреки желаниям леди Лоры.

Скуку первых дней августа в Лондоне несколько развеяло одно небольшое приключение. Финеас оставался в городе до середины месяца, подумывая броситься в Солсби, когда там будет Вайолет Эффингем, и тщетно пытаясь найти для этого предлог. Приключение началось с того, что он получил следующее письмо:

Редакция газеты «Глас народа»,

3 августа 186– г.

Любезный Финн,

вынужден сказать, что вы обошлись со мной дурно и вовсе не так, как принято среди нас, журналистов. Мы, однако, еще можем объясниться друг с другом и все уладить. Окажите мне услугу, и я буду не прочь ответить тем же. Заглянете ко мне или мне заглянуть к вам?

Всегда ваш,

К.С.

Финеас был не только удивлен, но и раздосадован. Он не мог представить, чем задел мистера Слайда: насколько ему вспоминалось, на протяжении всех его непродолжительных сношений с газетой «Глас народа» не происходило ничего, что могло быть воспринято как обида. Однако еще сильнее удивления была досада: уж наверное, он не сделал и не сказал ничего, что позволяло бы Квинтусу Слайду обращаться к нему с такой фамильярностью – «любезный Финн», опуская «мистер». Чтоб его – хранителя секрета леди Лоры, его, который надеялся завоевать сердце Вайолет Эффингем, – называл «любезным Финном» какой-то писака! Наш герой вскоре решил, что не станет отвечать, но пойдет в редакцию в то время, когда там бывает его знакомец: он определенно не желал адресоваться к «любезному Слайду» и равным образом, пока не узнает больше о причинах обиды, не желал наживать заклятого врага, прибегнув к обращению «любезный сэр». Придя в редакцию, он нашел мистера Слайда в маленьком чулане за стеклянной перегородкой, где тот писал статью для следующего номера.

– Полагаю, вы очень заняты, – сказал Финеас, с трудом умостившись на маленьком табурете в углу чулана.

– Не настолько, чтобы не радоваться встрече с вами. Вы ведь стреляете?

– Стреляю ли я! – воскликнул Финеас. Неужели мистер Слайд намеревался вот так, походя, вызвать его на дуэль на пистолетах?

– Куропаток всяких, фазанов?

– Ах да. Иногда стреляю.

– Когда начинают охоту на куропаток в Шотландии – двенадцатого или двадцатого?

– Двенадцатого. Но почему вы сейчас спрашиваете?

– Пишу об этом письмо – советую не стрелять слишком много молодняка, потому что на следующий год не будет взрослой дичи. У меня сейчас был человек, который все об этом знает, и он много чего рассказал, но я забыл спросить, когда начинается охотничий сезон. Какое место отправления лучше указать?

Финеас предложил Каллендер или Стерлинг.

– Стерлинг, наверное, слишком большой город? Каллендер скорее напоминает про охоту.

Под письмом, призванным спасти молодых куропаток, таким образом, было поставлено «Каллендер». Мистер Квинтус Слайд, дописав название, отложил перо, встал с табурета и немедленно взял быка за рога.

– А теперь, Финн, скажите-ка: вы же понимаете, как подвели меня с Лафтоном?

– Подвел вас с Лафтоном! – повторил наш герой, не в силах уразуметь, о чем говорит собеседник. Неужели он упрекал Финеаса за то, что тот лично не сообщил в «Глас народа» новости о выборах?

– Очень, очень подвели, – продолжал мистер Слайд, уперев руки в бока. – У журналистов принято друг другу помогать, а не переходить дорогу. Черт побери, что толку в братстве, если с тобой не поступают как с братом?

– Честное слово, не понимаю, о чем вы, – сказал Финеас.

– Разве я не говорил вам, что у меня есть виды на Лафтон?

– О!..

– Очень мило с вашей стороны восклицать сейчас «о!» и смотреть виновато, но ведь я говорил вам об этом!

– В жизни не слышал этакой нелепости.

– Вот как – нелепости?

– Как вы могли баллотироваться от Лафтона? Кто бы оказал вам покровительство? Вы не нашли бы избирателя, который выдвинул бы вашу кандидатуру.

– Вот что я вам скажу, Финн. Я считаю, вы поступили со мной прескверно, но я это стерплю. Пусть Лафтон останется за вами сейчас, но обещайте уступить его мне на следующих выборах. Если согласитесь, мы напишем в передовице, до чего разумно тамошний лорд, как его там, распорядился своим округом, и все время, пока длится сессия, будем вашим рупером.

– Все это полнейший вздор. Во-первых, Лафтонский округ собираются расформировать – его включат в состав графства или объединят с другими местечками.

– Я готов рискнуть. Вы согласны?

– Согласен? Нет! Ваше предложение несуразно. Спросите меня еще, согласен ли я, чтобы вы попали в рай! Я вам скажу: в добрый путь, если сможете. У меня нет ни малейших возражений. Но я тут вовсе ни при чем.

– Что ж, отлично, – сказал Квинтус Слайд. – Очень хорошо! Теперь мы друг друга поняли. Иного мне не нужно. Я вам покажу, как втираться в доверие к журналистам, а потом ставить им подножку. Прощайте.

Финеас со своей стороны был вполне удовлетворен результатами встречи и нисколько не сожалел о том, что у него возник повод для разрыва с Квинтусом Слайдом, назвавшим его «любезный Финн». Покидая «Глас народа», он отряхнул с ног пыль и решил, что впредь не будет завязывать подобных сношений: член парламента должен быть от прессы независим. На следующее утро независимость не замедлила принести плоды: в газете вышла огромная и чрезвычайно воинственная статья, в которой говорилось о необходимости немедленной реформы, а в качестве доказательства приводился пример злоупотреблений в одном из «карманных» округов. Если землевладелец вроде лорда Брентфорда, говорилось в статье, имея должность-синекуру в правительстве, может привести в парламент такого болвана, как Финеас Финн, – человека, не одаренного ни смелостью, ни способностями, который не мог произнести в палате общин пристойной речи, – то, уж верно, требуются меры куда более радикальные, чем билль о реформе от 1832 года.

Финеас, читая это, рассмеялся и сказал себе, что шутка неплоха. Тем не менее удар оказался чувствительным. Квинтусу Слайду, когда тот желал пустить в ход свой бич, обыкновенно удавалось оставить рубцы.

Глава 34

Был ли он честен?

Десятого августа Финеас Финн навестил Лафтон вновь. Он поехал туда ночным поездом, телеграфировав в гостиницу с просьбой о ночлеге, и уже в девять утра завтракал в этом радушном приюте. Хозяин и хозяйка вместе со всей прислугой не могли понять, что заставило депутата так скоро вернуться в округ, но читатель, помнящий, что леди Болдок с дочерью и Вайолет Эффингем должны были провести в Солсби одиннадцатое августа, возможно, догадается, в чем дело.

Финеас думал о том, чтобы нагрянуть в Лафтон, с тех пор, как приехал в столицу, но не мог найти для этого ни одного предлога. Граф Брентфорд был к нему очень добр, но отнюдь не приглашал заезжать к нему в любое время без предупреждения. За прошедшие десять дней наш герой уже много раз то решался вернуться в Солсби, то вновь приходил к выводу, что это невозможно. Повода он придумать не мог. Но небеса, похоже, ему благоволили, и он получил от лорда Чилтерна письмо с поручением: «Если увидишь моего отца, скажи ему: я готов в любой момент сделать все необходимое, чтобы собрать деньги для Лоры». Под этим предлогом Финеас и вернулся в Лафтон.

Случилось так, что графа он нашел стоявшим на ступенях замка.

– Неужто это вы, Финн? Я думал, вы в Ирландии.

– Как видите, пока нет, милорд.

Финеас сразу открыл цель своего приезда, краснея от собственной неискренности. Он-де счел сообщение от Чилтерна настолько важным, что не мог поехать в Ирландию, не передав его, ведь послание показывает, как сильно тот стремится к примирению. Едва поняв, что может этому способствовать, наш герой без промедления явился в Солсби. В любви и на войне все средства хороши, говорил он себе, одновременно ощущая, что история эта, шитая белыми нитками, едва ли обеспечит ему доступ в замок. В этом он, впрочем, ошибался. Наживку граф заглотил и, прогуливаясь под руку с Финеасом по дорожкам сада, в конце концов признался, что был бы рад примириться с сыном, если это будет возможно. «Пусть приезжает сюда, она тоже здесь будет», – сказал лорд Брентфорд, подразумевая Вайолет. На это Финеас не мог ответить вслух, но про себя решил, что все должно быть справедливо. Он не станет добиваться преимущества нечестным путем. Сообщение лорда Брентфорда достигнет его сына в том виде, в каком было передано. Но что, если самому Финеасу выпадет возможность объясниться с Вайолет и та – каким бы маловероятным это ни казалось – его не отвергнет? Как после этого писать лорду Чилтерну? Наш герой решил, что написать нужно до встречи с Вайолет. Но разве тогда он не перечеркнет смысл послания собственными поступками? Мог ли он призвать друга домой, чтобы тот ухаживал за Вайолет Эффингем, и тут же пойти к ней сам с той же целью? Финеас понял, что единственный выход – это открыть лорду Чилтерну всю правду сразу. Никак иначе он не мог бы выполнить задуманное, не отступая от собственных понятий о чести.

Граф предложил ему послать в гостиницу за вещами:

– Леди Болдок здесь, но они уезжают завтра очень рано.

Заверив, что тоже должен утром ехать в Лондон, Финеас согласился перебраться в замок. Граф вновь и вновь благодарил его за заботу, каждый раз невольно вгоняя в краску. Вернувшись в гостиницу, Финеас написал лорду Чилтерну. Послание вышло весьма объемным. Первая и бóльшая его часть была призвана вернуть блудного сына в отчий дом, в ней содержалось и все, что можно и должно было сказать о мисс Эффингем. Затем, на последней странице, наш герой переходил к собственной персоне. «Теперь я должен рассказать о себе, – писал он и далее, сколько возможно прямо, объяснял другу свое положение. – Я люблю ее уже полгода и приехал сюда с намерением просить ее руки. Десять против одного, что она мне откажет. Я не отрицаю, что у тебя есть повод сердиться, – если ты решишь сердиться. Но я стараюсь поступать с тобой по чести и прошу тебя о том же. У меня есть сообщение от твоего отца, которое я должен тебе передать, и после этого я не могу обратиться к мисс Эффингем, не открыв тебе своих намерений. Поступи я иначе, мне пришлось бы считать себя лицемером. Если она мне откажет, что наиболее вероятно и даже, я бы сказал, почти неизбежно, я буду надеяться, что ты сохранишь мой секрет. Не ссорься со мной, если сможешь от этого удержаться, но, если сочтешь нужным поссориться, я готов». Он отправил письмо и поспешил в замок.

В распоряжении у Финеаса был всего один день, и он знал, что леди Болдок охраняет Вайолет, как дракон. В замке ему сказали, что граф гуляет с молодыми дамами, и проводили его в комнату. Спустившись в гостиную, наш герой обнаружил леди Болдок, которая ему весьма благоволила, и они вскоре углубились в дискуссию о возможности закрытия указом парламента всех пивоварен и винокурен. Обсуждение это было прервано в два часа ланчем, к которому подоспели и молодые леди. Мисс Эффингем, казалось, была искренне рада видеть Финеаса, и даже мисс Августа Борэм, дочь леди Болдок, была с ним весьма любезна. Граф отзывался о новом депутате от своего округа с одобрением, поднимая его в глазах своих благоразумных и рассудительных гостей. После ланча все собирались кататься верхом, точнее, верхом намеревались быть граф и Вайолет. Леди Болдок и ее дочь должны были ехать в экипаже.

– Я могу дать вам лошадь, Финн, если желаете, – предложил граф.

– Конечно, он желает, – сказала Вайолет. – Думаете, мистер Финн откажется углубиться со мной в леса Солсби? К тому же это будет не первый раз, верно?

– Ты говоришь ужасные вещи, Вайолет! – всполошилась леди Болдок.

– Наверное, – откликнулась девушка, – но такая уж я есть. Мистер Финн меня простит – он слишком хорошо меня знает.

Был уже шестой час, когда они отправились на прогулку; до этого времени Финеасу ни на минуту не удалось остаться с Вайолет наедине. После ланча они почти час сидели рядом в столовой, потом, выйдя в большой зал, играли в бильярд, потом стояли вместе у открытых дверей оранжереи. Но поблизости всегда была леди Болдок или мисс Борэм. Мисс Эффингем держалась с Финеасом совершенно по-дружески и говорила ему самые приятные вещи. Она очень обрадовалась его успеху на выборах, а про чету Кеннеди упоминала так, словно те были связующим звеном, по-особому сближавшим ее с нашим героем. Тем не менее увести ее от леди Болдок никак не удавалось, а когда Вайолет призвали переодеться для верховой езды, она немедленно его покинула.

Но, быть может, шанс представится во время конной прогулки? И действительно, они провели в пути около получаса, когда Финеасу улыбнулась удача. Сперва он оставался рядом с экипажем, рассчитывая таким образом усыпить бдительность графа, а там и поменяться с ним местами. Вышло именно так. На одном из спусков в парке, где дорога поворачивала на мост через небольшую речку, экипаж нагнал двух всадников, и леди Болдок заговорила с графом. Вайолет замешкалась, пропуская их на мост, и они с Финеасом оказались рядом, после чего так же, бок о бок, продолжили путь. Наш герой, однако, понимал: чтобы делать предложение, надобно быть от всех куда дальше, к тому же он был совсем не уверен, что сможет говорить о подобных предметах верхом.

Преодолев таким манером около полумили, они достигли места, где от основной дороги отходила поросшая травой тропинка, которая вела меж деревьев куда-то влево.

– Вы же помните это место, правда? – проговорила Вайолет, и Финеас подтвердил. – Я хочу съездить к домику лесника. Вы не откажетесь составить мне компанию?

Финеас заверил, что не против, и поскакал вперед, чтобы предупредить пассажиров экипажа.

– Куда она хочет ехать? – забеспокоилась леди Болдок и, когда Финеас объяснил, попросила графа присоединиться к Вайолет.

Тот, понимая, как нелеп будет в этой роли, заявил, что та и сама прекрасно знает дорогу. Финеас получил свой шанс.

Около мили они проскакали легким галопом сквозь деревья, почти не говоря друг с другом, потом свернули направо и оказались у домика. Приблизившись к дверям, они обменялись несколькими словами с местной обитательницей, после чего продолжили путь.

– Я всегда приезжаю сюда, когда бываю в Солсби, – сказала Вайолет. – Напоминаю себе не думать плохо о лорде Чилтерне.

– Я вас понимаю.

– Он был таким милым прежде – и, верно, остался, только научился быть грубым. Как думаете, он когда-нибудь переменится?

Финеас знал, что в таком положении его долг – говорить честно.

– Думаю, он переменился бы совершенно, если бы мы смогли привезти его сюда, чтобы он жил среди друзей.

– Вы полагаете? Мы должны подумать вместе, как этого добиться. Ведь это непременно нужно сделать, правда же?

Финеас ответил, что это, на его взгляд, совершенно необходимо.

– Я скажу вам прямо, мисс Эффингем: вы можете добиться этого одним словом.

– Да… да. Но я имею в виду не это – кроме этого. Знаете, нелепо, что отец ставит ему такое условие.

Финеас ответил, что тоже считает это неразумным, и они поскакали дальше через лес. Итак, он осмелился завести с ней речь о лорде Чилтерне, и она ответила именно так, как ему хотелось, но мог ли он начать разговор о себе, пока она галопирует рядом?

Вскоре они достигли каменистого участка дороги, и им пришлось пустить лошадей шагом. Он вновь оказался достаточно близко.

– Мистер Финн, – начала она, – можно вас кое о чем спросить?

– О чем угодно, – ответил он.

– Вы случайно не поссорились с леди Лорой?

– Отнюдь.

– А с мистером Кеннеди?

– Нет-нет. Мы теперь еще ближе, чем прежде.

– Тогда почему вы не едете в Лохлинтер? Она написала мне особо, сказав, что вас там не будет.

Он немного помедлил с ответом.

– Это было бы неудобно, – сказал он наконец.

– Значит, секрет?

– Да, секрет. Вы на меня не сердитесь?

– Сержусь? О нет!

– Секрет не мой, иначе я бы не стал от вас таиться.

– Быть может, я могла бы догадаться, – сказала она, – но не буду. Даже думать об этом не намерена.

– Как бы то ни было, для меня это очень печально. Я отдал бы левую руку, чтобы провести в Лохлинтере нынешнюю осень.

– Вам до того там нравится?

– Там будете вы, – сказал Финеас. Он остановился, и какое-то мгновение они стояли безмолвно, но он видел: рука, в которой она держала хлыст, нервно теребит лошадиную гриву. – Когда я понял, как все складывается, и уверился, что не встречусь с вами, я бросился сюда, чтобы увидеться хотя бы на мгновение. А теперь, когда я здесь, я едва осмеливаюсь говорить о том, что у меня на сердце. – Они миновали камни, и Вайолет, не говоря ни слова, снова пустила лошадь рысью. Он мигом нагнал ее, но теперь не видел ее лица. – Вы ничего мне не ответите?

– Нет-нет-нет! – воскликнула она. – Ничего, пока вы говорите со мной, как сейчас. А вот и экипаж. Поедемте к ним.

Она пустила лошадь вперед галопом, и Финеас последовал за ней. Они подъехали к графу, леди Болдок и мисс Борэм.

– Я свершила свои обряды и готова вернуться к обычной жизни, – сказала мисс Эффингем.

Финеас так и не смог вновь улучить момент наедине, чтобы поговорить с ней. Он провел с Вайолет весь вечер, стоял рядом, когда она пела по просьбе графа, пожал руку, когда она уходила спать, и был на ногах, чтобы проводить утром, но так и не добился больше ни слова, ни взгляда.

Глава 35

Мистер Монк пишет о реформе

Финеас Финн уехал в Ирландию сразу после возвращения из Солсби, ничего более не сказав Вайолет Эффингем и ничего от нее не услышав – сверх того, что было описано в предыдущей главе. Он остро чувствовал двусмысленность своего положения и размышлял над этим всю осень и начало зимы, но не мог найти, что предпринять для его улучшения. Дюжину раз он думал написать мисс Эффингем и попросить определенного ответа, но не мог себя заставить: письменные выражения любви, на его взгляд, всегда казались бледными и невыразительными, и к тому же ему мешало убеждение, что Вайолет, будучи принуждена отвечать письменно, непременно ответит отказом. Раз пятьдесят он вспоминал во всех подробностях прогулку верхом в лесу Солсби и каждый раз говорил себе, что ответ этой сирены – ее «нет-нет-нет» – был самым неопределенным и будоражащим воображение. То, как она произнесла это, устремляясь от него прочь, выражение ее лица, когда он вновь поравнялся с ней, ее обращение с ним утром, когда она уезжала из замка, – все наводило на мысль, что она не сочла его признание оскорбительным. Она ответила прямым отказом – просто «нет», но сказала это так, что ее «нет» почти не ранило, и он мгновенно понял, что, каким бы ни был результат его ухаживаний, Вайолет Эффингем не станет видеть в нем врага.

Однако эти сомнения делали пребывание в Ирландии очень утомительным. Были и другие обстоятельства, которые также добавляли беспокойства, хотя даже в эту пору Финеасу иногда продолжала улыбаться удача, что не переставало его изумлять. Но скажу сначала о том, что его беспокоило. Он не получил никакого ответа от лорда Чилтерна. Леди Лора писала часто – и писала так, словно никогда не говорила ему держаться подальше от Лохлинтера и словно у нее не было причин для подобного предупреждения. Писала она в основном о политике, немного о приехавших гостях, о дичи и пару слов о своем муже. Письма были очень хороши, и он хранил их бережно: было очевидно, что они написаны именно с таким намерением и для того, чтобы их сохраняли. В одном из них, полученном в конце ноября, леди Лора сообщала, что ее брат снова обосновался в гостинице «Уиллингфордский бык» и послал на Портман-сквер за всеми вещами, которые там оставались. Но в этом письме не было ни слова о Вайолет Эффингем, и хотя леди Лора упоминала о ней не раз в своих посланиях, она всегда делала это так, словно Вайолет была лишь одной из общих знакомых, без каких-либо намеков на то, что Финеас питает к ней чувства. Наш герой предполагал, что Вайолет, вероятно, расскажет подруге о том, что произошло в Солсби, но, если это и случилось, леди Лора проявляла незаурядную сдержанность.

Помимо этого, наш герой был несколько встревожен, когда, приехав домой, узнал, что миссис и мисс Флад Джонс на зиму уехали из Киллало. Возможно, впрочем, он тревожился бы еще сильнее, если бы младшая из этих леди была рядом, потому что считал бы своим долгом проявлять к ней внимание, а такое внимание в нынешних обстоятельствах было опасно. Ему, однако, дали понять, что Мэри Флад Джонс увезли из Киллало, потому что он поступил по отношению к ней дурно, и это обвинение его огорчало. В разгар последней парламентской сессии он получил письмо от сестры, в котором та настойчиво расспрашивала о его чувствах к бедняжке Мэри. Ответил он тогда с некоторым раздражением. Больше Барбара о ней не писала и не упоминала, когда он вернулся домой. Финеас не мог не спросить о Мэри, и тогда его вновь упрекнули – в той сдержанной и суровой манере, с которой многим из нас, наверное, пришлось столкнуться в тот или иной момент жизни.

– Я думаю, Финеас, – сказала сестра, – что лучше нам не говорить о милой Мэри. Ее здесь нет, и ты ее, верно, не увидишь, пока остаешься у нас.

– Что все это значит? – спросил Финеас, полностью все понимая.

Его сестра наотрез отказалась продолжать и больше не проронила о предмете ни слова. Мэри с матерью были во Фладборо; наш герой не сомневался, что жизнь их весьма печальна и что они были бы рады ее переменить, явись он к ним в той манере, в какой подобало после его обращения с Мэри во время прошлых встреч. Но как он мог это сделать, затеяв то, что затеял? Теперь, в Ирландии, ему казалось, что он и правда очень любит милую Мэри. Не то чтобы это была ветреность – скорее, в нем как будто уживались две личности, два разных человека: депутат английского парламента и светский модник вздыхал по Вайолет Эффингем, в то время как ирландец из Киллало был привязан к Мэри Флад Джонс. Финеас, разумеется, понимал, что на такую любвеобильность принято смотреть косо, и потому принял решение, что его долг – быть верным мисс Эффингем. Разве мог он – со своими грандиозными планами – жениться на милой Мэри? Это было невозможно. От мыслей о ней надобно отказаться. Без сомнения, ее удалили совершенно оправданно. И все же, бродя в одиночестве по берегам реки Шаннон и холмам над озером, наш герой чувствовал угрызения совести и мечтал, как откажется от места в парламенте, оставит Вайолет какому-нибудь знатному поклоннику – хотя бы лорду Чилтерну, если она того примет, – и отправится во Фладборо, чтобы, как честный человек, сделать предложение и наконец прижать Мэри к груди. Мисс Эффингем, вероятно, в конце концов его отвергнет, но Мэри, дорогая Мэри, бросилась бы к нему в объятья без тени сомнения. Милая Мэри! В своих грезах он говорил себе, что именно она – его настоящая любовь. Но, конечно, то были лишь мечты. В кармане у него лежали письма от леди Лоры Кеннеди, и они не позволяли всерьез задуматься о том, чтобы оставить парламент.

Внезапно нашему герою выпала удивительная удача. В городе Голуэй жила одна эксцентричная старушка, мисс Мариан Персс, приходившаяся теткой миссис Финн. Доктор Финн с момента женитьбы имел с этой дамой много разногласий, ибо она желала вмешиваться в его семейные дела, предполагая получить это право в обмен на грядущее наследство. Доктор этому воспротивился, и отношения между ними стали очень натянутыми. Мисс Персс была не слишком богата, но чрезвычайно ценила свои деньги. И вот она умерла, оставив своему племяннику Финеасу Финну три тысячи фунтов. Примерно столько же она завещала католической семинарии, разделив свои земные богатства поровну.

– Это лучшее, что она могла сделать, – сказал отец Финеаса. – И дар тем приятнее, что он неожидан.

Доктор теперь был весьма доволен успехами сына и более не говорил с ним о юриспруденции. Финеас той осенью и правда посвящал время учению – читал «синие книги» с парламентскими документами и труды по юриспруденции, среди которых, быть может, затесалась и пара романов; во время занятий он очень тщательно уединялся, давая понять сестрам, что в течение четырех часов его нельзя отвлекать ни звуком.

Получив наследство, он сразу же предложил отцу вернуть все деньги, которые были ему выданы сверх оговоренного содержания, но доктор отказался их брать.

– В конечном счете все сводится к одному, Финеас, – сказал он. – То, что ты взял из своей доли сейчас, ты не получишь потом. Что до моего нынешнего положения – мне лишь пришлось отложить уход на покой. Но я убежден: чем дольше человек продолжает работать, тем больше у него шансов дожить до старости.

Таким образом, Финеас вернулся в Лондон с тремя тысячами фунтов в кармане. Фунтов пятьсот он задолжал кредиторам, остальное же намеревался вложить.

В тот год было много разговоров про осеннюю сессию парламента, но мистер Майлдмэй в конце концов принял решение ее не проводить. И кто ожидал бы иного от премьер-министра, имеющего в этом вопросе хоть толику свободы? Зачем ему риск дополнительных нападок, бремя работы сверх обычного и всеобщая ненависть, которую вызовет попытка посягнуть на отдых своих друзей? Пока было непонятно, кто окажется у власти, и стрелка политического компаса металась как бешеная, указывая то на одних, то на других. Невнятные предложения о проведении осенней сессии могли быть полезны – и высказывались вполне искренне. Мистер Майлдмэй, беседуя с герцогом Сент-Банги, выразил убежденность, что вопрос о реформе нельзя откладывать даже на полгода. «Не связывайте себя обещаниями», – сказал герцог, и мистер Майлдмэй последовал его совету. Позже, уверившись, что станет премьер-министром вновь, он и правда переменил мнение и в очередной раз ощутил признательность к герцогу. В итоге лорд де Террьер потерпел неудачу, и страна могла спокойно подождать до февраля. Так и случилось – к разочарованию Финеаса Финна, уставшего от «синих книг» в своем Киллало. Разница между жизнью в Англии и жизнью дома была настолько велика, что не пресытиться последней было решительно невозможно. Финеас и правда страдал от скуки, но мужественно старался не показывать этого родителям.

В ту пору о реформе говорили постоянно, хотя сам мистер Майлдмэй и преисполнился безмятежного спокойствия. Страсти накалялись, усердно подогреваемые мистером Тернбуллом и его друзьями. В обществе наблюдалось некоторое нетерпение, но росло оно не снизу вверх, от неудовлетворенных народных масс, чтоб наконец быть выраженным тем или иным их представителем, а сверху вниз, от высших к низшим – передаваясь от самопровозглашенных политических лидеров к рабочему классу посредством печатных органов. В стране не было отчетливого ощущения, будто реформа должна обеспечить равновесие, которого без нее достичь невозможно, но вместо этого имелось понимание, что давление прессы и отдельных ораторов слишком сильно, чтобы его игнорировать, и потому частичная реформа необходима для их успокоения. Чем раньше будут сделаны уступки, тем меньшими жертвами можно будет обойтись – с этим соглашались все в обеих партиях.

Многим из тех, кто непринужденно говорил о реформе и по своей воле намеревался ей способствовать, она была ненавистна, и они сами это признавали. Мысль о ней претила не только лорду де Террьеру и большинству его единомышленников, но и многим из самых преданных сторонников мистера Майлдмэя. Взять хотя бы герцога Сент-Банги. Трудно было предположить, что такой человек может пожелать изменить порядок, столь благоприятный для него самого. Рабочие получали полное жалованье, фермеры вносили арендную плату, дюжины капиталистов плодили других капиталистов – уже сотнями. В стране все шло превосходно, кроме разве что чрезмерной любви к коммерческим спекуляциям, но с последним реформа ничего не могла поделать. Зачем же герцогу было ее желать? Что до таких людей, как лорд Брентфорд, сэр Гарри Колдфут, лорд Плинлиммон и мистер Легг Уилсон – все знали, что они выступают за реформу точно так же, как любой из нас готов был бы выступить за докторов. Услуги доктора время от времени необходимы, едва ли можно надеяться избежать их полностью, но пусть в нашей жизни их будет как можно меньше. Мистер Тернбулл, дешевая пресса и голоса самых настойчивых представителей народа ясно показывали, что пойти на какие-то уступки нужно – так давайте это сделаем и будем щедры в своих уступках. Таково было кредо многих – возможно, большинства – ведущих политиков того времени. Будем щедры или, по крайней мере, сделаем все, чтобы казаться щедрыми. Будем раздавать благодеяния, но при этом так, чтобы не дать слишком много. Экипаж катится вниз по склону. Ехать он должен, иначе никуда не доберешься, но пусть на обоих задних колесах будут тормоза. Нельзя забывать: с экипажем, спускающимся без тормозов, может случиться самое худшее.

Однако были в кабинете министров и люди, чьи представления о государственной службе отличались от стремления стать тормозом на задних колесах. Мистер Грешем был настроен серьезно – так же, как и Плантагенет Паллизер, и лорд Кантрип, этот молодой аристократ, отличавшийся необыкновенно острым умом. Мистер Майлдмэй относился к реформе настолько серьезно, насколько позволяли его возраст и ясное понимание того, кто и что подстегивало нынешние к ней призывы. Он был человеком кристально честным, искренне любящим свою страну и чрезвычайно честолюбивым, желавшим остаться в истории как государственный муж, до конца своей долгой жизни усердно работавший на благо народа, но он не верил мистеру Тернбуллу и в глубине души питал аристократическое презрение к дешевой прессе. И конечно, никто в Англии не желал реформы так искренне, как мистер Монк. Его главным принципом было предоставление политических прав народу вне зависимости от требований – и даже желаний – самого народа. «Вы же не станете спрашивать ребенка, хочет ли он учить уроки, – говорил мистер Монк, – и уж тем более не станете ждать, пока он сам начнет просить учебник». Поэтому, когда его убеждали, что призывы к реформе звучат не всерьез, что они фальшивы и подстегиваются заинтересованными лицами из корыстных побуждений, он отвечал, что реформа должна быть проведена не в ответ на призывы, а потому, что этого требуют справедливость и долг перед народом.

Осенью наш герой написал мистеру Монку о текущих политических событиях, и тот ответил ему следующим посланием:

Лонгройстон, 12 октября 186– г.

Мой дорогой Финн,

я сейчас у герцога и герцогини Сент-Банги. В доме много гостей, и на прошлой неделе здесь был и мистер Майлдмэй, но так как я не охочусь, не играю в бильярд и не люблю шарады, здешнее веселье начинает меня утомлять, и завтра я уезжаю. Вы, конечно, знаете, что осенней сессии не будет. Полагаю, мистер Майлдмэй в этом прав: она была бы полезна, будь мы уверены в принятии нашего законопроекта, но такой уверенности быть не могло, а провал билля во время сессии, созванной нарочно для его принятия, сильно навредил бы делу, и мы едва ли смогли бы вернуться к нему весной. Собственно говоря, это значило бы отставку правительства. За себя я могу сказать, не лукавя, что буду так же рад хорошему закону от лорда де Террьера, как от мистера Майлдмэя, и ничуть не цепляюсь за свой нынешний пост. Тем не менее я думаю, что мы должны стараться удержать власть, пока искренне верим, что способны принимать лучшие законы, чем наши оппоненты.

Меня поражает разница во мнениях о реформе – не только в отношении ее масштаба и точного содержания, но и в отношении главной цели и главной причины ее проведения. Мы все согласны: реформа нужна для того, чтобы в выборах в палату общин участвовала бóльшая, чем теперь, доля народонаселения страны и каждый депутат представлял более или менее равное количество избирателей. Никто не спорит, что имущественный ценз в пятьдесят фунтов слишком высок для графств, а существование округов, где меньше двух сотен избирателей, несправедливо. Однако, мне кажется, лишь немногие из нас понимают или по крайней мере признают истинные причины, почему это необходимо изменить – и изменить без промедления. Один большой авторитет недавно заявил, что единственной целью избирательного законодательства должно быть создание парламента из 658 наиболее достойных депутатов. Я бы сказал, что эта идея отвратительна, если бы она не была также неопределенной до полной неосуществимости. Кто может сказать, что есть «наиболее достойный» и какие именно качества являются достоинствами для депутата? Если этот джентльмен имеет в виду превосходство в мудрости или в искусстве управления государством, в красноречии, в личных качествах или даже в патриотизме, то я отвечу, что он совершенно не прав и не имеет ни малейшего понятия об истинной природе представительства. В парламенте существует только одно достоинство – это достоинство соотносимости. Как портрет схож с оригиналом, так и представительный орган должен быть схож с народом, который его избрал. Думается мне, это единственное, что мы должны учитывать, реформируя законы о выборах. Если страна не готова к тому, чтобы ею управлял представительный орган (и, возможно, на свете еще существуют народы, которые пока не могут должным образом воспользоваться этим величайшим благом), вопрос о наилучшем государственном устройстве в таком случае следует рассматривать отдельно. Но если представительный орган существует, то пусть он будет похож на народ, который представляет, со всеми его добродетелями и пороками.

Другой большой авторитет утверждает, что палата общин должна быть зеркальным отражением народа. Не зеркальным отражением, но портретом в миниатюре, говорю я. И пусть художник будет внимателен, чтобы запечатлеть малейшие подробности в выражении этого вечно подвижного лица. Это великий труд, для которого надобно хорошо знать свое дело. В Америке работа была выполнена так грубо, что портрет не показывает ничего, кроме общего контура, упрощенного и невыразительного. Переводя взгляд с оригинала на изображение, нельзя не признать сходства, но этот портрет воспроизводит скорее тело, чем душу. Настоящий же портрет должен являть нечто большее. У нас случались моменты, когда наброскам удавалось передать в лике нации черты поистине неподражаемые – взгляд или улыбку, исполненные почти божественной силы. Бывало, что на холсте возникало изображение настолько прекрасное, что мысль о его переделке вызывала трепет. Но не только сама картина суть лишь набросок и потому несовершенна изначально – с годами она становится все менее и менее похожа на оригинал.

Реформа является насущной необходимостью, и мы будем трусами, если откажемся от этой задачи. Но давайте будем осторожны, сохраняя как можно больше тех штрихов, которые, как признаем мы все, верно отражают суть нашей нации. Предоставление простому численному большинству той власти, какую оно имеет в Соединенных Штатах, не приведет к более справедливому представительству. Такой портрет не будет иметь сходства с нацией в ее нынешнем виде – но равным образом такого сходства не имеет и тот, что существует сейчас. Сдается мне, что люди, противящиеся переменам, с непомерным почтением оглядываясь на деяния наших прежних парламентов, закрывают глаза на то, как развился английский народ, и в своем поклонении прошлому забывают о настоящем. Они думают, будто мы все те же, что прежде, – по крайней мере те, кем были тридцать лет назад. Полагаю, они не входили в дома ремесленников, а если и входили, не пытались заглянуть в души их обитателей. С ростом населения стало и больше пороков, и эти политики, имеющие уши, но не имеющие глаз, слышат о пьянстве, распутстве и невежестве. Тогда они решают для себя, что их порочный, полудикий, праздный народ нуждается не в представительстве, а в контроле. Порочный, полудикий и праздный народ, быть может, и нуждался бы, но не народ вдумчивый, образованный и трудолюбивый. Мы должны контролировать порок и дикость – но не более – и, в свою очередь, с готовностью подчиняться контролю со стороны вдумчивости и трудолюбия.

Надеюсь, что с начала весны вы присоединитесь к нам в наших трудах.

Всегда преданный вам,

Джошуа Монк

Финеас прибыл в Лондон в конце января, но не нашел там многих из тех, кого надеялся увидеть. Мистер Лоу был в городе, и ему наш герой показал письмо мистера Монка, думая, что оно способно переубедить даже такого убежденного консерватора. Случилось это в гостиной миссис Лоу, которая также была не прочь обсудить вопросы политические. Финеас ужинал с ними и был принят радушно, а миссис Лоу была уже менее сурова и более склонна простить бывшего ученика за отступничество. Она даже поздравила его с тем, что он теперь избран от английского округа вместо ирландского, и расспрашивала о замке Солсби. Тем не менее письмо мистера Монка не вызвало того благоговейного восхищения, которого, по мнению нашего героя, заслуживало. Финеас имел глупость зачитать его вслух, и потому нападки пришлось выдерживать от обоих супругов.

– Все это обычная демагогия, только изложенная более напыщенно, – заявил мистер Лоу.

– Демагогия! – воскликнул Финеас.

– Я бы сказала, полнейший радикальный вздор, – энергично закивала головой миссис Лоу. – Еще чего – портрет! К чему нам портрет невежества и уродства? Что нам нужно – так это спокойствие и порядок.

– Тогда вам надобно правительство патерналистское, – сказал Финеас.

– Именно так, – подтвердил мистер Лоу. – Правда, то, что вы называете патерналистским правительством, не всегда ведет к спокойствию и порядку. Порядком в государстве я считаю верховенство закона, а если бы меня без суда присяжных отправили в Кайенну [28], в этом никакого порядка не было бы.

– Едва ли такого человека, как вы, могли бы отправить в Кайенну, – заметил Финеас.

– Отправили бы моего соседа, а это ничуть не лучше. Пусть ссылают в Кайенну, если он этого заслуживает, но решать это должны присяжные. Вот что я думаю: мы хотим, чтобы нами управлял закон, а не произвол, а для этого нужен законодательный орган. Если бы я считал, что парламент, каков он есть, составляет законы плохо, я бы решил, что нужны перемены, но я сомневаюсь, чтобы те перемены, которые произведет реформа, пошли нашим законам на пользу.

– Разумеется, не пойдут, – сказала миссис Лоу. – Зато мы дадим вожжи куче нищих, и уж всем известно, куда они нас завезут.

Финеас, таким образом, понял, что убедить кого-либо в вопросах политических весьма непросто, даже если у вас в кармане имеется красноречивое письмо от министра, настроенного на философский лад.

Глава 36

Финеас Финн делает успехи

К тому времени как леди Лора Кеннеди вернулась в Лондон, февраль уже подходил к концу, а в парламенте обсуждался новый законопроект о реформе. Финеас, конечно, виделся с мистером Кеннеди и слышал последние известия про его жену: та гостила в Солсби вместе с леди Болдок, мисс Борэм и Вайолет Эффингем, но должна была вскоре приехать в столицу. Мистер Кеннеди, казалось, не был уверен, когда ее ожидать, и по его тону Финеас почувствовал: что-то неладно. Расспрашивать он, разумеется, не мог, разве только о том, что непосредственно касалось ближайших планов. Собиралась ли мисс Эффингем в Лондон с леди Лорой? Мистер Кеннеди полагал, что мисс Эффингем приедет до Пасхи, но не мог сказать, будет ли вместе с ней его супруга. «Женщины так любят таинственность! Никогда не известно в точности, что они намерены делать», – сказал он, но, сообразив, что замечание может быть воспринято как упрек в адрес жены, сразу поправился: мол, оно относилось в женскому полу в целом, а не к леди Лоре. Сделал он это, однако, до того неловко, что подозрения Финеаса лишь усилились.

– Мисс Эффингем, – заявил мистер Кеннеди, – похоже, никогда не знает, чего хочет.

– Полагаю, это свойственно многим красивым девушкам, которых везде балуют, – предположил Финеас.

– Что до красоты, я ничего особенного в ней не нахожу, – сказал мистер Кеннеди, – а что до избалованности, то не понимаю этого в отношении взрослых людей. Детей можно баловать – и собак, хотя и это дурно, но «баловать», как вы изволите говорить, человека взрослого считаю делом никчемным, а то и непристойным.

Тут Финеас не мог не вспомнить лорда Чилтерна, желавшего оставить мистера Кеннеди в руках грабителей с гарротой.

Прения о втором чтении законопроекта должны были начаться первого марта, и за два дня до этого на Гросвенор-плейс прибыла леди Лора. Финеас получил от нее записку из нескольких слов, в которой говорилось, что она дома и примет его, если он зайдет в воскресенье днем. Это был последний день февраля. Теперь Финеас окончательно уверился в том, что между супругами не все ладно, иначе леди Лора не стала бы вопреки предпочтениям мужа приглашать гостей в воскресенье. Впрочем, его это не касалось, и он, разумеется, явился в назначенный день. У леди Лоры он нашел миссис Бонтин.

– Я как раз поспела к началу прений, – сказала леди Лора, когда с приветствиями было покончено.

– Неужто вы собираетесь слушать их от начала до конца? – спросила миссис Бонтин.

– Каждое слово – если у меня не отберут место. Чем еще сейчас заниматься?

– Но в женской галерее так неудобно! – посетовала миссис Бонтин.

– Бывают в жизни места куда хуже. И, быть может, лучше научиться принимать неудобства стоически. Вы будете выступать, мистер Финн?

– Полагаю, да.

– Конечно же, будете. Все ждут речей мистера Грешема, мистера Добени и мистера Монка.

– Мистер Паллизер намерен быть очень убедительным, – добавила миссис Бонтин.

– Невозможно быть убедительным по желанию, – возразила леди Лора. – Мистер Паллизер, как мне кажется, способен принести очень большую пользу, но оратором ему никогда не стать. Он человек того же сорта, что мистер Кеннеди, только, конечно, более высокой пробы.

– Мы ждем превосходной речи от мистера Кеннеди, – заметила миссис Бонтин.

– Понятия не имею, думает ли он говорить, – отвечала на это леди Лора.

Сразу после этого миссис Бонтин откланялась.

– Терпеть не могу эту женщину, – сказала леди Лора. – Вечно играет в какие-то игры, и притом игры такие мелкие! Ее присутствие не добавляет компании ничего. Она не остроумна, не образованна, но и недостаточно невежественна или нелепа, чтобы давать повод посмеяться. От нее нет никакой пользы, и все же она составила себе положение в обществе.

– Я думал, вы с ней подруги.

– Ну что вы! Как можно? Вы так коротко меня знаете, а готовы думать обо мне так плохо! Но не будем о миссис Бонтин. Когда вы намерены выступать?

– Во вторник, если будет возможно.

– Полагаю, вы это устроите?

– Постараюсь.

– Мы добьемся, чтобы законопроект приняли во втором чтении.

– Да, – сказал Финеас, – думаю, добьемся. Но голосовать будут те, кто намерен перекроить его в комитетах до неузнаваемости. Сомневаюсь, что мистер Майлдмэй это стерпит.

– Мне говорили, что мистер Майлдмэй после первой речи передаст законопроект мистеру Грешему.

– Не думаю, что тот окажется терпеливее.

– Что ж, увидим. Лично я думаю, что для страны сейчас было бы лучше всего, если бы мистер Тернбулл нас покинул, переселившись в высшие сферы.

– Например, в палату лордов, – предположил Финеас.

– Боже упаси! – воскликнула леди Лора.

Финеас провел у нее еще полчаса, прежде чем засобирался уходить; за все это время не прозвучало ни слова ни о чем, кроме политики. Ему хотелось спросить про Вайолет, хотелось разузнать хоть что-нибудь о лорде Чилтерне и, по правде говоря, до смерти любопытно было услышать, что леди Лора скажет о самой себе. Он не мог не вспоминать, как они говорили над водопадом и как она велела ему не возвращаться в Лохлинтер. А знает ли леди Лора, что произошло между ним и Вайолет?

– Где нынче ваш брат? – спросил он, поднимаясь с кресла.

– Освальд в Лондоне. Он был здесь за час до вашего прихода.

– Где он остановился?

– В отеле «Морони». Кажется, уезжает во вторник. Завтра утром он должен увидеться с отцом.

– По согласию?

– Да, по согласию. У нас новые неприятности – из-за тех денег, которые они хотят мне вернуть. Но я не могу вам сейчас все рассказать. У мистера Кеннеди вышел разговор с папаˊ. Впрочем, оставим это. Вы найдете Освальда в «Морони» в любое время до одиннадцати утра завтра.

– Он говорил обо мне? – спросил Финеас.

– Конечно, мы поминали вас в беседе.

– Я спрашиваю не из тщеславия, но хочу знать, сердит ли он на меня.

– Сердит на вас! Нисколько. Я передам вам его слова. Он сказал, что, не хотел бы жить даже с вами, но с вами уж скорее поселится, чем с любым другим, кого знает.

– Он получил от меня письмо?

– Этого он не говорил. Но и не говорил, что не получал.

– Я увижусь с ним завтра, если смогу, – и Финеас собрался было уходить.

– Еще одно, мистер Финн, – промолвила леди Лора, избегая смотреть ему в глаза, но все же стараясь не прятать лица. – Забудьте то, что я сказала вам в Лохлинтере.

– Считайте, что все забыто.

– Пусть будет забыто совершенно. В таких случаях долг мужчины – сделать, как просит женщина, а вы всегда были образцом рыцарского духа. Заглядывайте, когда сможете. Я пока не приглашаю вас на ужин, потому что у нас ужасно скучно. Желаю вам удачи во вторник, а в среду приходите к нам. До свидания.

Шагая через парк в свой клуб, Финеас решил выбросить из головы случившееся у водопада. Он все равно не понимал до конца, что происходит, так не лучше ли вовсе стереть это из памяти? Он признавал, что великодушие требует от него не думать пристально об опрометчивых словах леди Лоры. Было ясно, что она несчастлива с мужем, но это дело совсем другое. С мужем она могла быть несчастлива, не питая ни к кому преступной страсти. Финеас никогда не верил в ее счастье с таким супругом, как мистер Кеннеди, но этого уже не исправить, и леди Лоре придется смириться с той жизнью, которую она себе уготовила. В Лондоне немало других пар, обреченных быть друг с другом в горе и в радости, про которых всем известно, что радости их союз не сулит. Леди Лора должна терпеть – как множество других жен.

В понедельник утром, в десять часов, Финеас явился в отель «Морони», но, несмотря на заверения леди Лоры, лорда Чилтерна там не застал. Наш герой спрашивал о нем с некоторым волнением, хорошо зная вспыльчивость того, с кем собирался встретиться. Кто знает, быть может, вот-вот придется драться с этим полубезумным лордом. Сказанное леди Лорой в глазах Финеаса не уменьшало вероятности такого исхода: полубезумный лорд имел манеры настолько удивительные, что вполне мог хорошо говорить о сопернике за спиной, а затем вцепиться ему в горло при встрече. И все же увидеться с ним было совершенно необходимо. Наш герой написал письмо, на которое не получил ответа, и считал своим долгом спросить, было ли оно получено и намеревался ли Чилтерн что-то делать. Поэтому Финеас отправился к адресату лично – как я уже сказал, с некоторым волнением, ожидая, что его встретят кулаками или по крайней мере бранью. Но лорда Чилтерна на месте не оказалось, и портье знал только, что тот намеревается покинуть отель на следующее утро. Тогда Финеас оставил записку.

Любезный Чилтерн,

я очень хочу увидеться с вами по поводу письма, которое написал вам прошлым летом. Я должен быть в палате общин сегодня с четырех до конца прений. С двух до половины третьего я буду в Реформ-клубе и приду, если вы пришлете за мной, либо встречусь с вами в любом месте и в любое время завтра утром.

Всегда ваш,

Ф.Ф.

В Реформ-клуб никаких вестей не пришло, и в четыре часа наш герой уже был на своем месте в зале заседаний. Во время прений ему принесли записку следующего содержания:

Я получил ваше письмо только что. Разумеется, нам необходимо встретиться. Я охочусь во вторник и отбываю утренним поездом, но вернусь в город в среду. Нам потребуется уединение, поэтому я приду к вам в комнаты в час дня в этот день. – Ч.

Финеас мгновенно ощутил, что тон записки враждебный, что написана она в гневе и адресована человеку, которого пишущий не числит своим приятелем. В этом не было сомнений, что бы ни говорил лорд Чилтерн сестре о своей дружбе с Финеасом. Наш герой скомкал записку и сунул ее в карман, решив, что в назначенное время будет у себя.

Прения открылись речью мистера Майлдмэя. Тот долго и обстоятельно описывал свое представление об избирательной реформе, которую считал необходимой. Его внимательно слушали до конца – возможно, даже внимательнее обычного, так как распространился слух, будто премьер-министр намерен объявить, что это будет последней схваткой в его карьере. Однако если он и намеревался дать такое обещание, то, по всей видимости, не смог заставить себя произнести его в нужный момент. Мистер Майлдмэй лишь сказал, что, поскольку рассмотрение комитетом потребует много труда и, вероятно, растянется на много дней, ему будут помогать коллеги и особенно достопочтенный министр иностранных дел. Таким образом, стало понятно, что билль, если тот поступит в комитет, доверят мистеру Грешему, но мистер Майлдмэй по-прежнему остается во главе.

Законопроект, который предлагался палате общин, был во многом сходен с тем, что обсуждался во время предыдущей сессии. Он не менял существующих принципов британского представительства, но призван был приблизить практику к их идеальному воплощению. Идеям же всеобщего избирательного права и равных избирательных округов следовало навеки оставаться на почтительном расстоянии от бастионов британской конституции. Предполагалось, что будут существовать графства – сельские избирательные округа, сформированные по возможности так, чтобы быть исключительно сельскими. Мидлсекс или Ланкашир, разумеется, таковыми не мог сделать никакой реформатор, будь он консерватором или либералом, но зато уж в Уилтшире и Саффолке должен был по-прежнему править плуг, а в Девоншире должны владычествовать яблоки. Каждый город в трех королевствах с населением не менее указанного получал право избирать двух депутатов. Здесь, однако, было много места для споров, и это понимали все. Кто скажет, что такое город и где его границы? К ним можно приписать и части графств, чтобы уменьшить консерватизм последних, не подвергая опасности либерализм первого. Имелись еще боро – местечки, выдвигавшие одного депутата, а также группы совсем мелких местечек. Обсуждая подобный план, разумеется, легко найти недостатки, но до чего же невозможно скроить костюм, который будет для этого неуязвим! Кроме того, оставался пресловутый вопрос о тайном голосовании. В этом отношении позиция правительства была недвусмысленна: мистер Майлдмэй вновь пообещал оставить свой пост, если палата общин примет любое предложение, поправку или резолюцию в пользу тайного голосования. Он говорил три часа, после чего оставил скелет своего законопроекта на растерзание противоборствующим армиям.

Ни один читатель этих строк не пожелал бы видеть даже простого перечисления всех речей, прозвучавших на протяжении дебатов. Вскоре стало известно, что консерваторы готовы принять законопроект во втором чтении. Однако они ясно дали понять, что при рассмотрении в комитете намерены внести столько изменений, чтобы он стал, по сути, их законопроектом. На это мистер Паллизер ответил, что правительство счастливо предоставить своим оппонентам полную свободу действий до тех пор, пока не затронуто ничего основополагающего. Если же таковое затронуто будет, правительству останется положиться на своих друзей по эту сторону зала. Таким образом, все были друг с другом чрезвычайно учтивы.

Однако мистер Тернбулл, открывший прения во вторник, поклялся перед богом и людьми, что потребует голосования против законопроекта во втором чтении. Он не сомневался, что найдет много сторонников, но готов был отправиться в лобби для голосования, даже если отыщется всего один. Мистер Тернбулл предостерегал монарха, палату общин и народ Англии, что реформа, предложенная так называемым либеральным премьер-министром, подготовлена в согласии с теми, кому интересы народа всегда были ненавистны. Оратор говорил очень громко, очень гневно и весьма успешно заглушал все попытки его прервать.

– Я вижу здесь много депутатов, которые меня еще не знают, – вероятно, молодых, едва попавших в парламент с пустошей и обочин частной жизни, – сказал он. – Скоро они со мной познакомятся, и тогда, быть может, прекратят бессмысленно шуметь и попусту тянуть шеи. Наш Рим должен наконец пробудиться и осознать, что он в опасности, – и пробудят его иные голоса, а вовсе не те, что раздаются сейчас в этом зале.

Его призвали к порядку, но в дальнейшем было решено, что порядок нарушен не был. Мистер Тернбулл торжествовал. Ему ответил мистер Монк, чью речь потом превозносили как один из лучших образцов ораторского искусства, когда-либо звучавших в палате общин. Он сделал, однако, замечание, адресованное мистеру Тернбуллу лично:

– Я полностью согласен с достопочтенным спикером в том, что мой уважаемый коллега не нарушал порядка. В таких вопросах мы соглашаемся с ним всегда. Правила в нашем парламенте отличаются большой снисходительностью, чтобы обсуждение не прерывалось слишком часто и по слишком пустячным поводам. Однако даже не нарушая формально правил, депутат может навлечь на себя недовольство коллег и заслужить справедливые упреки своих сограждан.

Этот небольшой словесный поединок весьма оживил дебаты. Говорили, однако, что два великих реформатора, мистер Тернбулл и мистер Монк, никогда больше не смогут быть друзьями.

Во время прений во вторник выступил и наш герой. Надеюсь, читатель помнит, что до сих пор его успехи как оратора были очень скромны. В первый раз ему не хватило духу произнести речь, которую он подготовил. Во второй раз он провалился – катастрофически и непоправимо, если верить тем, кто его недолюбливал, или прискорбно, но не безнадежно, как считали его добрые друзья. После этого он брал слово еще раз, чтобы высказать несколько кратких замечаний, – словно бы между делом и так, будто говорил в палате общин ежедневно. Вероятно, не больше полудюжины людей в зале понимали, что их старый знакомец вновь пытается произнести свою первую речь. Сам он определенно старался об этом забыть. Он подготовил несколько основных положений и набросал один-два коротких отрывка, надеясь по крайней мере держаться канвы, даже если забудет слова. Стоило ему подняться на ноги среди переполненного зала, как мгновенно нахлынуло прежнее чувство паники. В глазах потемнело; Финеас едва понимал, в каком конце зала сидит спикер. Но, начав говорить и немного привыкнув к звуку собственного голоса, он вновь обрел мужество, и после первых нескольких фраз страх и трепет растаяли без следа. Позже, читая отчет о прениях в газете, он обнаружил, что довольно сильно отклонился от намеченного пути, однако сумел при этом избежать ям и буераков. Во многом он следовал письму мистера Монка, но имел честность признать, что именно оно послужило источником вдохновения. Тем не менее он и сам не понимал, успех это или провал, пока на выходе из зала к нему не подошел Баррингтон Эрл и не заговорил в своей прежней непринужденной манере.

– Вижу, вы вновь на высоте, – сказал он. – Я всегда думал, что рано или поздно так и будет. Никогда в вас не сомневался.

Финеас Финн ничего не ответил, но, придя домой, всю ночь не мог сомкнуть глаз, упиваясь своим торжеством. Слова Баррингтона Эрла убедили его, что выступил он с успехом.

Глава 37

Столкновение

После того как Финеас проснулся, его мысли были заняты двумя предметами: успехом в парламенте и предстоящей встречей с лордом Чилтерном. Он оставался дома все утро, понимая, что до визита последнего ничего делать не сможет. Финеас прочитал отчет о прениях от начала до конца, намеренно не ища своей собственной речи, пока не дойдет до нее по порядку. Затем написал отцу, начав письмо так, будто оно не имело никакого отношения к событиям предыдущего вечера. Однако скоро стало ясно: упомянуть об этом все-таки придется. «Отправляю вам “Таймс”, – писал он, – чтобы вы могли убедиться: я принял участие в обсуждении. До сих пор я воздерживался от этого, отчасти из низменного страха, который в себе презираю, но отчасти из благоразумия, ибо человек моего возраста не должен быть слишком нетерпелив в желании снискать славу. Это чистая правда: и про страх, и про благоразумие. Что меня удивляет, так это то, что своей трусостью я не навлек на себя насмешек окружающих. Люди были ко мне так добры, что я вынужден заключить: они судили меня снисходительнее, нежели я сам». Когда он складывал газету, ему вновь попалась на глаза его речь, и он, разумеется, перечитал каждое слово. Ему показалось, что репортеры были к нему необыкновенно благосклонны. Депутат, выступавший после, говорил не меньше, однако удостоился лишь половины колонки, в то время как нашему герою досталось целых полторы, не говоря уже про десять строк крупным шрифтом. После такого его не пугал даже приход лорда Чилтерна!

Без двадцати час, когда он начал размышлять о том, как лучше отвечать полубезумному лорду, если тот в своем гневе окончательно обезумеет, Финеасу принесли записку. Он сразу понял, что она от леди Лоры, и поспешил ее распечатать. Вот что говорилось в послании:

Любезный мистер Финн,

у нас все только и говорят, что про вашу речь. Мой отец слушал ее на галерее – и сказал, что должен поблагодарить меня, ибо я прислала вас в Лафтон. Его слова доставили мне большую радость. Мистер Кеннеди утверждает, что вы были красноречивы, но слишком кратки. В его устах это высшая похвала. Я виделась с Баррингтоном – он горд оттого, что может назвать вас своим крестником в политике. Вайолет говорит, что это единственная речь, которую она когда-либо читала. Я тоже слушала вас и была в восхищении. Всегда верила в ваш успех.

Ваша

Л. К.

Полагаю, мы увидимся, когда окончится заседание в палате общин, но я пишу это, потому что тогда у меня едва ли будет возможность перемолвиться с вами словом. С шести до семи я буду на Портман-сквер, а не дома.

Финеас, пожалуй, никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в момент, когда сложил прочитанную записку и убрал ее в нагрудный карман. Затем, отнимая руку от груди, он вспомнил: то, что должно произойти между ним и лордом Чилтерном, вероятно, приведет к полному разрыву с леди Лорой и ее семьей. Больше того – ему, возможно, придется отказаться и от места в парламенте, которое досталось ему через благосклонность лорда Брентфорда. Что ж, пусть будет так. Ясно одно: от Вайолет Эффингем он не отступится, пока она сама не потребует этого прямо и недвусмысленно. Посмотрев на часы, он увидел, что время пришло. В тот же момент доложили о лорде Чилтерне.

Финеас немедленно протянул руку ему навстречу:

– Чилтерн, я очень рад вас видеть.

Тот, однако, руки не принял. Не снимая шляпы, молодой аристократ прошел к столу и несколько мгновений стоял, нахмурившись и не говоря ни слова, затем через стол перебросил Финеасу письмо. Тот, подняв его, сразу узнал послание, которое, желая быть честным, написал из гостиницы в Лафтоне.

– Это мое собственное письмо вам, – проговорил он.

– Да, оно. Я, как ни странно, получил его в «Морони» вместе с вашей запиской – утром в понедельник. Оно, верно, блуждало по свету, раз дошло только сейчас. Вы должны взять его назад.

– Взять назад?

– Да, сэр, взять назад. Насколько я могу судить, не задавая вопросов, которые могли бы скомпрометировать меня или молодую леди, вы еще не сделали того, что угрожаете сделать в этом письме. Это было с вашей стороны благоразумно, а следовательно, вам не трудно будет и взять сказанное назад.

– Разумеется, я этого не сделаю, лорд Чилтерн.

– Вы помните… что я… однажды… рассказал вам… о себе и мисс Эффингем? – этот вопрос он задал очень медленно, делая паузы между словами и пристально глядя в лицо сопернику, к которому постепенно подходил все ближе.

Вид лорда Чилтерна ничего хорошего не сулил: он побагровел сильнее обычного, на голове с расчетливой дерзостью по-прежнему красовалась шляпа, правая ладонь была сжата в кулак. В глазах читалась гневная решимость – того сорта, что бывает весьма неприятно встретить в противнике. Его кулаков Финеас не боялся, но его пугал, так сказать, скандал. Драться с бывшим другом и нынешним врагом, сшибая столы и стулья в комнате миссис Банс, было бы крайне неприятно. Если лорд Чилтерн его ударит, он, разумеется, ответит тем же, но поднимать руку на брата леди Лоры, сына лорда Брентфорда и друга Вайолет Эффингем нашему герою не хотелось. Тем не менее, случись такая нужда, он был готов за себя постоять.

– Думаю, я знаю, о чем вы, – сказал Финеас. – Вы заявляли, что поссоритесь с любым, кто осмелится искать благосклонности мисс Эффингем. Вы об этом?

– Именно об этом.

– Я хорошо помню ваши слова. Но едва ли вы полагаете, что это имело бы для меня значение, если бы ничто больше не мешало мне просить руки мисс Эффингем. Ваша угроза пуста.

– Это не было угрозой, сэр, и вам это известно не хуже моего. Я говорил с вами как с другом, которым считал вас тогда. Тем не менее это правда. Каковы же ваши представления о верности, искренности и чести, если вы воспользовались моим отсутствием – вы, которому я тысячу раз повторил, что люблю ее больше всего на свете! Вы восходящая звезда, а я – паршивая овца в стаде. Вас выбрал мой отец, чтобы представлять наш семейный округ, а я изгнан из дома. Вы на дружеской ноге с членами правительства, а у меня едва остались порядочные знакомые. Но я могу сказать о себе, что ни разу не сделал ничего, недостойного джентльмена, в то время как ваши поступки недостойны даже последнего отребья.

– Ничего недостойного я не сделал, – возразил Финеас. – Я написал вам сразу, как только принял решение, хотя мне было нелегко открыть свою тайну.

– Написали! Да, когда я был за много миль, когда до моего возвращения оставались недели и месяцы! Но я пришел сюда не для того, чтобы пререкаться, будто баба. Я получил ваше письмо только в понедельник и не знаю, что происходило все это время. Будет ли мисс Эффингем… вашей женой?

Лорд Чилтерн теперь подошел совсем близко к Финеасу, и тот чувствовал, что сжатый кулак может соприкоснуться с его лицом в любую секунду. Мисс Эффингем, разумеется, не была помолвлена с нашим героем, но ему казалось, что если заявить об этом теперь, то выйдет, будто он испуган.

– Я спрашиваю, в каких отношениях вы сейчас с мисс Эффингем, – повторил лорд Чилтерн. – Отвечайте, если вы не трус.

– Я не трус, стану я отвечать или нет.

– Это мне придется проверить. Тем не менее я спрошу снова – и жду от вас ответа.

Финеас на мгновение задумался, что диктовали ему в этих обстоятельствах совокупно честность и храбрость, а с ними и долг по отношению к мисс Эффингем. Лорд Чилтерн стоял перед ним в ожидании, по-прежнему багровый, со сжатым кулаком и в шляпе.

– Дайте мне услышать ваш вопрос еще раз, – сказал Финеас, – и я отвечу, если найду, что могу это сделать, не уронив своего достоинства.

– Я спрашиваю, каково ваше положение по отношению к мисс Эффингем. Имейте в виду, у меня нет никаких сомнений, но хочу услышать ответ от вас лично.

– Но вы, разумеется, помните: я могу ответить лишь в меру своего понимания.

– Отвечайте в меру своего понимания.

– Полагаю, она считает меня добрым другом.

– Скажи вы «случайным знакомым» – и были бы ближе к истине. Но пусть так. Могу ли я считать, что вы отказались от мысли изменить это положение?

– Отнюдь, лорд Чилтерн.

– Но почему? Какие у вас причины надеяться?

– Это дело другое. Я не буду говорить об этом, по крайней мере с вами.

– Тогда, сэр… – лорд Чилтерн шагнул вперед и занес руку.

– Стойте, Чилтерн! – воскликнул Финеас, отступая, чтобы между ним и противником оказалась мебель. – Я не желаю устраивать здесь бесчинства.

– Что вы называете бесчинствами, сэр? Видно, вы все-таки трус. Я требую удовлетворения. Вы дадите мне его?

– Вы говорите о дуэли?

– Да, о дуэли, именно о дуэли. Какого еще удовлетворения я мог бы от вас требовать?

Финеас понимал: для его политических амбиций дуэль будет гибельна. В наши дни к этому средству прибегают немногие англичане, и тех считают сумасбродами. Дуэль между ним и сыном лорда Брентфорда, несомненно, отдалит его от Вайолет, от леди Лоры, от самого лорда Брентфорда – и от его округа. Но как он мог отказаться?

– О чем вы раздумываете, сэр, когда вам сделан вызов? – произнес рыже-багровый лорд.

– О том, имею ли я достаточно смелости, чтобы отказаться разыгрывать из себя осла.

– Вы сказали, что не желаете бесчинств, как вы выражаетесь. Это ваш способ их избежать.

– Вы пытаетесь запугать меня, Чилтерн.

– Нет, сэр, я лишь хочу, чтобы вы оставили меня в том положении, в котором нашли, и не притязали на то, что – как вам прекрасно известно – я считаю своим.

– Но она не ваша.

– Тогда вам придется со мной драться.

– Лучше пришлите кого-нибудь, а я назову того, с кем ему лучше встретиться.

– Разумеется, я сделаю это, если вы дадите мне слово. Мы можем быть в Бельгии через час или два, а через несколько часов уже вернуться, по крайней мере тот из нас, кто останется жив.

– Я выберу секунданта и расскажу ему все, а потом сделаю, как он мне велит.

– Да, какого-нибудь старого простофилю. Быть может, мистер Кеннеди сгодится.

– Заверяю вас, это будет не мистер Кеннеди. Я, вероятно, попрошу Лоренса Фицгиббона.

– Тогда обратитесь к нему без промедления, чтобы Колпеппер мог сговориться с ним сегодня же. И зарубите себе на носу, мистер Финн: вам придется со мной драться, что бы ни сказал ваш приятель Фицгиббон. – Лорд Чилтерн уже намеревался уйти, но обернулся вновь. – И помните, я упрекаю вас не в том, что вы влюбились в молодую леди, а в том, что вы обошлись со мной бесчестно, чудовищно бесчестно.

На этом багровый лорд сам открыл дверь и удалился.

Оставшись один, Финеас немедленно отправился в парламент, где шло дневное заседание. По дороге он пытался разрешить важнейший вопрос: справедливы ли брошенные ему обвинения? Думая об этом в Солсби, когда помчался туда, чтобы броситься к ногам Вайолет, он уверял себя, что письмо лорду Чилтерну будет проявлением абсолютной честности, даже рыцарственности. Он скажет о своем намерении в тот самый момент, как это намерение сложилось, и после этого будет за глаза говорить о сопернике так, как подобает говорить о добром друге. Если бы мисс Эффингем выказала хоть малейшее намерение принять предложение лорда Чилтерна, наш герой признал бы, что не может соперничать с ним, не уронив чести. Но неужели он должен навсегда отказаться от своего желания лишь потому, что лорд Чилтерн хочет того же, и хорошо зная при этом, что тот не сможет получить желаемое? В Солсби ему казалось, что этих соображений достаточно. Но теперь в ушах у него звучали обвинения в вероломстве, и он чувствовал себя несчастным. Да, лорд Чилтерн не отказывался от своих надежд и говорил о них с нашим героем, вероятно, откровеннее, чем с кем-либо. Если Финеас и правда поступил с другом бесчестно, то обязан принять любое его требование – кроме требования по своей воле отступиться от девушки. Он должен стреляться, даже если эта дуэль станет концом его амбиций.

В палате общин, казалось, еще продолжался вчерашний триумф: к Финеасу подходили с поздравлениями. Мистер Монк обменялся с ним парой слов и пожал руку. Премьер-министр кивнул ему, мистер Грешем поприветствовал, а Плантагенет Паллизер напрямую похвалил его речь. Как отрадно было бы все это, если бы в душе он не помнил постоянно о новой напасти и не осознавал, что его втягивают в нелепую авантюру, которая положит конец всей приятности его жизни! Отчего в Англии так строги к дуэлям? В конце концов, как представлялось ему сейчас, дуэль была, возможно, лучшим – а то и единственным – выходом из затруднения. Если бы ему позволили сойтись в поединке с лордом Чилтерном, все было бы улажено. Либо он остался бы жив и продолжал беспрепятственно ухаживать за мисс Эффингем, либо его застрелили бы, и кому есть до этого дело, кроме него самого? Зачем мир так чувствителен и так неразумно дорожит человеческой жизнью?

Лоренс Фицгиббон в палату общин не явился; Финеас искал его в обоих клубах, которые тот посещал, и оставил записку в каждом, а кроме того, и в его квартире на Дьюк-стрит: «Мне нужно увидеться с тобой сегодня вечером. Буду ужинать в Реформ-клубе. Прошу тебя, приходи». После этого наш герой отправился на Портман-сквер, как ему велела леди Лора.

Там он встретил Вайолет Эффингем – впервые с тех пор, как они расстались на крыльце замка Солсби. Разумеется, он говорил с ней, и, разумеется, она была с ним мила. Тем не менее ему удалось сказать ей всего несколько слов и лишь насладиться ее улыбкой. Гостей в комнате было немало, но недостаточно, чтобы создать видимость уединения, как бывает на особенно многолюдных вечерах. Там был лорд Брентфорд, а также Бонтины, и Баррингтон Эрл, и леди Гленкора Паллизер, и лорд Кантрип с молодой женой. Это, без сомнения, было собрание либералов, наполовину светское и наполовину политическое, – устроенное так, чтобы женщины чувствовали: им дозволено интересоваться политикой, а быть может, и оказывать на нее влияние. Позднее пришел и сам мистер Паллизер. Однако больше всего поразило Финеаса то, что среди гостей был Лоренс Фицгиббон, однако не было мистера Кеннеди. Касательно последнего наш герой был уверен: случись такой прием до замужества леди Лоры, мистер Кеннеди присутствовал бы непременно.

– Мне нужно поговорить с тобой, когда мы уйдем, – прошептал Финеас на ухо Фицгиббону. – Я оставлял тебе записки по всему городу.

– Надеюсь, это не дуэль, – ответил тот.

Как приятно было это собрание – или было бы, если бы в душе нашего героя не царил беспросветный мрак! Все беседовали так, будто между ними царили полное согласие и доверие. Его окружали увенчанные почестями мужчины – члены кабинета министров и прекрасные женщины – жены и дочери лучших семейств Англии. И Финеас Финн был среди них, был одним из них; Киллало казалось далеким воспоминанием. Как мог мистер Лоу говорить, будто он выбрал неправильный путь!

На софе рядом с ним, так близко, что их ступни почти соприкасались, сидела Вайолет Эффингем, и, когда Финеас, обсуждая какое-то из положений законопроекта с неутомимым политиком леди Гленкорой, склонился вперед, Вайолет заглянула ему в лицо и улыбнулась. О небо! Отчего они с лордом Чилтерном не могут просто бросить жребий: кому отправиться на следующие десять лет в Патагонию, а кому остаться в Лондоне и взять мисс Эффингем в жены?

– Если ты хочешь уходить, идем сейчас, – сказал ему Лоренс Фицгиббон, и Финеас, разумеется, принужден был откланяться, хотя леди Гленкора по-прежнему сыпала радикальными суждениями, а Вайолет Эффингем все так же обворожительно улыбалась.

Том 2

Глава 38

Дуэль

– Так и знал, что это дуэль. Ей-богу, знал, – заявил Лоренс Фицгиббон на углу Орчард-стрит и Оксфорд-стрит, выслушав историю Финеаса до половины. – Понял по твоему голосу, старина. Постараемся ее избежать: негоже допускать такое.

Финеасу было дозволено продолжать, и он наконец закончил свой рассказ.

– Тут уж никак не отвертишься. Никак, полагаю, – было заключение Лоренса.

К этому времени Финеас уже начал думать, что дуэль и правда лучший выход из положения. Да, скверный, но все же выход – и другого он не видел.

– Что до якобы бесчестного обращения с ним, это вздор! – продолжал Лоренс. – Коли барышня на одном женихе поставила крест, то что же, другому к ней и не подойти? Как тогда бедняжкам выходить замуж? Но, понимаешь, никто не хочет верить, что на нем поставлен крест, оттого он и думает, будто ты заступил ему дорогу. Вот что я тебе скажу: быть может, нам удастся провернуть все без огласки, разве только кто-нибудь из вас сглупит и попадет, куда не надо. Если ты недурно стреляешь, меть в правое плечо.

Финеас, хоть и не до конца уверенный в своем искусстве, был, однако, совершенно убежден, что не попадет лорду Чилтерну «куда не надо»: он ни в коем случае не собирался целиться в противника, но счел за лучшее не сообщать об этом Лоренсу Фицгиббону.

Дуэль действительно удалось устроить втайне от всех. Прием в гостиной на Портман-сквер, о котором говорилось в предыдущей главе, состоялся в среду ближе к вечеру. В последующие дни: четверг, пятницу, понедельник и вторник – продолжались бурные дебаты о законопроекте мистера Майлдмэя, а в три часа ночи во вторник прошло голосование. Правительство получило большинство голосов – не с таким перевесом, чтобы особенно торжествовать или ожидать оваций, но все же достаточное, чтобы отправить законопроект на рассмотрение в парламентский комитет. Мистер Добени и мистер Тернбулл снова объединили силы в оппозиции. В четверг Финеас еще был в палате общин, но далее пропустил все интересные события; в клубах его не видели, и никто не знал, где он. Думаю, леди Лора Кеннеди была первой, кто обратил внимание на его отсутствие. Она теперь приходила на Портман-сквер каждое воскресенье днем, пока муж посещал вторую службу в церкви, и там принимала тех, кого называла гостями своего отца. Но поскольку лорд Брентфорд никогда не присутствовал, а гостей приглашала она сама, читатель, вероятно, будет прав, сочтя, что она не слишком строго следовала пожеланиям супруга в отношении воскресных обыкновений. Впрочем, в одном мы можем быть уверены: мистер Кеннеди прекрасно знал, что происходит на Портман-сквер. В чем бы ни была виновна леди Лора, никто не мог упрекнуть ее в том, что она скрывает свои прегрешенья от мужа. Вероятно, были по этому поводу и размолвки между супругами, но в них мы сейчас вникать не станем.

В воскресенье, выпавшее посреди ожесточенных прений о реформе, леди Лора расспрашивала о мистере Финне, но ни от кого не получила ответа. Тогда вспомнили, что нигде не было видно и Лоренса Фицгиббона. Баррингтон Эрл ничего не слышал про Финеаса, но знал, что Фицгиббон виделся с мистером Ратлером, секретарем казначейства и парламентским организатором либеральной партии, рано утром в четверг, и предупредил, что намерен отсутствовать в течение двух дней. Мистер Ратлер пришел в ярость, указывая на важность момента и призывая не отлучаться со службы. Дальнейшее Баррингтон Эрл цитировал дословно. «Путь долга ведет лишь к могиле, старина, – ответствовал Фицгиббон бедняге Ратлеру. – А уж ее-то я не пропущу – как солнце не пропускает восхода». Не прошло и десяти минут после этого рассказа, как Фицгиббон собственной персоной явился в гостиную на Портман-сквер. Леди Лора сразу спросила его о Финеасе.

– Право же, леди Лора, я сам на два дня уезжал из города и ничего не знаю.

– Выходит, мистер Финн был не с вами?

– Со мной? Нет, не со мной. Мне нужно было съездить по делам в Париж. Неужто Финни тоже сбежал? Бедняга Ратлер! Таким манером он к концу сессии окажется в Бедламе.

Лоренс Фицгиббон, несомненно, обладал редкостным умением врать совершенно непринужденно. Назови его кто-нибудь лжецом, он бы воспринял это не только как оскорбление, но и как большую несправедливость. Сам он считал себя человеком честным. Однако, по его мнению, в некоторых вопросах от правды допустимо было отклониться весьма широко – и даже диаметрально противоположно, – не запятнав себя при этом ложью. В переговорах с кредиторами о долгах, с соперником – о даме, для защиты женской репутации или же в таком деле, как дуэль, джентльмен, по мнению Лоренса, был обязан лгать по мере необходимости и не заслуживал своего звания, если поступал иначе. Когда он сказал леди Лоре, что был в Париже и ничего не знал о Финеасе Финне, совесть не мучила его ни секунды. На самом же деле последние два дня он провел вовсе не во французской столице, а во Фландрии, где присутствовал в качестве секунданта при своем друге на поединке, который состоялся на песчаном побережье Бланкенберга – маленького рыбацкого городка в двенадцати милях от Брюгге. Финеаса он оставил в гостинице в Остенде с раной в плече, откуда извлекли пулю.

Прошло все следующим образом. Капитан Колпеппер и Лоренс Фицгиббон встретились, и Лоренс, представлявший интересы нашего героя, выразил позицию последнего четко и недвусмысленно, как ему было велено: друг его не отказывается от права свататься к молодой леди, если в будущем сочтет это уместным. Если это право за ним будет признано, Лоренс был готов принять любые требования. Но противная сторона упорствовала, и ему оставалось лишь пожать плечами. Он также не соглашался с тем, что его друг поступил бесчестно.

– Дело тут простое, – говорил мистер Фицгиббон с тем вкрадчивым ирландским акцентом, который неизменно проявлялся у него, когда он хотел быть особенно убедительным. – Предположим, один джентльмен говорит другому, что увлечен молодой леди, но та ему отказала и намерена отказывать всегда, во веки вечные. Таковы факты, как ни крути. Обязывает ли это второго джентльмена не искать благосклонности упомянутой леди? По мне, так не обязывает. Было бы чертовски сурово, капитан Колпеппер, ждать, чтобы человек в таком положении сделался нем как рыба и подавил в себе нежные чувства! Право же, с такими условиями я бы уж лучше обошелся вовсе без друзей.

Капитан Колпеппер большим красноречием в спорах не отличался.

– Думаю, им нужно драться, – сказал он, пощипывая густые седые усы.

– Пусть так, если вы желаете. Но положа руку на сердце я считаю, что устроить это ох как непросто.

Они принялись обсуждать задуманное в самой дружеской манере, сойдясь на том, что по мере возможности предприятие должно оставаться в тайне.

В четверг вечером лорд Чилтерн и капитан Колпеппер выехали в Брюгге через Кале и Лилль. Лоренс Фицгиббон со своим другом доктором О’Шонесси переправились на пароме из Дувра в Остенде. Финеас выбрал путь через Дувр и Кале, в пятницу днем. План был задуман так, чтобы никто не заподозрил их целей: даже О’Шонесси и Фицгиббон отправлялись из Лондона на разных поездах. Все они, по отдельности добравшись до места из Остенде и Брюгге, встретились в субботу, около девяти утра, на пустынном побережье подле Бланкенберга, где песчаные дюны скрывали их от чужих глаз. Противники сделали по одному выстрелу, и Финеас получил пулю в правое плечо. Он предложил стрелять еще раз, заявив, что владеет левой рукой так же хорошо, как правой, но этого не дозволили оба секунданта. Лорд Чилтерн выразил готовность от души пожать бывшему другу руку, если только тот пообещает не продолжать ухаживания за молодой леди. Во всех этих разговорах она оставалась инкогнито. Финеас не называл Фицгиббону имя Вайолет, говоря о ней всегда как об «одной даме», и тот, хотя и догадывался, о ком речь, в свою очередь, ни намеком этого не показал. Не уверен, однако, что противник нашего героя был так же осмотрителен наедине с капитаном Колпеппером – впрочем, лорд Чилтерн всегда был склонен говорить без обиняков.

Разумеется, Финеас не мог обещать, что прекратит ухаживания, поэтому лорд Чилтерн покинул место дуэли и вернулся в Бланкенберг, а оттуда в Брюгге и затем в Брюссель, по-прежнему числя нашего героя своим врагом. Лоренс с доктором доставили Финеаса обратно в Остенде, и, хотя в плече у дуэлянта сидела пуля, из Бланкенберга им удалось выбраться, ничем себя не выдав. Таким образом, о произошедшем в песчаных дюнах не знал никто, кроме пятерых участников.

Лоренс Фицгиббон отплыл в Дувр ночным паромом в субботу, после чего и появился в воскресенье на Портман-сквер.

– Знаю ли я что-нибудь про Финна? – воскликнул он уже после того визита в ответ на озабоченные расспросы Баррингтона Эрла. – Понятия не имею! Думаю, пора искать его с глашатаями по площадям.

Баррингтон, впрочем, не был так убежден в правдивости Фицгиббона, как леди Лора.

Доктор О’Шонесси оставался с пациентом в Остенде все воскресенье и понедельник; в гостинице знали только, что мистер Финн сильно вывихнул плечо. Во вторник они вернулись в Лондон тем же путем, через Кале и Дувр. Кость не была сломана, и, хотя плечо сильно болело, Финеас перенес поездку хорошо. В понедельник О’Шонесси получил телеграмму с сообщением, что голосование непременно состоится во вторник, и в этот день около десяти вечера наш герой отправился в палату общин.

– Черт возьми, вы здесь! – воскликнул Ратлер, от избытка дружеских чувств хватая его за руку.

– Да, здесь, – поморщился Финеас. – Но прошу вас, друг мой, осторожнее: я был в Кенте и вывихнул руку.

– Вывихнули руку, да? – сказал Ратлер, впервые заметив перевязь. – Мне очень жаль. Но вы ведь останетесь и проголосуете?

– Да, непременно, я затем и приехал. Надеюсь только, что дебаты не слишком затянутся.

– Будут выступать еще Добени, Грешем и по меньшей мере трое других. Не думаю, что мы закончим раньше трех ночи. Но пока от вас ничего не требуется. Сходите вниз, выкурите сигару, если желаете!

Таким образом, Финеас Финн принял участие в прениях, поспел к их окончанию, проголосовал за свою партию, а между всем этим успел еще пережить дуэль с лордом Чилтерном.

Наш герой действительно отправился в курительную комнату, где обосновался на мягком диване, в то время как многочисленные приятели подступили к нему с расспросами о его загадочном отсутствии. Он отвечал лишь, что был в Кенте и повредил руку, из-за чего пришлось провести некоторое время в постели. Любопытствующие, быть может, и заметили некоторую недоговоренность, но не слишком его осаждали, довольствуясь собственными догадками, лишь один был чрезвычайно докучлив, заявляя, что в деле наверняка замешана женщина, и стараясь выведать что-нибудь о молодой леди из Кента. Докучливым другом был Лоренс Фицгиббон, который, по мнению Финеаса, чересчур усердствовал в стремлении всех запутать. Наш герой остался до конца прений и проголосовал, а затем, превозмогая боль, вернулся к себе.

До чего будет поразительно, если вся история так и останется тайной, – неизвестная никому, кроме тех четверых, кто был с ним на берегу в Бланкенберге! Финеас вновь и вновь удивлялся своей удаче. Он ожидал, что дуэль с лордом Чилтерном рассорит его с семьей последнего и с Вайолет Эффингем, что отнимет у него депутатское место и разрушит его политическую карьеру. Но вот он стрелялся, вернулся в Лондон – и ничего не произошло. Он пока не виделся с леди Лорой или Вайолет, но не сомневался, что обе пребывают в таком же неведении, как и все остальные. Когда-нибудь, быть может, ему будет приятно поведать Вайолет Эффингем о случившемся, но до этого еще далеко. Где теперь лорд Чилтерн или каковы его намерения, Финеас не имел ни малейшего представления, но предполагал, что скоро услышит о нем от леди Лоры. Что соперник сам может рассказать сестре – или кому бы то ни было – о дуэли, наш герой не допускал ни на миг: на свете не было человека, кто был бы в таких делах надежнее, чем лорд Чилтерн с его преувеличенными представлениями о чести. Финеас также не сомневался в сдержанности своего друга Фицгиббона – если только тот не вздумает запутывать следы чересчур ретиво. В докторе и капитане он был уверен меньше, но, даже если они и примутся болтать, слухи эти будут расползаться так медленно, что успеют потерять злободневность и не смогут ему навредить. Если бы леди Лора узнала сейчас, что Финеас ездил в Бельгию и стрелялся с лордом Чилтерном из-за Вайолет, то, вероятно, поссорилась бы с нашим героем, но едва ли она сочтет нужным это сделать, если сведения о случившемся дойдут до нее постепенно, через полгода или год.

Во время разговора на Грейт-Мальборо-стрит лорд Чилтерн помянул и депутатский мандат, выразив мнение, что раз Финеас вмешивается в планы семьи Стэндиш в отношении мисс Эффингем, то не имеет права и представлять их округ, куда был избран, когда никто не знал о его намерениях. Финеас не помнил его слов точно, но смысл, кажется, был именно таков. Следует ли ему теперь сложить с себя депутатские полномочия? Он решил, что нет, если только лорд Чилтерн прямо этого не потребует. Тем не менее чувство неловкости осталось. Разумеется, по всем законам место принадлежало ему до конца сессии и отозвать депутата не могли даже сами избиратели; лорд Брентфорд едва ли решился бы сказать что-либо против, разве только приватно. Но Финеас, приняв предложение баллотироваться от фамильного местечка, чувствовал также, что обязан будет уйти, если ему выставят такое условие. Пожелай этого отец или сын, с депутатским мандатом придется расстаться.

На следующее утро Финеас обнаружил, что передовица в «Гласе народа» целиком посвящена ему. «Во время недавних дебатов, – в частности, говорилось там, – мистер Финн, ирландец, выдвинутый лордом Брентфордом от «карманного» округа в Лафтоне, наконец-то смог подняться на ноги и отважился выступить. Насколько нам известно, эта парламентская сессия уже третья для мистера Финна, и до сих пор он не мог связать и двух фраз, хотя не раз пытался. Мы не знаем, какие достоинства молодого человека помогли ему снискать благосклонность сиятельных покровителей, но предполагаем, что таковые имелись – различимые, похоже, лишь взглядом аристократа. Три года назад он был неотесанным молодым ирландцем, живущим в Лондоне непонятно на что, как умеют только его соотечественники, ничего не зарабатывая и не имея никакого капитала, и вот он уже депутат парламента и друг членов кабинета. Одно достоинство за почтенным представителем от Лафтона мы признать должны: он молод, весьма смазлив и выглядит сильным, как углекоп. Неужели именно это дало толчок его карьере? Как бы то ни было, нам хотелось бы знать, куда он пропадал во время своего недавнего загадочного отсутствия в парламенте и как повредил при этом руку. Даже депутаты-красавчики, обласканные титулованными леди и их богатыми мужьями, обязаны чтить законы – как нашей страны, так и любой другой, которую вознамерятся посетить!»

– Гнусный негодяй! – воскликнул Финеас, читая эти строки. – Подлый, низкий, бесчестный мерзавец!

Было, однако, ясно: Квинтус Слайд что-то разнюхал о его тайне. Если так, оставалось уповать на то, что друзья нашего героя не читают «Глас народа».

Глава 39

Леди Лора узнаёт правду

К тому времени, как нашумевший законопроект мистера Майлдмэя был передан на рассмотрение в комитет, Финеас уже мог передвигаться по Лондону без труда, хотя рука у него все еще висела на перевязи. «Глас народа» больше не писал о нем и его ранении, и он начал уже надеяться, что все забудется. Он виделся с леди Лорой – его пригласили на ужин на Гросвенор-плейс, где носились с ним на все лады. Кушанья для него нарезали на кусочки, а по поводу больной руки выказывали самое нежное участие. И, что удивительно, никто не донимал его расспросами. Он был в Кенте и там повредил руку – больше ничего объяснять не требовалось, и его добрые друзья, полные сочувствия, довольствовались этими скудными сведениями. Однако Финеас еще не встречался с Вайолет Эффингем и начинал подумывать о том, что его любовная история должна уже прийти к какому-то итогу. Однако здоровье пока не позволяло ему появляться в местах многолюдных, а без этого он не мог быть уверен, что сможет оказаться рядом с мисс Эффингем.

В конце концов Финеас решил рассказать всю правду леди Лоре – не о дуэли, но о Вайолет – и попросить ее помощи. Полагаю, наш герой, составляя этот план, забыл многое из того, что знал о характере своей подруги, и еще больше упустил из уроков, преподанных жизнью ранее. Ему были известны упорство леди Лоры, ее преданность брату и то, как сильно она желает брака лорда Чилтерна с мисс Эффингем. Уже этого должно было достать, чтобы не уповать на ее помощь. Но имелось и еще кое-что: однажды она удостоила Финеаса своей любви, и к последствиям этого он оказался невероятно, непостижимо глух. Более того, леди Лора пошла еще дальше и уже после замужества рискнула признаться, что тень прошлого чувства по-прежнему живет в ее сердце и по-прежнему для нее опасна. Она просила его не ездить в Лохлинтер, но затем приняла его в Лондоне, и теперь он выбрал ее своей конфиденткой в любви! Не будь он так безнадежно наивен и так ослеплен скромностью, он, уж верно, приискал бы на эту роль кого-нибудь другого.

Не то чтобы леди Лора Кеннеди признавала, что ее гложет преступная страсть. Она мало-помалу уяснила, что не способна любить мужа, и однажды, взволнованная этим открытием, задалась вопросом, не занято ли ее сердце другим. Отвечая себе на него, она пожелала, чтобы Финеас уехал из Лохлинтера. Всю зиму потом она мысленно казнила себя за опрометчивость, за совершенно излишнее сумасбродство. Неужели Лора Стэндиш, которая с самых юных лет решила, что станет смотреть на мир по-мужски, а не по-женски, не сумела пережить волну мимолетной нежности к красивому юноше без того, чтобы эта волна не швырнула ее корабль на рифы? Неужели она не в силах распоряжаться если не сердцем, то хотя бы рассудком, чтобы ни один мужчина, где бы и кто бы он ни был, не заставил ее сбиться с курса? И, живи Финеас Финн в одном доме с ней всю зиму, неужели она не могла бы оставаться с ним на дружеской ноге, не боясь открыть каждый поступок, слово и взгляд своему мужу и всему миру? Могла. Она говорила себе, что присутствие Финеаса не было, не должно было быть для нее тяжелым испытанием. Жить под вечным, неослабевающим гнетом своего медлительного, но властного господина или объявить, что это невыносимо, – вот в чем состоял вопрос. С этими мыслями она решила вновь приблизить к себе Финеаса в Лондоне. И все же лишь поразительная неискушенность и полное невежество в отношении собственных успехов могли подсказать ему искать у леди Лоры помощи в завоевании Вайолет Эффингем.

Финеас знал, когда застанет свою наперсницу одну, и явился к ней именно в такой час. К тому времени первые два положения законопроекта были приняты – после двух десятков ожесточенных перепалок и бесконечных голосований. Два препятствия были преодолены, однако мистеру Грешему пришлось пойти на уступки столь значительные, что многие предсказывали: в эту сессию парламенту нипочем не удастся принять билль, на который согласилось бы само правительство. Едва Финеас вошел в комнату, как леди Лора заговорила о третьем положении законопроекта. Позволит ли палата общин мистеру Грешему настоять на своем в вопросе о… Но Финеас остановил ее:

– Мой дорогой друг, я пришел по частному делу и прошу вас на полчаса забыть о политике. Мне нужна помощь.

– По частному делу, мистер Финн! Что же, это серьезно?

– Весьма серьезно. Дело не того сорта, о котором вы думаете, однако достаточно важное, чтобы занимать все мои мысли.

– Могу ли я помочь?

– На самом деле да. Вопрос лишь в том, захотите ли.

– Я готова помочь вам всем, что в моих силах, мистер Финн. Можете ли вы сомневаться в этом?

– Вы всегда были ко мне очень добры!

– Так же, как и мистер Кеннеди.

– Мистер Кеннеди тут бессилен.

– Что же это, мистер Финн?

– Думаю, лучше открыться вам сразу. Я, право, не знаю, как рассказать обо всем. Я влюблен в Вайолет Эффингем. Поможете ли вы мне добиться ее руки?

– Вы влюблены в Вайолет Эффингем! – воскликнула леди Лора. Выражение ее лица мгновенно изменилось – так, что стало очевидно: на ее помощь рассчитывать не стоит. Второй причины, почему леди Лора не станет потворствовать его желаниям, Финеас еще не разгадал, но тотчас понял, что она верна планам выдать Вайолет замуж за своего брата. – Разве вы не знали с самого начала, мистер Финн, каковы наши чаяния в отношении Вайолет?

Уже видя свою ошибку, он счел, что должен продолжать: рано или поздно леди Лоре все равно станут известны его стремления, так не лучше ли, чтобы она услышала о них от него самого?

– Да, знал. Но также знаю из уст вашего брата – как, впрочем, и из ваших уст, леди Лора, – что мисс Эффингем трижды отвергла Чилтерна.

– И что с того? Разве мужчины никогда не делают предложения больше трех раз?

– Но должен ли я навсегда лишиться шанса, оттого что он не отказался от безнадежного сватовства?

– Да. Вы, из всех людей, – да.

– Но отчего, леди Лора?

– Оттого, что в этом деле вы были его конфидентом – и моим. Мы говорили с вами открыто, ничего не тая. Мы верили в вашу честь – и думали, что от вас, по крайней мере, нам ничего не угрожает.

Слова ее уязвили Финеаса очень сильно, а ведь он, когда писал свое письмо в Лафтоне, желал быть по-рыцарски честным! Теперь леди Лора говорила и смотрела на него так, будто он проявил самое низкое вероломство и предал ту дружбу, которой его великодушно дарила вся ее семья. Он чувствовал, что, если не сможет объясниться, она истолкует его поступки самым невыгодным образом, и также понимал, что объясниться ему не позволяют обстоятельства. Он не мог приводить доводы с точки зрения Вайолет и доказывать, как несправедливо было бы лишать ее внимания искреннего поклонника только из-за того, что лорд Чилтерн решил, будто у него все еще есть право – или хотя бы надежда – на ее любовь. Финеас прекрасно знал – или, во всяком случае, думал, – что не стал бы вмешиваться, будь у лорда Чилтерна шанс. Тот сам не раз утверждал, что шанса нет. Но как растолковать все это леди Лоре?

– Мистер Финн, – продолжала меж тем она, – я едва верю своим ушам.

– Прошу, леди Лора, выслушайте меня.

– Разумеется, я вас выслушаю. Но то, что вы пришли за помощью ко мне!.. Этого я понять не могу. Мужчины иногда бесчувственны, словно камни.

– Не думаю, что я бесчувствен.

Несчастный, глупый слепец! Он по-прежнему думал только про Вайолет и обвинение в предательстве по отношению к лорду Чилтерну. Другого обвинения, которое не могло быть выражено словами, он не прозревал совершенно.

– Бесчувственны и неверны. Броню вашего сердца не пробивает ничто.

– О, леди Лора, не говорите так. Если бы вы только знали, как искренне я привязан ко всем вам!

– И как вы это проявляете? Вы встаете между Освальдом и единственной возможностью примирить его с отцом, о чем вам рассказали прямо, будто вы член семьи. Освальд относился к вам как к брату, поверяя свои секреты, и вот чем вы ему отплатили!

– Но разве я виноват, что полюбил эту девушку?

– Да, сэр, виноваты. А что, если б она уже была женой Освальда? Влюбились бы вы тогда? Ужель вы считаете любовь к женщине волей судьбы, которой не можете противиться? Сомневаюсь, чтобы ваши страсти были настолько сильны. Вам лучше забыть о своих чувствах к мисс Эффингем, тем паче что это едва ли будет для вас болезненно.

Тут в его памяти всплыло все, что случилось между ним и леди Лорой Стэндиш возле водопадов реки Линтер, когда он впервые приехал в Шотландию.

– Ручаюсь, эта царапина у вас на сердце заживет весьма скоро, – усмехнулась она.

Наш герой стоял перед ней безмолвно, отведя взгляд и обдумывая все, что услышал. Тогда ему казалось, что он и правда безумно влюблен в леди Лору, – теперь, входя в ее гостиную, он едва помнил о подобном эпизоде в своей жизни. Он поверил, что и она забыла, хотя всего девять месяцев назад велела ему не приезжать в Лохлинтер! Тогда он был мальчишкой, не знавшим собственного сердца, но теперь-то стал мужчиной и гордился глубиной своих чувств. Отзвук боли в плече напомнил ему о дуэли. Ею он гордился тоже. Во имя призрачной надежды завоевать Вайолет Эффингем Финеас готов был рискнуть всем: жизнью, амбициями, положением. Ему бросили в лицо, что эта царапина заживет скоро, – и бросила та, кому он тоже когда-то пел о любви. Очень трудно отвечать в таких обстоятельствах женщине, ибо пол дает ей великое преимущество! Леди Лора могла упрекнуть его в непостоянстве, но он не мог в ответ сказать ей, что уж лучше сменить одну любовь на другую, чем вступить в брак без любви вовсе, что способность к первому не так выдает низменность натуры, как готовность ко второму. Ей было дозволено разить его своими доводами, ему же оставалось лишь повторять свои про себя и думать, как сильно мог бы ранить ее, не будь она под защитой своего пола.

– Значит, вы не поможете мне? – спросил он после того, как они оба некоторое время молчали.

– Помочь вам? Как я могу вам помочь?

– Мне нужна лишь возможность встретиться здесь с Вайолет и получить от нее ответ.

– Вы еще не спрашивали ее? – осведомилась леди Лора.

Финеас замялся: не стоило раскрывать все свои карты.

– Отчего бы вам не пойти в дом леди Болдок? – продолжала его собеседница. – Вы знаете ее. Вас там принимают. Идите и попросите леди Болдок ходатайствовать за вас перед племянницей. Посмотрите, что она вам скажет. Насколько я понимаю в подобных делах, это самый честный, благородный и открытый способ предложить девушке руку и сердце.

– Я буду говорить только с ней самой.

– Тогда зачем же вы говорите со мной, сэр?

– Я пришел к вам как к сестре.

– К сестре? Фи! Я вам не сестра, мистер Финн. И даже будь я ею – у меня есть брат, который мне дороже и которому я предана. Послушайте. За последние три недели Освальд пожертвовал всем, потому что был твердо намерен выплатить мистеру Кеннеди деньги, которые причитались тому в качестве моего приданого. Освальд предоставил отцу возможность распоряжаться Солсби, как тот пожелает. Папаˊ не воспользуется этим, я знаю. Он суров, но не станет вредить будущему Освальда. Для этого он слишком горд. Вайолет знает, что сделал Освальд, и теперь, когда у него нет ничего своего, чтобы предложить ей, кроме одного лишь титула, когда он передал все права на имущество отцу, я уверена, она тотчас примет его предложение. Таков уж ее характер.

Финеас вновь помолчал, прежде чем ответить.

– Пусть попробует, – сказал он.

– Он нынче в Брюсселе.

– Пошлите за ним и велите ему вернуться. Я буду терпелив, леди Лора. Пусть он приедет и попробует, а я подожду. Я признаю, что не имею права вмешиваться, если у него есть шанс. Если шанса нет, у меня не меньше прав, чем у любого другого мужчины.

В этих словах было нечто, заставившее леди Лору почувствовать, что она больше не может гневаться на то, как Финеас поступает с ее братом, – и все же она гневалась. На сердце у нее было тяжело. Она корила себя, ежедневно вразумляла, мысленно облачалась во власяницу и посыпала голову пеплом, понимая, что готова питать к Финеасу гибельную любовь, и каялась неотступно, пока не уверила себя, что власяница и пепел сделали свое дело и опасность миновала. «Он мне нравится, и я привязана к нему, – торжествующе говорила себе она, – но более не думаю о нем как о возможном возлюбленном». И все же теперь ей было мучительно, нестерпимо больно оттого, что тот, кого она сумела выбросить из сердца, смог сделать то же самое с ней. Она не могла не осыпать его самыми горькими упреками. Сперва это было легко: она заступалась за брата, обвиняя в предательстве дружбы, Освальда и ее собственной. Это было достаточным резоном, и все хлесткие слова звучали оправданно – даже для нее самой. Но теперь резонов больше не было, а стремление уязвить Финеаса оставалось. Она желала обвинить его в непостоянстве, но так, чтобы не скомпрометировать себя.

– Права! – воскликнула она. – Какие у вас могут быть права?

– Лишь право на борьбу в равных условиях.

– Но вы приходите ко мне, чтобы сделать условия неравными. Ко мне, потому что я ее подруга. Вы не можете завоевать ее сами и мните, будто вам помогу я! Но я не верю в вашу любовь к ней. Вот! Не имей я никаких иных причин и будь свободна помогать вам, и тогда я не стала бы этого делать, потому что считаю ваши чувства фальшивкой. Она красива, у нее есть деньги…

– Леди Лора!

– Она красива, у нее есть деньги, и о ней везде говорят. Не удивлена, что вы ее возжелали. Но, мистер Финн, я верю, что Освальд действительно любит ее, а вы нет. Его натура глубже вашей.

Теперь, слыша ее голос и видя ее черты, он понял все. На лице у нее ясно читалось spretæ injuria formæ [29] – гнев женщины, которой предпочли другую. Сама она осознавала это смутно, но не более. Как бы ни был слеп наш герой до сих пор, глаза наконец открылись даже у него, и он понял, до чего глупо себя вел.

– Простите, что пришел к вам, – проговорил он.

– Напрасно вы это сделали.

– И все же, быть может, к лучшему, что между нами не осталось недопонимания.

– Я, разумеется, должна рассказать все брату.

Финеас замешкался лишь на мгновение, а затем ответил резко:

– Он знает.

– От кого?

– Я написал ему сам, едва понял свои чувства, ибо счел, что это мой долг. Но письмо затерялось в пути – он получил его только на днях.

– Вы виделись с ним с тех пор?

– Да, виделся.

– И что он сказал? Как он это принял? Смирился ли он с вашим поступком?

– Конечно же, нет, – улыбнулся Финеас.

– Скажите мне, мистер Финн, что произошло? Что теперь делать?

– Делать ничего не нужно. Все уже сделано. Думаю, мне лучше сказать вам прямо. Не сомневаюсь, вы сохраните секрет – и ради меня, и ради вашего брата. Он потребовал, чтобы я либо отказался от своих намерений, либо… дрался с ним на дуэли. И так как я не мог выполнить первое требование, я был вынужден согласиться на второе.

– И был поединок?

– Да. Мы отправились в Бельгию, и все решилось очень быстро. Он ранил меня сюда, в руку.

– Но что, если бы вы убили его, мистер Финн?

– Это, леди Лора, было бы несчастьем столь ужасным, что я счел своим долгом такого не допустить. – Он умолк, сожалея о своих словах. – Вы застали меня врасплох, и я сказал то, чего не должен был. Я ведь могу рассчитывать, не правда ли, что никто, кроме вас, об этом не узнает?

– Да, вы можете быть в этом уверены, – грустно ответила она.

Ни в ее голосе, ни в манерах ничто теперь не напоминало недавнюю фурию. Оба не сознавали до конца, что между ними происходит, но, говоря по правде, леди Лора вновь поддалась влиянию человека, который стоял сейчас перед ней. Да, она упрекала его за каждое слово, за все, что он сделал и что намеревался сделать, и все же не могла заставить себя его презирать или хотя бы разлюбить. Теперь ей было известно все – кроме тех слов, которыми обменялись Вайолет и Финеас во время прогулки по парку Солсби. Но она подозревала кое-что и в этом отношении, будучи уверенной, что единственное, о чем Финеас промолчит, – это его собственные успехи, если таковые были.

– Итак, вы и Освальд поссорились и дрались на дуэли. Вы поэтому отсутствовали?

– Да, поэтому.

– Как это дурно с вашей стороны! Очень, очень дурно! Если бы он был убит, как бы вы смогли взглянуть нам в глаза?

– Я бы не смог.

– Но это в прошлом. Вы расстались друзьями?

– Отнюдь. Согласившись – очень неохотно – на дуэль, я не мог пообещать ему после, что откажусь от мисс Эффингем. Вы говорите, что сейчас она примет его предложение. Пусть он приедет и попробует.

Ей нечего было больше сказать, ни одного довода не осталось, но сердце по-прежнему жгла обида, заставляя леди Лору чувствовать себя несчастной и толкая причинить боль тому, кто был ей так дорог. Если бы она только могла! Но она была слаба и беспомощна. Она выпустила все стрелы – все, кроме одной, отравленной, но та ранила бы ее куда сильнее, чем его.

– Дуэль была глупостью, – сказал Финеас. – Вы никому не расскажете об этом?

– Нет. Разумеется, нет.

– Я рад, что, по крайней мере, открылся вам.

– Не знаю, чему тут радоваться. Помочь вам я не в силах.

– Но вы не станете ничего говорить Вайолет?

– Я скажу ей все, что может пойти на пользу Освальду. О дуэли я умолчу, но сверх того вы не вправе требовать, чтобы я хранила от нее секреты. Вам лучше уйти сейчас, мистер Финн, потому что мне нездоровится. И запомните: если вы выбросите из головы эту пустячную затею с мисс Эффингем, я забуду обо всем тоже. Как и Освальд – за него я ручаюсь, – она с улыбкой подала ему руку, и он откланялся.

Леди Лора поднялась на ноги, прощаясь с Финеасом, и продолжала стоять, ожидая, пока за ним не закроется наружная дверь. Убедившись, что он ушел прочь из ее дома, она уронила голову на подлокотник софы и горько зарыдала. Она больше не злилась, и в душе ее не было желания отомстить. Теперь ей не хотелось причинить ему боль, как хотелось, пока он был рядом. Напротив, она тут же, почти не задумываясь, решила, что лорд Брентфорд не должен ничего знать о произошедшем, чтобы политическая карьера молодого депутата от Лафтона не пострадала. Осыпать его упреками было справедливо или по крайней мере по-женски, но от любого осязаемого ущерба она станет защищать его, сколько позволят силы. Отчего же теперь она так горько рыдает? Разумеется, она спрашивала себя об этом, отирая слезы руками: отчего она плачет? Леди Лора была не настолько малодушна, чтобы уверять себя, будто рыдает из-за вреда, нанесенного Освальду. Она вдруг вскочила, отбросила волосы с лица и смахнула слезы со щек, а затем вытянула перед собой руки со сжатыми кулаками и застыла, уставив взгляд куда-то вверх, в стену.

– Безумная! – воскликнула она. – Сумасшедшая! Идиотка! Неужели я не могу растоптать это чувство и покончить с ним навсегда? Отчего ему не жениться на ней? В конце концов, он лучше Освальда… Ах, это ты? – Пока она стояла так, дверь в комнату открылась, и вошел ее муж.

– Да, это я. Ты чем-то огорчена?

– Огорчениям нет числа!

– Что случилось, Лора?

– Ты не можешь мне помочь.

– Если тебя что-то мучит, расскажи мне и позволь позаботиться о тебе.

– Вздор! – покачала она головой.

– Лора, это нелюбезно, не говоря уже о том, что не подобает жене.

– Полагаю, ты прав – и в том и в другом. Прости, я не сдержалась.

– Тебе следует избегать таких слов в мой адрес.

– Бывают моменты, Роберт, когда даже замужней женщине приходится быть самой собой, а не женой своего мужа. Поверь мне, хотя едва ли ты поймешь.

– Понять я, конечно, не в силах.

– Ты не можешь подчинить женщину, как собаку, Роберт. Собака принадлежит тебе душой и телом. Жена – только телом, душой же – лишь настолько, насколько согласится сама.

– Полагаю, это значит, что у тебя есть от меня секреты.

– У меня есть заботы, касающиеся моих отца и брата, о них ты не знаешь. Надежды моего брата погублены.

– Кто их погубил?

– Я не стану говорить об этом. Не скажу тебе больше ничего о нем или папаˊ. Хочу только, чтобы ты понял: есть то, что останется моей тайной, и об этом я буду плакать, если меня одолеет слабость. Я не желаю обращаться к тебе с тем, в чем не получу твоего сочувствия, – с этими словами она ушла, оставив мистера Кеннеди посреди комнаты.

Он был опечален произошедшим, но не настолько, чтобы это выбило его из колеи больше чем на день.

Глава 40

Мадам Макс Гослер

День за днем, положение за положением законопроект обсуждался в комитете, и мало кто сражался на стороне правительства так стойко, как депутат от Лафтона. Все обрушившиеся на него беды: ссора с лордом Чилтерном, любовь к Вайолет Эффингем, молчание его сердечной подруги леди Лоры, которая после рассказа о дуэли не писала ему и едва удостаивала разговором при встрече в свете, – не могли, однако же, отвлечь Финеаса от того, что он считал своим призванием. Теперь, выступая в палате общин, он удивлялся нерешительности, которая так долго его мучила, порой с недоумением вспоминая, как чувствовал себя тогда: туман перед глазами, головокружение, бешеный стук сердца в груди. Зал заседаний наконец стал для него обычным помещением, а депутаты – обычными людьми. Он старался избегать пространных рассуждений, всегда высказываясь очень лаконично, ибо верил, что политика и здравый смысл требуют краткости. Но речи давались ему легко, он мог бы говорить бесконечно. Скоро наш герой приобрел репутацию человека весьма дельного. Каким образом? Никто не мог сказать. Финеас обладал твердыми убеждениями, но умел и подчиняться. Он произнес неплохую речь после одной-двух неудач, и всей партии, всем его знакомцам эти неудачи были известны, а единственную хорошую речь многие не сочли особенно выдающейся. Но наш герой был человеком приятным: не склонным к спорам, не отличавшимся чрезмерной самоуверенностью – во всяком случае, не большей, чем необходима для мужчины. Природа была к нему очень благосклонна, одарив свойством располагать к себе как наружностью, так и нравом, и это свойство способствовало его популярности.

Полагаю, о дуэли к тому времени слышали многие. Финеас чувствовал это, но считал, что ни лорд Брентфорд, ни Вайолет Эффингем о ней не знают. И был прав: до этих двоих пока не дошли никакие слухи, ибо молва, разлетающаяся легко и быстро, зачастую достигает тех, кому была бы интереснее всего, в последнюю очередь. Некие смутные разговоры о дуэли не миновали даже мистера Кеннеди, и он спросил об этом жену.

– Кто вам сказал? – спросила она резко.

– Бонтин. И он вполне уверен.

– Мистер Бонтин вечно знает больше всех о том, что его не касается.

– Значит, это неправда?

Леди Лора помолчала, а потом солгала:

– Разумеется, неправда. Было бы весьма неловко расспрашивать кого-либо из них двоих, но, сколько я могу судить, такое совершенно невозможно.

Мистер Кеннеди, услышав это, более не сомневался, что поединка не было: словам жены он доверял абсолютно и считал, что про дуэль брата ей, без сомнения, стало бы известно. Будучи человеком неразговорчивым, он больше не расспрашивал об этом ни в палате общин, ни в клубах.

Сперва Финеас сильно тревожился, когда к его секрету выказывали интерес, но постепенно привык и, поскольку распространившиеся слухи, казалось, ему не вредили, а любопытство было не слишком назойливым, стал вовсе равнодушен. В газете «Глас народа» появилась еще одна статья, в которой лорда Ч. и мистера Ф. именовали типичными представителями высшего «снобщества» (выразительное словцо было с очевидным удовольствием выдумано нарочно для этого случая), которых нынче в изобилии плодил прогнивший лондонский свет. Печально известный молодой лорд, повздорив с собутыльником, которому ранее сам же доверил представлять свой «карманный» округ в палате общин, дерется с ним на дуэли, преступает законы, скандализирует публику – и при этом никто не наказывает виновных! Все мы помним истории о дуэлянтах прошлого столетия – лорде Мохуне и мистере Бесте [30], говорилось в статье, но чтобы сейчас, в 186– году… и так далее и тому подобное. Любой читатель может без труда подставить выражения праведного негодования и призывы к борьбе с упадком нравов в свете и парламенте. Но Финеас к этому времени уже почти выучился находить удовольствие в подобных пассажах.

Я убежден, что дуэль нисколько не повредила репутации Финеаса в обществе, иначе он едва ли оказался бы на полусветском, полуполитическом ужине у леди Гленкоры Паллизер. Его пригласили туда, хотя могли ограничиться приглашением на последующий прием в качестве одного из пятисот гостей, которые наводняли комнаты и лестницы после ужина. Быть одним из пятисот не значило ничего, но быть одним из шестнадцати – очень много, так много, что Финеас, не понимая пока преимуществ собственной привлекательности, не мог взять в толк, отчего ему оказали такую честь. Из восьми джентльменов за ужином не было никого, кто не заседал бы в парламенте, и все имели должности в правительстве, кроме Финеаса и близкого друга мистера Паллизера – Джона Грея, депутата от Силвербриджа. За столом оказалось четыре министра: герцог Сент-Банги, лорд Кантрип, мистер Грешем и сам хозяин. Присутствовали также Баррингтон Эрл и молодой лорд Фоун, помощник статс-секретаря. Однако настоящий интерес ужину придавало не положение мужчин, но живой ум и обаяние дам. Хозяйкой салона выступала леди Гленкора Паллизер. Ни одна женщина в Лондоне в ту пору не умела лучше поддерживать беседу с дюжиной людей на дюжину разных тем, к тому же она по-прежнему была в расцвете лет и сияла красотой. Среди гостей была и леди Лора – бог знает, как ее смогли отделить от супруга; впрочем, леди Гленкоре хорошо удавались такие вещи. Лорд и леди Кантрип, например, были приглашены вместе, но лорд Кантрип, как все прекрасно знали, не стремился показать себя мужем так явно, как мистер Кеннеди. Существуют мужчины, которые никак не могут удержаться от утверждения своих прав в самые неподходящие моменты. Что до лорда Кантрипа, тот жил со своей супругой очень счастливо, тем не менее вы могли провести много часов в их компании и не заподозрить, что они хотя бы знакомы. Герцога Сент-Банги сопровождала одна из дочерей, но не герцогиня, о которой было известно, что она в тягости; присутствовала и маркиза Хартлтоп, славившаяся своей красотой. Не обошлось без Вайолет Эффингем – сердце у Финеаса сжималось всякий раз, как он видел ее улыбку. Быть может, ему удастся поговорить с ней? Мистер Грей также явился с женой. Наконец, в число гостей входила некая мадам Макс Гослер. Финеас обнаружил, что именно ее, а не Вайолет Эффингем ему предстояло повести к столу. Когда все расселись, оказалось, что по другую сторону от нашего героя сидит леди Хартлтоп, которая обращала свои немногие слова исключительно к мистеру Паллизеру. В прежние времена между этими двумя случались некоторые неловкости [31], но, полагаю, теперь все было забыто. Финеасу, таким образом, в части беседы приходилось полагаться исключительно на мадам Макс Гослер, и он нашел это поле отнюдь не бесплодным.

До этого момента Финеас никогда не слышал о своей собеседнице. Леди Гленкора, представляя ее, произнесла имя так четко, что он разобрал его до последней буквы, но при этом понятия не имел, кто эта женщина и отчего она здесь. Мадам Макс Гослер, вероятно, было слегка за тридцать. Густые черные волосы она носила необычно, на свой собственный манер, – в кудрявых локонах, своим водопадом скрывавших (как, быть может, и предполагалось) несколько впалые щеки, которые в противном случае портили бы очаровательное лицо. Поражали ее большие, темно-синего цвета, очень яркие глаза: она владела искусством взгляда так, как англичанки пока не умеют, словно бы показывая вам нарочно, что намеревается вас завоевать, – как рыцари в прежние времена входили в покои с обнаженным мечом. Гордый лоб был немного низок, нос – не вполне прямой и с широковатыми крыльями – отступал от классических канонов красоты. За тонкими губами скрывались идеальные по форме и цвету зубы, которые она, однако, не любила показывать: злые языки утверждали, будто они велики. Подбородок, хорошо вылепленный, с ямочкой посредине, придавал лицу изящную мягкость, которой недоставало остальным чертам. Но самое заметное ее достоинство, вероятно, составляла прозрачная чистота смуглой кожи – казалось, вы пронзаете ее взглядом, видя прожилки в глубине. Ростом мадам Макс Гослер была довольно высока, но не настолько, чтобы это можно было счесть изъяном, и до того стройна, что худоба казалась почти болезненной. Платья ее неизменно были наглухо закрыты и никогда не обнажали рук. Никто из женщин в комнате не был так одет, но фасон не слишком бросался в глаза, потому что взгляд приковывали роскошь и причудливость ее одежд. Наблюдатель не слишком дотошный подметил бы, что платье мадам Макс Гослер отличается от прочих кроем, цветом и материалом, но едва ли догадался бы, что все эти особенности служили единственной цели – созданию неповторимого своеобразия. Она носила всегда только черное, но мрачную ткань расцвечивало богатство красок. Перо мое не в силах описать желтое и рубиново-красное шелковое шитье, которое, переплетаясь с черным кружевом, вилось вокруг ее груди, шеи, плеч и спускалось по рукавам и подолу до самых стоп, лишая темный наряд его суровой торжественности и придавая облику яркость без вульгарности. Ни кринолина, ни шлейфа мадам Макс Гослер не носила. Кружевные рукава с разноцветными шелковыми узорами плотно облегали ее руки, шею охватывал крохотный кружевной воротничок, а над ним виднелась короткая золотая цепочка с рубиновым медальоном. Рубины блестели и в ушах, и на броши, и в браслетах на запястьях. Таков был облик мадам Макс Гослер, и Финеас, садясь рядом с ней, отметил, что ему улыбнулась удача, правда, он чувствовал бы себя куда счастливее рядом с Вайолет Эффингем!

Я сказал, что в отношении застольной беседы поле, доставшееся нашему герою, оказалось отнюдь не бесплодным. В действительности, однако, ему едва ли пришлось даже играть роль сеятеля. Предметы разговора предлагала сама дама, и все они ее стараниями цвели и колосились без малейших затруднений.

– Мистер Финн, – сказала она, – я бы все отдала, чтобы стать теперь депутатом британского парламента!

– Но отчего именно теперь?

– Оттого, что сейчас у парламента есть настоящее дело, а это – уж простите меня, но я скажу, хоть вы и сенатор – случается далеко не всегда.

– Мой опыт невелик, но порой мне кажется, что дел всегда слишком много.

– Слишком много мнимых дел, мистер Финн. Разве не так? Но сейчас битва идет всерьез. Единственное, чем плохо быть женщиной, – невозможность участвовать в политике.

– Чью же сторону вы бы приняли?

– Здесь, в Англии? – спросила мадам Макс Гослер, из-за чего Финеас засомневался, является ли собеседница его соотечественницей. – О, трудно сказать. В политике я желала бы превзойти мистера Тернбулла и поддерживала бы все, что только можно: тайное голосование, всеобщее избирательное право для мужчин, право голоса для женщин, неограниченное право на забастовки, права арендаторов, образование для всех, ежегодные выборы в парламент и уничтожение скамьи епископов в палате лордов [32].

– Это внушительная программа, – заметил Финеас.

– Внушительная, мистер Финн, но мне так нравится. Хотя, думаю, для меня была бы слишком соблазнительна малодушная уверенность, что я могу отстаивать свои взгляды без опасности увидеть их воплощение. Ведь я, положа руку на сердце, вовсе не хочу огорчать леди и джентльменов.

– Полагаете, со скамьей епископов удалось бы расстаться?

– Я не хотела бы ни с чем расставаться, во всяком случае в действительной жизни. Добрейший епископ Абингдонский – мой лучший друг, а что до епископа Дорчестерского, я готова идти туда пешком из Лондона, чтобы услышать его проповедь. Я бы собственноручно вышивала для них фартуки, лишь бы они не остались без своих милых нарядов. Но между теорией и жизнью всегда такая пропасть!.. Правда же, мистер Финн?

– И так удобно иметь теории, которые не требуется претворять в жизнь.

– Не правда ли? Мистер Паллизер, а вы претворяете в жизнь свои политические теории? – Тот как раз молчал, сидя между леди Хартлтоп и дочерью герцога, и слегка подпрыгнул на стуле, услышав внезапный вопрос. – Я имею в виду те, что высказываете в палате общин, мистер Паллизер. Мистер Финн говорит, будто передовые идеи, даже самые радикальные, очень удобны тем, что их никогда не нужно осуществлять.

– Полагаю, это опасное кредо, – ответствовал мистер Паллизер.

– Но приятное – так утверждает мистер Финн.

– По крайней мере, весьма распространенное, – добавил Финеас, не желая опровергать собеседницу.

– Что до меня, – серьезно произнес мистер Паллизер, – могу сказать, что всегда с нетерпением жду возможности воплотить на практике те доктрины, которые поддерживаю в теории.

На протяжении всего этого разговора леди Хартлтоп сидела с таким видом, будто не слышала ни слова. Мадам Макс Гослер она не понимала и не жаловала. Мистер Паллизер, высказавшись, повернулся к дочери герцога и спросил у нее что-то об оранжереях в Лонгройстоне.

– Благодаря мне прозвучали слова мудрости, – сказала мадам Макс Гослер полушепотом.

– Да, – ответил Финеас, – а один член правительства теперь считает меня весьма безответственным политиком. Вы, быть может, разрушили мои карьерные перспективы.

– Надеюсь, что нет. Насколько я могу судить, у вас в правительстве, чтобы добиться должности, надобно как можно больше досаждать тем, кто у власти. Самых безжалостных непременно берут в элизиум – на правительственные скамьи. Не для того, чтобы они разили других, но чтобы перестали разить тех, кто уже там. Сомневаюсь, что претендентов выбирают за их полезность.

– Вы к нам суровы.

– Что до полезности, мне кажется, в этом отношении все одинаковы. Но оставим шутки. Говорят, вы непременно станете министром.

Финеас почувствовал, что краснеет. Неужто за его спиной ему и правда прочат высокие политические посты?

– Ваши конфиденты очень добры, – смущенно ответил он. – Не могу, однако, представить, кто они. Едва ли я сумею возвыситься таким манером, как вы описали, – осыпая бранью тех, кого поддерживаю.

Мадам Макс Гослер повернулась к мистеру Грею, который сидел по другую руку от нее, и Финеас ненадолго остался без собеседников. Он пытался было заговорить с леди Хартлтоп, но та в ответ на его слова лишь грациозно склонила голову, как бы соглашаясь. Наш герой решил заняться ужином.

– Что вы думаете о мисс Эффингем? – внезапно спросила его мадам Макс Гослер.

– Что я о ней думаю?

– Вы с ней знакомы, полагаю.

– О да, знаком. Она близка с Кеннеди, с которыми я дружен.

– Да, мне говорили. Я слыхала, что несметные толпы поклонников сходят по ней с ума. Вы тоже из них?

– О да. Отчего не быть одним из «несметных толп»? В таком можно признаваться без колебаний.

– Но вы ею восхищаетесь?

– Разумеется, восхищаюсь, – подтвердил Финеас.

– А! Я вижу, вы шутите. Я восхищаюсь ей безумно. Говорят, женщины никогда не поют дифирамбы другим женщинам, но в отношении мисс Эффингем я искренна.

– Вы с ней подруги?

– О нет, я не смею на это претендовать. Прошлой зимой мы вместе провели неделю в Матчинге и, разумеется, иногда встречаемся в гостях. Никогда не видела девушки, настолько независимой. Полагаю, ничто не заставит ее выйти замуж за того, кого она не любит и не уважает, а такое можно сказать мало о ком из молодых девиц.

– Думаю, вы правы, – ответил Финеас и, помолчав немного, продолжал: – Не могу похвастаться близким знакомством с мисс Эффингем, но, судя по тому, что я вижу, она, быть может, вовсе не выйдет замуж.

– Весьма вероятно, – произнесла мадам Макс Гослер и повернулась к мистеру Грею.

Десять минут спустя, когда дамы уже готовы были перейти в гостиную, она вновь обратилась к Финеасу, взглянув ему прямо в глаза:

– Интересно, мистер Финн, настанет ли время, когда вы расскажете мне о своей поездке в Бланкенберг?

– В Бланкенберг!

– Да, в Бланкенберг. Я не прошу об этом сейчас, но буду надеяться, что рано или поздно это произойдет.

Леди Гленкора поднялась на ноги, и мадам Макс Гослер покинула столовую вместе с остальными дамами.

Глава 41

Лорд Фоун

«Какое мадам Макс Гослер дело до моей поездки в Бланкенберг?» – думал Финеас, сидя в молчании между мистером Паллизером и мистером Греем. И как она вообще сочла возможным спросить об этом, видя его впервые в жизни?.. Однако разговор за столом после ухода дам вскоре перешел на политику и стал общим. Финеас, отбросив мысли о своей собеседнице и ее любопытстве, слушал воодушевленные рассуждения министров, иногда вставляя реплики, чтобы показать собственную заинтересованность предметом. Мужчины, впрочем, недолго оставались в столовой, и вскоре наш герой очутился среди толпы прибывающих гостей в комнатах наверху. Он мечтал найти Вайолет Эффингем, а кроме того, был не прочь продолжить беседу и с мадам Макс Гослер.

Сперва, однако, он столкнулся с леди Лорой, с которой еще не успел перемолвиться словом, и, оказавшись на некоторое время рядом, спросил о своей недавней соседке:

– Скажите мне одну вещь, леди Лора: кто такая мадам Макс Гослер и почему я никогда не встречал ее раньше?

– Это уже две вещи, мистер Финн, но я постараюсь, как смогу, ответить на оба вопроса. Вы не встречали ее раньше потому, что она провела прошлую весну и лето в Германии, а в позапрошлом году вы еще не так часто, как сейчас, бывали в свете. Думаю, однако, вы должны были ее видеть. Она вдова австрийского банкира и бóльшую часть жизни провела в Вене. Очень богата. У нее небольшой дом на Парк-лейн, где она принимает гостей – так избирательно, что приглашение к ней считается большой честью. Недоброжелатели говорят, будто она дочь немецкого еврея, который жил в Англии и работал на венских банкиров. Еще болтают, что она замужем второй раз, за австрийским графом, и платит ему ежегодное содержание, чтобы он оставался от нее подальше. Но, думаю, на самом деле никто ничего не знает. Известно только, что она тратит семь или восемь тысяч в год и не дает никому шанса просить ее руки. Прежде ее опасались принимать, но теперь она бывает почти везде.

– А на Портман-сквер?

– О нет! Но леди Гленкора куда прогрессивнее нас! В конце концов, мы по меркам нынешнего света люди отсталые.

Финеас отправился бродить по комнатам, ища возможность на пять минут заполучить в свое распоряжение мисс Эффингем. Беседуя с леди Лорой, он блуждал взглядом по залу и заметил Вайолет в дальнем углу большой передней, куда выводила лестница. Из-за прибывающей толпы она не могла оттуда уйти, но и к ней почти невозможно было подобраться. Финеас видел, что она разговаривает с лордом Фоуном, холостым аристократом чуть за тридцать, с невероятными бакенбардами, невеликим состоянием и укрепляющейся репутацией в политическом мире. Тот без умолку болтал с Вайолет за ужином, так что Финеас начал уж думать, не предпринять ли еще одно путешествие в Бланкенберг, чтобы встретиться с его милостью среди песчаных дюн. К тому моменту, как леди Лора договорила, наш герой неотрывно глядел сквозь открытый дверной проем туда, где стояла его богиня.

– Бесполезно, друг мой, – промолвила собеседница, коснувшись его руки. – Хотела бы я, чтобы вы это поняли, потому что тогда, полагаю, вы стали бы куда счастливее.

Финеас оставил эти слова без ответа, но отошел, чтобы продолжить свои поиски. Отчего бесполезно? Неужто Вайолет Эффингем готова выйти замуж за кого угодно лишь потому, что это лорд?

Через каких-нибудь полчаса Финеасу удалось приблизиться к месту, где Вайолет по-прежнему стояла рядом с лордом Фоуном.

– Я так старался добраться до вас, – промолвил наш герой.

– А теперь, когда вы это сделали, придется здесь и оставаться, потому что протиснуться сквозь толпу никак нельзя, – ответила она. – Лорд Фоун пытался сделать это уже раз шесть, но все безуспешно.

– Я вполне доволен своим положением, – возразил тот. – Более чем доволен.

Финеас чувствовал, что должен как-то объяснить мисс Эффингем, зачем искал ее, но сказать было нечего. Не будь рядом лорда Фоуна, он бы сразу спросил, готова ли она ответить на вопрос, заданный в парке Солсби, но в присутствии помощника статс-секретаря это было невозможно. Вайолет встретила его сердечной улыбкой, совершенно с тем же выражением, с каким глядела, когда он прощался с ней утром после знаменательной прогулки; при его приближении она не выказала ни гнева, ни даже подчеркнутого равнодушия. И все же привести какую-то причину было необходимо.

– Я хотел расспросить вас о визите в Лохлинтер, – наконец нашелся он.

– Да-да, я, верно, как-нибудь расскажу вам об этом. Отчего вы не приходите к леди Болдок?

– Я даже не знал, что она в городе.

– Следовало бы знать. Разумеется, она в городе. Иначе где бы я жила? Лорд Фоун был у нее вчера и может заверить вас, что тетушка просто цветет.

– Леди Болдок цветет, – подтвердил лорд Фоун. – Положительно цветет. Если считать, что могут цвести вечнозеленые растения.

– Вечнозеленые растения цветут так же, как обычные, лорд Фоун. Приходите и повидайтесь с ней, мистер Финн, только захватите немного денег для Общества в пользу эмиграции незамужних протестанток. Это последнее увлечение моей тети, в чем лорд Фоун убедился на своем опыте.

– Надеюсь, этот полусоверен был не самой бесполезной из моих трат.

– Но для меня эта затея опасна: тетя хочет, чтобы я лично возглавила незамужних протестанток и отправилась в эмиграцию.

– Вы серьезно? – встревожился лорд Фоун.

– Разумеется, вы поедете, – сказал Финеас. – Я на вашем месте ни в коем случае не отказался бы.

– Я в раздумьях, – ответила Вайолет.

– Такие грандиозные перспективы! – поддразнил он. – Такой шанс! Только представьте, сколько приключений вам выпадет и сколько пользы вы принесете!

– Как будто для мисс Эффингем и здесь недостаточно шансов! И приключений! – вмешался лорд Фоун.

– Вы полагаете? – проговорила Вайолет. – Должна сказать, вы куда учтивее, чем мистер Финн.

Тут у Финеаса забрезжила надежда, что лорд Фоун для него угрозы не представляет.

– Как вам повезло за ужином! – продолжала Вайолет, обращаясь к нашему герою.

– Я полагал, что повезло лорду Фоуну.

– Вы провели почти два часа с мадам Макс Гослер. Думаю, за столом не было человека, который бы вам не завидовал. Уверена, многие пытались добиться, чтобы леди Гленкора посадила их рядом с мадам Макс. Лорд Фоун, я знаю, плел интриги.

– Мисс Эффингем, право же, я вынужден вас опровергнуть.

– Баррингтон Эрл просил этого как особой милости. Герцог со вздохом признал, что ему не позволяет груз ответственности, накладываемый титулом, а мистер Грешем в ответ на предложение заявил, что слишком утомлен трудами в палате общин и не может соответствовать моменту. Много ли вы с ней беседовали? И о чем?

– Главным образом о тайном голосовании. И еще о всеобщем избирательном праве.

– Ах! Уверена, это не все. Мадам Макс Гослер завораживает каждого мужчину. Без сомнения, ей удалось нащупать и то, к чему вы неравнодушны, мистер Финн, если таковое имеется.

Финеас был неравнодушен к двум вещам: своей политической карьере и Вайолет Эффингем – и мадам Макс Гослер удалось коснуться обеих. Она спросила о поездке в Бланкенберг и весьма метко отзывалась о молодой леди.

– Вы, конечно, знаете мадам Макс Гослер? – обратилась Вайолет к лорду Фоуну.

– Я с ней знаком – не ближе и не дальше прочих. Насколько я могу судить, о ней ничего толком не известно, и, кажется, свет начинает от нее уставать. В тайне нет никакого проку, если ее невозможно раскрыть.

– Но в ней также нет проку, если она раскрыта, – вставила Вайолет.

– И поэтому мадам Макс Гослер уже неинтересна, – заключил лорд Фоун.

– А вы нашли ее интересной? – спросила Вайолет нашего героя, и тот, решив противоречить лорду Фоуну во всем, заявил, что мадам Макс Гослер весьма располагает к себе. – И красива, не так ли? – продолжала Вайолет.

– Красива! – воскликнул лорд Фоун.

– По-моему, очень красива, – сказал Финеас.

– По-моему тоже, – согласилась Вайолет. – И она моя дорогая приятельница. Мы провели вместе неделю прошлой зимой и поклялись в вечной дружбе. Она много рассказывала мне о мистере Гослере.

– А про второго мужа она вам ничего не говорила? – спросил лорд Фоун.

– Ну вот, вы дошли до сплетен, и теперь я больше ничего не скажу, – заявила Вайолет.

Полчаса спустя, когда Финеас проталкивался к выходу, он вновь оказался рядом с мадам Макс Гослер. Не найдя ни единого момента, чтобы спросить Вайолет об ответе на свое признание, он покидал поле битвы неудовлетворенным, но не упавшим духом. Лорд Фоун, как он уверился, не представлял серьезной опасности. Леди Лора сказала, что нашему герою не на что надеяться, но ведь леди Лора предвзята. Вайолет Эффингем, разумеется, понимала, чего он желает, и, понимая это, улыбалась ему и была с ним любезна. Разве она держалась бы так, будь его притязания ей полностью неприятны?

– Я видела, вы добились успеха нынче вечером, – заметила мадам Макс Гослер.

– В чем же?

– Полагаю, это большой успех – пробиться туда, куда желаете, через такую толпу, как здесь. И раз вы настолько верный кавалер, я попрошу вас найти моего слугу и сказать ему, чтобы подавал экипаж. Вы не возражаете? – Финеас, разумеется, заявил, что будет счастлив помочь. – Он немец и без ливреи. Но услышит, если его позвать. Он очень расторопен и куда внимательнее английских лакеев. Из англичан редко выходят хорошие слуги.

– Можно ли считать это комплиментом нам, британцам?

– Ну что вы. Когда человек находится в услуженье, он должен быть достаточно смышлен, чтобы работать хорошо.

Финеас распорядился насчет кареты и, вернувшись, остановился рядом с мадам Макс Гослер в гардеробной.

– Если уж на то пошло, мы, верно, самый неловкий народ в мире, – сказала она. – Вы ведь знаете лорда Фоуна, который только что беседовал с мисс Эффингем? Слышали бы вы, как он пытался сделать мне комплимент перед ужином. Ни дать ни взять осел, пытающийся танцевать менуэт. А ведь его почитают умным человеком и к тому же красноречивым.

Могла ли мадам Макс Гослер обладать настолько острым слухом, чтобы расслышать, как о ней отзывался лорд Фоун?

– Он человек образованный, – ответил Финеас.

– Для лорда, хотите вы сказать, – парировала его собеседница. – Но полнейший болван, разве нет? А все же, говорят, он непременно на ней женится.

– Едва ли, – стойко произнес Финеас.

– От всего сердца надеюсь, что нет. Желаю этого другому – если другой не передумает. Благодарю вас, весьма обязана. Непременно заходите ко мне – Парк-лейн, 193. Уверена, вы знаете мой маленький домик.

Финеас усадил мадам Макс Гослер в экипаж и отправился в клуб.

Глава 42

Леди Болдок не приглашает Финеаса Финна

Дом леди Болдок на Беркли-сквер был очень внушительным. Большой особняк с пятью окнами по фасаду, высокой дверью, огромной квадратной передней и толстым швейцаром в кресле с круглой спинкой, дом этот, однако, был мрачен и уныл, его уже десять лет не перекрашивали и двадцать – не меняли мебель. Тем не менее леди Болдок устраивала вечера и люди на них ходили, хоть и не в таком количестве, как на вечера леди Гленкоры. Мистер Финеас Финн в этом сезоне приглашения не удостоился, и вот почему.

– Да, отправь и мистеру Финну, разумеется, – в начале весны сказала леди Болдок дочери, которая готовилась рассылать визитные карточки.

– Он мне не слишком по душе, – ответила Августа Борэм, которая в Солсби оказалась, быть может, наблюдательнее матери и оттого кое-что заподозрила.

Леди Болдок, однако, не любила, когда дочь ей перечит.

– Мистеру Финну – непременно, – продолжила она. – Ему прочат большое будущее, и он представляет округ лорда Брентфорда. Он, конечно, радикал, но с этим ничего не поделаешь. Нынче вся подающая надежды молодежь – радикалы. В Солсби он был очень любезен.

– Но, мама…

– Что?

– Вам не показалось, что он несколько вольно ведет себя с Вайолет?

– О чем ты, Августа?

– Вы не думали, что он… влюблен в нее?

– Боже милостивый, нет!

– Мне так кажется. И порой мне сдается, что она отвечает ему взаимностью.

– Не верю ни одному слову, Августа, ни единому. Я непременно бы заметила. В таких делах я очень проницательна, от меня ничто не может ускользнуть. Даже Вайолет не дойдет до такой глупости. Отправь ему карточку, пусть явится сюда, и мы сами все увидим.

Мисс Августа Борэм превосходно понимала свою мать, хотя никогда не могла на нее повлиять. Карточка была приготовлена. Но, не имея возможности взять верх собственными силами, дочь научилась действовать хитростью, и потому леди Болдок удалось не просто переубедить, но разбить наголову, причем в тот же день – как раз вовремя, чтобы помешать отправке карточки.

До ужина, когда мать и дочь пили чай, в комнату вошел лорд Болдок и, получив от матери надлежащую долю похвал, поощрений и нежностей, взял из фарфоровой вазы карточки и принялся их перебирать.

– Лорд Фоун! – воскликнул он. – Самый непроходимый болван во всем Лондоне! Леди Хартлтоп! Вы же знаете, что она не придет.

– Не вижу, почему бы ей не прийти, – сказала леди Болдок. – Она всего лишь дочь сельского священника!

– Юлиус Цезарь Конвей – большой мой друг и потому всегда голосует против, когда в клуб хотят вступить другие мои друзья. Лорд Чилтерн – я думал, вы с ним на ножах.

– Говорят, он намерен примириться с отцом, Густавус, так что я оказываю любезность лорду Брентфорду. Но это не имеет значения, ведь он все равно не придет. И я убеждена, что Вайолет отказала ему окончательно.

– Вы совершенно правы, не придет, – подтвердил лорд Болдок, продолжая рассматривать карточки. – Чилтерна не стоит ждать точно. Граф Спарровски – интересно, что вам известно о Спарровски, раз вы приглашаете его сюда.

– Но его принимают, Густавус, все его принимают, – взмолилась леди Болдок.

– Уверен, он авантюрист без гроша в кармане. Мистер Монк – что ж, он член кабинета. Сэр Грегори Грисвинг – а вы умеете подобрать гостей, маман. Во всей Англии не сыщешь такого закоренелого тори, как сэр Грегори Грисвинг.

– Мы ведь не занимаемся политикой, Густавус.

– Финеас Финн. Я вижу, вы чередуете партии.

– Мистера Финна принимают всюду.

– Не сомневаюсь. Говорят, весьма располагающий юноша. А еще болтают, будто Вайолет не осталась глуха к его чарам.

– Что ты хочешь сказать, Густавус?

– Я хочу сказать, что ходят слухи, будто этот Финеас Финн намерен обеспечить себе положение, женившись на вашей племяннице. В сущности, если у него есть надежда на взаимность, то он поступает совершенно правильно.

– Я вовсе не думаю, будто это правильно, – с великой убежденностью произнесла леди Болдок. – Это очень неправильно, просто позорно! Говорят, он сын ирландского врача и у него ни гроша за душой.

– Именно потому он и прав. Что ему еще делать, как не жениться на деньгах? К тому же он чертовски красив, так что добьется своего как пить дать.

– Ему следует работать за жалованье, или чем они там занимаются. Но я не верю в это, Густавус, не верю.

– Превосходно. Я лишь передаю, что слышал. Дело в том, что он уже поссорился из-за нее с Чилтерном. Если я скажу, что они ездили в Голландию стреляться, – вы, пожалуй, и тогда не поверите.

– Стреляться из-за Вайолет! Нет, это невозможно. Никто нынче не устраивает дуэлей.

– Ну что ж. Тогда отправляйте карточку мистеру Финну, – с этими словами лорд Болдок вышел из комнаты.

Некоторое время леди Болдок сидела в молчании, протянув ноги к огню, и Августа оставалась рядом, ожидая указаний. Она почти не сомневалась, что, если ничего не делать самой, таковые непременно воспоследуют.

– Лучше пока отложить эту карточку, дорогая, – наконец проговорила леди Болдок. – Я во всем разберусь. Едва ли Густавус прав. Не думаю, чтобы даже Вайолет могла быть так глупа. Но если об этом болтают люди легкомысленные и злонамеренные, то, видно, стоит быть осмотрительнее.

– Всегда лучше быть осмотрительными. Правда, мама?

– Тем не менее я считаю весьма неприличным, чтобы о молодой девице ходили такие слухи. Что до дуэли, в это я не поверю ни на миг. Это совершеннейший вздор. Не удивлюсь, если Густавус сам выдумал все сейчас, чтобы надо мной посмеяться.

Карточку, разумеется, отправлять не стали, а леди Болдок, по крайней мере, поверила рассказу сына настолько, что сочла нужным учинить племяннице допрос. В ту пору леди Болдок определенно побаивалась Вайолет Эффингем. В многочисленных стычках между ними тетка редко добивалась победы столь полной, чтобы ей удовлетвориться. Она желала властвовать над племянницей так же, как над дочерью; а ежели власти добиться не удавалось, прогнать Вайолет из дома и отречься от нее вовсе. Но та ушла бы мгновенно, и за этим последовали бы вещи весьма неприятные. Одно дело – с наслаждением выставить за дверь племянника или племянницу, которые зависят от вас в денежном отношении, и совсем другое – если молодой воспитанник обладает собственным состоянием; наслаждение в таком случае несколько меркнет. Без сомнения, обязанность опекуна – заботиться о подопечном, но если уж этого не удается, так следует по крайней мере как можно ревностнее оберегать его капитал. Впрочем, леди Болдок, зная, что, возьмись она бранить или хотя бы расспрашивать Вайолет, будет жестоко уязвлена, став мишенью для пращей злонамеренного своеволия и стрел безжалостного сарказма, тем не менее не отказывала себе в удовольствии наставлять и увещевать. «Это мой долг, – говорила она себе, – и я всегда буду его исполнять, пусть даже она этого и не ценит». Таким образом, леди Болдок решила во исполнение своего долга задать Вайолет несколько вопросов касательно Финеаса Финна.

– Вайолет, дорогая, – сказала она, – помнишь, в Солсби мы встречали некоего мистера Финна?

– «Некоего» мистера Финна, тетя! Он мой близкий друг. Разумеется, я помню, что он был в Солсби. Я и прежде встречала его там. Разве ты не помнишь, как мы вместе катались верхом?

– Я помню, что он был там, но не знала, что он твой близкий… друг.

– Ближайший, тетушка. Я бы сказала, он – первый класс. Среди молодых людей, я имею в виду.

Тетка, несомненно, была неимоверно назойливой старухой, Вайолет же – чрезвычайно дерзкой девицей. Леди Болдок стоило бы, найдя причины для опасений – а, надо сказать, таковые действительно имелись, – ограничиться уничтожением карточки и, насколько возможно, удерживать воспитанницу подальше от неподходящего поклонника. Но и мисс Эффингем, без сомнения, поступала весьма дурно, говоря о молодом человеке «первый класс». Как бы ни была мне дорога моя героиня, я не могу ее в этом оправдать и вынужден признать, что она воспользовалась выражением самым вульгарным, лишь бы только досадить тетке.

– Вайолет, – вся подобралась леди Болдок, – я никогда не слышала подобных слов из уст молодой леди.

– Каких? «Первый класс»? Полагаю, это означает просто «очень хороший».

– Первый класс – значит высшее общество, – сказала леди Болдок.

– Нет, тетя, «первый класс» говорят, например, про корабль, который очень хорош, – возразила Вайолет.

– И ты хочешь сказать, что мистер Финн… очень хорош?

– Да, конечно. Спросите лорда Брентфорда и мистера Кеннеди. Вы знаете, что он спас бедного мистера Кеннеди от грабителей с гарротой?

– Это не имеет отношения к делу. Так мог сделать и полицейский.

– Тогда и он был бы «полицейский – первый класс». Хотя про них так не говорят.

– Он бы исполнил свой долг – как, вероятно, и мистер Финн.

– Разумеется, тетя. Едва ли долг велел ему стоять столбом и смотреть, как мистера Кеннеди душат. Он чуть не убил одного из грабителей и собственноручно задержал другого. А недавно он произнес прекрасную речь в парламенте. Я прочитала ее от начала до конца. Как славно, что он либерал! Мне нравится, когда молодые люди – либералы. Нынешний лорд Болдок был тори, как и все предыдущие лорды Болдоки, начиная с первого, которого переманили из партии вигов во времена Георга III, соблазнив титулом барона.

– Политика тебя не касается, Вайолет.

– Отчего вдруг меня не касается политика, тетушка?

– И должна сказать, из-за подобной нескромности твое имя связывают с этим молодым человеком самым неприятным образом.

– Какой нескромности? – Вайолет, требуя обвинения более прямого, остановилась перед теткой, с вызовом глядя той в лицо и едва ли не уперев руки в бока.

– Ты назвала его первым классом, Вайолет.

– Люди говорят обо мне и мистере Финне потому, что я вот сейчас, в этот самый момент, в разговоре с вами отозвалась о нем как о первом классе! Право, тетя, если желаете меня бранить, придумайте повод менее нелепый.

– Ты выразилась весьма неприлично, а раз говоришь так со мной, то, верно, и с другими тоже.

– С какими другими?

– С мистером Финном и ему подобными.

– Сказать мистеру Финну в глаза, что он первый класс! Что ж, положа руку на сердце, не вижу причин, почему нет. Лорд Чилтерн утверждает, что мистер Финн превосходно сидит в седле, и, если бы зашла речь о верховой езде, я могла бы так выразиться.

– Тебе вовсе не следует обсуждать мистера Финна с лордом Чилтерном.

– Неужели? Я-то думала, что, быть может, один грех перечеркнет другой. Знаете, тетя, даже самая несносная молодая леди не может выйти замуж за двух неподходящих молодых людей одновременно.

– Я ничего не говорила о браке с мистером Финном.

– Тогда что же вы имели в виду, тетя?

– Что ты не должна допускать, чтобы твое имя связывали с каким-то авантюристом, который явился с ирландских болот без гроша в кармане!

– Но вы сами приглашали его сюда.

– Да, пока он знал свое место. Больше я этого делать не стану. И настоятельно прошу тебя быть благоразумной.

– Дорогая тетушка, давайте объяснимся откровенно. Я не буду благоразумной, как вы изволите это называть. Если бы мистер Финн завтра сделал мне предложение – и при этом был мне по сердцу, – я бы согласилась, будь он хоть двадцать раз уроженцем болот. И, заметьте, дело не в нежных чувствах! Имей я несчастье полюбить ничтожество, я бы все равно не вышла за него, потому что он – ничтожество. Но мистер Финн отнюдь не таков. Он превосходный человек, и, если бы единственным доводом против него было то, что он сын врача и явился с болот, я нипочем бы ему не отказала. Теперь я призналась вам во всем, что касается мистера Финна, а если вам это не нравится, так вспомните, что добились этого сами.

Леди Болдок на какое-то время лишилась дара речи. Однако приглашения Финеас Финн так и не получил.

Глава 43

Повышение по службе

Обойденный леди Болдок, Финеас однажды утром получил записку от лорда Брентфорда, которая оказалась для него важнее любых приглашений. К тому времени в парламентском комитете почти закончилось обсуждение билля о реформе, но сам законопроект успел измениться почти до неузнаваемости. По двум-трем положениям, касавшимся перераспределения избирательных округов, предстояли битвы – вероятно, не на жизнь, а на смерть. Некоторые графства предполагалось уменьшить; говорили, будто мистер Добени заявил, что нипочем с этим не согласится, пока его не принудят результаты голосований. Имелся также параграф о передаче части депутатских мандатов от маленьких местечек – боро – городам с большим населением, которые в них очень нуждались. Про него мистер Тернбулл заявил, что положение это в нынешнем виде совершенно пустое и ни по замыслу, ни по существу не может принести никакой пользы, оно включено в законопроект, чтобы обмануть невежд, неспособных распознать, что он бессмыслен, фальшивый пункт, который любой истинный реформатор должен возненавидеть больше, чем прежние невежественные ограничения и иллюзию представительства, создаваемую тори, потому что в последнем случае, по крайней мере, не было лицемерных заигрываний с народом. Эти заявления мистер Тернбулл делал очень громогласно и возмущенно; он много говорил о народных демонстрациях и едва не угрожал парламенту. Настроение в палате общин было таково, что протестов никто не боялся, зато правительство опасалось, что мистер Тернбулл станет помогать мистеру Добени, а тот, в свою очередь, мистеру Тернбуллу. Была середина мая, и кабинет министров, который работал над биллем о реформе всю сессию, начал от него уставать. Более того, даже если удалось бы избежать союза Тернбулла и Добени и принять проклятые положения, закон еще должна была одобрить палата лордов!

– Жаль, что мы не можем проголосовать за наши законопроекты прямо в казначействе и покончить с этим! – заметил Лоренс Фицгиббон.

– Воистину, – отвечал мистер Ратлер. – Меня в жизни так не утомляла сессия, как сейчас. Нипочем бы не согласился повторить, даже если бы мне пообещали пост канцлера казначейства.

В записке лорда Брентфорда к Финеасу Финну было сказано следующее.

Палата лордов, 16 мая 186– года

Любезный мистер Финн,

вы, без сомнения, знаете, что со смертью лорда Бозанкета мистер Моттрам перешел в палату лордов, и, так как он был помощником статс-секретаря по делам колоний, а место это должен занимать член палаты общин, вакансия вновь открыта…

Сердце Финеаса едва не выскочило из груди. Не просто удостоиться назначения, но сразу на столь заманчивую должность! Помощник статс-секретаря, верно, получает две тысячи в год. Что скажет теперь мистер Лоу? Однако в следующий момент радость пришлось умерить.

Мистер Майлдмэй говорил со мной об этом и сообщил, что желает видеть на этом посту своего давнего сторонника, мистера Лоренса Фицгиббона…

Лоренса Фицгиббона!

Я склонен думать, что он едва ли мог сделать лучший выбор, так как мистер Фицгиббон неизменно поддерживает партию с большим рвением. Таким образом, освобождается ирландское место в Казначейском совете, и мистер Майлдмэй поручил предложить его вам. Пожалуйста, окажите мне честь своим визитом завтра с одиннадцати до двенадцати часов.

Искренне ваш,

Брентфорд

К собственному удивлению, Финеас обнаружил, что, дочитав письмо, прежде всего испытал разочарование. Меж тем его заветные надежды, воплощения которых он и не чаял год назад, вот-вот должны были сбыться. И все же он досадовал, что Лоренсу Фицгиббону оказано предпочтение. Если бы новым помощником статс-секретаря стал человек, которого Финеас не знал, на которого не привык смотреть снисходительно, сверху вниз, досадовать было бы не на что – напротив, он лишь радовался бы предложенному повышению. Но Лоренс Фицгиббон был существом до того ничтожным, что даже занять освобожденное им место казалось зазорным. «Выходит, все решают соображения удобства и благосклонность первых лиц, а вовсе не заслуги», – сказал он себе. Назначь его мистер Майлдмэй сразу на более значительную должность, торжество было бы полным. Такое случалось прежде с людьми, которые сумели себя зарекомендовать. В первый час после получения письма от лорда Брентфорда мысль о том, чтобы стать лордом казначейства, была Финеасу почти неприятна. Он считал, что младшие должности в этом ведомстве обычно раздаются молодым депутатам, чьей верностью полезно заручиться, но которые в действительности ни к чему не пригодны. В какой-то момент Финеас чуть было не решил отказаться от места вовсе.

Однако, поразмыслив в течение вечера, уже на холодную голову он понял, что неправ. Политикой он занялся с желанием совершенно определенным – получить доступ к лестнице, ведущей наверх, и теперь, в свою третью парламентскую сессию, наконец приблизился к этому вплотную. Даже будучи младшим лордом, он станет получать тысячу фунтов в год. Сколько времени пришлось бы сидеть в конторе в Линкольнс-Инн и болтаться по судам, напуская на себя деловой вид, чтобы заработать эту тысячу! Младший лорд может работать с пользой, а если продемонстрировать сноровку и трудолюбие, то придут и более внушительные посты. Вскарабкаться по лестнице непросто, но теперь она для него открыта, и он уже поставил ногу на первую ступеньку.

Наутро в половине двенадцатого Финеас был у лорда Брентфорда, который встретил его самой ласковой улыбкой и крепким рукопожатием.

– Дорогой мой Финн! – воскликнул он. – Ничто не могло доставить мне такой радости. И я тем более доволен, что нас связывает Лафтон.

– Я не могу выразить всю глубину моей признательности, лорд Брентфорд.

– Нет-нет, это ваша заслуга. Когда мистер Майлдмэй сказал, что из всех молодых депутатов с нашей стороны считает вас подающим наибольшие надежды, и спросил моего мнения, я, разумеется, согласился с ним полностью. Но я бы преувеличил свой вклад и погрешил против истины, если бы позволил вам думать, будто вашу кандидатуру предложил я. Попроси он меня кого-нибудь рекомендовать, я бы назвал вас, можете мне поверить. Но мистер Майлдмэй меня не спрашивал – он заговорил про вас первым. «Как вы думаете, – спросил он, – ваш друг Финн согласится работать в казначействе?» Я ответил, что, на мой взгляд, вы не откажетесь. «Не думаете ли вы, – продолжал он, – что это будет разумное назначение?» Тут я взял на себя смелость заверить его, что у меня нет никаких сомнений и я знаю вас достаточно хорошо, чтобы ручаться: ваше присутствие усилит либеральное правительство. Мы немного поговорили о том, где вы будете переизбираться, и мне было поручено написать вам. Вот и все.

Финеас выразил признательность, но не чрезмерную и в целом держался во время этой беседы с большим достоинством. Он ответил лорду Брентфорду, что, конечно, его целью является служить стране – и получать за это жалованье, – и он почитает себя счастливым человеком, раз удостоился назначения так рано. Он постарается исполнять долг и может твердо обещать, что не намерен даром есть свой хлеб. Тут Финеас подумал о Лоренсе Фицгиббоне. Тот-то именно что ел свой хлеб даром – и все же получил повышение. Финеас, однако, ни словом не коснулся своего праздного друга в разговоре с лордом Брентфордом. Закончив эту небольшую речь, наш герой задал вопрос про Лафтон.

– Я уже написал управляющему и сообщил, что вы приняли должность и скоро снова будете там. Он встретится с Шортрибсом и все устроит. Но на вашем месте я бы тоже написал им – после того, как встретитесь с мистером Майлдмэем. Мое имя вы, конечно, упоминать не станете.

Последнее предостережение граф произнес очень серьезно.

– Разумеется, – ответил Финеас.

– Не думаю, что у вас возникнут трудности в нашем округе. Лафтон, надо отдать ему должное, никогда не доставлял неприятностей. И если мы сможем провести положение семьдесят два, все и дальше будет в порядке, верно?

Это было то самое положение законопроекта, в отношении которого ожидалось сильное сопротивление со стороны мистера Тернбулла. Финеас и сам чувствовал, что ему непросто будет поддерживать правительство, если комитету придется голосовать. Мог ли он, будучи убежденным реформатором, реформатором до мозга костей, положа руку на сердце утверждать, что такой округ, как Лафтон, должен быть сохранен, что сговор, в результате которого Шортрибс и Грейтинг по указке лорда Брентфорда обеспечили ему место в парламенте, соответствует принципам представительства в законодательной власти? Чем Лафтон лучше Гаттона и Олд-Сарума, ставших притчей во языцех как «гнилые местечки»? Разве он, Финеас Финн, не предает свои убеждения, становясь депутатом от «карманного» округа? Наш герой говорил об этом с мистером Монком, и тот возразил, что Рим не сразу строился, а кроме того, любое благо ценится выше и ощущается сильнее, когда дается не разом и немедленно, но по частям. Однако сам мистер Монк был при этом депутатом от густонаселенного округа и не имел причин терзаться угрызениями совести. Впрочем, теперь, когда Финеас согласился занять должность в правительстве, эти мысли надлежало отбросить. Он больше не был свободен в своих действиях и даже своих мыслях – это наш герой осознавал полностью, убедив себя, что парламентарии, состоящие на государственной службе, и впрямь освобождены от необходимости думать самостоятельно. Свобода мнений несовместима с официальными постами, без отказа от нее никакое правительство не было бы возможно. Разумеется, связывать себя следует лишь с теми, с кем находишься в искреннем согласии касательно основных политических принципов, но, найдя таковых, нужно смириться с тем, что являешься теперь подчиненным, и голосовать, как тебе укажут. Депутату от Лафтона, являющемуся членом правительства, поддерживать спорное положение не так совестно, как депутату независимому. Принимая это решение, наш герой считал, что действует, как принято в парламенте. Поэтому, когда лорд Брентфорд заговорил о положении № 72, он мог ответить без лишних колебаний:

– Полагаю, мы его проведем. И если его примет комитет, не будет иметь значения, произошло это с перевесом в один голос или в сотню. Это преимущество комитета. При общем голосовании в палате общин незначительное большинство почти не отличается от поражения.

– Именно так, именно так, – сказал лорд Брентфорд, довольный, что его молодой ученик – ибо в этом свете он рассматривал Финеаса – превосходно понимает работу парламента. – Кстати, Финн, вы виделись с Чилтерном в последнее время?

– Не виделся довольно давно, – отвечал наш герой, заливаясь краской.

– Быть может, он писал вам?

– Нет, не писал. Последнее, что мне известно, – он был в Брюсселе.

– Ах да. Нынче он где-то на Рейне. Я думал, раз вы так близки, то, быть может, обмениваетесь письмами. Вы слышали, что мы уладили вопрос с деньгами для леди Лоры?

– Да, она рассказала мне.

– Я хотел бы, чтобы он вернулся, – проговорил лорд Брентфорд печально и почти торжественно. – Теперь, когда это значительное затруднение разрешено, я бы принял его охотно и постарался, чтобы в моем доме ему было удобно. И я очень желал бы, чтобы он остепенился и обзавелся женой. Вы не напишете ему?

Финеас, не осмеливаясь признаться лорду Брентфорду, что поссорился с его сыном, и чувствуя, что, скажи он об этом, все будет испорчено, пообещал написать.

Уходя, он почувствовал, что получить ответ от Вайолет Эффингем необходимо. Если придется, он готов порвать с лордом Брентфордом, пусть даже лишившись при этом и места в парламенте, и должности, – но только в том случае, если для этого будет резон.

Глава 44

Финеас и его друзья

Друзья нашего героя были, пожалуй, взволнованы его повышением больше, чем он сам. Финеас не считал, что стать младшим лордом казначейства – великий успех, хотя признавал важность первого шага. Но друзья поздравляли его – или, в зависимости от своих взглядов, соболезновали – весьма энергично.

Финеас встретился с мистером Майлдмэем, после чего первым делом сообщил миссис Банс, что вынужден переехать.

– Не то чтобы здесь чего-то не хватало, миссис Банс, но мне подобает жить в более фешенебельном месте, и нынче я могу себе это позволить.

Миссис Банс, промокая глаза передником, признала справедливость этого довода.

– А я так привыкла заботиться о вас, мистер Финн! Право слово, привыкла, – проговорила она. – И не потому, что вы платите, ведь и другой жилец столько же заплатит. Но сами знаете, мистер Финн, мы уж так прикипели к вам душой!

Миссис Банс едва ли осознавала, что смотрит на привлекательного жильца как женщина и от этого он радует ее взор и трогает сердце. Заикнись кто-нибудь, будто она влюблена в Финеаса, смельчаку бы не поздоровилось. И все же в определенном смысле так и было, и Банс – в определенном смысле – это понимал.

– Полно тебе, дура старая, – сказал он. – Ты и плачешь-то по нему только оттого, что он шести футов ростом.

– И вовсе не поэтому, – всхлипнула его бедная жена, – а потому, что жалко расставаться, если к кому прикипишь душой. Да и приятно, когда в доме джентльмен живет.

– К черту джентльменов! – воскликнул Банс, раздосадованный, впрочем, ненавистным ему словом, а вовсе не благосклонностью супруги к Финеасу.

Сам Банс был со своим жильцом на дружеской ноге, и они частенько беседовали о политике. В этих разговорах Банс всегда выражал поддержку мистеру Тернбуллу, после чего сворачивал на рассказ о притеснениях, которые претерпел сам. Ему было на что посетовать: достойный переписчик так и не сумел добиться никакого удовлетворения в деле с несправедливо арестовавшим его полицейским. «Глас народа» сражался за него с большим рвением, и потому они с Финеасом не вполне сходились в оценке этого печатного органа. А поскольку мистер Банс также считал, что наш герой поступил дурно, баллотируясь от «карманного» округа лорда Брентфорда, во время их разговоров Финеасу порой приходилось несладко.

По поводу назначения на должность Банс не мог предложить младшему лорду казначейства ничего, кроме сочувствия.

– Что ж, – сказал он в ответ на доводы Финеаса, – наверное, эти лорды казначейства, как вы их называете, зачем-то да потребны, хотя сам я в них никакого проку не вижу, хоть режьте.

– Но разве государству не нужно правительство?

– Правительство! Может, оно и нужно, но чем его меньше, тем лучше. Я ведь не то чтобы против правительства и не то чтобы против законов, мистер Финн, хотя и их лучше бы было поменьше. Но чем заняты все эти лорды в правительстве? Лорды, как же! Я скажу вам, что они делают, мистер Финн. Они голосуют – вот что! И голосуют, как им укажут: что белое – это черное или черное – это белое. Разве не так? Вот вы станете лордом – и что же, сможете вы проголосовать против мистера Майлдмэя, хотя бы за спасение собственной души?

– Если уж речь зайдет о спасении души, мистер Банс, то я не стану цепляться за должность вопреки своей совести.

– Это если вы будете знать, что на кону. Но ведь хуже всего, что человек, извалявшись в грязи, уж и сам не знает, грязный он или чистый. Вот и вы станете голосовать, как вам скажут, а при этом, уж конечно, будете воображать, что делаете все правильно. Неужто вы этого еще не поняли, столько времени вращаясь среди джентльменов в парламенте?

– Вы считаете, что в правительстве не может быть честных людей?

– Не стану так говорить, но, думаю, чем дальше от всего этого, тем легче оставаться честным. Понимаете, мистер Финн, у нас пока все устроено неправильно, и так будет до тех пор, пока не сделаем, как у них там, в Американских Штатах [33]. У нас ведь, ежели бедный человек окажется в парламенте – а вы уж меня простите, мистер Финн, но я вас назову человеком бедным…

– Вы правы, для члена парламента я очень беден.

– Именно так, и потому – что вы делаете? Вы стараетесь попасть в правительство! Я не говорю, что это неправильно. Человеку нужно на что-то жить. Вы господин обходительный, и лицом вышли, и роста гренадерского. – Финеас, услыхав эту сомнительную похвалу, рассмеялся и покраснел. – Превосходно. Вы, значит, вращаетесь среди всяких важных шишек, лордов да графов и разной подобной твари, и вас избирают от «гнилого местечка» – вы уж меня простите, но ведь так и есть, верно? И вот вы идете в правительство! Может, конечно, иной человек и рожден, чтобы государством управлять – вот как Вашингтон, или Кромвель, или кто там еще. Но когда я слышу, что управляет мистер Фицгиббон – тут уж я вам скажу: да и к черту бы такое правительство!

– Везде есть и хорошие люди, и плохие.

– Нам много чего нужно изменить, мистер Финн, и мы это сделаем. Когда молодой человек с либеральными взглядами избирается в парламент, нельзя его сразу ловить на крючок и тянуть на правительственные должности только потому, что он беден и ему потребно жалованье. В Штатах так не делают, и у нас скоро перестанут. Я ненавижу этот порядок, но не вас, мистер Финн. Стало быть, прощайте, сэр. Надеюсь, служба придется вам по нраву и здоровью не повредит.

Выражения сочувствия от мистера Банса нашего героя задели, но одновременно заставили задуматься. Он был убежден, что Банс, Квинтус Слайд и мистер Тернбулл неправы. Банс был невежествен. Квинтус Слайд – нечист на руку. Тернбулл гнался за популярностью. Что до самого Финеаса, себя он считал человеком для своего возраста весьма сведущим. Он намеревался хранить верность своему призванию и считал, что в политике ищет не возможности возвыситься, но возможности принести пользу стране. И все же он не мог не согласиться с Бансом: в установленном порядке вещей было что-то неправильное. Если такие, как Лоренс Фицгиббон, встают у руля, то разве не естественно, что население – люди вроде Банса, необразованные, но вовсе не глупые – говорит: «К черту такое правительство»?

В тот же вечер он отправился к миссис Лоу, полагая, что от нее и ее мужа услышит слова одобрения. Она прежде упрекала Финеаса, что он соблазнился положением, при котором ничего не зарабатывает, но вынужден лишь тратить. Супруги Лоу, и миссис Лоу в особенности, отказывались верить, что у нашего героя есть шансы на успех. Теперь, когда успех был у него в кармане, когда ему назначили жалованье, на которое он мог жить и откладывать деньги, мистер и миссис Лоу, уж верно, за него порадуются!

Однако миссис Лоу была с ним не менее сурова, нежели мистер Банс, и даже от мистера Лоу наш герой не мог добиться ничего ободряющего.

– Разумеется, я поздравляю вас, – холодно обронил адвокат.

– А вы, миссис Лоу?

– Знаете, мистер Финн, по мне, вы начали не с того. Я считала так прежде и не переменила мнения сейчас. Быть может, с членом правительства говорить так и не следует, но что мне делать, коли вы меня спрашиваете?

– Разумеется, будьте со мной откровенны.

– Именно. Иначе я и не могу. Так вот, мистер Финн, положа руку на сердце, я не думаю, что молодому человеку на пользу такое начало – стать, как это называется, лордом казначейства, – если у него нет своего состояния, чтобы позволить себе подобную жизнь.

– Поймите, Финеас, должность в правительстве – вещь весьма ненадежная, – добавил мистер Лоу.

– Разумеется, ненадежная. Но раз я уже в парламенте – это в некотором роде успех.

– Вот только успех ли? – промолвила миссис Лоу.

– Вы ведь собирались вновь заняться юриспруденцией, – напомнил ее супруг.

Финеас не мог сказать им, что передумал и теперь намерен жениться на Вайолет Эффингем, которая предпочтет, чтобы ее муж заседал в парламенте, а не служил адвокатом.

– Полагаю, теперь это заброшено, – продолжал мистер Лоу.

– Только на время, – поправил Финеас.

– Да уж. Боюсь, что и навсегда, – заметила миссис Лоу. – Вы никогда не вернетесь к настоящей работе после того, как привыкнете прожигать жизнь на правительственной должности. Что это за служба, если она под силу любому, кого им вздумается назначить? Впрочем, тысяча фунтов в год, разумеется, тоже чего-то стоит, даже если пробыть на посту всего полгода.

В ходе вечера выяснилось, что мистер Лоу собирается баллотироваться от округа, где освободилось место после ухода мистера Моттрама и где у консерваторов была надежда победить.

– Как видите, Финеас, в конечном счете и я иду по вашим стопам, – сказал мистер Лоу.

– А! Для вас парламент – очередной шаг в вашей профессии.

– Именно так, – подтвердила миссис Лоу.

– И начало пути к тому, чтобы стать генеральным прокурором от тори.

– Это уж как получится, – сказал мистер Лоу. – Но такое можно позволить себе после двадцати лет упорного труда. Лично я не тревожусь, ждет ли меня успех или провал. Не стану скрывать, хотелось бы дожить до того, чтобы стать вице-канцлером. Но я вовсе не уверен, что парламент – лучший путь к Канцлерскому суду.

– И все же стать депутатом благодаря своей профессии – весьма почетно, – заключила миссис Лоу.

Вскоре Финеас откланялся, ощущая себя уязвленным и несчастным. Однако на следующее утро ему устроили такое чествование на Гросвенор-плейс, что это искупило все. Леди Лора прислала записку с приглашением зайти, и по прибытии он обнаружил у нее в гостях Вайолет Эффингем и мадам Макс Гослер. Первым чувством Финеаса, когда он вошел в комнату, была острая радость от присутствия Вайолет; при виде второй гостьи, однако, он испытал немалое удивление. На ужине у мистера Паллизера леди Лора сказала, что общество на Портман-сквер «слишком отсталое», чтобы принимать мадам Макс Гослер, – теперь же эта дама сидела в гостиной у мистера Кеннеди, хотя сам Финеас счел бы, что вероятность встретить ее здесь еще меньше. Мысль привести ее с собой принадлежала мисс Эффингем, которая, разумеется, заручилась согласием леди Лоры, но дано оно было с большим колебанием.

– Чего ты боишься? – спросила Вайолет.

– Я не боюсь, – отвечала ее подруга, – но в знакомствах необходима разборчивость, а границы такой разборчивости не всегда ясны.

– Она умная женщина и нравится всем, но если ты думаешь, что мистер Кеннеди будет против, то, разумеется, ты вправе отказать.

В конце концов леди Лора согласилась, сказав себе, что не обязана спрашивать дозволения мужа на каждое знакомство, которое может завести. Одновременно она сообщила Вайолет, что придет Финеас, и, таким образом, список гостей был полон.

– А вот и наш победоносный герой, – провозгласила Вайолет самым веселым голосом.

– Я так рада, что мистер Финн получил пост, – сказала мадам Макс Гослер. – На днях я имела с ним долгую беседу о политике и теперь вполне одобряю его.

– Мы очень довольны, мистер Финн, – поддержала леди Лора. – Мистер Кеннеди говорит, что правительство не могло бы найти лучшей кандидатуры для этого назначения, и папаˊ очень горд вами.

– Вы ведь депутат лорда Брентфорда? – спросила мадам Макс Гослер.

Вопрос этот Финеасу не слишком понравился, и он принужден был про себя оправдать его тем, что собеседница, проведя так много времени вне Англии, вероятно, не была знакома с особенностями британского государства – его устоями, системой и принятыми условностями. Вайолет Эффингем, хоть и не интересовалась политикой, никогда не совершила бы такого промаха.

Неловкость, однако, удалось замять, и Финеас с непринужденным изяществом отдался в руки трех дам, которые засыпали его поздравлениями, комплиментами и едва ли не поцелуями. Их радостное воодушевление было уж во всяком случае куда приятнее, чем сарказм Банса или назидательность миссис Лоу. Леди Лора не сомневалась, что Финеасу прекрасно подойдет служба в правительстве, а Вайолет Эффингем ничего не говорила о недолговечности министерских должностей. И мадам Макс Гослер, несмотря на свой неуместный вопрос, вполне понимала преимущества жалованья и положения в обществе, которые ждали нашего героя.

– Теперь вы лорд, – промолвила она, как обычно, с едва уловимым иностранным акцентом, – и скоро вы станете президентом, а потом, быть может, секретарем. Порядок кажется весьма странным, но, как все говорят, это очень приятно.

– Добиться успеха, разумеется, приятно, – согласился Финеас, – пусть даже успех невелик.

– Мы знали, что вы преуспеете, – сказала леди Лора. – Никогда не сомневались. Правда, Вайолет?

– Это ты всегда так говорила, дорогая. Лично я не решаюсь высказывать мнение в подобных делах. И вам придется каждый день ходить в то большое здание на углу, мистер Финн, и оставаться там с десяти до четырех? Ужасно утомительно, наверное?

– В субботу – только на полдня, – заметил Финеас.

– И что же, лорды казначейства и правда смотрят за финансами? – спросила мадам Макс Гослер.

– В основном за своими собственными, и обычно не слишком успешно, – ответил наш герой.

Он сидел у леди Лоры еще довольно долго, размышляя о том, явится ли мистер Кеннеди и если да, то что тот скажет про мадам Макс Гослер. Возможности уединиться с Вайолет Эффингем наш герой, разумеется, не ожидал – единственным шансом было встретиться с ней в многолюдном зале, например на балу, где они могли бы танцевать друг с другом. Судьба, однако, не спешила проявлять благосклонность, и такого случая не выпадало. Мистер Кеннеди все не возвращался, и мадам Макс Гослер с Вайолет в конце концов ушли, оставив Финеаса с леди Лорой. Каждая на прощание наговорила ему добрых слов.

– Не знаю, могу ли я надеяться, что лорд казначейства навестит меня? – промолвила мадам Макс Гослер, и Финеас вновь обещал, что зайдет на Парк-лейн. Вайолет залилась краской, вспомнив, что не может пригласить его к леди Болдок.

– До свидания, мистер Финн, – протянула она руку. – Я очень рада, что должность досталась вам! И надеюсь, что вас, как говорит мадам Макс, поскорее назначат секретарем, и президентом, и все такое, пока не настанет ваша очередь назначать других.

– Он очень милый, – заметила мадам Гослер, обращаясь к Вайолет, когда садилась в экипаж. – Принимает похвалы и комплименты без какой-либо неловкости и тщеславия.

– В общем, да, только у него нет за душой ни шиллинга, и ему придется добиваться всего в жизни самому.

– Ему, разумеется, нужна невеста с деньгами, – заключила мадам Макс Гослер.

– Надеюсь, вы довольны? – спросила леди Лора, вставая с места и подходя к Финеасу, когда они остались одни.

– Разумеется.

– А я была недовольна сперва. Отчего они дали повышение вашему пустоголовому земляку и назначили его на место, для которого он совершенно не годится? Такая досада! Но я всегда мечтаю о большем для вас, чем вы сами. – Он замешкался с ответом, и она продолжила выжидательно стоять перед ним. – Неужто вам нечего мне сказать?

– Сам не знаю. Ваши слова повергают меня в изумление. Вы говорите, что недовольны, что хотите для меня большего. Но отчего вам интересоваться моими успехами?

– Разве странно интересоваться успехами друзей?

– В последний раз, когда мы прощались здесь, в этой комнате, вы были настроены не слишком по-дружески.

– Разве нет? Вы ошибаетесь – и обижаете меня.

– Тогда я рассказал вам о своем сердечном желании и вызвал ваше негодование.

– Полагаю, я сказала, что не в силах вам помочь и что, на мой взгляд, вы потерпите неудачу. Не помню, чтобы я так уж негодовала. Видите? Я сообщила ей, что вы будете здесь, чтобы она могла прийти и с вами увидеться. Вы знаете: я хотела, чтобы на ней женился мой брат, хотела еще до того, как познакомилась с вами. Едва ли стоит ожидать, чтобы мои желания теперь изменились.

– Но что, если ему не удастся на ней жениться? – взмолился Финеас.

– Кто может знать наперед! Разве не случается, чтобы женщину покорили преданность и настойчивость? Кроме того, каково мне видеть, что вы упорствуете в своих усилиях, которые приведут к разрыву с моим отцом и повредят вашим политическим амбициям – быть может, непоправимо? Кажется, отец единственный в Лондоне, кто еще не слышал о дуэли.

– Он, разумеется, услышит. Я почти уже решился сказать ему сам.

– Не делайте этого, мистер Финн, не стоит. Впрочем, сегодня я пригласила вас не из-за Освальда или Вайолет. Про это я дала вам свой совет и больше не могу сделать ничего.

– Для меня невозможно принять его, леди Лора. Невозможно. Это выше моих сил.

– Что ж. Пусть это будет, как говорите вы в парламенте, открытым вопросом между нами. Когда папаˊ предлагал вам эту должность в казначействе, не приходило ли вам в голову отказаться?

– Приходило. Быть может, на полчаса или около того.

– Я надеялась, что вы откажетесь, но знала, что неправа. Я думала, вам следует видеть, что вы достойны большего, и настаивать на этом. Но с другой стороны, как провести границу между самоуважением и самоотречением? Как понять, слишком высоки притязания или слишком низки? Без сомнения, вы поступили правильно, согласившись. Но покажите им теперь, что вы не такой, как прочие младшие лорды, что у вас есть цель, и цель более значительная, чем выполнять в парламенте поручения мистера Майлдмэя и мистера Паллизера.

– Я надеюсь со временем достичь большего, чем просто выполнять поручения, – сказал Финеас.

– Разумеется, вы достигнете. Я это знаю и потому так рада, что вы заняли пост в правительстве. Полагаю, с Лафтоном никаких затруднений не возникнет.

Финеас рассмеялся:

– Я слышал, что мистер Квинтус Слайд из «Гласа народа» уже отправился туда агитировать избирателей.

– Мистер Квинтус Слайд! Агитировать избирателей Лафтона! – выпрямившись, воскликнула леди Лора с таким возмущением, будто вульгарный проныра не просто пытался вторгнуться в фамильный округ, но ворвался в саму гостиную на Портман-сквер.

В этот момент вошел мистер Кеннеди.

– Послушай, что говорит мистер Финн! – обратилась к нему леди Лора. – Мистер Квинтус Слайд поехал в Лафтон, чтобы соперничать с ним на выборах!

– А почему нет? – пожал плечами мистер Кеннеди.

– Дорогой! – воскликнула его супруга.

– Мистер Квинтус Слайд, без сомнения, потеряет время и деньги, но участие в выборах добавит ему престижа, и его станут больше ценить в «Гласе народа», – проговорил мистер Кеннеди.

– Он добьется, чтобы его кандидатуру выдвинул этот ужасный мистер Веллум, – заметила леди Лора.

– Весьма вероятно, – согласился мистер Кеннеди. – И чем меньше мы все будем говорить об этом, тем лучше. Финн, дорогой друг, примите мои искренние поздравления. Меня давно ничто так не радовало, как известие о вашем назначении. Это честь и для вас, и для мистера Майлдмэя. Вы сделали большой шаг вперед.

Финеас поблагодарил, одновременно задаваясь вопросом, за какие заслуги звание министра досталось мистеру Кеннеди. Сам Финеас за две сессии и полтора года в парламенте успел очень мало, но его собеседник за свои пятнадцать или двадцать лет не сделал и того. Зато мистер Кеннеди обладал баснословным богатством и владел половиной графства, Финеас же был гол как сокол. Конечно, ни один премьер-министр не предложил бы человеку с доходом в тридцать тысяч фунтов в год должность младшего лорда казначейства.

Вскоре наш герой откланялся.

– Полагаю, он добьется успеха, – сказал мистер Кеннеди своей жене.

– Я в этом совершенно уверена, – ответила та почти презрительно.

– Я не считаю его таким феноменом, как ты, но думаю, дела у него пойдут хорошо, если он будет благоразумен. Удивительно, до чего распространилась эта нелепая история о его дуэли с Чилтерном.

– Болтать людям не запретишь.

– У них, верно, случилась какая-то размолвка, но они не хотят тебе об этом рассказывать. Говорят, будто причиной стала мисс Эффингем. Не думаю, чтобы Финн мог питать какие-то надежды в этом отношении.

– Отчего же?

– У него нет ни положения, ни денег, ни происхождения.

– Он джентльмен. И положение у него достаточное. Не вижу причин, почему ему не просить руки любой девицы, какой пожелает.

– Тебя невозможно понять, Лора, – рассердился мистер Кеннеди. – Я считал, у тебя совсем другие надежды на мисс Эффингем.

– Так и есть, но это здесь ни при чем. Ты упомянул о мистере Финне так, словно с его стороны искать брака с Вайолет Эффингем было бы едва ли не преступлением. В этом я с тобой не согласна. Мистер Финн…

– Я уже слышать не могу про мистера Финна.

– Мне жаль, что я оскорбляю твой слух благодарностью к человеку, который спас тебе жизнь.

Мистер Кеннеди покачал головой. Он понимал, что довод ложный, но не знал, как показать жене, что понимает это.

– Быть может, мне лучше вовсе не упоминать его имя, – продолжила леди Лора.

– Вздор!

– Полностью согласна, что это вздор, Роберт.

– Я лишь хочу сказать, что, если ты будешь продолжать в том же духе, ты вскружишь ему голову и избалуешь его. Думаешь, я не знаю, что происходит – в вашем кругу?

– И что же происходит «в нашем кругу», как ты выражаешься?

– Вы взялись возводить этого молодого человека на пьедестал и поклоняться ему – лишь потому, что он хорош собой, и неглуп, и умеет себя вести. Так всегда бывает с женщинами, которые живут в праздности и не понимают, в чем состоит их долг. Они непременно найдут себе какой-нибудь предмет для обожания.

– Разве я не исполняю свой долг перед тобой, Роберт?

– Нет. И ты знаешь, что не исполняешь. Ты ходишь на приемы в дом своего отца по воскресеньям.

– Но при чем тут мистер Финн?

– Ха!

– Я начинаю думать, что лучше мне отказать ему от дома, раз его присутствие стало для тебя неприятным. Конечно, всем это покажется очень странным, учитывая, какую огромную услугу он тебе оказал. Пойдут сплетни. Но лучше уж так, чем слышать, как ты обвиняешь жену, что она обожает молодого человека – потому, что он хорош собой!

– Я не говорил ничего подобного.

– Говорил, Роберт.

– Нет. Я не выделял тебя из прочих.

– Ты обвинил меня лично, сказав, что из-за своего обожания я не исполняю долга. Но, если уж на то пошло, ты так все запутал, примешав сюда и воскресенья, и гостей папаˊ, что мне уж нипочем не понять, к чему ты клонил.

Некоторое время мистер Кеннеди стоял, собираясь с мыслями, чтобы распутать этот клубок, но, обнаружив, что это ему не удается, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Леди Лора осталась в одиночестве, обдумывая обвинения мужа или, скорее, обвинения, которые она вложила в его уста. В душе она понимала, что муж такого не говорил и не думал. Пресловутое обожание было чувством, которое женщина могла испытывать к своей кошке, собаке, картине, фарфору, мебели, карете и лошадям или любимой горничной. Именно эту привязанность имел в виду мистер Кеннеди, но не было ли в ее сердце чувства иного, более пагубного?

Из-за Финеаса она казнила себя очень сурово и вывела в итоге некоторые заключения. Она поняла и призналась себе, что не любит и не может любить мужа – и одновременно любит и не может не любить Финеаса Финна. Леди Лора решила более с ним не видеться и даже сказала об этом нашему герою. После она пришла к выводу, что была неправа, что следует встречаться с ним, как с прочими знакомцами, и побороть свою любовь. Затем, когда это не удалось и в ней стало расти что-то вроде обожания, она решила, что это будет обожание дружбы: она не станет грешить даже в мыслях и не допустит в сердце никаких постыдных чувств, единственной целью и смыслом ее жизни станет благополучие друга. Она едва успела взрастить в себе именно такую любовь, едва убедила себя, что может отчасти наслаждаться обожанием, которое испытывает к своему другу, и одновременно исполнять долг перед мужем, когда Финеас явился к ней, чтобы поведать о своем увлечении Вайолет Эффингем. Полученный урок был жестоким – настолько жестоким, что леди Лора едва смогла его вынести. Негодование, что он влюблен в – предполагаемую – невесту ее брата, не стоило ничего в сравнении с отчаянием, в которое ввергала ее мысль о том, что Финеас, однажды полюбив ее, может теперь отдать сердце кому-то еще. Одной лишь силой разума она преодолела это отчаяние, эту безысходность в душе и почти заставила себя желать, чтобы Финеас добился с Вайолет успеха. Почему нет, если он мечтает об этом – он, кого леди Лора так нежно обожает? Не его вина, что сама леди Лора не стала его женой. Она избрала другой путь, так разве не должно ей теперь помочь ему исполнить нынешнюю мечту, если та исполнима? Леди Лора могла в своем сердце переступить через интересы брата, но оказалась неспособна преодолеть другую трудность и заставить себя ходатайствовать за Финеаса перед Вайолет. Такое все еще было ей не по силам.

И вот теперь муж обвиняет ее в обожании, в поклонении Финеасу – ее и других, в число которых, конечно же, включает и Вайолет. Так не лучше ли будет, если эти двое соединятся? Не станет ли муж подруги и ее другом? Не прекратит ли она тогда любить его? Быть может, тогда леди Лора окажется в большей безопасности, чем сейчас?

Пока, однако, сидя в одиночестве и пытаясь найти выход, она по-прежнему любила Финеаса. Опасность не отступала.

Глава 45

Четыре поклонника мисс Эффингем

Однажды утром в начале июня леди Лора нанесла визит леди Болдок, где спросила мисс Эффингем. Слуга проводил ее в большую гостиную, и она повторила, что хотела бы видеть именно свою подругу. «Думаю, мисс Эффингем там», – ответил лакей, открывая дверь. Вайолет, однако, в гостиной не оказалось. Леди Болдок сидела одна, и леди Лора поняла, что попала в ловушку, которой особенно старалась избежать. Леди Болдок не ссорилась открыто ни с ней, ни с лордом Брентфордом, но имела твердое убеждение, что семья Стэндиш в целом подстрекает ее племянницу к неподобающему поведению и потому должна считаться враждебной. В голове у леди Болдок, без сомнения, царила полнейшая путаница: она не знала, кого из двоих опасаться больше – лорда Чилтерна или мистера Финна. Смутно понимая, что их притязания противоположны друг другу, она тем не менее считала, что корень зла в обоих случаях один. И потому, не вникая глубоко в коварные замыслы леди Лоры и не определившись, как именно та вредит: толкая ли мисс Эффингем в объятия своего брата или же, напротив, поддерживая его соперника, – леди Болдок пришла к выводу, что ее долг – отвернуться от обитателей домов на Портман-сквер и Гросвенор-плейс. Задача эта, однако, была нелегкой; не будет преувеличением сказать, что леди Болдок страдала – жестоко и незаслуженно. В конце мая она предложила дочери и Вайолет покинуть Лондон и вернуться в Баддингем либо, если они пожелают, отвезти их в Брайтон [34] или в Швейцарию.

– Брайтон в июне! – воскликнула Вайолет.

– Разве не чудесно было бы провести месяц среди ледников? – произнесла мисс Августа Борэм.

– Не хочу держать вас в городе, тетя, – сказала Вайолет, – но, думаю, пока все общество в Лондоне, я никуда не поеду. Я могу пожить у Лоры Кеннеди.

Леди Болдок – страдавшая, как мы помним, жестоко и незаслуженно – решила остаться. Над племянницей она не имела никакой настоящей власти, но долг тем не менее оставался долгом! Леди Болдок была не такой женщиной, чтобы им пренебрегать, хоть и знала, что все ее усилия безуспешны: вздумай Вайолет выйти замуж за уличного чистильщика обуви, никто не сможет ей помешать. Напрасно бедная тетушка самолично приискала двух отличных кандидатов, любой из которых прекрасно подошел бы мисс Эффингем. Одним был лорд Фоун – молодой аристократ, не слишком богатый, однако достаточно состоятельный, чтобы содержать жену, подающий надежды и во всех отношениях респектабельный, хоть и принадлежал к партии вигов, вторым – мистер Эпплдом, один из самых богатых в Англии буржуа, к тому же добрый консерватор, с депутатским мандатом и всем, чего только можно пожелать. Ему уже сравнялось пятьдесят, но выглядел он не старше тридцати пяти, и был, как часто утверждала леди Болдок, безумно влюблен в Вайолет. И почему только закон, или душеприказчики, или лорд-канцлер, или какое-нибудь ведомство, созданное для защиты благопристойности, не могли дать опекунше неограниченную власть над Вайолет, пока ту наконец нельзя будет передать на попечение супруга?

– Да, полагаю, она дома, – сказала леди Болдок на вопрос леди Лоры. – Впрочем, точно я не знаю. Она никогда мне не говорит, что намерена делать, а иногда и вовсе выезжает совершенно одна!

Леди Болдок была очень неразумной женщиной: она всегда раскрывала карты перед противниками и никак не могла удержаться от того, чтобы кого-нибудь не побранить, как в лицо, так и за глаза, причем даже в те моменты, когда это было наименее выгодно ей самой.

– Однако посмотрим, – продолжила она.

В колокольчик позвонили, и вскоре Вайолет уже была в гостиной, а еще через несколько минут подруги поднялись наверх, в комнату Вайолет, несмотря на явное недовольство леди Болдок.

– Я уж готова жалеть, что она вообще родилась, – сказала леди Болдок дочери.

– Ах, мама, не говорите так!

– Во всяком случае, мне жаль, что я ее знаю.

– Она и правда доставляет вам много хлопот, мама, – сочувственно произнесла мисс Августа Борэм.

– Брайтон! Что за вздор! – восклицала тем временем леди Лора.

– Разумеется, вздор. Только представь себе – отправиться в Брайтон! А потом они предложили Швейцарию. Слышала бы ты, как Августа вздыхала о месяце среди ледников! Я чувствую себя такой неблагодарной. Убеждена, они были бы готовы провести со мной три месяца в самом ужасном месте, какое я предложу, хоть в Гонконге, лишь бы только уберечь меня от столичных напастей.

– Но ты не поедешь?

– Ни за что! Я знаю, что веду себя дурно, но ведь я понимаю, что, стань я паинькой, это пойдет мне же во вред. С тетей можно либо бороться, либо подчиниться ей совершенно. Но что за жизнь была бы мне уготована, если б я уступила! В конце концов я стала бы презирать сама себя.

– И в чем она видит угрозу нынче?

– Не знаю. Кажется, в тебе. Я сказала, что останусь у тебя, если она уедет. Я знала, что это заставит ее отказаться от планов.

– Хотела бы я, чтобы ты переехала ко мне, – сказала леди Лора.

– Если говорить всерьез, то я бы не решилась, во всяком случае надолго.

– Но почему?

– Потому, что я была бы в тягость мистеру Кеннеди.

– Ничего подобного. Достаточно являться вовремя к утренней молитве и ходить с ним в церковь по воскресеньям, и он был бы в восторге от твоего присутствия.

– А что он сказал о визите мадам Макс?

– Ни слова. Не думаю, чтобы он знал, кто она такая. Полагаю, навел справки после – судя по тому, о чем обмолвился вчера.

– И что это было?

– Ровным счетом ничего – так, пара слов. Но я пришла не для того, чтобы говорить о мадам Макс Гослер или о мистере Кеннеди.

– О ком же тогда? – засмеялась Вайолет и не то чтобы покраснела, но на щеках у нее проступил легкий румянец.

– О поклоннике, конечно, – ответила леди Лора.

– Как бы я хотела, чтобы мне перестали твердить о поклонниках! Положительно, ты хуже тети. Она, по крайней мере, свои предписания меняет. Теперь ей не нравится бедный лорд Фоун, потому что он виг.

– Кто же у нее в фаворе?

– Старый мистер Эпплдом, который действительно душка и которого я обожаю. Я и правда думаю, что могла бы согласиться стать миссис Эпплдом и разом избавиться от всех неприятностей, если бы он только не красил бакенбарды и не подбивал сюртуки ватой.

– Он легко отказался бы от таких мелочей, если бы ты попросила.

– У меня не хватит духу просить. Кроме того, нынче не сезон для его предложений. Любовная лихорадка у него – прямо скажем, не слишком тяжелая – обостряется ежегодно по осени. Это болезнь деревенская, и пока он в своих клубах, она его не берет!

– Что ж, Вайолет, я тоже буду как твоя тетя.

– Как леди Болдок?

– В одном отношении. Я тоже изменю свои предписания.

– О чем ты, Лора?

– Вот о чем: если ты пожелаешь выйти замуж за Финеаса Финна, я скажу, что ты совершенно права.

– Боже правый! Отчего мне выходить за Финеаса Финна?

– Для этого есть только две причины: потому что он тебя любит и потому что…

– Нет, второе я отрицаю. Я его не люблю.

– А мне уже стало казаться, что любишь.

– У тебя разыгралось воображение. К тому же я тебя вовсе не понимаю. Он был твоим близким другом.

– И что же в том?

– Ты отступилась от своего брата, Лора?

– Но ведь ты отказала ему. Что ж ему теперь, вечно делать предложения и получать отказы?

– Не вижу, почему нет, – сказала Вайолет, – учитывая, как мало усилий он на это тратит. Всего полчаса раз в полгода – и это вместе с дорогой туда и обратно в экипаже.

– Вайолет, это я не могу тебя понять. Ты все время отказывала Освальду только потому, что он не стоял перед тобой на коленях часами?

– Разумеется, нет! Если б он стал на такое способен, это бы значило, что он сильно изменился к худшему.

– Зачем тогда ты упрекаешь его в том, что он уделяет тебе мало времени?

– А зачем ты пришла убеждать меня, чтоб я выходила за мистера Финеаса Финна? Вот что я хотела бы знать. Мистер Финеас Финн, насколько мне известно, не имеет ни гроша за душой, кроме жалованья от правительства. Мистер Финеас Финн, если не ошибаюсь, сын ирландского сельского врача – с семью сестрами в придачу. Мистер Финеас Финн католик. Мистер Финеас Финн влюблен – или недавно был влюблен – в другую. И наконец, мистер Финеас Финн в данный момент не настолько влюблен в меня, чтобы объясниться самому, без посредников. Такое могут позволить себе только коронованные особы.

– Разве он ни разу не признавался тебе сам?

– Душа моя, я никогда не выдаю мужских секретов. Если признавался, то, как видишь, без большого успеха, раз теперь доверил это тебе.

– Он не доверял. У меня нет от него никаких поручений.

– Тогда зачем ты пришла?

– Потому что… Не знаю, как и рассказать тебе. Были обстоятельства, связанные с Освальдом, из-за которых мистеру Финну пришлось мне открыться.

– Я знаю – про их дуэль. Глупые мальчишки! Я не чувствую к ним обоим никакой признательности – ни капли. Вообрази только, что устроила бы мне тетя, если б узнала! Густавусу все известно, и мне остается полагаться на его снисхождение. Отчего это случилось?

– Не могу сказать. Впрочем, я достаточно хорошо их знаю, чтоб быть уверенной: это затея Чилтерна.

– Как странно все-таки, что ты отступаешься от брата.

– Я от него не отступаюсь. Если Освальд снова сделает тебе предложение, ты его примешь?

– Нет! – едва не закричала Вайолет.

– Тогда надеюсь, что преуспеет мистер Финн. Я хочу, чтобы успех сопутствовал ему во всем. Вот – теперь ты это знаешь. Он мой Феб-Аполлон.

– Весьма лестно, учитывая, чего ты в данный момент добиваешься для своего Феба.

– Ну же, Вайолет, я была с тобой честна, скажи правду и ты. Он любит тебя, и я думаю, что он тебя достоин. Меня он не любит, но он мой друг. Как друг, я верю в него и желаю ему успеха – больше всего на свете. Послушай меня, Вайолет. Я не верю в те причины не выходить за него, которые ты привела.

– В них и я не верю.

– Я знаю. Взгляни на меня. Я, будучи по натуре куда холоднее тебя, вообразила, будто могу вовсе не слушать голос сердца, доверившись лишь разуму и амбициям, и вышла замуж ради того, что называют положением в обществе. Мой муж очень богат, он член кабинета министров и, вероятно, станет пэром. И он был готов жениться на мне, когда у меня не было ни гроша.

– Весьма великодушно.

– Он истребовал все после. Но бог с ним. Я не хочу говорить о себе – только предостеречь: не делай, как я. Все, что ты сказала о бедности и низком происхождении, – вздор.

– Разумеется, вздор. Пустые слова, годящиеся только для людей вроде тетушки.

– И что же?

– Что?

– Если ты его любишь…

– А! Но если не люблю? Ты очень настойчиво стараешься выведать у меня самое сокровенное. Скажи, Лора: разве этот живой идеал не был когда-то твоим поклонником?

– Ха! Думаешь, я не умею, как ты, хранить мужские секреты?

– К чему секреты, Лора, когда мы уже так откровенны? Он упражнялся с тобой, а после явился пробовать свои силы со мною. Будем же наблюдать за ним и посмотрим, кто станет третьей. Мне он тоже достаточно нравится, чтобы желать ему благополучно устроиться в жизни.

Глава 46

Мышеловка

Финеас определенно не имел намерения объясняться в любви через посредников. Он ничего не поручал леди Лоре и, как известно читателю, понятия не имел о том, что говорилось и делалось от его имени. Он просил лишь возможности объясниться с Вайолет самому – и был при этом почти уверен, что этой просьбой превратит своего друга во врага. Финеас едва ли понимал, что происходит в сердце леди Лоры, и не знал, что она согласна ему помогать. Она никогда не признавалась, что готова пожертвовать ради него братом или – тем более – собой. Даже когда июньским утром леди Лора написала, что в этот день он сможет застать Вайолет на Портман-сквер, и добавила, что та придет встретиться с ней и ее отцом, но в указанное время будет пребывать в одиночестве, – даже тогда наш герой еще не сознавал, на что способна ради него его подруга. Короткая записка была подписана «Л.», после чего следовал длинный постскриптум. «Скажите, что вы ко мне, – писала она. – Я буду позже и велела, чтобы вам предложили подождать. Я не могу обещать вам успеха, но вы можете попытаться, если таково ваше желание. Если вы не придете, я буду считать, что ваши намерения изменились. Я не стану в этом случае думать о вас хуже и никому не раскрою вашего секрета. Я делаю это потому, что вы меня просили, – только поэтому. Сожгите эту записку сразу – потому что об этом прошу я». Финеас уничтожил послание, разорвав на мельчайшие клочки, едва только прочел и перечел его. Конечно, он пойдет на Портман-сквер в указанное время. Конечно, он попытает счастья. Он не питал больших надежд, но готов был рискнуть, даже если затея безнадежна.

Сообщая Финеасу о назначении, лорд Брентфорд пожелал, чтобы новый лорд казначейства передал кое-что его сыну. Финеас счел своим долгом обещать и выполнил обещанное. Написать это письмо было непросто, но, дав слово, он был обязан его сдержать.

«Любезный лорд Чилтерн, – начал он, – полагаю, обстоятельства нашей последней встречи не препятствуют тому, чтобы я к вам обратился. Я делаю это по поручению вашего отца, который ничего не знает о произошедшем между нами». Затем Финеас подробно объяснял пожелания лорда Брентфорда, как сам их понял. «Пожалуйста, возвращайтесь домой, – завершал он письмо. – Что касается В.Э., я, полагаю, обязан сказать вам, что все еще намерен попытать счастья, хотя у меня нет оснований надеяться, что судьба будет ко мне благосклонна. Со дня нашей прогулки в дюны я виделся с ней только в обществе. Я знаю, вы будете рады услышать, что ранение мое оказалось пустячным, а также что я получил должность, открывающую перспективы повышения. Всегда ваш, Финеас Финн».

Теперь ему предстояло рискнуть вновь – как он и писал лорду Чилтерну, без особых надежд на удачу. Он направился на Портман-сквер прямо из казначейства, решив не переодеваться, а просто умыться и пригладить волосы, как если бы он заглянул туда по пути в парламент. Точно в час, указанный леди Лорой, он постучал в дверь графа.

– Мисс Эффингем, – сказал наш герой, – я так рад застать вас одну.

– Да, я одна – бедная беззащитная женщина, – рассмеялась Вайолет. – Но вы меня не испугаете. У меня есть все основания полагать, что лорд Брентфорд где-то поблизости. К тому же Помфрет, дворецкий, знает меня с детства и один стоит целой армии.

– С такими союзниками вам нечего бояться, – ответил он в тон ее шутке.

– Даже и без них, мистер Финн. Мы, беззащитные женщины, стали нынче столь самостоятельны, что защитники отступаются, раз больше нам не нужны. Итак, чем для меня опасны вы?

– Надеюсь, ничем.

– Были времена, и весьма недавно, когда считалось, что молодые леди и джентльмены весьма опасны друг для друга, если оставить их наедине. Теперь, конечно, правила приличия менее строги, и, учитывая общее благоразумие, мораль и нравственность только выиграли. Вы не согласны?

– Уверен в этом.

– Тем не менее мне не нравится, что меня поймали в ловушку, мистер Финн.

– В ловушку?

– Да, именно. Разве это не ловушка? Если вы скажете, что нет, я признаю свою ошибку и попрошу прощения.

– Не совсем понимаю, что вы называете ловушкой.

– Вам сказали, что я здесь?

Он замялся на мгновение перед тем, как ответить:

– Да, сказали.

– Это я и называю ловушкой.

– Вы вините меня в этом?

– Я не говорю, что вы расставили ловушку. Но вы ею воспользовались.

– Разумеется, мисс Эффингем, я ею воспользовался. Думаю, вы знаете – наверняка знаете, – о чем я хочу сказать, и понимаете, что я искал подобной возможности.

– И потому призвали на помощь свою подругу.

– Это правда.

– В таких делах лучше не доверяться никому, мистер Финн. Если вы не можете бороться за себя сами, никто не сможет это сделать за вас.

– Мисс Эффингем, вы помните нашу прогулку верхом в Солсби?

– Помню прекрасно – как будто это было вчера.

– А помните ли вы, что я задал вам вопрос, на который вы не ответили?

– Я ответила – так, как могла, чтобы донести до вас правду, не причинив боли.

– Но вам все-таки придется это сделать – причинить боль, и сильную, либо же одарить меня совершенным счастьем. Вайолет Эффингем, я пришел, чтобы просить вас стать моей женой, чтобы сказать, что люблю вас и надеюсь, что вы полюбите меня в ответ. Что бы ни сулила мне судьба, я должен сказать об этом и узнать ваш ответ. Я не надеюсь услышать, что вы меня любите…

– На что же вы надеетесь?

– На любую малость! Быть может, на то, что услышу это потом, в будущем…

– Если бы я любила вас, то сказала бы сейчас, сразу же. Даю слово.

– Вы никогда не сможете меня полюбить?

– Как может женщина ответить на такой вопрос? Нет – полагаю, никогда. Не думаю, что когда-либо захочу видеть вас своим мужем. Вы просите меня быть откровенной, и я должна быть откровенной.

– Это потому, что… – Он замялся, не зная точно, о чем хочет спросить.

– Без всяких «потому что» – по той единственной причине, по которой девушка обязана отказать мужчине, если не любит его. Мистер Финн, я могла бы дать вам более приятный ответ, говори мы о чем-нибудь другом, потому что мне вы нравитесь.

– Я знаю, у меня нет никаких прав искать вашей любви.

– У вас есть все права, по крайней мере я склонна считать, что есть. Если вы любите меня, в этом и есть ваше право.

– Вы знаете, что люблю.

– Мне жаль, что это так, очень жаль. Надеюсь, моей вины в том нет.

– И вы не постараетесь полюбить меня?

– Нет. К чему? Если уж стараться, я бы скорее старалась в вас не влюбляться. Отчего мне стараться сделать то, что не обрадует никого из моих близких? Что до вас, я признаю ваше право свататься ко мне – и могу честно сказать, что ваш труд не был бы напрасным, если бы я вас полюбила. Но, признаюсь столь же честно, такой брак не понравился бы тем, с чьим мнением мне в силу положения надлежит считаться.

Он умолк ненадолго, прежде чем заговорить вновь.

– Я подожду. И спрошу вас снова.

– Что мне на это сказать? Не слишком донимайте меня, чтобы мне не пришлось быть с вами неучтивой. К вам так привязана леди Лора, и мистер Кеннеди, и лорд Брентфорд – и я сама, если уж на то пошло, и потому, надеюсь, ничто не омрачит нашу дружбу. Ну же, мистер Финн, скажите, что вы принимаете мой ответ, и я подам вам руку.

– Дайте ее мне, – сказал он.

Она протянула руку, которую он поднес к губам и поцеловал.

– Я выжду время и попытаюсь вновь. Непременно попытаюсь, – с этими словами он развернулся и вышел прочь.

На углу площади он видел карету леди Лоры, но не остановился, чтобы поговорить. Она тоже заметила его.

– К тебе, значит, приходил посетитель, – сказала леди Лора подруге.

– Да. Я попалась в мышеловку.

– Бедная мышка! И что же, коту удалось до тебя добраться?

– Думаю, удалось – по-своему. Есть коты, что едят мышей, не играя с ними, есть такие, что играют, а потом съедают, и, наконец, есть коты, которые лишь играют с добычей без намерения ее съесть. Мистер Финн относится к последним и потому получил сегодня вполне достаточно.

– Ты несправедлива к нему.

– Думаю, нет, Лора. Я не говорю, что он не хотел бы услышать от меня да. Но, если я что-то в нем понимаю, сегодняшнее происшествие он и так будет вспоминать как нечто приятное, а вовсе не болезненное.

Глава 47

Билль мистера Майлдмэя

Здесь необходимо ненадолго вернуться назад в нашем повествовании, чтобы сообщить читателю: Финеас Финн после назначения на должность был, как полагается, переизбран в Лафтоне. Это потребовало чуть больше хлопот, чем в предыдущий раз, а с ними и расходов. Мистер Квинтус Слайд действительно баллотировался – при поддержке пресловутого мистера Веллума, который, будучи джентльменом, сведущим в законах и настроенным враждебно по отношению к благородному владельцу Солсби, сумел причинить нашему герою некоторые неудобства. Итак, мистера Слайда выдвинул мистер Веллум и поддержал клерк последнего, который, как оказалось позже, вовсе не имел на это права. Газетчик храбро выставил свою кандидатуру, получил три голоса и в полдень снялся с выборов. Разумеется, сам по себе результат едва ли стоил расходов, понесенных мистером Слайдом и его сторонниками, зато кандидат получил возможность выступить с речью, которую полностью напечатали в газете «Глас народа». Если считать, что текст был воспроизведен точно, то мистер Слайд действительно обладал недюжинными ораторскими способностями. Большинство читателей газеты наверняка не осознавало, какие богатые возможности для редактирования собственных высказываний предоставляла мистеру Слайду его работа. В своем выступлении он яростно обрушивался на нашего героя. И хотя в самом Лафтоне толпа была так враждебна, что оратора забросали мусором и освистали, заглушая его слова, из которых не было произнесено и десятой части, речь эта тем не менее Финеаса несколько уязвила. Зачем он читал ее? Кто знает! Но многие ли из нас способны воздержаться от чтения, когда их ругают в печати?

В газетной версии речи мистер Слайд заявлял, что не надеется быть избранным от Лафтона. Он слишком хорошо знал, как управляется это местечко и в каком рабском состоянии пребывают избиратели – как они стонут под гнетом тирании, от которой не могут освободиться до сих пор. Конечно, будет избран ставленник графа – его лакей, если можно так назвать достопочтенного джентльмена. Граф мог приказать местным жителям проголосовать за любого из своих лакеев. (Слово «лакей», кажется, обладает неотразимой привлекательностью для уха демократа. В «Гласе народа» лакеем обыкновенно именовался любой, кто служил под началом некой высокопоставленной особы, каков бы ни был характер этой службы.) Вся речь буквально сочилась ядом. Мистер Финеас Финн, который ранее состоял в парламенте в качестве лакея ирландского графа и был вышвырнут вон, теперь стал прихвостнем графа английского и таким образом смог выдвинуться в Лафтоне. Но он, Квинтус Слайд, гордится тем, что выражает интересы простых людей, и обещает избирателям, что дни их рабства подходят к концу, а освобождение близко. У мистера Тернбулла, известного народного трибуна, имеется в рукаве одно положение для нового закона, и он либо вколотит его в глотку мистеру Майлдмэю, независимо от желания последнего, либо вовсе заставит дряхлеющего премьер-министра сложить полномочия. Представительство Лафтона в нынешнем виде должно быть уничтожено, чтобы городок возродился из пепла как часть настоящего округа, который в полноценном парламенте будет представлять истинный народный избранник. Это время скоро настанет, и тогда у мистера Финеаса Финна не будет шансов, мистер Квинтус Слайд вновь явится в этот оплот демократии, чтобы просить о чести стать его депутатом, и народ, конечно, примет его совсем иначе, чем нынче принимали господские лакеи.

Финеас в жизни не видел столь беззастенчивого вранья, чем эти фразы, которые были – или должны были быть – произнесены в Лафтоне. А уж прочитав под конец, что вопреки наймитам графа, пытавшимся сорвать выступление, замечания мистера Слайда встречались неоднократными аплодисментами, он откинулся на спинку кресла у себя кабинете и расхохотался: бедолага не говорил и трех минут и ретировался, удостоившись лишь трех тухлых яиц и дохлой собаки. Но мы пока не процитировали и половины речи, напечатанной в «Гласе народа». Прегрешения Финеаса, который, несмотря на свою неспособность выступать публично, был теперь на побегушках в казначействе благодаря аристократическому покровительству, «которое ему оказывали отнюдь не только мужчины», описывались так подробно и в таких выражениях, что на какое-то время наш герой вообразил даже, будто его прямой долг – высечь мистера Слайда хлыстом. Заблуждение это, по счастью, вскоре развеял мистер Монк, сказав, что подобные нападки в их работе неизбежны, и у Финеаса отлегло от сердца.

Гораздо тяжелее, однако, было другое: взвешивая доводы против существования такого округа, как Лафтон, Финеас понимал, что согласен с ними, но вынужден, являясь правительственным чиновником, голосовать против поправки мистера Тернбулла. Даже напечатанные в «Гласе народа», аргументы не утрачивали своего веса, и он однажды признал их правоту вслух, беседуя с леди Лорой в присутствии достойного члена кабинета – ее супруга.

– Что ему там делать? Кому он нужен? – спросила леди Лора.

– Не думаю, что кому-то нужен мистер Квинтус Слайд, – ответил Финеас. – Но я склонен полагать, что местные жители должны сами выбирать, кого пожелают, а сейчас у них такой возможности нет.

– Они вполне довольны, – возмутилась его собеседница.

– Но это, леди Лора, лишь доказывает, что они не заслуживают привилегии быть избирательным округом. Мы не сможем таким образом оправдать нынешний порядок.

– Оправданием ему служит традиция, – сказал мистер Кеннеди.

– И польза, которую он приносит, – добавила леди Лора, кивая на собеседника, представлявшего округ сейчас, и совершенно забывая о своем престарелом кузене, который много лет занимал это место, не делая ровным счетом ничего.

– В нашем государстве не любят быстрых перемен, – заметил мистер Кеннеди.

– А эта смесь вульгарности, лжи и притворства! – воскликнула леди Лора, с содроганием вспоминая, как мистер Квинтус Слайд осквернил Лафтон своим присутствием. – Мне говорили, что ему еле-еле удалось унести оттуда ноги.

Однако, как бы ни относились мистер Кеннеди и леди Лора к Лафтону в частности и вопросу о «карманных» округах в общем, правительство после многих напрасных усилий обнаружило, что обойти предложение мистера Тернбулла не удастся. В результате двух месяцев упорной работы все вопросы о том, кто обладает правом голоса, были наконец решены: права новые и новомодные, права налогоплательщиков и арендаторов, право голоса для привилегированных и для тех, кто не знает, что такое привилегии, права для местечек и графств, округа с одним, двумя, тремя, четырьмя депутатами – все это было предусмотрено различными положениями, которые уполномоченный палатой общин комитет утвердил после двух десятков голосований. Разумеется, оставалась еще палата лордов, где билль мог провалиться. Предполагалось, впрочем, что лорды едва ли будут вникать в законопроект и не пожелают вносить поправки, с удовольствием предоставив палате общин разбираться с касающимся ее вопросом самостоятельно.

Однако после обсуждения избирательных прав пришло время перераспределения округов. Только тот, кто видел изможденные лица членов кабинета, мог понять, насколько они утомлены этими баталиями. Собственно говоря, до смерти устали уже и все депутаты, которых на протяжении нескольких недель, на пике летней жары, каждый вечер сгоняли в лобби для голосования. Перераспределение! Зачем оно? Все получили – или получат – отличные избирательные права. Разве этого мало? Быть может, ничего более и не нужно? Увы, для подобных блаженных мечтаний было уже слишком поздно! Границы округов надлежало изменить, но по возможности обойтись малым. Парламентарии, будучи сыты по горло всей сопутствующей суетой, не хотели предпринимать больших усилий. Требовалось сделать что-то с чрезмерно разросшимися графствами и с новыми городами, поднявшимися из кирпича и штукатурки, избавиться от пары преступных «карманных» местечек, грехи которых до сих пор избегали бдительного ока закона. Несколько округов, избиравших двух депутатов, быть может, могли удовольствоваться одним. Вопрос перераспределения, несмотря на все усилия мистера Тернбулла, можно было уладить с помощью пятнадцати небольших параграфов, если только мистер Добени решит быть снисходительным.

Однако ни летняя жара, ни великая усталость от сессии, ни растущее беспокойство министров ничуть не уменьшили энтузиазма мистера Тернбулла. Он был столь же настойчив, столь же красноречив, столь же воинствен и пребывал в таком же негодовании относительно перераспределения, какое испытывал относительно права голоса. Он был уверен тогда и преисполнен уверенности сейчас, что министры мечтают замять вопрос, обмануть народ и принять билль, который не изменит ровным счетом ничего. Внося свое предложение, он остановился в качестве примера на Лафтоне:

– Может ли достопочтенный джентльмен, занимающий низшее место на правительственной скамье, – тот самый, который сейчас мило беседует с достопочтенным министром торговли, некогда входившим в число друзей народа… так вот, может ли упомянутый джентльмен встать и заверить присутствующих, что ни один член палаты лордов в настоящее время не влияет на выборы в палату общин и не будет впредь, если мы примем законопроект, предложенный правительством, – бесполезный, неэффективный, консервативный и лицемерный по своей сути?

Финеас, отвечая мистеру Тернбуллу, сказал, что не может ручаться за пэров, но, по всей вероятности, мнения большинства из них так или иначе оказывают влияние на некоторых избирателей. Все после согласились, что наш герой с честью выпутался из расставленной ему ловушки. Тем не менее с поправкой мистера Тернбулла по-прежнему нужно было что-то делать: согласно ей, семь одномандатных местечек-боро – среди которых, разумеется, был и Лафтон – лишались представительства. Правительству необходимо было либо смириться с включением в билль этого положения, либо противостоять ему. И то и другое значило в некотором смысле потерпеть поражение, если только джентльмены с противоположной стороны зала не решат помочь правительству. Говорили, что мнения в кабинете министров разделились. Мистер Грешем и мистер Монк были за то, чтобы отказаться от семи местечек. Мистер Майлдмэй не мог заставить себя подчиниться требованиям мистера Тернбулла, и мистер Паллизер его в этом поддерживал. Когда мистеру Майлдмэю передали, что мистер Добени наверняка будет солидарен с мистером Тернбуллом, он, по слухам, ответил, что в таком случае мистер Добени должен быть готов формировать правительство. Мистер Добени произнес прекрасную речь о семи округах – семи смертных грехах, семи звездах, семи церквях, семи светочах. Он не станет вырабатывать партийную позицию по этому вопросу, его сторонники вольны голосовать так, как подскажет им собственное представление о хорошем и дурном. (Из подобных оговорок слушатели сделали вывод, что до сих пор у помянутых сторонников такого права не было.) Однако сам мистер Добени, как рядовой депутат палаты общин, в соответствии со своими убеждениями и своим пониманием потребностей и интересов страны, чувствует себя обязанным поддержать поправку достопочтенного коллеги. Почти все, кто получил право голосовать по собственному усмотрению, воспользовались им разумно – так же, как и их глава. Таким образом, предложение мистера Тернбулла было принято с перевесом в пятнадцать голосов. Было уже три ночи, и мистер Грешем, взяв слово после голосования, сообщил: достопочтенный премьер-министр, будучи слишком утомлен, не вернется в зал заседаний и просит передать, что правительство объявит о своих намерениях в шесть часов пополудни на следующий день.

Финеас, хоть и отвечал мистеру Тернбуллу с добродушной иронией, проголосовал за сохранение семи округов с тяжелым сердцем. Он терпеть не мог мистера Тернбулла, но знал, что сейчас тот прав. Наш герой советовался с мистером Монком, исподволь прося дозволения уйти с должности и проголосовать против решения мистера Майлдмэя. Мистер Монк, однако, рассердился, сказав, что сомнения Финеаса – из тех пустых тревог, в которых нет ни пользы, ни чести.

– Мы все – и мистер Майлдмэй в первую очередь – знаем, что никакая теория парламентского представительства не в силах оправдать существование такого округа, как Лафтон. Не можем мы оправдать и того, что Хантингдоншир избирает в парламент столько же депутатов, сколько Ист-Райдинг [35]. Необходимы компромиссы, и вам следует довериться тем, кто изучил вопрос более тщательно, чтобы определить, насколько далеко эти компромиссы должны зайти сейчас.

– Но здесь речь идет о влиянии пэра, а не о малочисленности избирателей, – сказал Финеас.

– А разве в графствах ни один пэр не имеет влияния? И что же, вы лишите избирательных прав Вестморленд? [36] Поверьте мне, Финн, если вы желаете заниматься полезной работой, вам придется подчиняться в таких вопросах тем, на чьей вы стороне.

Наш герой ничего не мог на это возразить, но в душе был недоволен, и недовольство его лишь усугублялось уверенностью в том, что мистер Майлдмэй обречен на поражение. Финеас в последнее время слышал немало неприятного от мистера Лоу, адвокат решительно выступал против таких округов, как Лафтон, заявляя, что мистер Добени абсолютно прав, объединив силы с мистером Тернбуллом. Выходило, что мистер Лоу теперь реформатор, а Финеас принужден бороться за безнадежное дело, защищая при этом откровенные злоупотребления. К мистеру Бансу наш герой не заходил, но, к несчастью, однажды столкнулся с ним на улице, и тот был совершенно безжалостен.

– Слайд на днях по вам прошелся в «Гласе народа», а, мистер Финн? Уж слишком сурово прошелся! Я ему так и сказал.

– Мистер Слайд волен поступать, как ему заблагорассудится, Банс.

– Это-то понятно. Пресса у нас, слава богу, свободна, – пока что. Но к чему обрушиваться на графский округ, когда его все равно скоро не будет. Не будет, как пить дать, мистер Финн.

– Полагаю, вы правы.

– Всем семи из них конец. Палата общин непременно за это проголосует. Говорят, сам мистер Майлдмэй до этого и довел, пытаясь их сохранить. Он уже немолод, так что мы его простим. Но ему пора на покой, мистер Финн.

– Скоро мы все узнаем, Банс.

– Если вы не исхитритесь найти себе другой округ, мистер Финн, мы, верно, скоро опять увидим вас в Линкольнс-Инн. Надеюсь, так и будет. Все лучше, чем быть депутатом от Лафтона, мистер Финн, уж в этом можете быть уверены, – с этими словами мистер Банс отправился дальше по своим делам.

Поправку мистера Тернбулла приняли, и Лафтон был обречен. Все семь смертных грехов, то есть округов, были преданы анафеме, изгнаны и окончательно уничтожены теми самыми джентльменами, которые всю жизнь наслаждались их наличием и в глубине души ненавидели все изменения, направленные на расширение представительства. Тем не менее мистер Майлдмэй потерпел поражение и, как и обещал его ближайший сподвижник сразу после голосования, на следующий день сделал заявление. Премьер-министр сообщил, что уже подал ее величеству прошение об отставке и получил высочайшее соизволение. Он дожил до преклонного возраста и чувствует, что пришло время отойти от дел и наслаждаться заслуженным покоем. Мистер Майлдмэй надеялся, что обсуждаемый законопроект станет достойным завершением его карьеры, но он слишком стар и чересчур привержен своим предрассудкам, чтобы продолжать идти на уступки, а потому принужден доверить завершение этого дела другим. Ее величество призвала мистера Грешема, и тот уже посетил дворец. Мистер Грешем и его коллеги не согласны с поправкой, принятой соединенными усилиями джентльменов с обеих сторон палаты общин, однако, будучи моложе, постараются довести билль о реформе до вступления в силу – ради страны и королевы. За этим, разумеется, последует роспуск парламента, а каким станет следующее правительство, решит выбор страны. Из этого было ясно, что мистер Грешем продолжит работу над законопроектом до конца, сколько бы против него ни голосовали, и что необходимо выбрать нового министра иностранных дел. Финеас также понял, что Лафтон для него потерян, – этому местечку больше не избирать собственных представителей. «На месте мистера Майлдмэя я бы отозвал законопроект целиком, – сказал впоследствии лорд Брентфорд. – Но вмешиваться я, разумеется, не мог».

Парламент заседал еще два месяца, захватив сезон охоты на куропаток, и к двадцать третьему августа закон наконец был принят.

– Эта сессия меня доконает, – сказал мистер Ратлер мистеру Финну одним ужасно жарким вечером, сидя рядом с ним в зале, на скамье позади министров. – Не припомню, чтобы мне приходилось столько работать. Представьте, каково это – следить за дисциплиной сейчас, в августе, когда температура под тридцать градусов, а река воняет, как… как настоящая сточная канава.

Тем не менее все эти испытания мистеру Ратлеру удалось пережить.

В последний день сессии Лоренс Фицгиббон подал в отставку. До Финеаса дошли некоторые слухи о причинах, но толком никто ничего сказать не мог. Говорили, будто на этом настоял лорд Кантрип: Лоренса не оказалось на месте, когда он понадобился, чтобы сделать официальное заявление. Тем не менее все было крайне таинственно, но тайны эти меркли перед торжеством, которое испытал Финеас, когда мистер Грешем предложил освободившийся пост ему.

– Но у меня не будет места в парламенте, – скромно возразил наш герой.

– Завтра ни у кого из нас не будет мест, – ответил мистер Грешем.

– Не уверен, что смогу подыскать себе округ.

– Выборы будут только в ноябре, так что ищите. И мистер Монк, и лорд Брентфорд, похоже, уверены, что вам это удастся.

Закон был принят, и сессия завершилась.

Глава 48

Герцог

К середине сентября в Матчинг-прайори, загородном имении мистера Плантагенета Паллизера, собралось много гостей. Приглашения, безусловно, рассылались с учетом политических взглядов и положения: в доме не было никого, кто голосовал за поправку мистера Тернбулла, как и ни одной дамы, которая приходилась бы голосовавшему женой, дочерью или сестрой. Надо сказать, в те дни политика занимала в умах столь значительное место, что в политических кругах все светские события устраивались с учетом происходящего внутри партий. Финеас получил приглашение и, прибыв в Матчинг, обнаружил там половину членов кабинета. Мистера Кеннеди среди них не было, как и леди Лоры. Были мистер Монк, и герцог Сент-Банги с супругой, и мистер Грешем, и лорд Трифт. Также присутствовали мадам Макс Гослер и миссис Бонтин (мистер Бонтин где-то задерживался). Вайолет Эффингем должна была приехать через два дня, а лорд Чилтерн – в конце недели. О последнем леди Гленкора сообщила Финеасу вскоре после прибытия, и наш герой, видя выражение ее лица, исполнился уверенности, что хозяйке известна вся история их дуэли.

– Буду очень рад видеть его снова, – сказал Финеас.

– Превосходно, – ответила леди Гленкора.

Среди гостей были также мистер и миссис Грей – близкие друзья Паллизеров, а в день, когда приехал Финеас, за полчаса до того, как настало время переодеваться к обеду, пожаловал герцог Омнийский. Мистер Паллизер приходился ему племянником и наследником, а сам герцог представлял собой чрезвычайно важную персону. Почему – я едва ли могу объяснить, тем не менее герцогу Омнийскому в глазах всего общества придавалось неизмеримо больше значения, чем другому герцогу, присутствовавшему там же, – герцогу Сент-Банги. Последний многие годы усердно трудился на пользу общества – служил своей стране, занимая посты в кабинете министров, постоянно заседал в палате лордов и с готовностью взваливал на плечи самые сложные задачи. Ни у мистера Майлдмэя, ни у его предшественника во главе либеральной партии не имелось более преданного сторонника. Герцог Омнийский за всю жизнь не пошевелил для страны и пальцем. Оба аристократа носили орден Подвязки, но герцогу Сент-Банги он был пожалован за заслуги, в то время как герцог Омнийский получил синюю ленту просто по праву рождения. Один из двух джентльменов был хорошим человеком с моральными принципами – отличным мужем, отцом и другом. Репутация второго… была не столь безупречна. Тем не менее фигура герцога Сент-Банги никого особенно не впечатляла, в то время как на другого герцога все смотрели с почти благоговейным трепетом. Полагаю, секрет заключался в том, что герцог Омнийский нечасто снисходил к обычным людям. Благодаря богатству и титулу ему удавалось, как в древние времена, окружать себя ореолом таинственности. Через три минуты после его появления в Матчинг-прайори миссис Бонтин шепнула Финеасу, будто сообщая неимоверно важную весть:

– Он здесь. Прибыл ровно в семь!

– Кто прибыл? – спросил наш герой.

– Герцог Омнийский! – воскликнула дама, едва ли не упрекая его за такое безразличие. – Никто не знал, приедет ли он. Леди Гленкора сказала мне, что он никогда не дает обещаний. Я так рада, что он здесь.

– Мне, кажется, не доводилось его видеть.

– О, мне доводилось. Что за величественная фигура! Так мило со стороны леди Гленкоры дать нам возможность с ним встретиться. Он крайне редко посещает большие приемы, но, говорят, леди Гленкора, с тех пор как родила наследника, способна добиться от него чего угодно. Полагаю, вам все это известно.

– Нет, я ничего не слышал о наследнике. У них вроде бы трое или четверо детей.

– Первые полтора года наследника не было, и все уже приходили в отчаяние. Герцог едва не поссорился со своим племянником, и мистер Паллизер… Знаете, супруги были на грани разрыва.

– Ничего об этом не знал, – сказал Финеас, не слишком жаловавший свою собеседницу.

– Уверяю вас, это так, но с тех пор, как родился мальчик, леди Гленкора из герцога веревки вьет. Прошлой весной она уговорила его поехать на скачки в Аскот, и он подарил ей лошадь – фаворита одного из заездов – прямо в тот же день. Говорят, заплатил три тысячи фунтов.

– И что же, леди Гленкора выиграла?

– Нет, лошадь проиграла. Мистер Паллизер с тех пор не знает, что с ней делать. Но само по себе очень мило, правда ведь?

Финеас, хоть и намеревался показать миссис Бонтин, как мало его волнует герцог Омнийский – ибо аристократ, не принимающий участия в жизни политической, не заслуживает почтения, – все-таки невольно ощущал, что и его охватывает любопытство: как же выглядит, ходит, говорит тот, кого все ставят так высоко, о ком он столько слышал и кого никогда не встречал? Он уверял себя, что для него самого герцог Омнийский значит не больше, чем любой другой человек, и все же это было не так. Спустившись в гостиную, Финеас был раздосадован собственной непоследовательностью и держался от всех в стороне – и тогда рассердился на себя уже и за это. С какой стати ему вести себя иначе лишь из-за того, что среди гостей затесался герцог? Однако игнорировать его не получалось. Когда наш герой вошел в комнату, герцог стоял у большого эркера, где его обступили несколько леди и джентльменов. Финеас не стал подходить, говоря себе, что не хочет докучать столь важному господину. Он увидел рядом с герцогом мадам Макс Гослер, а через некоторое время заметил, что она отступила. Финеас понял, что ее слова не были приняты с той любезностью, на которую она рассчитывала. На лице у мадам Гослер была самая очаровательная улыбка, и она уселась на софу в уголке с совершенно безмятежным видом, но Финеас знал, что она уязвлена.

– Я дважды заходил к вам в Лондоне, – сказал он, подходя, – но мне так и не посчастливилось застать вас дома.

– Но был уже самый конец сезона, когда договориться о встрече решительно невозможно. Что делать даме, если джентльмен является к ней в августе?

– Я приходил в июле.

– Да, тридцать первого числа. Я записываю подобные вещи самым тщательным образом, мистер Финн. Однако будем надеяться, что в следующем году нам повезет больше. Пока остается наслаждаться тем, что есть.

– Вы имеете в виду в светской жизни или в политике, мадам Гослер?

– О, в светской жизни, разумеется. Разве можно говорить о чем-то ином, когда здесь герцог Омнийский? Я будто расту, лишь находясь с ним в одном доме. А вы? Впрочем, вы – баловень судьбы и, быть может, уже встречались с ним раньше.

– Кажется, однажды в парке я видел его шляпу сзади, и кто-то сказал мне, что голова герцога находится внутри нее.

– Неужто это был единственный раз?

– Единственный до сего момента.

– И вы не чувствуете, какой великой чести удостоились?

– Разумеется, чувствую. За кого вы меня принимаете, мадам Гослер?

– Я тоже чувствую, чрезвычайно сильно. Считаю, что он совершенный болван, и я никогда не слышала, чтобы он сделал доброе дело.

– Даже когда подарил леди Гленкоре скаковую лошадь?

– Интересно, правда ли это. Вам доводилось слышать про подобную нелепость? Как я сказала – не думаю, чтобы он хоть раз сделал для кого-то что-нибудь хорошее. С другой стороны, представьте, каково быть герцогом Омнийским! Ведь ему вовсе и не нужно ничего делать, кроме как быть самим собой!

В этот момент леди Гленкора подошла к Финеасу, чтобы отвести его к герцогу, который выразил желание с ним познакомиться. Нашему герою, наполовину польщенному и наполовину раздраженному, оставалось лишь последовать за хозяйкой дома. Герцог пожал ему руку, слегка поклонился и сказал что-то о грабителях; Финеас, растерявшись, не вполне его расслышал. Он попытался ответить так, как ответил бы любому другому человеку, но, подавленный величием собеседника, совершенно смешался. Герцог вновь отвесил легкий поклон и в тот же момент снисходительно обратился уже к следующему счастливцу. Финеас отошел крайне раздосадованный, ненавидя герцога, но еще пуще самого себя. К мадам Макс Гослер он подходить больше не хотел. Та, конечно, была бы рада взять небольшой реванш за свой конфуз, но наш герой не собирался доставлять ей этого удовольствия. Он задавался вопросом, не настанет ли в его карьере такой момент, когда придется содействовать низвержению герцогов Омнийских.

За ужином Финеас сидел между миссис Бонтин и герцогиней Сент-Банги, чем был не слишком доволен. На другом конце стола располагался герцог – тот самый герцог, с леди Гленкорой по правую руку; по левую Фортуна усадила мадам Макс Гослер. Самым интересным для Финеаса в продолжение трапезы оказалось наблюдение за маневрами указанной леди, которые, надо сказать, увенчались триумфальным успехом. До ужина герцог уязвил мадам Макс, не удостоив ее остроумный комплимент ответного поклона. Дама была раздосадована и в разговоре с Финеасом отозвалась о джентльмене весьма резко, однако она была не так глупа, чтобы упустить шанс, когда сама судьба отвела ей столь выгодное место. Пока ели суп и рыбу, мадам Гослер хранила молчание. После первого бокала шампанского она произнесла несколько слов. Герцог отверг одно за другим два блюда, и тогда она вступила в разговор. К тому моменту, как перед соседом поставили жареную баранину, она распустила перышки, а когда мадам Макс Гослер вкушала на десерт персик, герцог уже склонялся к ней с самой любезной улыбкой.

– Вам не показалось, что сессия была очень длинна, мистер Финн? – обратилась к Финеасу герцогиня Сент-Банги.

– Чрезвычайно, герцогиня, – ответил тот, все еще пристально наблюдая за мадам Макс Гослер.

– Герцог был очень утомлен.

– Не сомневаюсь.

Герцог и герцогиня Сент-Банги были обычной супружеской парой, и для герцога сессия длилась не дольше, чем для остальных государственных служащих. Финеас весьма уважал его, но сейчас ему было непросто проявлять интерес к жалобам герцогини на перенесенные мужем испытания.

– До чего же все нынче стало неудобно! – продолжала герцогиня, думая отчасти об отставке мистера Майлдмэя, а отчасти о том, что ее старая горничная, проведшая с ней тридцать лет, удалилась на покой.

– Надеюсь, не все так плохо, герцогиня, – произнес Финеас, отмечая, как во взгляде мадам Макс Гослер блеснуло торжество. В нем поднялось внезапное желание – затмить в глазах этой дамы герцога Омнийского, из чего мы можем заключить, что сияние ее очей произвело на нашего героя некоторое впечатление.

Вайолет Эффингем приехала в назначенное время, и, к удивлению Финеаса, ее сопровождал в Матчинг лорд Брентфорд. Финеас подумал сперва, будто это подстроено нарочно, чтобы граф встретился в доме мистера Паллизера с сыном и между ними произошло примирение. Но лорд Брентфорд остался всего на одну ночь, а на следующее утро Вайолет поведала всю историю о его приезде и отъезде.

– Я на коленях умоляла его остаться, – рассказала она. – И правда на коленях, вовсе не фигурально.

– И что он ответил?

– Он обнял меня и поцеловал, и… и… я не могу повторить вам до конца, что он ответил. Но все свелось к тому, что если Чилтерн согласится поехать в Солсби, то для него заколют тучных тельцов без счета. Я сделаю все возможное, чтобы он поехал, и вы тоже постарайтесь, мистер Финн. Разумеется, это глупое происшествие за границей не должно вас рассорить.

Финеас улыбнулся, обещая приложить все усилия, и посмотрел ей в глаза с самым непринужденным видом, но на сердце легла тяжесть. Когда Вайолет говорила о лорде Чилтерне, у нашего героя – впервые с тех пор, как он узнал, что она отказала его другу, – зародилось сомнение: не суждено ли этим двоим все-таки пожениться? Мысли эти печалили его безмерно, но он продолжал, превозмогая себя, рассуждать о том, что отца и сына, разумеется, надобно примирить.

– Я так рада слышать это от вас, мистер Финн, – сказала Вайолет. – Я, право, думаю, что вы можете сделать больше, чем кто-либо другой. Лорд Чилтерн не послушает моих советов и вряд ли даже станет говорить со мной о таких вещах. Но вас он уважает и любит – и произошедшее между вами ничуть не повлияло на его чувства.

Откуда было Вайолет знать об уважении или любви, которые один отвергнутый поклонник испытывал к другому, также отвергнутому? И как могла она свободно говорить с Финеасом о его сопернике – так, словно ни один из них никогда не просил ее руки? Положение казалось настолько странным, что было почти невыносимым. Когда Вайолет отказала ему, он пообещал ей, что не оставит своих попыток. Пока, однако, он ничего предпринять не мог. Во-первых, что-то в ее поведении давало понять, что она вновь откажет. Во-вторых, он чувствовал: она оказывает ему особое доверие, которое он нарушит, если попытается использовать возникшую близость для признаний в любви. Им вдвоем требовалось объединить усилия, чтобы помочь лорду Чилтерну, и пока они занимались этим, продолжать ухаживания, которые явным образом шли бы против интересов последнего, было нельзя. Возможно, обстоятельства сложатся так, что разговор возникнет невзначай, сам собой, и тогда Финеас скажет, что хотел, но устроить это нарочно, как было на Портман-сквер, он сейчас не мог. Вайолет, вероятно, также понимала, что более не заперта в мышеловке.

Герцог Омнийский собирался провести в Матчинге четыре дня; на третий – и за день до приезда лорда Чилтерна – его можно было видеть верхом рядом с мадам Макс Гослер. Та была известна как великолепная наездница – не чуждая радостям резвой скачки и отлично охотившаяся. Герцог, однако, редко передвигался быстрее, чем шагом, и потому на этот раз мадам Гослер была в седле чрезвычайно спокойна и столь же медлительна, как конная статуя Командора в «Дон Жуане». Зато, по утверждениям некоторых, и в особенности миссис Бонтин, беседа между всадниками текла куда живее. На следующее утро, до ланча, герцог и мадам Макс Гослер снова были вместе, наблюдая с задней террасы за игрой в крокет на лужайке.

– А вы не играете? – спросил герцог.

– Отчего же? Немного.

– Уверен, играете прекрасно. Не хотите сыграть сейчас?

– Нет, сейчас не стану.

– Я бы хотел увидеть вас с молотком в руках.

– Жаль, что желанию вашей милости не суждено сбыться. Я играла в крокет, пока мне это не прискучило, и теперь полагаю, что это игра для юных мальчиков и девочек. Главное ее предназначение – дать возможность флиртовать.

– А вы никогда не флиртуете, мадам Гослер?

– Не во время игры в крокет, герцог.

– Когда же вы предпочитаете флиртовать?

– Это зависит от множества обстоятельств – и не в последнюю очередь от того, с кем. Что порекомендуете вы?

– А! Я в этом совсем не сведущ и едва ли могу дать совет.

– Как насчет горной вершины на рассвете летнего дня?

– Содрогаюсь при одной мысли.

– Или лодки на озере летним вечером, или удачной погони за лисой, когда на три поля вокруг никого нет, или дна соляной шахты, или палубы океанского парохода, или передвижного госпиталя во время войны, или железнодорожного путешествия из Парижа в Марсель?

– Вы, мадам Макс Гослер, предлагаете чрезвычайно неудобные места.

– Не сомневаюсь, что ваша милость с успехом опробовали их все. Но, быть может, в конечном счете ничто не превзойдет удобного кресла у ярко горящего камина в уютной гостиной.

– Полагаю, так и есть, – сказал герцог, а затем прошептал что-то, отчего мадам Макс Гослер улыбнулась и залилась краской, а после незамедлительно последовала за теми, кто прошел внутрь дома на ланч.

Миссис Бонтин кружила по террасе вокруг того места, где они стояли, пожирая их завистливым взором и обдумывая возможность нападения – ища повод для вмешательства, для того, чтобы разбить их тет-а-тет, – но смелость подвела ее, и она так и не решилась подойти. Герцог ничего из этих ухищрений не заметил, но мадам Гослер увидела и поняла все.

– Дорогая миссис Бонтин, – сказала она позже, – отчего вы не подошли и не присоединились к нам? Герцог совершенно очарователен.

– Ну что вы, третий лишний, – выпалила та, до того раздосадованная, что перестала выбирать слова столь же тщательно, как в минуты спокойствия.

– У нашей подруги мадам Макс на счету новая победа, – заявила миссис Бонтин хозяйке дома.

– Я так рада! – прощебетала леди Гленкора с восторгом, похоже, неподдельным. – Просто чудесно, что нашелся человек, способный занять дядюшку беседой. К нему ведь не каждый умеет найти подход, да и он очень разборчив.

– Уж с ней-то он, похоже, наговорился вдосталь, – пробормотала миссис Бонтин, разозленная теперь еще сильнее.

Глава 49

Дуэлянты встречаются

Лорд Чилтерн прибыл. Встреча с ним несколько тревожила Финеаса. В тот день он вернулся с охоты и о приезде соперника узнал от слуги. Сперва наш герой, как был в охотничьих бриджах, заглянул в бильярдную, думая, что, возможно, найдет лорда Чилтерна там, потом в гостиную и наконец в библиотеку, но безрезультатно. В конце концов он столкнулся с Вайолет.

– Вы виделись с ним? – спросил Финеас.

– Да, мы вместе гуляли по саду полчаса назад.

– И как он? Прошу, расскажите что-нибудь.

– Никогда на моей памяти он не держался так приятно. Про Солсби он ничего не обещал, но и не отказывался ехать.

– Он знает, что я здесь?

– Да, я ему говорила. И добавила, что была бы рада видеть вас друзьями.

– И что он ответил?

– Рассмеялся и сказал, что вы отличный малый. Вот, я вынуждена быть откровенной.

– Но отчего он смеялся? – спросил Финеас.

– Этого он не объяснял, но, полагаю, потому, что вспомнил о поездке в Бельгию и понял, что мне об этом известно.

– Хотел бы я знать от кого. Впрочем, неважно. Я не стану расспрашивать. Я не хочу в первый раз встречаться с ним в гостиной, при всех, поэтому поднимусь к нему в комнату.

– Да-да, это будет очень мило с вашей стороны.

Финеас передал со слугой свою карточку и через несколько минут уже стоял перед комнатой лорда Чилтерна, держась за ручку двери. В последний раз, когда они виделись, у них в руках были пистолеты и они целились друг в друга, причем лорд Чилтерн действительно стрелял на поражение. Причина ссоры никуда не делась: Финеас не отказался – и не собирался отказываться – от Вайолет. От соперника не было никаких известий, что тот готов заключить перемирие. Сам Финеас ему писал – по-дружески, но не получил ответа; что до рассказа Вайолет, из него едва ли можно было заключить что-то определенное. Кто знает, вдруг лорд Чилтерн сейчас вновь обрушит на него гнев, что было бы весьма нежелательно в чужом доме. Внезапно столкнуться в гостиной среди незнакомцев, однако, еще хуже. С этим наш герой открыл дверь, и соперники оказались лицом к лицу.

– Так-так, старина, – рассмеялся лорд Чилтерн. В этот момент все сомнения улетучились, и в следующую секунду Финеас крепко пожал руку своему бывшему – и нынешнему – другу. – Значит, мы теперь помощник статс-секретаря, да? И все такое?

– Пришлось надеть ярмо, раз уж мне предложили.

– Понимаю. Наверное, чертовски хлопотно?

– Ты ведь знаешь, я всегда любил свою работу.

– Мне показалось, охота тебе больше по душе. Видя тебя в седле, вполне можно было так решить. Костолом снова у меня в конюшне и ждет тебя. Несчастный дурак, который купил его, не сумел с ним совладать, и я вернул ему деньги.

– Но зачем?

– Я был еще глупее него. Помнишь, как та скотина придавила меня, рухнув в речку у берега? То был самый опасный момент в моей жизни. Как же он на меня навалился, прости господи! А ты, значит, здесь, гостишь у Паллизеров – видимо, как один из членов правительства. Но где ты собираешься баллотироваться, дружище?

– Пока рано говорить об этом, Чилтерн.

– Больной вопрос, да? Думаю, они были совершенно правы, избавившись от Лафтона, хотя мне жаль, что это ударило по тебе.

– Все так и есть.

– Но ты голосовал против поправки, старина? Впрочем, ладно, я не собираюсь тебя донимать из-за этого. Значит, мой отец был здесь?

– Да, всего пару дней.

– Вайолет только что мне рассказывала. Вы с ним такие же друзья, как прежде?

– Надеюсь, что да.

– И он ничего не знает о нашем маленьком приключении? – лорд Чилтерн кивнул головой, предположительно в направлении Бланкенберга.

– Думаю, не знает.

– Вайолет тоже так говорила. Ты, конечно, знаешь, что ей все известно.

– У меня есть основания так полагать.

– И Лоре тоже.

– Ей я рассказал сам.

– Однако! Впрочем, думаю, это к лучшему. Стоило бы объявить обо всем на перекрестке Чаринг-Кросс – тогда никто бы точно не поверил ни слову. Мой отец, конечно же, рано или поздно узнает.

– Надеюсь, ты собираешься в Солсби, Чилтерн?

– Спросить легче, чем ответить. Да, главную трудность мы преодолели: Лора получила деньги. И если мой отец признает, что все это время ошибался, я отправлюсь в Солсби хоть завтра – и отберу у тебя Лафтонский округ на следующий день. Правда, округа больше нет.

– Едва ли ты всерьез ждешь такого от своего отца.

– Не жду. И в этом вся загвоздка. А ты, значит, был здесь одновременно с этим надутым герцогом. Как вы поладили?

– Отлично. Он снизошел до того, чтобы изобразить подобие рукопожатия.

– Вот ведь старая обезьяна, – чрезвычайно непочтительно заявил лорд Чилтерн. – Он обращал внимание на Вайолет?

– Я такого не замечал, – ответил Финеас.

– Его и близко к ней подпускать нельзя.

Последовало короткое молчание, и Финеас ощутил некоторую неуверенность, не зная, как говорить с лордом Чилтерном о мисс Эффингем.

– Как у тебя дела с ней? – спросил тот.

Он должен был ответить на этот вопрос как мужчина, но это было так непросто, что Финеас не сразу нашелся.

– Про меня тебе все известно, – продолжал его собеседник. – Она трижды мне отказала. Тебе повезло больше?

Лорд Чилтерн задал свой вопрос, глядя Финеасу прямо в глаза, с подкупающей искренностью. В его взгляде не было ни гнева, ни высокомерия, зато отчетливо мелькал огонек веселья. Тем не менее было ясно, что он настроен добиться ответа всерьез.

– Нет, – наконец сказал Финеас, – не повезло.

– Быть может, ты передумал?

– Не передумал, – быстро ответил наш герой.

– Каково же наше положение в таком случае? Будем честны друг с другом. Я сказал тебе в Уиллингфорде, что буду искать ссоры с любым, кто попытается завоевать Вайолет Эффингем. Ты пытался – и я с тобой поссорился. Но мы не можем стреляться все время.

– Надеюсь, больше делать этого не придется.

– Нет, это было бы глупо. Думаю, и первый раз был глупостью. Но, ей-богу, я не видел иного выхода. Так или иначе, это в прошлом. Как быть теперь?

– Что мне ответить на это?

– Только правду. Полагаю, ты уже делал ей предложение?

– Да, делал.

– И она отказала тебе?

– Да, отказала.

– И ты намерен попытаться вновь?

– Да – если решу, что у меня есть надежда. Впрочем, Чилтерн, я, верно, сделаю это в любом случае, даже если надежды не будет.

– Что ж, мы в равных условиях, Финн. Я определенно намерен просить ее руки снова. Помнится, я говорил тебе, что никогда больше не стану этого делать, но тогда я не подозревал, что ты желаешь бороться за тот же приз. Много чего можно сболтнуть сгоряча, но все это пустое. Думаю, мы друг друга поняли. Пойди, переоденься к обеду. Звонили уж полчаса назад, и мой слуга болтается у двери.

Встреча эта стала очень отрадной для Финеаса в одном отношении и очень горькой в другом. Он был доволен, что они с лордом Чилтерном снова друзья, и в восторге от того, что этот диковатый, но благородный молодой аристократ, который однажды желал пристрелить его на дуэли, все же готов признать, что наш герой вел себя достойно. Лорд Чилтерн фактически заявил, что, даже мечтая вышибить Финеасу мозги, не переставал считать его отличным малым. Финеас понимал это – и находил приятным. Но, несмотря на все эти поводы для радости, в душе он был убежден, что лорд Чилтерн и Вайолет теперь будут сближаться день ото дня и именно потому соперник может позволить себе быть великодушным. Если мисс Эффингем сумеет полюбить лорда Чилтерна – что он, Финеас Финн, сможет противопоставить притязаниям такого жениха?

Тем вечером лорд Чилтерн сопровождал мисс Эффингем к ужину. Финеас сказал себе, что это, конечно же, подстроила леди Гленкора в интересах Солсби. Он почти не думал о том, что ему доверили вести в столовую мадам Макс Гослер, – в отношении этой дамы у него были определенные амбиции, но в тот момент они отошли на второй план. Финеас не мог отвести глаз от мисс Эффингем, хоть и знал, что наблюдать за ней бесполезно. Он мог заранее и совершенно точно предсказать, как она станет обращаться со своим поклонником, – в таких случаях она умела быть добра, приветлива, дружелюбна, мила, даже ласкова. И все же ее обращение не значило ничего, не давало никакого намека на то, какая судьба ждет сватовство лорда Чилтерна. В этом Финеас видел особенное свойство Вайолет Эффингем: она умела обходиться с отвергнутыми поклонниками как со старинными близкими друзьями сразу после того, как отказала им.

– Мистер Финн, – промолвила мадам Макс Гослер, – ваши глаза и уши выдают, о чем вы думаете.

– Надеюсь, что нет, – ответил Финеас, – ведь я ни в коем случае не хочу, чтобы кто-либо догадался, как сильно мое восхищение вами.

– Вы ответили красиво, очень красиво и куда остроумнее, чем я ожидала сейчас, когда вы так терзаетесь. Но, конечно же, мы все знаем, кому по-настоящему принадлежит ваше сердце. Джентльмены не ездят просто так в Бельгию рисковать жизнью.

– Вы снова про ту злосчастную поездку! Но, дорогая мадам Макс, на самом деле никто не знает, почему я там был.

– Встречались с лордом Чилтерном?

– О да, встречался.

– И была дуэль?

– Мадам Макс, вы не можете ждать, что я признаюсь вам в совершенном преступлении!

– Разумеется, была, и разумеется, из-за мисс Эффингем. И она, конечно же, теперь считает своим долгом отказать обоим джентльменам, которые так дурно себя вели, и, конечно же…

– Конечно же – что?

– Ах! Если вы не понимаете этого сами, не думаю, что мне стоит вам сообщать. Но я хотела бы предупредить вас по-дружески, чтобы вы не присматривались и не прислушивались так неприкрыто.

– Вы поедете в Солсби? – спрашивала тем временем Вайолет у лорда Чилтерна.

– Пока не могу сказать точно, – нахмурился тот.

– Тогда я скажу сама: вам следует поехать. Можете сколько угодно хмурить брови, меня это не трогает. Что говорится в пятой заповеди?

– Если у вас нет доводов лучше, чем заповеди, Вайолет…

– Лучших и придумать невозможно. Неужто вы хотите сказать, что заповеди для вас ничего не значат?

– Я хочу сказать, что если в двадцатой главе Исхода сказано почитать отца и мать, то это не причина ехать в Солсби. И я бы ни за что не поверил никому, кто начнет рассказывать, будто руководствуется в своих поступках именно заповедями.

– Ах, лорд Чилтерн!

– Люди до того цепляются за свои предрассудки и привыкли к лицемерию, что обычно вовсе не понимают, какие причины ими двигают. Я поехал бы в Солсби хоть завтра, если бы меня ждала награда.

– Какая награда? – спросила Вайолет, заливаясь румянцем.

– Единственная в мире, которая способна побудить меня к чему угодно.

– Вы должны поехать оттого, что так велит долг. А если он вам ничего не велит, то поступайте как знаете, я вас уговаривать не стану, хотя и желаю всем сердцем, чтобы вы поехали.

Было решено, что Финеас и лорд Чилтерн покинут Матчинг вместе. Финеас должен был оставаться на своем посту весь октябрь, а на ноябрь были назначены всеобщие выборы. Надежды на место в парламенте оставались пока крайне неопределенными, но в Лондоне ему предстояло встретиться с Ратлером и Баррингтоном Эрлом; последний сейчас находился в Солсби и намеревался навести справки об округе, в который теперь вошел Лафтон. Но так как Лафтон из четырех тамошних местечек был самым маленьким и к тому же единственным, который на протяжении многих лет имел своего представителя в парламенте, Финеас опасался, что шансы на успех невелики. Мысли об этом так его угнетали, что ему уже начинало казаться, будто существование в палате общин некоторого количества депутатов от частных, «карманных» округов вполне обоснованно и бросать Лафтон в плавильный котел все-таки не следовало. Они с лордом Чилтерном должны были вернуться в Лондон вместе, и тот намеревался сразу же отправиться в Уиллингфорд, чтобы присмотреть за тем, как натаскивают собак. Ни Вайолет, ни Финеас так и не смогли убедить его поехать в Солсби. В ответ на уговоры нашего героя лорд Чилтерн сказал, что тот хлопочет себе во вред, и Финеас понял совершенно ясно: если лорд Чилтерн отправится в Солсби, это будет означать, что у него, Финеаса, больше нет шансов с Вайолет Эффингем. Та же в ответ на свои увещевания всякий раз слышала, что может добиться своего немедленно, если только пожелает, и всякий раз умолкала. Лорд Чилтерн готов был отправиться в отцовский дом, если сможет привезти известие о собственной помолвке. На это Вайолет не соглашалась и, когда он отвечал ей таким образом, говорила только, что ему недостает великодушия.

– По крайней мере, я не лгу. Я всегда искренен, – парировал однажды лорд Чилтерн.

Финеас и мадам Макс Гослер простились очень нежно. Он поведал ей почти всю свою историю, и она теперь знала о его настоящем положении больше, чем самые верные друзья в Лондоне.

– Конечно, вы получите место в парламенте, – сказала она перед его отъездом. – Если я хоть немного разбираюсь в жизни, партия не откажется от такого полезного союзника, как вы.

– Но предполагается сделать так, чтобы на исход выборов не смог более влиять никто, независимо от полезности кандидата.

– Это все очень красиво звучит, но своя выгода – это своя выгода, пусть даже мистер Добени обратится в пуриста, а мистер Тернбулл станет его верным соратником. Если вам потребуется место в парламенте, вы не пойдете в «Глас народа», даже теперь.

– В «Глас народа» не пойду совершенно точно.

– Я не совсем понимаю, кто должен обладать избирательным правом, – продолжала мадам Макс Гослер.

– Домохозяйства в округе! – энергично воскликнул Финеас.

– Очень хорошо. Домохозяйства в округе. Полагаю, это прекрасно и очень либерально, хотя взять этого в толк не могу. Допустим, вам нужно победить на выборах от округа. Очень хорошо. Вы ведь не пойдете прямо в домохозяйства. По крайней мере не с самого начала.

– Куда же я пойду?

– О! К какому-нибудь важному человеку – местному покровителю. Или в клуб. Или, быть может, в большую коммерческую компанию. Домохозяйства ничего не будут знать, пока им не расскажут. Разве не так?

– Правда в том, мадам Макс, что я вовсе не знаю, куда мне идти. Я как ребенок, потерявшийся в лесу. Скажу вам вот что: если до конца января я не нанесу вам визит на Парк-лейн, значит, в том лесу я и сгинул.

– Тогда я отправлюсь искать вас – с целым отрядом местных домохозяев. Вы непременно придете. Вам все удастся. Я верю, что гибели предшествуют знаки, а вы полны жизни, – говоря это, она взяла его за руку.

Рядом не было никого: они находились в небольшой комнате для чтения внутри библиотеки Матчинга, и дверь, хоть и не была заперта, оставалась почти затворенной. Финеас льстил себе надеждой, что мадам Гослер уединилась там, чтобы проститься с ним без помех.

– Мистер Финн, не знаю, могу ли я сказать вам одну вещь, – продолжала она.

– Вы можете сказать мне все что угодно.

– Нет, не в этой стране, не в Англии. Есть вещи, о которых здесь говорить нельзя, словно бы все согласились считать их табу, без всякой на то причины.

Она вновь умолкла. Финеас не мог представить, о чем может пойти речь. Возможно ли, чтобы она?.. Нет, едва ли она вознамерилась броситься ему на шею. Наш герой отличался редким достоинством – он был лишен самонадеянности, хотя мир, казалось, старался вселить в него это чувство, и, когда мысль о благосклонности мадам Гослер мелькнула у него в голове, он тут же сурово себя одернул.

– Мне вы можете рассказать что угодно, мадам Гослер, – заверил он. – Так же откровенно, как если бы мы были в Вене.

– Но я не могу произнести этого по-английски, – промолвила она.

Затем, на французском, зардевшись, хихикая, едва не заикаясь вопреки своей обычной уверенности в себе, она поведала ему, что по воле случая богата, очень богата. Деньги для нее обуза. Она знает, что средства нужны всем, даже избирателям в округах. Неужели наш герой не поймет ее и не согласится испытать, каким верным союзником может быть женщина?

Они все еще держались за руки, и теперь он поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

– Ваше предложение, – сказал он, – столь же благородно, щедро и искренно, сколь малодушно, подло и низко было бы с моей стороны принять его. Но что бы ни случилось, добьюсь я успеха или потерплю фиаско, я непременно навещу вас до конца зимы.

Глава 50

Новый успех

Прежде чем покинуть Матчинг, Финеас также простился с Вайолет, но ни он, ни она не сказали ничего особенного. «Разумеется, мы увидимся в Лондоне. Не говорите, будто не попадете в палату общин. Непременно попадете». Финеас покачал головой и улыбнулся. Где ему найти необходимое количество домохозяйств, готовых его поддержать?.. Между тем, отправляясь в Лондон, он понимал, что привык дышать воздухом палаты общин и не мыслит для себя жизни вне ее. Теперь, когда блага, которые сулила политическая карьера, оказались в пределах досягаемости, когда он ступил на дорогу, ведущую к успеху, и стал всеобщим любимцем, которому прочили большое будущее, – теперь вдруг опуститься до жалкой банальности частной жизни, ежедневно слоняться по судам в поисках дела, подчиняться тем, кого привык считать куда ниже себя по званию и положению, ютиться в жалких комнатушках на третьем этаже на Линкольнс-Инн вместо великолепного кабинета на Даунинг-стрит с окнами, выходящими в парк, довольствоваться услугами наполовину клерка, наполовину мальчика на побегушках за семнадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю вместо личного секретаря, сына графской сестры и любимца бесчисленных графских дочерей… Все это наверняка разобьет ему сердце. Он мог бы жить той, скромной жизнью, говорил себе наш герой, и даже гордиться ею, если бы перед ним в свое время не открылись иные возможности. Но они открылись. Он решил рискнуть – и бросил жребий. А теперь, когда он так близок к победе, неужели ему суждено все потерять?

Финеас знал, что ничего не добьется, сидя с унылым видом в клубе или тоскуя у себя в кабинете. Лондон уже опустел, хотя предстоящие выборы задержали в городе некоторых, кто в ином случае уже наслаждался бы началом охоты на фазанов. Баррингтон Эрл никуда не уезжал и не преминул поинтересоваться у Финеаса, каковы его перспективы.

– А! Трудно сказать. Ратлер обещал мне, что наведет справки.

– Ратлер очень полезен в палате общин, – заметил Баррингтон, – но за ее пределами от него толку мало. Полагаю, вы не учились в Лондонском университете?

– О нет.

Финеас вспомнил славные деньки в Тринити-колледже.

– Там был бы шанс. Что скажете о Стратфорде, новом округе Эссекса?

– Там уже баллотируется Бродбери, пивовар!

– Да, и он готов потратить любые деньги. Давайте поглядим. Лафтон слили со Смотеремом, а там слишком поддерживают Уокера, чтобы пытаться провести кого-то еще. Едва ли мы осмелимся предложить свою кандидатуру. Есть деревушки Челси, но там потребуется куча денег.

– Кучи денег у меня нет, – рассмеялся Финеас.

– В том-то и загвоздка. На вашем месте я попытал бы счастья где-нибудь в Ирландии. Вы не сможете уговорить Лоренса уступить вам место?

– Фицгиббона?

– Да. У него нет ни малейшего шанса снова получить должность. Он ни разу не взглянул на бумаги за все недели в министерстве по делам колоний, а когда Кантрип сказал ему об этом, ответил только: «Еще чего!» Заверяю вас, Кантрипу это не понравилось.

– Но это не заставит его отказаться от места.

– Конечно, вам придется договариваться.

Стало ясно: Баррингтон Эрл подразумевает, что Финеас должен предложить Лоренсу Фицгиббону некое возмещение.

– Боюсь, это невозможно. Даже если он уйдет, мне тамошнее место не достанется.

– А в Лофшейне у вас не будет шанса?

– Я как раз об этом думал.

– Вы, разумеется, знаете, что Моррис очень болен. – Мистер Моррис был братом лорда Туллы и действующим членом парламента от Лофшейна. – Честно говоря, на вашем месте я попробовал бы выдвинуться там. Не вижу, как найти вам округ в Англии, правда не вижу.

Наш герой, слушая это, не мог не размышлять о том, что Баррингтон Эрл, хоть и выражает всяческую озабоченность, уже не такой верный друг ему, как раньше. Быть может, Финеас возвысился слишком быстро, и Баррингтон Эрл начал подумывать, что от него лучше бы избавиться?

Финеас написал отцу, расспрашивая, как обстоят дела в округе и как здоровье мистера Морриса. В письме он очень просто и даже трогательно обрисовал свое положение. Возможно, он был неправ, избрав своим ремеслом политику, – он уже и сам начинал так думать. Тем не менее до сих пор ему сопутствовал успех, и неудача теперь была бы горькой вдвойне. Партия, к которой он принадлежит, наверняка останется у власти. Едва ли палата общин, сформированная в результате новых выборов, поддержит консервативное правительство. А с правительством либеральным он, Финеас, будет уверен и в своей должности, и в назначенном жалованье – если только не лишится депутатского мандата. Все это было чистой правдой и действительно вызывало сочувствие. Старый доктор, склонный гордиться сыном, был готов пойти на некоторые жертвы. Миссис Финн заявила в присутствии дочерей, что если в Ирландии есть подходящий округ, Финеас должен его получить во что бы то ни стало. Мэри Флад Джонс, которая это слышала, задумалась, что же будет делать ее милый, если лишится места в парламенте. Быть может, вернется домой и станет жить, как женихи других девушек? Бедная Мэри успела растерять свои амбиции и теперь полагала самыми счастливыми тех барышень, чьи возлюбленные никуда не уезжают. Тем не менее она отправилась бы к лорду Тулле пешком, если бы это могло помочь избранию Финеаса. И тут пришло срочное сообщение из Каслморриса: доктора просили явиться немедля, чтобы осмотреть мистера Морриса, который был очень плох, – подагра дошла до желудка. По словам посыльного, пациент пребывал на смертном одре. Прежде чем доктор Финн успел ответить на письмо сына, действующий депутат от Лофшейна отошел к праотцам.

Доктор Финн знал достаточно о том, как проходят выборы в парламент и что представляют собой округа, и потому понимал, что шансы кандидата на успех значительно увеличиваются, если он поспеет первым, а смерть мистера Морриса, вероятно, привлечет и других претендентов. Едва ли, однако, можно было обратиться с этим к графу, пока тело покойного депутата еще лежало дома, в Каслморрисе. Билль, принятый во время прошедшей сессии, чтобы изменить состав палаты общин, Ирландии не коснулся – в утешение местным жителям был обещан подобный закон в будущем. Таким образом, в Лофшейне лорд Тулла пользовался тем же влиянием, что и прежде. Его власть там не была столь полной, как у другого известного нам лорда в Лафтоне, но мнение владетеля Каслморриса имело большой вес. Вероятно, победить можно было и вопреки ему, однако кандидат, заручившийся поддержкой графа, оказался бы в куда более выгодном положении. Доктор Финн прекрасно сознавал это, сидя напротив старого лорда и поддерживая беседу о проклятой подагре, которая того совсем скрутила, а почившего парламентария, упокой Господь его душу, и вовсе отправила в мир иной.

– Бедняга! – жаловался лорд Тулла. – Знать бы, что так выйдет, не надо было и давать ему две с лишним тысячи фунтов на выборы в прошлом году, а, доктор?

– В самом деле, – ответил отец нашего героя, предчувствуя, что пациент, быть может, заговорит об округе сам.

– Он никогда не жил по правилам – такой уж человек, – сказал безутешный брат.

– Не поддавался чужому влиянию – не так ли, милорд?

– Черта с два на такого повлияешь. Я – другое дело, я всегда делаю, что мне говорят. Верно, доктор?

– Иногда.

– Ей-богу, почти всегда. Уж не знаю, о чем вы. Я и бренди-то водой разбавляю всякий раз – глаза б мои его не видели. Все, чтоб вам угодить, ан нет – «иногда». Вы, доктора, только о том и мечтаете, чтобы помыкать человеком. Сами же видите – у меня в желудке подагры нет!

– Нет, благодарение Богу.

– Богу-то – оно конечно, только если б я сам не был паинькой, давно бы отправился туда же, где нынче мой бедный брат. Он-то хлестал шампанское – и десяти дней не прошло с последнего раза. Ему все было нипочем.

Лорд Тулла мог говорить о себе и своих недугах часами, и доктор Финн, который счел было, что его пациент вот-вот заведет речь про округ, вновь забеспокоился, как бы две подагры – собственная и усопшего – не оказались слишком соблазнительным предметом, чтобы от них отвлекаться. Увы, сам доктор в этих обстоятельствах не считал возможным направлять разговор в нужное русло.

– Конечно, мистер Моррис долго прожил в Лондоне, в окружении разных соблазнов.

– Не знаю, что вы называете соблазнами. Разве у меня каждый день нет соблазна в виде бутылки вина перед глазами?

– Без сомнения, есть.

– А я не пью его. Почти никогда не пью больше одной-двух рюмок коричневого хереса. Вот вам крест! Сам удивляюсь собственной выдержке, ей-богу.

– Но в Лондоне, милорд…

– И зачем только, черт побери, он поехал в Лондон? Кстати, что мне теперь делать с округом?

– Позвольте моему сыну избраться там, милорд.

– А округ Брентфорда в Лафтоне они, значит, прихлопнули, да? Ха-ха-ха! А ему, выходит, еще и помогать в этом пришлось – вот потеха-то! Никого мне так не жаль, как аристократа-радикала, который вынужден надрываться, как раб с лопатой в руках, копая яму самому себе. Что до Лофшейна, мне совершенно все равно, кто будет его представлять. Пока был жив мой бедняга-брат, меня это заботило, но больше я вмешиваться не стану. Рад, что по крайней мере на его век нынешнего порядка хватило.

Лорд Тулла, вероятно, уже забыл, что во время предпоследних выборов сам открестился от брата.

– Финеас, милорд, теперь помощник статс-секретаря.

– Не сомневаюсь, он прекрасный молодой человек, но ведь он радикал до мозга костей.

– Отнюдь, милорд.

– Тогда как он может служить рядом с такими людьми, как мистер Грешем и мистер Монк? От старика Майлдмэя они избавились – для них он был недостаточно радикален. Уж вы мне не рассказывайте.

– Я лишь пекусь о будущем сына. У него, кажется, хорошо идут дела в парламенте.

– Почему тогда он не выставит свою кандидатуру в Марилебоне или Финсбери?

– Все дело в деньгах, милорд!

– Я не стану ни во что вмешиваться, доктор. Коли он пойдет здесь и жители его выберут, я не скажу ни слова против. Пусть делают что хотят. Мне говорили, будто баллотироваться собирается Ламберт Сент-Джордж из Мократа. Уж не знаю, так это или нет, а только я в жизни не видел такой наглости. Он мой собственный арендатор, хоть у него и бессрочный договор. И отец его никогда не владел в этом графстве ни акром земли, пока его дядя не помер.

Тут доктор понял, что с надлежащей сноровкой поддержку графа для Финеаса вполне можно обеспечить.

Наш герой приехал в Лофшейн и выставил свою кандидатуру против мистера Ламберта Сент-Джорджа. Борьба была весьма ожесточенной. Местные дворяне не могли взять в толк, почему лорд Тулла допускает, чтобы место его брата занял либеральный кандидат. Никто не агитировал с бóльшим жаром за молодого помощника статс-секретаря, чем его отец, который, когда Финеас впервые заикнулся о парламенте, выдвинул так много веских доводов против этого рискованного шага. Управляющий лорда Туллы, оплакивая покойного депутата, оставался в стороне: хозяину, заявил он, после постигшего его несчастья не до выборов. Однако было известно, что аристократ чрезвычайно ревниво относится к мистеру Ламберту Сент-Джорджу, чьи земли в окрестностях уже почти сравнялись площадью с графскими и к кому в Мократ ездило куда больше гостей, чем когда-либо бывало в Каслморрисе. Местные консерваторы говорили, что одно слово от лорда Туллы обеспечило бы мистеру Сент-Джорджу место, но слово это не было сказано, поэтому лорда Туллу объявили ренегатом. Соперники шли голова в голову, и наш герой в итоге победил с перевесом в семнадцать голосов.

Снова успех! Думая об этом, Финеас вспоминал истории о великих полководцах, про которых говорили, будто они приковали Фортуну к осям своих колесниц; ему казалось, что богиня эта никогда не служила ни одному полководцу с таким постоянством, как ему. Разве все не складывалось для него превосходно – до того превосходно, что даже и мечта о браке с Вайолет Эффингем не выглядела слишком безумной? Дорогая, обожаемая Вайолет! Если бы только он смог добиться ее руки, то cчел бы, что успех его куда больше, а трофей куда ценнее, чем у любого из полководцев, когда-либо переводивших армию через Альпы. Тут Финеас задумался, что ему сказать этим вечером мисс Флад Джонс. С милой Мэри ему предстояло повстречаться у соседей – Барбара сообщила об этом тоном, в котором он распознал предостережение.

– Я буду очень рад видеть ее, – ответил Финеас.

– Мэри – сущий ангел.

– Она просто золото.

– Золото! – фыркнула Барбара. – Еще чего – золото! Она ценнее всякого золота. Но, Финеас, быть может, тебе лучше не подавать ей лишних надежд. Она сама посчитала, что разумнее будет не избегать тебя в обществе.

– Конечно. С чего бы?

– Больше я говорить не стану. Для вас, мужчин, конечно, все иначе, чем для нас, девушек.

– Уж с этим точно не поспоришь, Барбара.

– Не смейся надо мной, Финеас, я ведь пекусь только о твоей пользе и нахожу для тебя всяческие оправдания, потому что знаю, как много в твоей жизни искушений.

До вечера Барбара еще несколько раз пыталась возобновить разговор, но Финеас решил, что с него хватит. Ему вовсе не нравилось слышать, будто для него надобно изыскивать оправдания. В конце концов, что он такого сделал? Один раз поцеловал Мэри Флад Джонс за дверью!

– Я так рад тебя видеть, Мэри, – сказал он, подходя и садясь рядом с ней. Его предупреждали строго-настрого не уделять Мэри особого внимания, и все же место подле нее оставалось пустым, будто ожидая его.

– Спасибо. Мы не встречались в прошлом году, не так ли, мистер Финн?

– Не зови меня мистером Финном, Мэри.

– Ты теперь такой важный человек!

– Вовсе нет. Если бы ты только знала, какими незначительными мы, мелкие чиновники, выглядим в Лондоне, ты и говорить со мной не захотела бы.

– Но ведь ты теперь член правительства, разве нет?

– Ну да. Но это лишь название и означает оно одно: если кто-то из депутатов в палате общин пожелает кого-нибудь отчитать за то, что в колониях плохи дела, то отчитают меня. Если же дела будут идти хорошо, обо мне никто и не вспомнит.

– Но ведь это большой успех – быть в парламенте и еще в правительстве в придачу!

– Для меня, Мэри, большой успех – иметь жалованье, даже если это всего на год или два. Однако не буду отрицать, что преуспеть весьма приятно.

– Мы очень обрадовались, услышав об этом, Финеас. И мама была очень довольна.

– Мне жаль, что я не увиделся с ней. Полагаю, она во Фладборо.

– Да, она дома. Зимой она не любит выезжать по вечерам. Я здесь уже два дня, но завтра возвращаюсь.

– Я заеду и навещу твою матушку. – На некоторое время наступило молчание. – Разве не странно, Мэри, что мы так редко видимся?

– Ты ведь нечасто приезжаешь.

– Да, в этом дело. И все равно это очень неестественно. Я часто размышляю, когда мне придется снова осесть дома. Ровно через неделю мне нужно вернуться в свой кабинет в Лондоне, а с тех пор, как я приехал в Киллало, у меня не выдалось ни одной свободной минутки. Но я обязательно заеду и повидаюсь с твоей матушкой. Ты ведь будешь дома в среду?

– Да, буду.

На этом Финеас поднялся с места и отошел, но позже вновь оказался рядом с ней. Не существует, наверное, положения, в котором мужская честность подвергалась бы более суровому испытанию, чем то, в котором обнаружил себя Финеас, – когда мужчина знает, что его беззаветно любит девушка, которой он сам почти готов увлечься. Конечно, он любил Вайолет Эффингем, и авторитеты в этой области утверждают, что никто не может питать искреннего чувства к двоим одновременно. Финеас не был влюблен в Мэри Флад Джонс, но ему хотелось обнять ее и поцеловать – и вызвать ее восторг, поклявшись, что она ему дороже всех на свете. Он желал бы такого приключения и в тот момент искренне считал, что, быть может, ему удастся вести одну жизнь в Лондоне и совершенно другую – в Киллало.

– Милая Мэри, думаю, в конце концов все устроится, – сказал он тем вечером, сжимая ее руку – и поступая в этот момент весьма и весьма дурно, хоть сам того и не желал.

Финеас действительно ездил во Фладборо и виделся с миссис Флад Джонс, однако та встретила его чрезвычайно холодно, а Мэри так и не вышла в гостиную. Она уже сообщила матери, как видит свое будущее:

– Дело в том, мама, что я его люблю. Я ничего не могу с собой поделать. Если он когда-нибудь решит прийти и посвататься ко мне – я здесь. Если нет – я постараюсь пережить это, как сумею. Быть может, я веду себя очень скверно, но так уж вышло.

Глава 51

В Лохлинтере неспокойно

Бóльшую часть осени в Лохлинтере царила скука. Несколько гостей приезжали поохотиться на куропаток в конце сезона, но лишь ненадолго, а с их отбытием леди Лора осталась с мужем наедине. Мистер Кеннеди не раз объяснял жене: понимая, что гостеприимство – его долг, и даже находя в нем удовольствие, он, однако, женился не для того, чтобы проводить время в вихре светских развлечений. До сих пор, по его мнению, в их жизни преобладал вихрь, на что он указывал недвусмысленно и по-супружески властно. Нынешние осень и зиму надлежало посвятить взращиванию подобающих отношений между супругами.

– Значит, никаких гостей? – спросила леди Лора, услышав такое предложение.

– Значит, взаимное уважение и почитание, – ответил мистер Кеннеди самым торжественным тоном. – Надеюсь, чувства эти между нами все еще возможны.

Когда через несколько недель леди Лора показала ему письмо от брата, в котором тот выражал намерение приехать в Лохлинтер на Рождество, мистер Кеннеди вернул его жене без единого слова. Он сразу заподозрил, что она все подстроила, не спросясь его, и был раздосадован, но сказать, что не хочет видеть в своем доме ее брата, не мог.

– Это не моих рук дело, – заметила леди Лора, видя, как нахмурился супруг.

– Я ничего не говорил про то, чьих рук это дело, – ответил тот.

– Если хочешь, я напишу Освальду и велю ему не приезжать. Ты, разумеется, понимаешь, почему он так стремится сюда.

– Уверен, не ради меня.

– И не ради меня. Он приезжает потому, что здесь будет моя подруга Вайолет Эффингем.

– Мисс Эффингем! Почему мне никто не сказал? Я не знал о ее приезде.

– Роберт, это было решено в твоем присутствии еще в июле.

– Ничего подобного не было.

Леди Лора поднялась и, гневно сверкнув очами, молча, с величественным видом прошествовала прочь. Мистер Кеннеди, оставшись один, весьма опечалился. Обращаясь мысленно к летним неделям в Лондоне, он припомнил, как его жена говорила Вайолет, чтобы та непременно приезжала на Рождество в Лохлинтер, и сам он тогда пробормотал что-то в знак согласия, а Вайолет, кажется, не дала никакого ответа. Словом, это был один из тех планов, на которые все кивают, но которые так и не обретают четкой формы. Мистер Кеннеди считал, что, по сути, не погрешил против истины, отрицая, будто все было решено в его присутствии, но одновременно чувствовал, что не стоило столь категорично противоречить жене. Он был справедлив – и потому готов извиниться за ошибку, но строг – и уравновешивал извинения дополнительной строгостью, в значительной мере сводя их ценность на нет. В течение нескольких часов после вышеописанного разговора он не виделся с женой, но, когда они встретились, все еще продолжал думать о произошедшем.

– Лора, мне жаль, что я не поверил тебе, – начал он.

– Я к этому уже привыкла, Роберт.

– Нет, не привыкла.

Она улыбнулась и склонила голову.

– Ты обижаешь меня, говоря, что привыкла к такому. – Он умолк, но она не ответила ни слова, лишь вновь улыбнулась и кивнула. – Я помню, – продолжал он, – что при мне говорилось о мисс Эффингем и ее приезде на Рождество. Произнесено это было вскользь, и я обо всем забыл, пока не стал припоминать нарочно. Прошу прощения.

– Не стоит, Роберт.

– Стоит, дорогая.

– Хочешь ли ты, чтобы я написала ей не приезжать, или Освальду, или обоим? Мой брат еще ни разу не навещал меня в твоем доме.

– И чья в том вина?

– Я не говорила ни о чьей вине, Роберт, лишь упомянула факт. Дай знать, если хочешь, чтобы я ему отказала.

– Он может приехать, но мне не нравятся подстроенные встречи.

– Подстроенные встречи!

– Тайные свидания. Леди Болдок не одобрила бы их.

– Леди Болдок! Неужто ты думаешь, Вайолет будет что-то скрывать и не расскажет тетушке, что Освальд будет здесь, как только сама об этом узнает?

– Не в том дело.

– Но как же не в том, когда именно в том, Роберт! И отчего бы двум молодым людям не встретиться? Всем известно: семья желает, чтобы они поженились. И в этом отношении по крайней мере мой брат всегда вел себя безупречно.

Мистер Кеннеди не стал продолжать разговор, и было решено, что Вайолет Эффингем проведет в Лохлинтере месяц начиная с двадцатого декабря и до двадцатого января, а лорд Чилтерн приедет на Рождество, что, вероятно, означало «на три дня».

Однако еще до Рождества в Лохлинтере случились другие неприятности. Как и следовало ожидать, все беспокоились об исходе выборов. Леди Лора тревожилась очень сильно, и даже мистер Кеннеди был взволнован, получая новости о победах и поражениях. Сначала стали известны результаты выборов в Англии, а затем в Шотландии, которая интересовала хозяина поместья почти столь же сильно. Его собственный мандат был в полной безопасности – соперников у него не имелось, но в некоторых соседних округах исход был непредсказуем. Затем, когда все закончилось, пришло время Ирландии, и по поводу одного тамошнего округа леди Лора, по мнению мужа, беспокоилась чрезмерно. Из-за лофшейнских выборов в Лохлинтере произошли такие события и были сказаны такие слова, что семейная гармония оказалась в нешуточной опасности.

– Он победил, – сказала леди Лора, открывая телеграмму.

– Кто победил? – осведомился мистер Кеннеди, нахмурившись, что было для жены не внове.

Задавая этот вопрос, он, однако, прекрасно понимал, о ком идет речь.

– Наш друг Финеас Финн, – взволнованно – намеренно взволнованно – произнесла леди Лора. Если ей предстоит бой – что ж, так тому и быть. Она покажет, как тревожится о молодом депутате, и пусть муж попробует оскорбиться! Ужель она должна терпеть упреки из-за того, что печется о человеке, который спас ее супругу жизнь, о друге, из-за которого пережила столько душевных терзаний и которого наконец решила считать вторым братом, любимым не меньше первого? Обязанности жены она исполняла, по крайней мере уверяла себя в этом; если муж посмеет ее упрекнуть, она готова. И схватка не замедлила начаться.

– Я так рада! – воскликнула она со всем возможным воодушевлением. – Я рада – и ты должен радоваться.

Муж ее мрачнел все более, но по-прежнему молчал. Долгое время гордость не позволяла ему ревновать, теперь она же мешала выказать свою ревность, покуда хватало сил сдерживаться. Однако леди Лора не сдавалась.

– Благодарение судьбе! – воскликнула она, сжимая в руках телеграмму. – Я так боялась, что он потерпит неудачу!

– Твое волнение несоразмерно поводу, – очень медленно проговорил мистер Кеннеди наконец.

– О чем ты, Роберт? Что значит – несоразмерно? Если б речь шла о ком-то другом из моих друзей, это не имело бы такого значения, но для него переизбрание – вопрос жизни и смерти. Я прошла бы пешком отсюда до Лондона, чтобы помочь ему, – она потрясла в воздухе левым кулаком, в правом все еще сжимая листок с сообщением.

– Должен сказать тебе, Лора, что неприлично говорить в таких выражениях о мужчине, который не связан с тобой кровным родством.

– Кровным родством! При чем здесь кровное родство? Этот человек – мой друг и твой друг. Он спас тебе жизнь, он близок с моим братом, его любит мой отец – и я люблю сердечно. Объяснись, что ты имеешь в виду, говоря «неприлично»!

– Я не желаю, чтобы ты говорила, будто «сердечно любишь» других мужчин.

– Роберт!

– Повторяю, я не потерплю от тебя таких слов. Они неуместны, и ты говоришь так нарочно, чтобы вывести меня из себя.

– Должна ли я считать, что мне брошено оскорбительное обвинение? Если так, то, с твоего позволения, я сразу отправлюсь в Солсби. Я предпочту находиться там, а не здесь, когда ты решишь извиниться и взять свои слова назад.

– В Солсби ты не поедешь, тебя никто не обвинял, и извинений не будет. Прошу, воздержимся пока от дальнейших разговоров о мистере Финне. Советую тебе прекратить думать о нем с излишней экзальтацией и должен также потребовать, чтобы ты более не вступала с ним в прямую переписку.

– У меня не было с ним никакой прямой переписки!

Леди Лора шагнула к мужу, но тот лишь указал на телеграмму у нее в руке и прошествовал прочь из комнаты. Что касается телеграммы, тут произошло злосчастное недоразумение. Я не готов утверждать, будто Финеасу было бы неприлично сообщить леди Лоре о своем успехе, тем не менее он этого не делал. Депеша, которую она все еще сжимала в кулаке, сама по себе была совершенно невинна. «Ура Лофшейну. Финни сумел» – таковы были точные слова, и отправил их леди Лоре ее молодой кузен, исполнявший при Финеасе обязанности личного секретаря. Леди Лора решила про себя, что ее муж не должен прочесть этого безобидного, но весьма легкомысленного послания. Речь шла о делах серьезных, и такие выражения не подобали случаю. Кроме того, она не желала снисходить до оправданий и потому телеграмму сожгла.

Леди Лора и мистер Кеннеди не виделись до позднего вечера. Она велела передать ему, что ей нездоровится, и не спускалась к ужину. После ужина она написала записку: «Дорогой Роберт, полагаю, ты сожалеешь о том, что сказал мне. Если так, пожалуйста, напиши мне об этом. Твоя с любовью, Л.». Мистер Кеннеди, получив ее от горничной, улыбнулся, поблагодарил и сказал, что скоро поднимется к жене сам. Он пытался скрыть ссору от слуг, тем не менее за последние три часа в доме не осталось никого, кто бы о ней не знал. После того как дверь закрылась и мистер Кеннеди остался один, он некоторое время сидел, вертя в руках записку и раздумывая, как следует ответить и отвечать ли вообще. Нет, отвечать он не станет, во всяком случае письмом. Не стоило давать жене осязаемых свидетельств своего унижения. Неправым он себя не считал: не было сказано ничего сверх того, что он полагал необходимым даже сейчас, по зрелом размышлении. Но он чувствовал, что должен каким-то образом взять свое обвинение назад: бог знает, что может предпринять жена, если этого не сделать. Около десяти вечера мистер Кеннеди поднялся к ней.

– Дорогая, я пришел в ответ на твою записку.

– Я думала, ты напишешь мне.

– Я предпочел явиться лично, Лора. Выслушай меня, и, я думаю, все разрешится.

– Конечно, я слушаю, – сказала леди Лора, прекрасно зная, что речь мужа будет весьма утомительна, и утверждаясь в намерении высказаться после.

– Полагаю, ты согласишься: если между нами возникают разногласия в том, что касается сношений с другими людьми, тебе надлежит принимать мою точку зрения.

– На твоей стороне закон.

– Я говорю не о законе.

– Что ж… продолжай, Роберт. Я постараюсь не прерывать тебя.

– Я говорю не о законе – я говорю лишь о целесообразности и о том, что ты сама должна считать правильным. Если я желаю указать тебе, какого рода должно быть твое общение с тем или иным человеком, тебе следует повиноваться. – Он умолк, ожидая подтверждения, но она не спешила ни соглашаться, ни отрицать. – Насколько я понимаю существующие в нашей стране права супругов, это единственный путь сделать жизнь гармоничной.

– Жизнь не всегда бывает гармонична.

– Я жду, чтобы наша жизнь была именно такова, Лора. Едва ли стоит говорить, что я не собираюсь обвинять тебя в каких-либо неподобающих чувствах по отношению к молодому человеку.

– Нет, Роберт, тебе и правда не стоит этого говорить. Собственно, я полагаю, что тебе даже упоминать об этом не следовало. Я могу пойти дальше и сказать, что одно лишь упоминание само по себе является оскорблением – оскорблением, повторенным после долгих раздумий, оскорблением, которого я более не потерплю. Если ты скажешь еще хоть слово, каким-либо образом намекая на возможность неподобающих отношений между мной и мистером Финном, бог мне свидетель, я напишу отцу и брату и попрошу забрать меня из твоего дома. Если ты желаешь, чтобы я оставалась здесь, будь очень осмотрителен!

Говоря это, леди Лора, казалось, распалялась все сильнее и сильнее, пока не достигла точки кипения. Она была спокойна сперва, пока слово «оскорбление», произнесенное ею самой, не убедило ее в том, что с ней обошлись несправедливо, или, скорее, в том, что ей необходимо вознегодовать. Она выпрямилась во весь рост, глаза полыхали огнем – и мистер Кеннеди отступил. Угроза была для него поистине страшна. Он трепетал перед мнением общества и не решился бы на длительный и болезненный судебный процесс в надежде на некий благоприятный исход в будущем. Супружеская жизнь его складывалась несчастливо. Жена так и не подчинилась ни его воле, ни его привычкам. Он – подобно многим слабым, но честолюбивым людям – желал непременно наслаждаться своими правами во всей их полноте и был убежден, что послушание жены – одно из таковых и он не может отказаться от него без ущерба для самоуважения. Медленно, в своей манере, обдумывая положение, мистер Кеннеди пришел к выводу, что должен свои права отстаивать. Он попробовал – и жена заявила ему в лицо, что уйдет. Ее, разумеется, можно удержать по закону, но нельзя при этом обойтись без огласки. Как же отвечать ей, чтобы она не писала отцу, а самому мистеру Кеннеди не пришлось поступаться самоуважением?

– Страсть – плохой советчик, Лора.

– А ты желал бы, чтобы женщина сносила оскорбления бесстрастно? Я, во всяком случае, не из таких. – Наступило молчание. – Если тебе больше нечего сказать, оставь меня. Мне нездоровится, и голова болит ужасно.

Он подошел и взял жену за руку, но та ее вырвала.

– Лора, – сказал он, – не будем ссориться.

– Я непременно поссорюсь с тобой, если такие намеки повторятся.

– Я не делал никаких намеков.

– Просто не повторяй их. Это все.

Он ушел присмиревшим, сперва попытавшись поправить дело заботой о самочувствии жены и предложением послать за доктором Макнатри. От последнего леди Лора наотрез отказалась и наконец добилась того, чтобы супруг ее оставил.

Размолвка эта случилась в конце ноября. Двадцатого декабря в Лохлинтер приехала Вайолет Эффингем. В течение трех предшествовавших недель в доме мистера Кеннеди было тихо, но не слишком радостно. Имя Финеаса Финна не упоминалось. Леди Лора одержала победу, но избегала об этом напоминать, чтобы не омрачать отношения с мужем. Тот со своей стороны был вполне готов не касаться более предмета, если его к этому не вынудят. В других вещах он продолжал проявлять настойчивость: заставлял леди Лору дважды ходить в церковь каждое воскресенье, удлинил – к ее недовольству – семейную молитву, лично читал дополнительную проповедь воскресным вечером, требовал, чтобы она еженедельно разбирала запутанные хозяйственные счета, сопровождала его во время визитов и знакомилась с его излюбленными способами устройства семейной жизни в сельском доме, так что ей порой хотелось уже вновь заговорить о Финеасе Финне, чтобы вызвать ссору и бежать прочь. Но супруг не преступал грань допустимого, и леди Лора подчинялась, с нетерпением ожидая прибытия Вайолет Эффингем: едва ли можно было написать отцу с просьбой забрать ее лишь оттого, что муж читает проповеди по воскресеньям.

Вайолет она поведала обо всем – вскоре после того, как та приехала.

– Это ужасно, – сказала леди Лоре подруга. – Я начинаю думать, что лучше вовсе не выходить замуж.

– Но что станется с женщиной, которая этого не сделает? Наш пол сам по себе проклятие.

– Я всегда так гордилась преимуществами, которые он дает, – промолвила Вайолет.

– Не вижу, чтобы он давал преимущества. Никогда не видела. Я пыталась распорядиться своей жизнью как можно лучше вопреки его слабостям, и вот к чему это привело! Наверное, мне следовало в кого-нибудь влюбиться.

– А ты никогда не любила?

– Нет. Думаю, никогда. Не в том смысле, какой подразумевают, когда говорят о любви. Я дала бы разрезать себя на кусочки ради брата – так он мне дорог.

– Это не считается.

– Мне довелось испытать что-то подобное к другому человеку: когда желаешь ему благополучия, радуешься, слыша, как его хвалят, наслаждаешься его присутствием и так о нем печешься, что, окажись он в беде, ты будто оказываешься в беде сама. Но и это не было любовью.

– Я его знаю? Могу я его назвать? Финеас Финн, верно?

– Конечно, Финеас Финн.

– Он когда-нибудь искал… твоей любви?

– Я боялась, что он сделает это, и потому поторопилась принять предложение мистера Кеннеди.

– Мне не совсем понятны твои умозаключения, Лора.

– А мне понятны. Я не могла бы отказать ему ни в чем, но быть его женой не хотела.

– И он не просил твоей руки?

Леди Лора на мгновение задумалась над ответом, а затем солгала:

– Нет, не просил.

Но Вайолет лжи не поверила: определенно, Финеас делал предложение леди Лоре Стэндиш.

– Насколько я могу судить, – сказала она, – нынче он увлечен мадам Макс Гослер.

– Ни за что в такое не поверю! – вскричала леди Лора.

– Это не имеет значения.

– Имело бы, и очень большое. Уж кому, как не тебе, знать, кого он любит на самом деле. И я убеждена, рано или поздно ты станешь его женой.

– Никогда.

– Да, станешь. Если бы ты его не любила, то нипочем не снизошла бы до того, чтобы обвинять его в увлечении этой женщиной.

– Я не обвиняла его. Отчего бы ему не жениться на мадам Макс Гослер? Для него так было бы лучше всего. Она очень богата.

– Ни за что. Он женится на тебе.

– Лора, ты на редкость непостоянна. У тебя есть два человека, дорогих твоему сердцу, и ты настаиваешь, чтобы я вышла замуж за обоих. Кого мне выбрать первым?

– Освальд приедет через день или два, и ты можешь принять его предложение, если захочешь. Он, без сомнения, его сделает. Но я не думаю, что ты согласишься.

– И я не думаю, что соглашусь. Я встану под знамена мистера Милля [37], буду бороться за права женщин и готовиться к выборам в каком-нибудь женском округе. Замужняя жизнь никогда меня особенно не привлекала, и, честно говоря, от того, что я вижу в Лохлинтере, более заманчивой она не становится.

В подобных беседах Вайолет, в отличие от леди Лоры, никогда не раскрывала всех карт. Та, по сути, рассказала почти все – прямо и честно либо не слишком честно, но столь же прямо. Вайолет Эффингем была близка к тому, чтобы полюбить Финеаса Финна, но никогда не признавалась в этом подруге. В какой-то момент она почти решила доверить этому искателю приключений и себя, и все свое состояние: как человек он, по ее мнению, был лучше, чем лорд Чилтерн, а она пришла к убеждению, что ей надобно выбрать одного из них двоих. Сколько бы Вайолет ни говорила о том, чтобы остаться незамужней, она знала, что в действительности такое едва ли возможно. Все вокруг: и в лагере Болдоков, и в лагере Брентфордов – сделали бы ее существование невыносимым. И как бы она стала жить? Заявлять, будто ее не волнует мнение общества и она поселится от всех отдельно, было весело, но, увы, эти слова годились лишь для того, чтобы пугать тетушку. И что оставалось тогда? Вечно прозябать под одной крышей с леди Болдок и Августой Борэм? Конечно, можно было на радость тетке выйти за лорда Фоуна или мистера Эпплдома, но Вайолет была твердо убеждена, что лорд Чилтернили Финеас был для нее более подходящим вариантом.

Итак, в результате долгих раздумий она пришла к выводу, что выбрать нужно одного из двоих поклонников; об этом, однако, она не обмолвилась никому. Отправляясь в Лохлинтер, куда, как она знала, приедет и лорд Чилтерн, Вайолет старалась убедить себя, что выходить нужно за Финеаса, но леди Лора испортила все своей неуместной ложью. В какой-то момент Вайолет показалось, что Финеас променял часть своей искренности (а она верила, что любовь его искренна) на сияющие глаза мадам Гослер, но она остановила себя, упрекая не только в ревности, но и в глупом тщеславии. Неужто тот, кому она сама отказала, не мог теперь и заговорить с другой женщиной? Затем последовал удар от леди Лоры – и Вайолет ощутила, что это удар. Ее галантный поклонник, собрание всех совершенств, скромный, но страстный влюбленный, выходит, просто увлекся ею во вторую очередь, потерпев неудачу с ее подругой. Леди Лора весьма пылко воспевала свою с ним дружбу, и, быть может, в таких платонических чувствах не было вреда. О том, впрочем, пусть судит мистер Кеннеди. Но сама Вайолет считала, что ее возлюбленный должен принадлежать ей безраздельно, и поклонение леди Лоры не вписывалось в эту картину. К тому же ей снова вспомнились ярко-синие глаза мадам Гослер.

Лорд Чилтерн приехал в сочельник. Сестра встретила его с большим радушием, а Вайолет – с той царапающей, причиняющей боль ласковостью, какую девицы ее склада умеют проявлять к поклонникам вроде лорда Чилтерна, когда не желают одарить их долгожданной любовью. Мужчины были друг с другом вежливы, но очень холодны. Они по-родственному называли друг друга просто «Кеннеди» и «Чилтерн», но даже это давалось им не без труда. Рождественским утром мистер Кеннеди пригласил шурина в церковь.

– Никогда туда не хожу, – ответил тот.

Мистер Кеннеди слегка вздрогнул и воззрился на него с ужасом. Леди Лора поморщилась. Вайолет Эффингем отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

По пути через парк она решила защитить лорда Чилтерна:

– Он лишь хотел сказать, что не ходит в церковь на Рождество.

– Уж и не знаю, что он хотел сказать, – ответил мистер Кеннеди.

– Не стоит говорить об этом, – вмешалась леди Лора.

– Определенно, не стоит, – подтвердил ее муж.

– Я сама бывала с ним в церкви по воскресеньям, – продолжала уверять Вайолет – быть может, упуская из виду, что нынче ее друг ведет совсем иную жизнь, чем во времена их юности.

В Рождество и на следующий за ним день лорд Чилтерн не предпринимал ничего; днем позже он должен был уехать, но не слишком рано, а около часу или двух. С тех пор как он был в доме, подруги более не говорили о предметах, обсуждавшихся ранее, хоть те и продолжали их занимать. Они всячески пытались убедить лорда Чилтерна отправиться в Солсби, но тот не спешил давать какие-либо обещания. Сидя с обеими в комнате леди Лоры, он вновь отказался наотрез.

– Мною трудно управлять, так что не стоит и пытаться, – заявил он, обращаясь к Вайолет.

– Отчего же нет, если возможно управлять другими? – рассмеялась она.

Глава 52

Первый удар

Лорд Чилтерн, хотя и провел два дня в одном доме с Вайолет, не возобновляя своих ухаживаний, приехал в Лохлинтер именно для того, чтобы сделать ей предложение снова, и имел для этого ясный план. Утром перед отъездом, после завтрака, он явился наверх, в комнату сестры.

– Лора, будь хорошей девочкой – пойди вниз и приведи Вайолет, – с порога попросил он. Леди Лора замерла на мгновение, с улыбкой глядя на брата. – И не заходи сюда сама. Мне нужно поговорить с ней наедине.

– Но что, если Вайолет не захочет прийти? Барышни обычно не прибегают по первому зову мужчины.

– Нет, но я о ней столь высокого мнения, что, думаю, у нее хватит здравого смысла понять: после всего, что между нами было, я имею право просить о встрече, а беседовать здесь нам будет удобнее, чем внизу, в пустых комнатах.

Неизвестно, как леди Лоре удалось уговорить подругу, но Вайолет действительно пришла. Она приблизилась к двери одна и смело ее открыла: идя по коридорам, девушка пообещала себе, что не станет медлить, положив руку на дверную ручку. Сперва Вайолет зашла к себе в комнату и, покидая ее, мельком взглянула в зеркало, а затем остановилась на мгновение, думая, не поправить ли что-нибудь: волосы, или ленту, или брошь с цепочкой. Любая девушка хочет выглядеть хорошо перед поклонником, даже если намерена ему отказать. Вайолет, однако, не задержалась на месте и прихорашиваться не стала. Встряхнув головой и сжав руки, она быстро прошла до нужной двери и распахнула ее – так резко, что сама едва не вздрогнула.

– Ты очень добра, что пришла, Вайолет, – сказал лорд Чилтерн, стоя спиной к огню и не двигаясь с места.

– Лора сказала, будто ты считаешь, что можешь рассчитывать на эту любезность, и потому я здесь.

– Спасибо, дорогая. Я хочу сказать все то же, Вайолет, но совсем не умею говорить складно.

– Должно быть, я тоже не умею говорить складно, раз ты до сих пор меня не понял.

– Думаю, что понял. Ты всегда говоришь ясно, а я, хоть и путаюсь в словах, не тупица. Я понял. Но пока ты не замужем, я имею право на надежду, если только ты меня не заверишь, что уже дала слово другому мужчине.

– Я этого не делала.

– Тогда как мне не питать надежды? Хотел бы я высказать просто и прямо все, что чувствую! Не раз и не два я обещал себе, что брошу о тебе думать, убеждал себя, что мне вовсе не нужно жениться и лучше оставаться холостым.

– Я ведь не единственная женщина.

– Для меня единственная – все равно как если бы на всем белом свете не было больше ни души. Я живу в одиночестве, но ты всегда со мной. Выйдешь замуж за другого – мои чувства и тогда никак не изменятся. Если ты сейчас откажешь мне, я удалюсь прочь, чтобы жить в дикости.

– Освальд, что ты имеешь в виду?

– Уеду куда-нибудь на край света – искать смерти или приключений. Единственно из отчаяния – не потому, что не знаю, насколько жизнь в Англии может быть лучше и значительнее для человека моего положения.

– Тогда не говори об отъезде.

– Я не могу оставаться здесь. Ты ведь знаешь, Вайолет, я никогда не лгал тебе. Я думаю о тебе днем и ночью. Чем ты равнодушнее, тем больше моя любовь. Прошу, постарайся ответить мне взаимностью. – Он подошел к ней и взял обе ее руки в свои; в глазах у него стояли слезы. – Скажи, что попытаешься.

– Дело не в этом, – сказала Вайолет, отводя взгляд, но не отнимая рук.

– Не в чем, дорогая?

– Не в том, чтобы, как ты говоришь, попытаться.

– Ты не хочешь пытаться?

– Освальд, ты такой необузданный, такой упрямый. Я боюсь тебя, и все остальные боятся. Почему ты не написал отцу, как мы тебя просили?

– Я сделаю это немедленно, сейчас, не выходя из этой комнаты, а ты мне продиктуешь. Богом клянусь, напишу все, что ты скажешь! – Он отпустил ее руки, когда она назвала его необузданным, но теперь снова сжал их, и она не воспротивилась. – Я отложил это, лишь пока не поговорю с тобой еще раз.

– Нет, лорд Чилтерн, диктовать я не стану.

– Но ты будешь любить меня? – Она замолчала и опустила глаза, все еще не отнимая рук. Он, впрочем, едва ли понимал пока, сколь многого достиг. – Ты раньше любила меня – немного.

– Да, любила.

– А теперь? Все изменилось?

– Нет, – сказала она, отступая.

– Что же тогда? Вайолет, скажи мне прямо. Ты станешь моей женой?

Она не ответила, и на мгновение лорд Чилтерн застыл, не сводя с нее глаз, а потом бросился к ней, схватил в объятия и принялся целовать – лоб, губы, щеки, каждую ладонь, и снова губы.

– Боже правый, она моя! – воскликнул он.

Затем лорд Чилтерн вернулся на коврик перед камином и замер там, отвернувшись от девушки. Та, обнаружив себя покинутой, отступила к софе и села. Его восклицания она не опровергала: это была правда. Она сомневалась долго – возможно, и до сих пор. Но дальше сомневаться было нельзя. В одном Вайолет была уверена: она сможет любить его. На этот вопрос, по крайней мере, она готова была дать ответ, который удовлетворит ее жениха. Что до другого, пугающего вопроса: можно ли ему доверять? – об этом пока лучше не говорить да и думать поменьше. Она сделала свой выбор и будет благосклонна к избраннику. Но как быть благосклонной к тому, кто стоит к тебе спиной?

Через минуту-другую лорд Чилтерн наконец опомнился и вновь повернулся к Вайолет. Увидев ее сидящей на софе, он подошел, опустился на колени и, глядя ей в глаза, вновь взял ее руки в свои.

– Освальд, ты – и на коленях! – воскликнула она.

– Я не склонился бы даже перед принцессой, чтобы получить половину ее королевства. Но перед тобой я готов стоять так весь день – в благодарность за то, что удостоила меня любви. Я лишь не желал на коленях ее выпрашивать.

– И ты утверждаешь, будто не умеешь складно говорить!

– Думаю, теперь я смогу разглагольствовать часами, если только ты станешь меня слушать.

– О, но я тоже хочу говорить!

– И что ты скажешь мне?

– Пока ты стоишь на коленях – ничего. Это совсем тебе не подходит. Ты словно Самсон с остриженными волосами или Геракл с прялкой.

– Так лучше? – сказал он, поднимаясь и обвивая рукой ее талию.

– Ты настроен серьезно? – спросила она.

– Конечно. Не думаю, что у тебя есть причины сомневаться. Разве ты мне не веришь?

– Верю. И ты станешь вести себя хорошо?

– А! Этого я не знаю.

– Постарайся, и я буду любить тебя всем сердцем. Нет, я уже люблю тебя всем сердцем. Люблю. Люблю.

– Скажи это еще.

– Я повторю это пятьдесят раз – пока тебе не надоест.

И она, в своей манере, действительно повторила это пятьдесят раз.

– Как все вдруг изменилось! – сказал он через некоторое время, вставая и принимаясь расхаживать по комнате.

– Но изменилось к лучшему. Да, Освальд?

– Настолько к лучшему, что я не могу опомниться от радости. Но, Вайолет, мы ведь не будем откладывать свадьбу? Я не желаю промедлений. К чему ждать теперь, когда все решено?

– Решительно ни к чему, лорд Чилтерн. Скажем… ровно через год.

– Ты смеешься надо мной, Вайолет.

– Помните, сэр: первым делом вам следует написать отцу.

Он тут же подошел к столу и взял бумагу и перо:

– Давай же, диктуй.

Вайолет, впрочем, отказалась, сказав, что он должен писать от своего имени и так, как велит ему сердце.

– Не могу сейчас, – сказал лорд Чилтерн, бросая перо. – Кровь так кипит, что трясутся руки.

– Тебе не следует быть таким порывистым, Освальд, а то ты и мою жизнь превратишь в сплошной ураган.

– О, я успокоюсь. Сделаюсь тихим, как старая почтовая кляча, и стану ходить в упряжке так смирно, будто привык к этому с юности. Быть может, Лора напишет письмо за меня?

– Я думаю, тебе следует сделать это самому, Освальд.

– Если ты мне прикажешь, я напишу.

– Прикажу! Еще чего! Как будто мне полагается приказывать! Неужто ты не знаешь: теперь, раз уж ты все это затеял, твой долг повелевать, а мой – повиноваться? Разве не ужасно? Удивительно, что девушки вообще соглашаются выходить замуж.

– Но ты ведь согласилась.

– О да.

– И сожалеешь об этом?

– Нет, конечно, и я постараюсь тебя слушаться, но ты не должен быть со мной груб, и впадать в ярость, и вести себя как дикарь. Обещаешь, Освальд?

– Во всяком случае, я не буду таким, как Кеннеди с бедной Лорой.

– Нет, это не в твоей натуре.

– Я буду стараться, милая. В одном ты можешь быть уверена: я всегда буду любить тебя. Это, по крайней мере, я могу сказать в свою пользу – если, конечно, считать любовь преимуществом.

– Разумеется, это преимущество. Лучшее, какое ты мог назвать. А теперь мне нужно идти. И раз ты уезжаешь из Лохлинтера, я с тобой прощаюсь. Когда мне выпадут честь и счастье увидеть вас снова, милорд?

– Скажи мне что-нибудь приятное перед отъездом, Вайолет, хоть словечко.

– Я – люблю – тебя – больше – всего – на свете, и я – намерена – стать – твоей женой – когда-нибудь. Вот целых полтора десятка приятных слов, разве нет?

Задерживаться в Лохлинтере лорд Чилтерн не пожелал, хотя его просили об этом и Вайолет, и сестра и хотя, как он признавался, никакие дела не принуждали его уехать.

– Не вижу причин скрывать: я не жалую Кеннеди и мне не по душе жить в его доме, – сказал он Вайолет.

Затем лорд Чилтерн пообещал, что еще до конца зимы они все смогут собраться в Солсби. Он намеревался остановиться на ночь в Карлайле и написать отцу оттуда.

– Быть может, в Карлайле твоя кровь не будет так кипеть, – заметила Вайолет.

Лорд Чилтерн лишь покачал головой и продолжил рассказ о своих планах: из Карлайла он отправится в Лондон, а оттуда – в Уиллингфорд, где будет ждать ответа от отца.

– Нет причин терять больше охотничьих дней, чем необходимо.

– Ни в коем случае не пропускай ни дня ради меня, – кивнула Вайолет.

Лорд Чилтерн намеревался выполнить указания отца, как только тот ответит.

– И ты поедешь в Солсби, – добавила Вайолет. – Ты ведь можешь охотиться и там.

– Я готов отправиться в Иерихон, если он велит, только чтобы ты поехала со мной.

– А я думала, ты предпочитаешь Бельгию.

* * *

– Ну вот, все наконец решено, – сказала Вайолет Лоре тем же вечером.

– Надеюсь, ты не жалеешь об этом.

– Напротив, я счастлива – насколько это возможно.

– Моя умница!

– Я счастлива, потому что люблю его, всегда любила. Ты это знала.

– Не могу сказать, что знала.

– Но я любила – по-своему. Во мне не так… кипит кровь, как он выражается. С тех пор как он начал строить мне глазки в свои девятнадцать…

– Освальд, строящий глазки!

– Право же, он строил – и корчил преуморительные гримасы. Но я с самого начала, еще ребенком, понимала, что он опасен, и думала, что со временем он обо мне забудет. Я могла бы прожить без него. Более того, были моменты, когда я думала, что смогу полюбить другого.

– Бедного Финеаса, например.

– Не будем называть имен. Скорее, уж мистера Эпплдома. Он был самым верным моим поклонником – и таким безопасным! Твой брат – совсем другое дело, Лора. Он будто непрочный лед на пруду в парке, куда втыкают упреждающие знаки. На нем такой знак был с самой юности.

– Да, но все это лишь худая молва.

– О, моей любви к нему это ничуть не уменьшает – возможно, еще и увеличивает. Опасность меня не отвращает, даже смертельная. Я сделала ставку на свою зыбкую надежду и не собираюсь отступать. Теперь я должна пойти и написать ему. Только представь: я никогда не сочиняла любовных писем!

О первом любовном письме мисс Эффингем – без сомнения, делавшем честь и ее уму, и сердцу – мы рассказывать не станем, но одновременно с ним из Лохлинтера было отправлено еще два послания, которые мы представим читателю, ибо они необходимы для нашего повествования. Одно из них было от леди Лоры Кеннеди к ее другу Финеасу Финну, второе – от Вайолет к тете, леди Болдок. Лорду Брентфорду они писать не стали, так как было решено, что он должен узнать о случившемся от сына.

Что до письма Финеасу, которое будет приведено здесь первым, леди Лора посчитала нужным сообщить о нем супругу. Мистера Кеннеди, конечно, уведомили о помолвке; он ответил, что лучше бы это произошло не в его доме, поскольку леди Болдок будет недовольна. На это леди Лора не сказала ничего, а ее муж снизошел до того, чтобы поздравить новоиспеченную невесту. Закончив письмо Финеасу, леди Лора нарочно положила его в ящик для корреспонденции в присутствии мужа.

– Я известила мистера Финна о готовящемся браке.

– Разве была такая необходимость?

– Полагаю, он это заслужил – в связи с определенными обстоятельствами.

– Хотел бы я знать, правду ли рассказывают про их дуэль? – промолвил мистер Кеннеди. Жена не ответила, и он продолжил: – Ты сказала мне, будто знаешь точно, что это неправда.

– Я не говорила, что знаю точно, Роберт.

– Говорила. Именно что точно знаешь.

С этим мистер Кеннеди ушел – в уверенности, что жена его обманула. Дуэль была, и она знала об этом и все же продолжала настаивать, будто слухи врут. Мистер Кеннеди никогда ничего не забывал. Он вспомнил теперь и ее неправдивые слова, и выражение лица, с которым она их произносила. До сих пор он верил ей безоговорочно, но больше не поверит никогда. Мистер Кеннеди был из тех людей, которые, несмотря на свои знания о мире и жизненный опыт, считают, будто уста, единожды солгавшие, больше не скажут ни слова правды.

Вот что написала Финеасу леди Лора.

Лохлинтер, 28 декабря 186– г.

Мой дорогой друг,

Вайолет Эффингем гостит у нас, и Освальд только что уехал. Возможно, вы увидитесь с ним, когда он будет проездом в Лондоне. Как бы то ни было, полагаю, будет лучше сообщить вам сразу: она наконец приняла его предложение. Если это известие принесет вам боль, будьте уверены: я вам сочувствую. Едва ли вы захотите, чтобы я уверяла, будто сожалею о том, чего желала всем сердцем еще до знакомства с вами. В последнее время я буквально разрывалась надвое. Вы понимаете, о чем я; думаю, мне не стоит продолжать. Добавлю лишь одно: я буду молиться, чтобы вы не знали нужды ни в чем и могли обрести счастье, почет и высокое положение.

Ваш самый искренний друг,

Лора Кеннеди

Письмо не содержало в себе ничего предосудительного, что следовало бы прятать от глаз супруга. Мистер Кеннеди читать его не стал, но много размышлял о его содержании и задавался вопросом, не пойдет ли на пользу обществу вообще и ему самому в частности, если мужья потребуют доступа ко всей корреспонденции жен.

А вот каким вышло письмо Вайолет тетушке:

Дорогая тетушка,

долгожданное событие свершилось, и вашим страданиям скоро настанет конец – ибо они, я верю, происходят лишь из-за вашей незадачливой племянницы. Я выхожу замуж и тем самым освобождаю вас от обузы. Лорд Чилтерн только что был здесь, и я приняла его предложение. Боюсь, вы думаете о женихе не так хорошо, как я, но, с другой стороны, вы и знаете его не так долго. Вам известно, однако, что между ним и его отцом были разногласия. Полагаю, я не погрешу против истины, сказав, что теперь, с нашей помолвкой, они будут улажены. Мне доставляет невыразимое удовольствие думать, с какой радостью лорд Брентфорд примет меня в качестве невестки. Расскажите новости Августе и передайте ей мою любовь. Я напишу ей через день-два. Надеюсь, мой кузен Густавус снизойдет до того, чтобы стать посаженым отцом у меня на свадьбе. Что до того, когда она состоится, это пока не решено – вероятно, лет через девять.

Ваша любящая племянница,

Вайолет Эффингем Лохлинтер, пятница

– Какие еще девять лет? – вскричала разгневанная леди Болдок.

– Она шутит, – ответила кроткая Августа.

– Верно, и над моим гробом будет шутить, – промолвила ее мать.

Глава 53

Как Финеас перенес удар

Финеас получил письмо от леди Лоры Кеннеди, сидя в своем великолепном кабинете в министерстве по делам колоний. Здешние апартаменты не шли ни в какое сравнение ни со скромной каморкой у мистера Лоу, служившей приютом нашему герою в начале пребывания в Лондоне, ни с теми комнатами, которые он долгое время занимал в доме мистера Банса. Просторный, квадратной формы кабинет выходил тремя окнами на Сент-Джеймсский парк. Обстановку составляли два весьма удобных кресла и софа, а также письменный стол из отполированного до блеска красного дерева, вмещавший, казалось, все мыслимые приспособления, которые могли облегчить работу чиновника; стол располагался у одного из окон, так что Финеас мог смотреть оттуда на парк внизу. На другом столе, большом и круглом, громоздились книги и газеты; на стенах комнаты пестрели карты английских колоний. Среди них имелась одна особенно любопытная, более приглушенных оттенков, чем остальные, – на ней были изображены прежние колонии на американском континенте. В маленькой внутренней комнатке можно было причесаться и помыть руки, а в соседнем кабинете сидел (во всяком случае, должен был сидеть, потому что, к раздражению Финеаса, на деле нередко отсутствовал) его личный секретарь, племянник графа Брентфорда. Все это дышало настоящей роскошью. Часто, оглядываясь по сторонам, наш герой вспоминал свою старую спальню в Киллало, маленькие комнатки в Тринити-колледже, обшарпанную контору в Линкольнс-Инн и вновь, удивляясь своей удаче, говорил себе, что устроился чрезвычайно богато.

Письмо из Шотландии принесли после обеда – оно дошло до Лондона с дневной почтой из Глазго. На столе перед Финеасом высилась гора бумаг, – все они касались проекта железной дороги в Канаде – от Галифакса в Новой Шотландии до подножия Скалистых гор. Задачей нашего героя было исследовать вопрос, а затем доложить своему начальнику, лорду Кантрипу, насколько целесообразно будет предложить правительству выделить частной компании заем в пять миллионов фунтов для строительства упомянутой дороги. Вопрос был чрезвычайно обширный, и нашего героя увлекали размышления о нем. Требовалось проявить государственную мудрость и недюжинную прозорливость. Какова вероятность, что земли, о которых идет речь, будут поглощены другими – теми самыми бывшими колониями, о которых так красноречиво повествовала карта в углу? И если это случится, будут ли пять миллионов вложений как-либо возмещены? А если не случится – стоят ли колонии того, чтобы ради них рисковать такой большой суммой из государственного бюджета? Смогут ли они вернуть эти деньги? Захотят ли? Потребуется ли их принуждать? Едва ли мистеру Лоу, который теперь был королевским адвокатом и депутатом парламента, придется решать вопросы важнее, даже стань он заместителем генерального прокурора.

Проект железной дороги был личной просьбой лорда Кантрипа, и Финеас усердно этим занимался. Однажды за девять лет гавань Галифакса замерзла. Он как раз зафиксировал этот значимый факт, когда ему принесли письмо леди Лоры. Наш герой прочел его и, аккуратно отложив в сторону, вернулся к своим картам, словно полученные известия были не так важны, чтобы помешать работе. Он автоматически дописал несколько слов в комментарий о гавани – так лошадь со сломанной спиной способна проскакать еще несколько десятков ярдов, прежде чем по-настоящему ощутит, что случилось. Позвоночник у нашего героя был сломан, а он продолжал бежать. «Зимой 1860–61 года гавань была закрыта в течение тринадцати дней». Затем постигшее его несчастье понемногу дошло до его сознания – вместе с тем фактом, что думать о льдах в гавани Галифакса он сейчас не способен. «Полагаю, будет лучше сообщить вам сразу: она наконец приняла его предложение» – эти слова он перечитывал снова и снова. Выходит, все кончено! Он проиграл, и его прежние победы ничего для него больше не значили. Целый час Финеас сидел в своем великолепном кабинете, думая о случившемся. К нему несколько раз обращались по различным делам, и он что-то отвечал, но никого не соглашался принимать. Что до колоний, их судьба вдруг стала ему решительно безразлична – пусть хоть завтра взбунтуются все до единой. Он отдал бы их до последнего клочка земли, лишь бы заполучить Вайолет Эффингем. В эту минуту Финеас мог поклясться, что никогда не любил никого, кроме нее.

О, как желанен был этот брак – во всех отношениях! Я не стану возводить напраслину на своего героя и уверять, будто его огорчало лишь то, что он упустил невесту с приданым. Финеас никогда не помыслил бы о браке с Вайолет Эффингем, если бы взаправду в нее не влюбился. Но когда это случилось, все, казалось, сошлось наилучшим образом. Если бы мисс Эффингем стала его женой, никакие мистеры Лоу и Бансы более не смогли бы попрекнуть его ничем. Мистер Монк стал бы его постоянным гостем, и он обзавелся бы родственными связями с полудюжиной пэров. Место в парламенте более никуда бы от него не делось, и кто знает – даже должность помощника статс-секретаря вскоре могла показаться слишком мелкой. Наш герой замахнулся на большой выигрыш, но до сих пор ему сопутствовала такая поразительная удача, что он уж вообразил, будто ему доступны любые вершины. Недоставало лишь любви Вайолет – чтобы ощутить себя счастливым, и ее состояния – чтобы обеспечить себе положение в обществе, но и тут, казалось, у него были все шансы. Да, однажды его богиня отказала ему, но не с презрением. И даже леди Лора говорила об их браке как о вполне вероятном. Едва ли не весь свет знал о дуэли – и принимал этот факт с благосклонной улыбкой, считая, кажется, что подлинным победителем выйдет Финеас Финн, вытащивший счастливый жребий. Никому, насколько мог судить наш герой, не казалось, будто он, ухаживая за Вайолет, ведет себя чересчур самонадеянно или забывает свое место. И потому он твердо намеревался положиться на удачу, быть настойчивым и в конце концов добиться успеха. К такому решению он пришел не далее как этим самым утром, когда нежданное письмо положило конец его мечтам.

Временами он начинал убеждать себя, что письму не стоит верить. Не то чтобы в душе Финеаса оставался хоть проблеск надежды, но он говорил себе, что сдаваться нельзя. Что, если Вайолет приняла предложение буйного лорда лишь потому, что тот ее принудил? Или, может быть, на самом деле и не приняла, а Чилтерн лишь выдает желаемое за действительное? И даже если не так – разве женщины никогда не меняют своих решений? Мужчина не должен смиряться с поражением. Разве ему не случалось и прежде преуспевать там, где успех, казалось, был бесконечно далек? Но как он ни хватался за соломинки, все было напрасно: перебирая в голове эти мысли, наш герой знал – и знал прекрасно, – что хребет его на самом деле сломан.

Пока он сидел так, кто-то вошел в кабинет, зажег свечи и опустил жалюзи; посмотрев на часы, Финеас обнаружил, что уже пять пополудни. Он был приглашен в восемь на ужин к мадам Макс Гослер, но чувствовал себя так скверно, что решил отправить записку с извинениями и никуда не ходить. Мадам Макс, конечно, будет в ярости: она очень трепетно относится к своим званым ужинам, но что ему теперь ее гнев? Не далее как утром он радовался, помимо прочих своих достижений, ее благосклонности, и посмеивался в душе над своей «неверностью» – неверностью по отношению к Вайолет Эффингем. Он тогда сказал себе что-то в шутку о клятвах влюбленных, и вспоминать об этом теперь было очень горько. Финеас даже взял лист бумаги и написал записку: полученные новости, мол, делают невозможным его присутствие сегодня вечером. Послание, однако, так и осталось неотправленным. Около половины шестого наш герой отворил дверь в комнату своего личного секретаря и обнаружил того крепко спящим с сигарой во рту.

– Эй, Чарльз! – окликнул Финеас.

– Да-да!

Чарльз Стэндиш приходился двоюродным братом леди Лоре, служил при правительстве еще до прихода Финеаса и, будучи большим любимцем своей кузины, конечно же, стал личным секретарем новоиспеченного чиновника.

– Я здесь, – произнес молодой человек, поднимаясь на ноги и встряхиваясь.

– Я ухожу. Просто сложи эти бумаги – в точности в том порядке, как они лежат. Завтра я приду рано утром, но ты мне не понадобишься до двенадцати. Спокойной ночи, Чарльз.

– Ага-ага, – кивнул секретарь, который очень любил своего начальника, но не отличался большой почтительностью, разве что по особым случаям.

Финеас вышел на улицу и зашагал через парк, осознавая все время, что его хребет сломан. Этого не могли изменить никакие слова, сколько бы он ни пытался уговорить себя, будто цел и невредим. Случилось непоправимое, и Финеасу казалось, что он никогда более не сможет, как Атлант, взвалить себе на плечи тяжесть мира. Какой теперь смысл в чем бы то ни было? Все, что он делал, было частью одной и той же игры – и он проиграл. Из памяти нашего героя совершенно изгладились прежние чувства к леди Лоре, и теперь он считал себя образцом постоянства, человеком, любившим – быть может, вопреки благоразумию – слишком сильно и отныне обреченным умирать заживо. Он ненавидел парламент. Ненавидел министерство по делам колоний. Ненавидел своего друга мистера Монка. И особенно ненавидел мадам Макс Гослер. Что до лорда Чилтерна, тот, без сомнения, добился своего насильно. Финеас непременно с ним разберется! Да, разберется – чем бы это ни грозило!

Финеас миновал колонну герцога Йоркского и, проходя мимо клуба «Атенеум», увидел своего шефа, лорда Кантрипа, который стоял под портиком и беседовал с епископом. Наш герой предпочел бы прошмыгнуть незамеченным, но трюк не удался, лорд Кантрип сразу подошел к нему со словами:

– Я внес ваше имя в списки кандидатов на вступление в клуб.

– Но какой в том прок? – отвечал Финеас, безразличный в этот момент ко всем лондонским клубам, вместе взятым.

– Во всяком случае это не повредит. Со временем вы сюда войдете. Если станете министром, вас примут тотчас.

– Министром! – воскликнул Финеас.

Лорд Кантрип, однако, воспринял его тон как признак скромности, не подозревая, что в действительности наш герой выражал свое глубочайшее равнодушие к министрам и полагавшимся им привилегиям.

– Кстати, – продолжал он, беря Финеаса под руку, – я хотел поговорить с вами о гарантиях. Мы окажемся в чертовски сложном положении, если… – и министр колоний пустился в рассуждения о железной дороге до Скалистых гор, в то время как Финеас изо всех сил старался, несмотря на сломанную спину, нести свое бремя.

Ему пришлось поддержать разговор о гарантиях, о железной дороге, о замерзающей гавани и особенно о трудностях, которые, вероятно, возникнут не из-за самого проекта, но из-за привычного сопротивления оппозиции. Политическую деятельность можно сравнить с пошивом одежды: государственное облачение следует по возможности кроить так, чтобы в нем не было уязвимых для критики прорех. Иногда готовый наряд и впрямь выходит удобным для носки. В данный момент лорд Кантрип был очень озабочен возможными прорехами и чрезвычайно изобретателен в их предотвращении. Он считал, что его помощник склонен к излишней филантропии, недостаточно думая о тех, кто бросится искать в платье изъяны. Однако на сей раз, пока они дошли до Брукс-клуба, Финеаса удалось переубедить, и потому лорд Кантрип, и так к нему расположенный, сейчас был доволен своим подчиненным еще больше. Наш герой меж тем размышлял, что сделает с лордом Чилтерном при следующей встрече. Сможет ли он, Финеас, схватить соперника за горло и ударить?

– Я знаю, что Бродерик занимается этим вопросом так же усердно, как и мы, – сказал лорд Кантрип, остановившись напротив клуба. – В конце прошлого заседания он ходатайствовал о том, чтобы ему предоставили документы.

Мистер Бродерик был депутатом палаты общин, который стремился сделать карьеру в консервативном правительстве и, конечно же, выступил бы против любых мер, предложенных министерством колоний под руководством Кантрипа и Финна. Здесь лорд Кантрип вошел в клуб, и Финеас отправился дальше один.

Прежние амбиции, связанные с Брукс-клубом, вновь шевельнулись в его душе, впервые заставив забыть о своем горе. Он просил лорда Брентфорда внести его имя в список кандидатов, но не был уверен, что тот выполнил его просьбу. Угроза противостояния с мистером Бродериком оказалась бессильна укрепить сломанный хребет, но вид лорда Кантрипа, спешащего к заветной двери, сделал свое дело. «Перерезать себе горло или вышибить мозги – не выход, – пришел к выводу наш герой. – Так или иначе нужно продолжать жить и делать свою работу. Сердце может разбиться, но все равно не должно останавливаться». Финеас отправился домой и просидел час у камина, разглядывая свое маленькое сокровище – воспоминание о Вайолет, которое хитростью заполучил в Солсби. Потом он бросил его в огонь – и мгновенно вытащил обратно, испачканное, но не обгоревшее. Когда пришла пора, он оделся к ужину и отправился к мадам Макс Гослер. В конечном счете Финеас был рад, что не отказался: даже с разбитым сердцем человек должен жить, а пока живет – ужинать.

Мадам Макс Гослер любила устраивать свои небольшие приемы в это время года, до того как Лондон наводняли толпы людей и гости занимались другими светскими мероприятиями. Она редко звала больше шести или восьми человек и неизменно говорила об этих ужинах как о событиях самых скромных. Пышных приглашений мадам Макс Гослер не рассылала, предпочитая по возможности заманивать людей как бы невзначай: «Дорогой мистер Джонс, мистер Смит придет ко мне во вторник, чтобы высказать свое мнение о хересе. Не хотите ли присоединиться? Я уверена, что вы разбираетесь в нем не хуже». Все обставлялось подчеркнуто непритязательно. Блюда за ужином были не слишком многочисленны, листок с меню – всего один, для хозяйки, и его просто передавали по кругу. О еде и напитках за столом никогда не говорили, по крайней мере этого не делала сама хозяйка, но те, кто знал толк в угощении, считали, что кормили у нее превосходно. Финеас Финн также начинал думать, будто кое-что понимает в ужинах, и не раз утверждал, что нигде в Лондоне не отведаешь супа вкуснее, чем в маленьком особняке на Парк-лейн. Однако сегодня, медленно поднимаясь по лестнице в доме мадам Гослер, о супе он думал меньше всего.

Устраивая свои ужины, мадам Гослер столкнулась с одной трудностью, разрешение которой требовало терпения и большой изобретательности. Ей нужно было либо приглашать других дам, либо полностью отказаться от их присутствия. В последнем был определенный соблазн, но она хорошо понимала, что, поддайся она ему, все перспективы быть принятой в хорошем обществе для нее будут закрыты навсегда. Она думала об этом в первые дни своего вдовства на Парк-лейн. Мадам Гослер не слишком жаловала других женщин, но знала, что, окружая себя одними лишь джентльменами, желаемого не добьется. Больше того, приглашая к себе в дом женщин посредственных, лишенных изюминки, будь то характер, положение или талант, разрушить репутацию так же легко, как если не приглашать их вовсе. Сперва предприятие казалось мадам Гослер вовсе безнадежным: «Англичане такие чопорные, такие строгие, такие тяжеловесные!» И все же именно в английском обществе она хотела добиться успеха. Мало-помалу удалось и это. Она была столь же осмотрительна, сколь умна, и даже самые недоверчивые в конце концов признали, что не могут ничего поставить ей в упрек. Когда на ужин в особняк на Парк-лейн однажды пожаловала леди Гленкора Паллизер, мадам Макс Гослер сказала себе, что пересуды ей более не страшны. С тех пор герцог Омнийский также почти пообещал прийти. Если она сможет заполучить к себе герцога, значит, вершина достигнута.

Сегодня вечером герцога Омнийского не ожидалось: это время года он, конечно, проводил не в Лондоне. На ужин были приглашены лорд Фоун и наш старый друг Лоренс Фицгиббон, который ушел с должности в министерстве по делам колоний, а также мистер и миссис Бонтин. Вместе с нашим героем они составляли все сегодняшнее общество. Ни у кого не было сомнений, почему приглашения удостоился мистер Бонтин: миссис Бонтин была недурна собой, умела поддержать разговор, обладала хорошими манерами и так далее и была в эту пору, в начале сезона, достаточно подходящей особой для того, чтобы составить компанию мадам Макс Гослер. В этом доме мужчины никогда не задерживались за столом после ужина – вернее, после того, как уходила мадам Гослер, так что две дамы не могли слишком утомить друг друга, оставшись вдвоем. Миссис Бонтин понимала прекрасно, что развлекать беседой хозяйку ей не придется, и готова была любезничать с джентльменами за столом, как от нее и требовалось. Таким образом, мистер и миссис Бонтин нередко ужинали на Парк-лейн.

– Теперь нам остается только дождаться этого ужасного мистера Фицгиббона, – сказала мадам Макс Гослер, приветствуя Финеаса. – Он всегда опаздывает.

– Как вы меня укололи! – воскликнул Финеас.

– Нет, вы опаздываете как раз в меру. Но есть предел, за которым «опоздал в меру» превращается в «опоздал неприлично». А вот и тот, кого нам недоставало.

Едва Лоренс Фицгиббон вошел в комнату, мадам Гослер позвонила, чтобы подавали ужин.

Финеас оказался между хозяйкой и мистером Бонтином, лорд Фоун – по другую руку от мадам Гослер. Едва успели сесть за стол, как кто-то заявил, что лорд Брентфорд помирился с сыном. Наш герой знал – или думал, будто знает, – что этого пока не случилось, и был прав, хотя отец уже успел получить от сына письмо. Но в тот момент говорить о лорде Чилтерне Финеас не хотел.

– Странно, как часто вы, англичане, ссоритесь со своими сыновьями! – промолвила мадам Гослер.

– Скорее, уже как часто мы, английские сыновья, ссоримся со своими отцами, – парировал лорд Фоун, известный своим почтением к пятой заповеди.

– Все из-за майората, наследования по старшинству и прочих древних условностей, – сказала мадам Гослер. – Лорд Чилтерн, кажется, ваш друг, мистер Финн.

– Я дружен с ними обоими, – ответил наш герой.

– Ах да, но между вами… между вами с лордом Чилтерном вышла однажды странная история. Это тайна, да?

– Уже почти не тайна, – заметил Фицгиббон.

– Связано с дамой, верно? – нарочито громко шепнула сидевшая с ним рядом миссис Бонтин.

– Не имею права говорить об этом, – ответил Фицгиббон. – Но не сомневаюсь, Финеас вам расскажет.

– Про лорда Брентфорда мне не верится, – проговорил мистер Бонтин. – Я знаю, что Чилтерн гостил в Лохлинтере три дня назад и вчера был проездом в Лондоне, по пути к местам охоты. Граф нынче в Солсби. Чилтерн поехал бы туда, если бы они и правда помирились.

– Все зависит от того, согласится ли мисс Эффингем, – произнося это, миссис Бонтин взглянула на Финеаса.

Поскольку за столом находились двое поклонников Вайолет Эффингем, разговор приобретал неприятно личный оборот, тем более что каждый из присутствующих знал или хотя бы догадывался, о чем речь. Причина дуэли в Бланкенберге была почти столь же известна, как сама дуэль, и ухаживания лорда Фоуна также не остались в свете незамеченными. Последний, даже если и был влюблен с тем же пылом, что наш герой, в отличие от него пока не знал роковой правды и мог бы держаться с большим хладнокровием, но слова миссис Бонтин слишком задели лорда Фоуна, и тот не замедлил показать это со всей очевидностью.

– Молодую леди, которая согласится на такой брак, останется только пожалеть. Чилтерн – последний, кому я бы доверил счастье женщины, мне небезразличной.

– Чилтерн – неплохой малый, – возразил Лоренс Фицгиббон.

– Правда, несколько необузданный, – заметила миссис Бонтин.

– И у него никогда в жизни не было в кармане ни шиллинга, – добавил ее муж.

– Я считаю его просто безумцем, – заключил лорд Фоун.

– Мне уже хочется с ним познакомиться, – промолвила мадам Макс Гослер. – Безумец без шиллинга в кармане и к тому же необузданный – обожаю таких мужчин. Не могли бы вы привести его сюда, мистер Финн?

Финеас в смятенных чувствах едва соображал, как отвечать, чтобы не выдать своего волнения.

– Я буду рад пригласить его, если вы пожелаете, – произнес он, будто вопрос был задан всерьез, – но я вижусь с лордом Чилтерном не так часто, как раньше.

– Вы верите, что Вайолет Эффингем примет его предложение? – обратилась к нему миссис Бонтин.

Он помедлил и затем низким голосом, с нескрываемой печалью проронил:

– Она его приняла.

– Вы хотите сказать, что знаете точно? – спросила хозяйка дома.

– Да, именно так.

Если бы кто-то сообщил Финеасу заранее, что он объявит об этом за столом у мадам Гослер, он, несомненно, отмел бы эту возможность. Он поклялся бы, что в нынешнем расположении духа ничто не заставит его говорить о Вайолет Эффингем, и пусть ему лучше отрежут язык, чем он назовет ее будущей невестой своего соперника. Тем не менее он только что признал во всеуслышание, что повержен и несчастен. Финеас прекрасно понимал, что все присутствующие – кроме, возможно, лорда Фоуна – знают, почему он дрался на дуэли в Бланкенберге. Он чувствовал также, что, произнося роковые слова, залился краской, что голос его звучит странно и что он расписывается в позорном поражении. Однако на прямой вопрос он не смог не ответить с той же прямотой. Возможно, следовало парировать каким-нибудь остроумным замечанием, обратить все в шутку, но он был не в состоянии. Сейчас его сил хватало лишь на то, чтобы говорить правду.

– Не верю ни единому слову, – выпалил лорд Фоун, также забывшись.

– Я верю, раз так говорит мистер Финн, – произнесла миссис Бонтин, наслаждаясь вызванным замешательством.

– Но кто мог вам сообщить, Финн? – спросил ее супруг.

– Его сестра, леди Лора, – ответил наш герой.

– Тогда это должно быть правдой, – сказала мадам Гослер.

– Исключено! – возразил лорд Фоун. – Полагаю, я не погрешу против истины, сказав, что такое совершенно невозможно. Это был бы самый позорный брак на свете. Она останется без гроша.

Отметим, что сам лорд Фоун, прося руки Вайолет, был весьма великодушен в отношении условий брачного договора.

Некоторое время Финеас просидел в молчании, и разговор за столом не был таким живым и остроумным, как обычно на ужинах у мадам Макс Гослер. Сама хозяйка прекрасно понимала положение нашего героя и сочувствовала ему. Она не поощряла бы расспросы о Вайолет Эффингем, если бы знала, что они приведут к такому результату, и теперь прилагала все усилия, чтобы увлечь своих гостей другими предметами. В конце концов ей это удалось, а через некоторое время и к Финеасу вернулся дар речи. Осушив два или три бокала вина, он ринулся в дебри политики, при первой же возможности вступив в открытое противостояние с лордом Фоуном. Лоренс Фицгиббон, разумеется, считал, что правительство недолго продержится у власти. С тех пор как он покинул государственный пост, министры успели наделать самых невероятных ошибок, и он обличал их с пылом, достойным злейшего врага.

– Однако, Фицгиббон, вы ведь были их верным сторонником, – поддел его мистер Бонтин.

– Я понял, что ошибался, – был ему ответ.

– Я уже не раз замечала, – сказала мадам Макс Гослер, – что когда кто-то из вас, джентльмены, уходит в отставку – обычно это случается по какой-нибудь весьма незначительной причине, – то становится злейшим врагом оставшихся. Человек может прекрасно ладить со своими друзьями и быть с ними в полном согласии, пока не разойдется в какой-то мелочи по службе – и вот он покидает свой пост. Или, быть может, на него нападают политические оппоненты, и он уязвлен, и это становится причиной для ухода. Как бы то ни было, он произносит прощальную речь, полную любви и благодарности, – и отныне я точно знаю, где искать самого яростного противника его недавних друзей. Да, я начинаю понимать, как устроена английская политика.

Описание было довольно жестоким по отношению к Лоренсу Фицгиббону, но тот, как человек бывалый, перенес упреки лучше, чем Финеас – свое поражение.

В целом ужин, однако же, не слишком удался, и мадам Гослер это понимала. Лорд Фоун, после того как Финеас опроверг его слова, почти не раскрывал рта. Сам Финеас говорил слишком много и слишком громко, а миссис Бонтин, склонная льстить лорду Фоуну, спорила с нашим героем.

– Я совершила ошибку, собрав четверых депутатов, из которых все занимали или занимают государственные должности. Никогда больше не приглашу одновременно двух членов правительства, – сказала позже мадам Гослер в беседе с миссис Бонтин.

– Дорогая мадам Макс, – возразила та, – скорее, вам не следует приглашать двух поклонников одной и той же молодой леди.

В гостиной наверху мадам Гослер сумела улучить три минуты наедине с Финеасом.

– Значит, все так, как вы рассказывали, мой друг? – спросила она голосом самым мягким и нежным, с участием во взоре. Финеас почувствовал, что, останься они вдвоем, он мог бы поведать ей все и разрыдаться у ее ног.

– Да, – ответил он, – это так.

– Я поверила вам сразу. Будет ли мне позволено сказать, что я желала бы иного исхода?

– Слишком поздно, мадам Гослер. Конечно, в таком положении глупо показывать, как я уязвлен. Видите ли, я узнал обо всем в тот самый момент, когда собирался к вам, и хотел было прислать вам извинения и не приходить. Мне жаль сейчас, что я этого не сделал.

– Ну что вы, мистер Финн.

– Я вел себя как осел.

– На мой взгляд, вы держались весьма достойно. Но если вы позволите дать вам совет – не говорите больше об этой истории так, будто она касается вас лично. Единственное, что презирает в наше время свет, – признание собственных неудач.

– А я потерпел неудачу.

– Но вы не обязаны в этом признаваться, мистер Финн. Я знаю, мне не следует давать советы.

– Нет-нет, я глубоко вам благодарен. Я вынужден сейчас откланяться, мадам Гослер, так как не хочу уходить одновременно с лордом Фоуном.

– Но вы вскоре навестите меня снова?

Финеас обещал зайти непременно – и почувствовал, что по крайней мере сможет обсудить с новой подругой свою несчастную любовь, не испытывая острого стыда за поражение.

Лоренс Фицгиббон ушел вместе с Финеасом, а мистер Бонтин, отправив жену домой, предпочел прогуляться до клуба в компании лорда Фоуна, во что бы то ни стало желая перемолвиться с ним словцом. Лорда определенно задел Финеас, а мистер Бонтин молодого помощника статс-секретаря отнюдь не жаловал.

– Этот малый превратился в такого самодовольного хлыща, каких я в жизни не видывал, – заявил он, беря лорда под руку. – Монк и прочие сумели его окончательно испортить.

– Не верю ни единому слову из того, что он сказал о лорде Чилтерне, – повторил лорд Фоун.

– О браке с мисс Эффингем?

– Было бы чудовищно приносить несчастную девушку в жертву. Только представьте: у нее не останется ничего. Он пьяница и ни с каким отцом, разумеется, не помирится. Леди Лора Кеннеди, рассказывая об этом, наверняка преследовала какую-то свою цель.

– Быть может, Финн все выдумал, – предположил мистер Бонтин. – Ирландцы на такое горазды.

– Он настолько вспыльчив, что никто не может его обуздать, – продолжал лорд Фоун, подразумевая Чилтерна.

– И самоуверен до нелепости, – поддакнул мистер Бонтин, имея в виду Финеаса.

– Человек, который, имея на своей стороне все преимущества, никогда не делал ничего полезного – и не станет.

– Он недолго продержится на своем посту, – сказал мистер Бонтин.

– О ком вы говорите?

– О Финеасе Финне.

– А, о мистере Финне! Я говорил о лорде Чилтерне. Финна я нахожу отличным малым, и он, безусловно, умен. Говорят, Кантрип его очень любит. Он сделает карьеру. Но я не верю тому, что он говорил о лорде Чилтерне.

Мистер Бонтин почувствовал, что его осадили, и поспешил распрощаться с лордом Фоуном.

Глава 54

Утешение

На следующий день после ужина у мадам Гослер Финеас, хоть и явился в свой кабинет рано, сумел сделать немного: в каждом соприкосновении с действительным миром он по-прежнему чувствовал, что спина его сломана. Конечно, он будет учиться – и постепенно выучится – заниматься своим трудом автоматически, принося, наверное, какую-то пользу, но без интереса, словно извозчик или портной, потому лишь, что так положено, а еще потому, что надобно как-то добывать хлеб насущный. Что же до честолюбия, или заботы о благе общества, или увлечения работой как таковой – иными словами, всех тех скрытых пружин, что способны сделать труд по-настоящему радостным и плодотворным, – с этим было покончено. Прежде он готов был корпеть с утра до ночи и с ночи до утра круглый год, месяц за месяцем, для того лишь, чтобы Вайолет Эффингем могла быть уверена: супруг занимает достойное ее положение. Теперь таких причин не осталось. Пока он получает от государства жалованье, он будет его отрабатывать – но и только.

Прошел еще день, и Финеас почувствовал себя чуть лучше. Утром он получил записку от лорда Кантрипа: вечером им обоим предстояло встретиться с премьер-министром, чтобы обсудить постройку железной дороги к Скалистым горам. Финеасу пришлось погрузиться в работу с головой. Готовясь к назначенной встрече, он успел забыть о своем горе, с увлечением размышляя о благосостоянии колоний, и в воображении уже освоил и заселил огромную территорию на реке Ред-Ривер, которая ни в коем случае не должна была достаться демократической Америке. Он не упомянул о многообещающем регионе в разговоре с мистером Грешемом, предоставив лорду Кантрипу описывать предлагаемые меры и лишь добавляя пару слов по необходимости. Но было понятно, что он по крайней мере воспрянул духом настолько, чтобы не уронить себя в глазах вышестоящих.

– Вот, пожалуй, первый ирландец, которому мы не зря платим жалованье, – сказал позже мистер Грешем своему коллеге.

– Предыдущий был просто ужасен, – покачал головой лорд Кантрип.

На четвертый день после постигшего его несчастья Финеас вновь наведался в особняк на Парк-лейн. Чтобы не упустить шанса получить свое утешение, он написал хозяйке заранее. «Я буду дома с пяти до шести – одна. М.М.Г.», – был ответ мадам Гослер. Наш герой, разумеется, был у нее в начале шестого. Полагаю, нет ничего удивительного в том, что человек, попавший в подобную переделку и взыскующий участия, ищет его у женщины. Женщины умеют сочувствовать мужчинам куда лучше, чем те – сочувствовать дамам. Странно лишь, пожалуй, что мужчина с разбитым сердцем непременно желает, чтобы утешительница была прекрасна собой. Казалось бы, в такой момент все едино и даже красота едва ли способна доставить наслаждение, требуется лишь нежная и добрая душа. Однако мужчина обыкновенно предпочитает, чтобы так же нежна была и протянутая ему рука, чтобы глаза, которые станут оплакивать его невзгоды, были ярки, а губы, с которых слетят ласковые слова, – молоды и свежи. Все это Финеас получил сполна, обратившись в своем горе к мадам Гослер.

– Я очень рада вас видеть, – сказала она.

– Вы так добры, что позволили мне прийти!

– Ну что вы. С вашей стороны очень мило, что вы решились мне довериться. Впрочем, после тех недавних новостей я была уверена, что вы придете. Я видела, вам было больно, и сочувствовала всей душой.

– Я повел себя глупо.

– Вовсе нет. Полагаю, вы поступили верно, дав прямой ответ на прямой вопрос. Если вы не обещали хранить секрет, то и лучше было сказать открыто. Так вы оправитесь быстрее. С молодым лордом, о котором идет речь, я не знакома.

– Он, ей-богу, неплохой малый. Что же до слов лорда Фоуна, половина из них преувеличение, а остальное – следствие недопонимания.

– Быть лордом в Британии – большое преимущество, – промолвила мадам Гослер.

Финеас ответил не сразу. Вся семья Стэндиш была к нему очень добра – как и Вайолет Эффингем. Не их вина, что ныне он сломлен и несчастен. Он много размышлял о случившемся и решил, что не позволит себе осуждать их.

– Положа руку на сердце, я не верю, будто титул в этом случае имеет значение, – сказал он.

– Но он всегда имеет значение, мой друг. Я не слишком хорошо знаю вашу Вайолет…

– Она не моя.

– Что ж, я не слишком хорошо знаю не вашу Вайолет. Я с ней знакома, но ничего особенного в ней не нахожу. Впрочем, мужчины и женщины всегда расходятся во мнениях, когда речь заходит о красоте. Мне известно, однако, что ее окружают лорды и графини. Девушке, вращающейся среди особ титулованных, бывает нелегко решиться стать обычной миссис.

– У нее был большой выбор среди мужчин разного положения. Дело не в титуле. Она бы не приняла предложения Чилтерна, если бы не… Но что сейчас говорить об этом!

– Они давно знали друг друга?

– О да, с детства. И граф желал их брака больше всего на свете.

– А! Тогда он его и устроил.

– Не вполне. Никто не мог бы ничего устроить против воли Чилтерна и, если уж на то пошло, против воли мисс Эффингем. Полагаю, они все устроили сами.

– Вы просили ее руки?

– Да, дважды. Но ему она отказывала еще больше раз. Мне не в чем ее винить, и все же я думал… я думал…

– Выходит, она кокетка?

– Нет. Я не позволю о ней так говорить, она не кокетка. Я лишь думаю, что она, как ни странно, сама не знала собственного сердца. Только какой прок рассуждать об этом, мадам Гослер?

– Никакого. Но порой лучше выговориться, чем держать печаль в себе.

– Так и есть – и никому в этом мире я не мог бы довериться, как вам. Не странно ли? У меня есть сестры, но они никогда не слышали о мисс Эффингем и навряд ли проявили бы участие.

– Быть может, у них есть свои фаворитки.

– О! Хм… Впрочем, неважно. А мой лучший друг здесь, в Лондоне, – сестра лорда Чилтерна.

– Она знала о вашей привязанности?

– О да.

– И сообщила вам о помолвке мисс Эффингем. Была ли она рада?

– Она всегда желала этого брака. И все же, полагаю, она была бы вполне довольна, сложись все иначе. Но сестра, разумеется, должна быть на стороне брата. В конечном счете я совершенно напрасно ездил в Бланкенберг.

– Быть может, к лучшему, что вы съездили. Все говорят, вы повели себя очень достойно.

– В тот момент обстоятельства сложились так, что я не мог отказаться.

– А что, если бы вы… убили его?

– Это было бы концом всему. Она никогда бы больше на меня не взглянула. Я, верно, застрелился бы сам, не имея другого выхода.

– А! Вы, англичане, такие странные. Впрочем, полагаю, лучше и правда ни в кого не стрелять. Но, мистер Финн, на свете есть и другие дамы, красивее мисс Вайолет Эффингем. Нет, теперь вы этого, разумеется, не признаете. Сейчас и еще месяца на два она останется для вас единственной, и вы будете чувствовать себя несчастнейшим из людей. Но перед вами по-прежнему открыты все пути. Я не знаю никого, кто к вашему возрасту сумел бы обеспечить для себя столько возможностей. Когда они даются от рождения, это ничего не значит. Легко быть лордом, если твой отец лорд, и легко жениться на красавице, если можешь сделать ее графиней. Но стать лордом или вровень с лордом, добившись этого своими силами, – вот что поистине достойно. И есть женщины, в том числе очень недурные собой, мистер Финн, у которых хватит великодушия разглядеть это и понять, что человек важнее титула.

Она пропела куплет старой шотландской песни – весьма выразительно, обнаружив красивый голос и совершенный слух, каких Финеас никогда в ней не подозревал:

Король лакея своего

Назначит генералом,

Но он не может никого

Назначить честным малым [38].

– Не знал, что вы поете, мадам Гослер.

– Только иногда, по особым случаям. И я очень люблю шотландские песни. Готова доставить вам эту радость, если хотите, – и она спела всю балладу целиком. – Кто честным кормится трудом, таких зову я знатью! – повторила мадам Гослер, допев до конца. – И неважно, что этому человеку не удалось заполучить ту из нарядных дочерей Евы, которой возжелало его сердце.

Она снова запела:

– Из красавиц Шотландии может к любой посвататься лорд Лохинвар молодой! [39]

– Но молодой Лохинвар все-таки добился своей возлюбленной, – сказал Финн.

– Обратите внимание на дух стихов, мистер Финн, ибо в нем правда, а не на букву, не на рассказанную историю, которая наверняка лишь красивая ложь. Я часто думаю, что, скорее всего, и Джок из Хэзелдина [40], и молодой Лохинвар рано или поздно пожалели о своих браках. Будем надеяться, что лорда Чилтерна не постигнет та же участь.

– Убежден, он не пожалеет никогда.

– И прекрасно. Что до вас, посвятите какое-то время политике, своим речам, положению в колониях, но не любви. Там вы чувствуете себя как рыба в воде, и никакой лорд Чилтерн не сможет с вами соперничать. А если вам будет грустно, приходите ко мне, и я спою вам шотландскую песню. И обещаю: в следующий раз, когда я приглашу вас на ужин, миссис Бонтин здесь не будет. Прощайте. – Она подала ему нежную руку и на мгновение задержала ее в его руке, и он почувствовал, что утешен.

Оставшись одна, мадам Гослер опустилась в кресло и погрузилась в раздумья. В последнее время она часто задавалась вопросом, чего на самом деле взыскует ее честолюбие и чего она желает добиться в жизни. Сейчас у нее в руках была записка от герцога Омнийского. Тот ранее обронил что-то про обмен фотографиями, и это давало повод написать ему – во всяком случае, она сочла это поводом. И герцог ответил: он, мол, не упустит возможности навестить ее и самолично вручить маленький дар. Визит герцога Омнийского значил много, но к чему он может привести? Какова ее конечная цель и есть ли она вообще? Как ей обеспечить свое счастье? Пока мадам Макс Гослер не могла им похвастаться, слишком томительно тянулись ее дни и часы.

Пусть герцог Омнийский придет – если снизойдет до этого. Она твердо решила, что не убоится его. О небо! Что почувствует такая женщина, как она, если мир однажды утром поприветствует ее как герцогиню Омнийскую! Мадам Гослер решила про себя твердо: буде герцог предоставит ей такую возможность, она не станет терять времени и сразу даст ему понять, как далеко простирается ее честолюбие.

Глава 55

Лорд Чилтерн в Солсби

Лорд Чилтерн сделал именно то, что обещал: он написал отцу, проезжая через Карлайл, и сразу же отправился на охоту в Уиллингфорд. Письмо, впрочем, вышло чрезвычайно холодным и натянутым; не будет преувеличением сказать, что лучше бы его и впрямь продиктовала мисс Эффингем. Начиналось оно обращением «милорд» и по мере продолжения более располагающим не становилось. Читатель может ознакомиться с ним полностью:

Станционная гостиница, Карлайл, 27 декабря 186– г.

Милорд,

я направляюсь сейчас из Лохлинтера в Лондон и пишу это письмо в соответствии с обещанием, данным моей сестре и мисс Эффингем. Я просил Вайолет стать моей женой, и она согласилась; они полагают, что вам будет приятно об этом услышать. Я, разумеется, буду признателен, если вы сообщите мне через мистера Эдвардса, что намерены делать в отношении брачного соглашения. Лора считает, что вы захотите увидеть и Вайолет, и меня в Солсби. От себя могу лишь сказать, что, если вы пожелаете, я приеду – с условием, что меня не будут ожидать ни тучный телец, ни град упреков. По моему мнению, я не заслужил ни того ни другого.

Остаюсь, ваш любящ.

Чилтерн

P. S. Адрес для корреспонденции: гостиница «Уиллингфордский бык»

Подпись, в которой он столь половинчато выразил привязанность к отцу, доставила автору письма немалые затруднения. Лорд Чилтерн никак не мог найти подходящие слова, чтобы передать суть своих чувств точно и без не любимых им иносказаний. Такими словами могли стать «любящий вас», или «ненавидящий вас», или «почитающий вас», или «совершенно к вам равнодушный» – в соответствии с настроением отца, но каково было это настроение? Сын очень боялся оставить впечатление, будто желает примирения больше, чем родитель, и твердо намеревался не проявлять ни раскаяния, ни покорности, если речь зайдет о прошлом. Что до будущего, то лорд Чилтерн был готов подчиниться отцу, если это не принесет значительных неудобств, но в отношении уже сделанного он не уступит ни шагу, а если отец коснется тех, минувших дел, то ему будет дан решительный отпор.

Граф, разумеется, был возмущен упрямством сына и в течение пары часов клялся и божился, что не станет ему отвечать. Однако природой положено так, что родитель всегда скучает по своему чаду куда больше, чем чадо по нему. Лорд Чилтерн все-таки заключил помолвку – ту самую, которой всегда желал для него отец, и сделал какой-никакой, хоть и весьма неудовлетворительный, но все же шаг к примирению. Перечитывая письмо во второй раз, старик пропустил отсылку к тучным тельцам, в которой ему виделся особенно дурной вкус. К вечеру он ответил сыну так:

Солсби, 29 декабря 186– г.

Мой дорогой Чилтерн,

я получил твое письмо и искренне рад слышать, что милая Вайолет согласилась на брак с тобой. Ее состояние поправит твои дела, но сама она куда драгоценнее любого богатства. Мое мнение о ней тебе давно известно. Я с гордостью приму ее как дочь в своем доме.

Я, разумеется, напишу ей немедленно и постараюсь договориться о дате ее приезда сюда. После этого я сообщу тебе и могу лишь пообещать сделать все, чтобы в Солсби тебя ничто не стесняло.

Твой любящий отец,

Брентфорд

Ричардс, конюх, по-прежнему здесь. Быть может, тебе лучше написать ему напрямую по поводу твоих лошадей.

К середине февраля обо всем было договорено, и Вайолет встретилась со своим женихом в доме его отца. Все это время она жила у тетки, где подвергалась мягкому, но неотступному давлению.

– Дорогая Вайолет, – по прибытии в Баддингем приветствовала ее тетя с серьезностью, призванной устрашить молодую леди. – Не знаю, что и сказать.

– Скажите «здравствуй», тетушка, – ответила Вайолет.

– Я имею в виду – по поводу помолвки, – произнесла леди Болдок еще более многозначительным тоном.

– Не говорите ничего, коли не одобряете ее.

– Что значит ничего не говорить? Как тут молчать – или тем более поздравлять тебя?

– Принято считать, что слово – серебро, а молчание – золото, – усмехнулась девушка.

– Все это прекрасно, и я бы молчала, если бы не мой долг. Но, Вайолет, мне доверили тебя воспитывать. Если я увижу, что ты погубила свою жизнь, я буду казнить себя до конца своих дней.

– Право, тетя, это совершенно необязательно. Я не устану повторять: вы сделали все возможное, чтобы… чтобы поставить меня в повод, как говорят лошадники.

– Лошадники! О Вайолет!

– Но знаете, тетя, я все еще надеюсь благополучно пройти дистанцию. Вот увидите, бедный лорд Чилтерн не так страшен, как его малюют.

– Но зачем выбирать того, в ком есть хоть какие-то сомнения?

– Мне нравится, чтобы в картине были и темные краски, тетя.

– Взгляни на лорда Фоуна.

– Уже глядела.

– Молодой дворянин, начинающий государственную карьеру, которая может привести… бог весть к каким высотам!

– Бог весть. Но к браку со мной она не приведет определенно.

– А мистер Эпплдом!

– Милый мистер Эпплдом… Он мне и правда нравится. Но, видите ли, тетя, лорд Чилтерн нравится мне куда больше. А молодые девицы склонны поступать, как подскажут им чувства.

– Но ты дюжину раз ему отказывала.

– Я не считала, тетя, но думаю, все-таки меньше.

Подобные разговоры повторялись снова и снова на протяжении всего месяца, что мисс Эффингем провела в Баддингеме, но власти помешать помолвке у леди Болдок не было, и Вайолет стойко выдерживала ее ворчание. Будущего мужа племянницы тетушка именовала не иначе как «этот буян» и намекала на возможное грубое обращение, которому может подвергнуться его супруга. Сама невеста, однако, над этой угрозой лишь смеялась, утверждая, что такова доля всех замужних женщин.

– Говоря по правде, полагаю, и мой дядя Болдок не всегда сохранял хладнокровие, – однажды заявила она.

Говоря по правде, покойный лорд Болдок – как прекрасно знала Вайолет – был перед своей супругой кроток, как ягненок перед стригалем, и, по свидетельствам близких, не позволял себе никаких вольностей даже в молодые годы.

– Ваш дядя Болдок, юная мисс, был человеком благородным, и с лордом Чилтерном они различались, как небо и земля, – возмутилась тетя.

– Да, но возникает вопрос: кто из них небо? – парировала Вайолет.

Леди Болдок не стала спорить дальше, прошествовав прочь из комнаты.

Леди Лора Кеннеди также прибыла в Солсби – выдержав перед этим некоторую борьбу с мужем. Когда она сообщила о своем желании способствовать примирению между отцом и братом, мистер Кеннеди указал, что ее главный долг – быть в Лохлинтере, выразив при этом мнение, будто этим долгом она весьма часто пренебрегает. Леди Лора настаивала: либо она поедет, либо объяснит отцу, что ей запретил муж.

– Я не дозволяю и подобных сообщений, – сказал мистер Кеннеди, но супруга его заявила, что существуют распоряжения, подчиняться которым она не считает себя обязанной. Из всего этого можно понять: и мистер Кеннеди, и его жена были очень несчастны. Леди Лора уже почти решила предпринять шаги, чтобы жить отдельно от супруга, тот же, в свою очередь, начал размышлять, как ему поступить в этом случае. По законам Божьим и человеческим жена должна повиноваться мужу, а мистер Кеннеди был из тех, кто придает законам большое значение. Тем временем леди Лора, добившись своего, отправилась в Солсби; супругу осталось ехать в Лондон к началу парламентской сессии в одиночестве.

И леди Лора, и Вайолет прибыли раньше лорда Чилтерна и не раз обсудили между собой, как следует обставить примирение отца и сына. Вайолет считала, что лучше не устраивать никаких сцен: пусть лорд Чилтерн просто придет, пожмет лорду Брентфорду руку, усядется ужинать – и все встанет на свои места. Леди Лора склонялась к тому, что некий разговор все-таки необходим. Но встреча произошла раньше, чем они успели что-либо предпринять. Лорд Чилтерн, добравшись до поместья, сразу направился к отцу, чем сильно того удивил, – и вышел из разговора победителем.

– Милорд, я очень рад вернуться в Солсби, – сказал он, подходя к лорду Брентфорду с протянутой для рукопожатия ладонью.

Лорд Чилтерн писал сестре, что приедет в этот день, но не указал, в котором часу. Он явился между десятью и одиннадцатью утра, не дав отцу времени подготовиться, и придумал подходящую к случаю речь. Войдя в дом через парадную дверь, лорд Чилтерн справился о графе; тот был в своей утренней гостиной – мрачной комнате, загроможденной книгами в темных переплетах и еще более темной мебелью. Сын сразу прошел туда. Обе дамы в это время сидели у камина в столовой и ничего пока не знали.

– Освальд! – воскликнул отец. – Я не ждал тебя в такой час.

– Я рано прибыл. Приехал напрямик и ночевал в Бирмингеме. Полагаю, Вайолет уже здесь.

– Да, она здесь. И Лора тоже. Они будут очень рады тебя видеть. Как и я, – и отец вновь пожал сыну руку.

– Спасибо, сэр, – ответил лорд Чилтерн, глядя ему в глаза.

– Я очень доволен твоей помолвкой, – продолжал граф.

– Что же тогда говорить обо мне? – рассмеялся молодой человек. – Вы знаете, я стремился к этому многие годы, то все бросал, то пытался снова, иногда думал, что я безнадежно глуп, раз не могу выкинуть ее из головы. Но не мог. А теперь она говорит, что любила меня все это время!

– Возможно, так и было.

– Мне не верится. Сейчас, быть может, немного любит.

– Надеюсь, что это навсегда.

– А я надеюсь, что буду не худшим мужем в мире, хотя уверен, что и не лучшим. Пойду найду ее сейчас. Думаю, она где-то в доме. Я счел своим долгом сперва повидаться с вами.

– Погоди, Освальд, – сказал граф и произнес несколько сбивчивую речь, в которой выразил надежду, что в будущем они с сыном станут жить дружно, забыв о прошлом. Повод, подобный нынешнему, требовал подготовки, сейчас же он говорил нескладно и неуверенно. Думаю, впрочем, что в итоге это принесло больше пользы, чем речь гладкая, по-отцовски солидная и даже величественная, какую произнес бы граф, будь он во всеоружии. Гладкость и величественность определенно не понравились бы сыну, а там рукой подать и до новой ссоры. Теперь же лорд Чилтерн улыбнулся, пробормотал что-то вроде «вот и прекрасно» и вышел из комнаты. «Все устроилось куда лучше, чем я ожидал, – сказал он себе, – и это благодаря тому, что застал его врасплох». Впрочем, он по-прежнему опасался, что без парадной речи в какой-то момент не обойдется, и тогда их с отцом примирение окажется под угрозой.

Встреча с Вайолет, разумеется, была весьма приятна. Теперь, когда она сдалась и призналась и себе, и ему в своих чувствах, она без колебаний их проявляла – щедро, как подобает девице, подписавшей капитуляцию и вручившей себя победителю. Она гуляла с ним пешком и ездила верхом, живо интересовалась достижениями его лошадей и слушала охотничьи истории – столько, сколько он готов был их рассказывать. Во всем она показывала себя такой любящей и снисходительной, что леди Лора не могла устоять перед соблазном раз за разом припоминать ей слова, которые Вайолет так часто повторяла прежде: она, мол, не склонна к романтическим переживаниям и никогда не испытывала страстной влюбленности, а потому, вероятно, останется незамужней.

– Ты завидуешь моим маленьким радостям, – сказала Вайолет в ответ на один из таких выпадов.

– Отнюдь. Но мне так странно видеть, как ты – из всех женщин! – готова посвятить всю себя любви.

– Посвятить всю себя я не готова, но мне нравится, что я могу говорить с ним о чем угодно, и слушать его, и знать, что он мой лучший друг. Я не стала бы тосковать, случись ему уехать на целый год, тем более что не сомневаюсь в его верности.

Леди Лора, слушая ее, невольно задавалась вопросом: быть может, подруга оказалась мудрее? Сама она в своем замужестве так и не обрела дружбы, подобной той, что, казалось, прочно установилась между лордом Чилтерном и его невестой.

В отчаянии леди Лора поведала брату историю своих несчастий, не упоминая о Финеасе Финне и даже вовсе о нем в тот момент не думая, но, быть может, более страстно, чем следовало, живописуя невыносимую скуку Лохлинтера и собственную неспособность убедить супруга изменить ради жены свой уклад жизни.

– Ты хочешь сказать, что он дурно с тобой обходится? – нахмурился лорд Чилтерн.

По лицу его ясно читалось, с каким удовольствием он готов вступиться за сестру.

– Он не бьет меня, если ты об этом.

– Он груб? Бранит тебя неподобающими словами?

– Он в жизни не сказал ни слова, о котором пришлось бы жалеть, – ни мне, ни, думаю, кому-либо еще.

– В чем же тогда дело?

– Он просто делает все по-своему, а я не могу жить, как он. Он суров, сух, справедлив и бесстрастен и хочет, чтобы я была такой же. Больше ничего.

– Скажу начистоту, Лора: сам я никогда его не переносил. Мне он неприятен. Но я за ним и не замужем.

– Я замужем. Полагаю, мой удел – терпеть.

– Ты говорила с отцом?

– Нет.

– А с Вайолет?

– Говорила.

– И что она сказала?

– А что она может сказать? Ничего. Как и ты. Если я принуждена буду уйти от него, я не смогу никому объяснить почему. Когда женщина просто несчастна, как я, это не в счет.

– Никогда не понимал, зачем ты за него вышла.

– Не будь ко мне жесток, Освальд.

– Жесток! Я сделаю для тебя все, что пожелаешь. Я готов завтра же отправиться в Лохлинтер и передать, что ты никогда к нему не вернешься. Если ты не будешь в безопасности здесь, в Солсби, ты можешь поехать с нами за границу. Уверен, Вайолет не станет возражать. Я не буду к тебе жесток.

Увы, никто из близких леди Лоры не мог дать ей действенного совета. Она чувствовала: для того чтобы оставить мужа, нужны причины более веские, но также понимала, что, вернувшись к нему, обречет себя на полную безысходность. Глядя на Вайолет и своего брата вместе, она невольно задумывалась о том, какой счастливой могла бы быть ее собственная жизнь, если бы она не связала себя этим ужасным браком, оказавшись в нем пленницей. Леди Лора не могла забыть молодого человека, который, позволь она этому случиться, стал бы ее женихом, – того, о чьей любви она догадалась еще до того, как отдала себя, словно товар, нелюбимому мужу. Она вышла замуж за мистера Кеннеди, потому что боялась признаться самой себе в чувствах к другому, который был тогда почти никем. Не на богатство мистера Кеннеди она польстилась – в вопросах денежных леди Лора отличалась необыкновенной душевной широтой. Но, выходя замуж за мистера Кеннеди, она сохраняла свое положение – в высшем обществе и среди самых именитых политиков. Выйди она за Финеаса, стань леди Лорой Финн, она совершила бы огромный шаг вниз. Она не смогла бы принимать у себя тех, кто составлял верхушку партии вигов, не была бы на равных с женами и дочерьми министров. Разумеется, можно было остаться незамужней! Но она знала, что в этом случае чувства – которые она тогда считала прихотью – непременно бы пересилили. Одиночество продлилось бы недолго: ей суждено было стать либо леди Лорой Кеннеди, либо леди Лорой Финн. И она выбрала первое. Ни Вайолет Эффингем, ни брату она не решалась поведать и половины своих печалей.

– Я поеду обратно в Лохлинтер, – сказала она лорду Чилтерну.

– Не делай этого, если не хочешь.

– Не хочу. Но поеду. Мистер Кеннеди в Лондоне с тех пор, как началась парламентская сессия, но в марте вернется в Шотландию, и я встречусь с ним там. Я говорила ему, когда уезжала.

– Но как же Лондон? Ты ведь поедешь туда?

– Полагаю, да. Разумеется, я должна делать, как он скажет. Так или иначе, я попытаюсь прожить с ним еще год.

– Если не выйдет, приезжай к нам.

– Не знаю, что буду тогда делать. Я предпочла бы умереть, если бы могла. Никогда не будь тираном, Освальд, по крайней мере не будь тираном холодным. И помни: нет для женщины тирании хуже, чем напоминать ей о ее долге. Побои, ха! Даже побои были бы милосерднее.

Лорд Чилтерн провел в Солсби десять дней, и неприятный разговор с отцом все-таки случился – как и другой, не слишком приятный, с невестой. По прибытии лорд Чилтерн сообщил сестре, когда собирается уезжать, и та, вероятно, передала это графу. Тем не менее, услышав от сына однажды вечером, что тот заказал почтовую карету на семь утра следующего дня, лорд Брентфорд ощутил, что такой отъезд очень внезапен и неучтив. Им еще требовалось многое обсудить – на самом деле они пока вовсе не касались никаких серьезных предметов.

– Я этого совсем не ждал, – заметил граф.

– Я полагал, что Лора вам сказала.

– Если и говорила, то давно. Быть может, до твоего приезда. К чему такая спешка?

– Я не думал, что вы захотите видеть меня здесь дольше десяти дней, и раз я обещал, что вернусь в Уиллингфорд к первому числу, то предпочел бы не менять планы.

– Ты собираешься охотиться?

– Да, до конца марта.

– Ты мог бы заниматься этим здесь, Освальд.

Лорд Чилтерн, однако, не выразил желания передумать, и отец, видя это, стал серьезен и суров. У него имелось что сказать, и он приготовил нечто вроде речи, а потому повел сына в комнату с темными книгами и темной мебелью, где пригласил сесть в большое глубокое кресло. Но поскольку сам лорд Брентфорд садиться не стал, лорд Чилтерн тоже остался на ногах: он хорошо понимал, что стоящий оратор находится в куда более выгодном положении, чем сидящий слушатель, и не желал давать отцу преимущества.

– Я надеялся, что у нас найдется время поговорить о твоем будущем, – сказал граф.

– Думаю, мы поженимся в июле.

– Я слышал. Но я желал бы знать, как ты станешь жить дальше. Не хочу вмешиваться, Освальд, но приданое Вайолет могло бы в значительной мере возместить ущерб, нанесенный нашему имению.

– Оно возместит его полностью.

– Но не в том случае, если ее состояние будет закреплено за вторым сыном, а я слышал от леди Болдок, что таково желание ее родственников.

– Пусть сделает, как пожелает, это ее право. Я не знаю, что она предпочтет, даже не интересовался этим. Она спрашивала меня, и я сказал ей поговорить с вами.

– Я, разумеется, предпочел бы, чтобы ее капитал стал семейной собственностью. Так было бы лучше всего.

– Решение за ней. Я, по крайней мере, влиять на нее не буду.

– Но я хотел поговорить не о том, Освальд. Какие у тебя планы на жизнь после женитьбы?

– Планы на жизнь?

– Да, именно. Полагаю, какие-то планы имеются. Ты ведь собираешься заняться чем-то полезным?

– Говоря начистоту, сэр, я не уверен, что к этому способен.

Лорд Чилтерн рассмеялся, но не слишком благодушно:

– Неужто ты намерен вечно быть трутнем в улье?

– Насколько я могу судить, сэр, мы – те, кто называет себя лордами, – в основном и есть трутни.

– Ничего подобного, – сказал граф весьма энергично, становясь на защиту своего цеха. – Категорически это отрицаю. Я не знаю другого сословия, которое приносило бы столько пользы и трудилось бы столь добросовестно. Разве я трутень? Разве я когда-нибудь был им с самой юности? Я всегда трудился – сначала в одной палате парламента, потом в другой, и то же делали мои близкие друзья. Это поприще открыто и для тебя.

– Вы говорите о политике?

– Разумеется.

– Политика меня не интересует. Я не вижу разницы между партиями.

– Но тебе следует – и интересоваться, и видеть разницу! Это твой долг. Я хочу, чтобы ты стал депутатом парламента.

– Я не могу этого сделать, сэр.

– Отчего же?

– Во-первых, сэр, у вас нет для меня места. Ваша компания устроила все так, что бедный маленький Лафтон перестал существовать как округ. Не думаю, чтобы мне обрадовались в Смотереме, вздумай я агитировать там избирателей.

– Есть еще графство, Освальд.

– И чье же место там я должен занять? Я потрачу несколько тысяч фунтов и не получу ничего, кроме пустых хлопот. Предпочту воздержаться. Тем более что, говоря откровенно, я уже слишком стар для парламента. Чтобы верить в такие вещи, надо начинать с самой юности.

Речи эти весьма раздосадовали графа, и дальше разговор приобрел еще менее приятный оборот. В ответ на очередной вопрос о планах на будущее лорд Чилтерн нахмурился и наконец заявил, что собирается жить летом за границей для развлечения жены, а зимой – где-то в графствах, известных охотой, для собственного удовольствия. Иных целей он признавать не желал, а когда отец принялся вновь твердить ему о долге джентльмена, ответил, что не знает иного долга, кроме как жить по средствам. Тут граф разразился речью более длинной, чем предыдущая. Дослушав ее до конца, лорд Чилтерн просто пожелал отцу спокойной ночи.

– Уже поздно, и я обещал увидеться с Вайолет перед тем, как лягу спать. Прощайте, – с тем он ушел, оставив лорда Брентфорда стоять перед камином.

После этого у лорда Чилтерна случился бурный спор с Вайолет, длившийся почти всю ночь, и она несколько раз заявила ему, что он неправ.

– Я такой, какой есть. Либо принимай меня, либо откажись, – в сердцах бросил он.

– Нет, этот выбор в прошлом, – отвечала она. – Я его уже сделала и буду рядом с тобой, прав ты или неправ. Но если я сочту, что неправ, то молчать об этом не стану.

Лорд Чилтерн, прижимая ее к груди, поклялся, что она самая удивительная, разумная и великодушная женщина, какую когда-либо производила на свет природа. И все же, простившись с ней, он вспоминал ее упреки с горечью.

Глава 56

Что думают в Марилебоне

К началу парламентской сессии Финеас Финн по-прежнему усердно трудился над канадским законопроектом, находя в этой работе некоторое облегчение для своей переломленной спины. Он посвящал этому вопросу все силы и к тому моменту, как открылись прения, знал о семи тысячах жителей, разбросанных по сотням тысяч квадратных миль на просторах Канады, куда больше, чем о лондонцах или обитателях графства Клэр. Некоторое утешение он также находил в благосклонности мадам Гослер, чей дом всегда был для него открыт. Теперь он свободно беседовал с ней о Вайолет и даже решился поведать, что когда-то прежде готов был полюбить леди Лору Стэндиш. Финеас вспоминал о той поре как о неких стародавних временах и, быть может, не умолчал даже про милую Мэри Флад Джонс. Собственно говоря, я полагаю, что в его жизни осталось мало такого, чего он не касался бы в беседах с мадам Макс Гослер, и она неизменно давала ему превосходные советы, а также поощряла воплощать в жизнь политические амбиции.

– Мужчина должен трудиться, – говорила она, – а вы как раз трудитесь. Женщине доступно лишь наблюдать, восхищаться и мечтать. Что доступно мне? Я могу приучиться думать о канадцах, но лишь потому, что о них думаете вы. Если бы вы рассказывали мне о бобрах, я приучилась бы печься о них.

Финеас, конечно, заверил, что такой интерес с ее стороны для него превыше всего. Читатель, однако, не должен полагать, будто наш герой забыл свою любовь к Вайолет Эффингем. Хребет его был по-прежнему сломан, и сам он полностью осознавал этот факт. Пока, по крайней мере, ему и в голову не приходило, будто для него возможно исцеление.

В начале марта он узнал, что леди Лора снова в столице, и, конечно, посчитал своим долгом навестить ее. О приезде жены ему сообщил сам мистер Кеннеди, который рассказал, что ездил за супругой в Шотландию. В эту пору он и наш герой считались друзьями, но подлинной близости между ними не было. Собственно говоря, мистер Кеннеди едва ли вообще был с кем-либо накоротке. С Финеасом он иногда обменивался несколькими словами в кулуарах палаты общин, и случайные встречи проходили вполне по-дружески. Мистеру Кеннеди не слишком хотелось видеть в своем доме того, по поводу кого он прежде предостерегал супругу, но он был человеком вдумчивым и, тщательно обо всем поразмыслив, счел за лучшее все-таки пригласить нашего героя. Никто не должен был заподозрить, будто имеется причина, по которой Финеасу нельзя бывать у него в доме, особенно после того, как Финеас защитил мистера Кеннеди от грабителей с гарротой.

– Леди Лора нынче в городе, – сказал ее супруг. – Вы должны навестить ее в ближайшее время.

Наш герой, разумеется, пообещал, что так и сделает.

В эту пору Финеас начал осознавать, что у него есть враги, хотя почему кто-то желает быть его врагом теперь, когда ему отказала Вайолет Эффингем, не укладывалось у него в голове. Существовал, конечно, бедняга Фицгиббон, чью должность в министерстве по делам колоний он занял, но тот, надо отдать ему должное, не питал к нашему герою никакой вражды. «В добрый час, старина! Лично тебе я желаю только удачи, но что до партии, она, черт возьми, прогнила до мозга костей и не выдержит еще одной сессии. Попомни мои слова», – сказал этот лодырь-ирландец, ничуть при этом не лукавя. Зато всевозможные Ратлеры и Бонтины и правда невзлюбили Финеаса не на шутку и давали ему это понять без колебаний. Баррингтон Эрл как раз колебался и, хоть и несколько извиняющимся тоном, по-прежнему хорошо отзывался о молодом человеке, которого сам впервые ввел в политическую жизнь всего четыре года назад, но в манере Эрла теперь не было ни искренности, ни сердечности, и Финеас знал, что более не может рассчитывать на своего первого верного друга.

Имелись, однако, и другие люди, на взгляд Финеаса не менее влиятельные, чем заводилы политических клубов, и эти люди были к нему весьма благосклонны. То были джентльмены, как правило, занимавшие высокое положение, с ровным характером и огромным трудолюбием, которые придавали больше значения тому, что человек делает на своем посту, чем тому, как он выступает в палате общин. Лорд Кантрип, лорд Трифт и лорд Фоун принадлежали к этому классу, и все они были с Финеасом очень любезны. Завистники теперь болтали, что в партии ему якобы интересны лишь титулованные особы и он предпочитает общаться с лордами и их приспешниками. Это было несправедливо по отношению к нашему герою, который никого в политике не желал назвать другом так сильно, как мистера Монка, и из всего кабинета министров скорее встал бы именно на его сторону.

С мистером Монком, однако, они не то чтобы отдалились, но в последнее время находили все меньше точек соприкосновения. Наш герой теперь вел жизнь государственного чиновника, а не политика, в то время как мистер Монк, хоть и занимал должность в кабинете, видел свою карьеру исключительно политической. У мистера Монка были великие идеи, которых он намеревался придерживаться независимо от того, останется при этом в правительстве или принужден будет уйти; к перипетиям собственной судьбы он относился с совершенным безразличием. Финеас же, который стремился получить должность и наконец достиг этой цели, ощущал теперь, что более не волен в своих взглядах и мнениях. Все говорили с ним так, будто его парламентская карьера полностью подчинена правительству, будто он марионетка мистера Грешема и обязан не только голосовать, но и произносить речи по любому вопросу, как ему укажут. Раздосадованный, Финеас жаловался на это мистеру Монку, но тот лишь пожимал плечами и говорил, что наш герой должен сделать выбор. «Если вы рассматриваете парламент как профессию, а именно так вы и делаете, то у вас нет права помышлять о независимости. Другое дело, конечно, если государство само заметит вас, пока вы будете депутатом, и пригласит вас на должность. Но такая карьера развивается очень медленно и, вероятно, не подошла бы вам», – объяснял старший друг, и Финеас скоро понял, что тот имел в виду.

В конечном счете выходило, что быть одновременно парламентарием и государственным чиновником со стороны казалось куда почетнее, чем ощущалось теперь на собственной шкуре. Мистер Лоу работал по десять часов в день, и у него редко выдавалась свободная минутка, зато он не был в таком рабском положении и обладал гораздо большей независимостью, чем Финеас Финн, помощник статс-секретаря, друг министров кабинета и депутат парламента с двадцати пяти лет. Наш герой начинал ненавидеть палату общин и тяготиться сидением на правительственной скамье – и это он, который еще несколько лет назад считал парламент британским воплощением рая на земле и с момента своего первого избрания смотрел на скамью правительства с вожделением. Тем временем Лоренс Фицгиббон с момента своей отставки мог являться в палату и покидать ее, когда ему заблагорассудится и, несмотря на это, похоже, по-прежнему имел над головой кров, а ел и пил не меньше, чем всегда.

На горизонте сгущались новые тучи. Билль о реформе для Англии был принят, теперь предстояло принять другой – для Ирландии. Каким бы ни стало его содержание, до роспуска всей палаты общин новых выборов в Ирландии не предвиделось. Финеас, однако, опасался, что ему придется голосовать за упразднение округа, от которого он избран, и за другие положения, которые представлялись ему столь же неприятными. Он знал, что с ним не станут советоваться, но потребуют голосовать и, быть может, выступить с речью, и был уверен, что, если он это сделает, избиратели объявят ему войну. Лорд Тулла уже сообщил Финеасу, что, по его глубокому убеждению, имеется несколько чрезвычайно веских причин сохранить Лофшейн как избирательный округ. Оставалось надеяться, что до всего этого еще далеко. Общее мнение было таково, что, поскольку английский билль о реформе был принят только в прошлом году, а ирландский законопроект, если и будет принят, не вступит в силу немедленно, непосредственное исполнение его отложат до следующей сессии.

Впервые за этот сезон увидев леди Лору, Финеас был поражен, как изменились ее облик и манера держаться. Она показалась ему постаревшей и усталой, и он решил, что она несчастна, в чем был совершенно прав. Она написала, что будет в доме отца в такой-то день утром, где он ее и навестил.

– Нет смысла приходить на Гросвенор-плейс, – сказала она. – Я никого там не принимаю, и дом этот для меня как тюрьма.

Позже в разговоре она просила его не являться на ужин, даже если его пригласит мистер Кеннеди.

– Но почему? – спросил Финеас.

– Потому, что все будет чопорно, холодно и неуютно. Полагаю, вы не захотите прийти в дом леди, которая просит вас этого не делать. – По лицу ее скользнуло подобие улыбки, но улыбки очень горькой. – Вам не составит труда отказаться.

– Разумеется, я могу отказаться.

– Тогда так и поступайте. Если вы непременно пожелаете отужинать с мистером Кеннеди, вы можете сделать это в клубе. – В тоне и словах леди Лоры сквозила неприязнь к мужу, которую она почти не пыталась скрывать.

– Теперь расскажите мне о мисс Эффингем, – попросил Финеас.

– Мне нечего рассказывать.

– Конечно же, есть. Не щадите меня. Я не стану отрицать: удар был столь силен, что едва меня не сломил. Но мне уже по силам слушать об этом, не испытывая боли. Она всегда любила его?

– Право, не знаю. Полагаю, да – по-своему.

– Порой мне кажется, что женщины не были бы так жестоки, если бы понимали, сколь безмерные страдания нам причиняют.

– Она была жестока к вам?

– Мне не на что жаловаться. Но если она любила Чилтерна, отчего не сказала ему сразу? И почему…

– Вы как раз жалуетесь, мистер Финн.

– Жаловаться я не стану. Я перестал бы думать об этом, если бы только мог. Скоро ли свадьба?

– В июле. Так говорят они сами.

– И где они будут жить?

– А! Этого никто не знает. Мне кажется, пока согласие не достигнуто. Но если она пожелает чего-то достаточно сильно, Освальд уступит. Он всегда был щедрым.

– У меня бы и вовсе не было собственных желаний, кроме как быть рядом с ней.

Леди Лора ответила после короткого молчания, с оттенком презрения в голосе и во взгляде:

– Все это красивые слова, мистер Финн, но сезон не успеет закончиться, как вы увлечетесь другой.

– Право, вы ко мне несправедливы.

– Говорят, вы уже у ног мадам Гослер.

– Мадам Гослер!

– Какая, в сущности, разница, кто, если она молода, хороша собой и обращает на себя внимание благодаря своему положению? Я не верю сетованиям мужчин на женскую жестокость, потому что они неспособны испытывать страдания. Это женщина страдает, когда ее отвергнут.

– Неужто вы и правда полагаете, будто я равнодушен к мисс Эффингем? – воскликнул Финеас.

Помнил ли он в эту минуту, как признавался в любви своей нынешней собеседнице?

– Ха!

– Вольно вам, леди Лора, осыпать меня упреками. Но вы не говорите того, что думаете на самом деле.

Перестав, наконец, владеть собой, она обрушила на него всю правду, что копилась в ней так долго:

– А вы-то говорили, что думаете на самом деле, – тогда, когда мы стояли на склонах Лохлинтера? Разве я не права, что перемены даются вам легко? Или я уже настолько стара, что вы можете делать вид, будто те глупости – в далеком прошлом и должны быть забыты? Разве это было так давно? Вы все твердите о любви! Вот что я скажу вам, сэр: в вашем сердце любовь надолго не задерживается. Вайолет Эффингем! После нее может быть еще дюжина Вайолет, а вы и глазом не моргнете.

Она отошла к окну. Наш герой остался стоять неподвижно, совершенно потеряв дар речи.

– Уходите сейчас, – сказала леди Лора, – и забудьте все, что произошло между нами. Я знаю, вы джентльмен и сможете стереть это из памяти.

Слушая ее, Финеас ощущал главным образом, как несправедливы ее нападки, а ведь она фактически признавала, что вышла замуж за нелюбимого мужчину, желая таким образом бежать от собственной любви. Теперь она упрекала его за ветреность, за то, что он позволил себе увлечься другой, в то время как сама была повинна в грехе много более тяжком – в двуличии! И все же он не мог защищаться, обвиняя ее. Чего она ждала? Что бы она посоветовала ему там, на склонах Лохлинтера, если бы он спросил, что ему делать? Разве не велела бы обратить свои чувства к другой? Разве предложила бы обожать ее и дальше, пока она готовится к свадьбе с другим или потом, когда уже стала чужой женой? И все же теперь она упрекает его за то, что он не остался ей верен, – оттого лишь, что сама разрушила свое счастье, выйдя за того, кого не может любить!

Всего этого говорить, разумеется, было нельзя, и он, пытаясь обороняться, обратился к тому, что произошло уже после их знаменательного свидания на склоне.

– Но, леди Лора, ведь всего месяц или два назад вы сами хотели, чтобы Вайолет Эффингем стала моей женой.

– Я никогда этого не хотела. Никогда не говорила, что желаю этого. Но бывают моменты, когда мы готовы дать ребенку луну с неба, лишь бы перестал плакать.

Вновь наступило молчание.

Леди Лора заговорила первой:

– Вам лучше уйти. Я знаю, что была слишком откровенна, и, разумеется, предпочту сейчас остаться одна.

– Что, по-вашему, я должен делать?

– Делать? Мне все равно, что вы будете делать.

– Должны ли мы теперь стать чужими друг другу – из-за того, что когда-то едва не стали чем-то бóльшим, нежели друзья?

– О себе я ничего не говорила, сэр, – я лишь не могла стерпеть ваших стенаний из-за притворной любви. Вам нечего для меня сделать. Нечего. Нечего. Что вы можете? Вы мне не отец и не брат.

Не следует думать, будто в этот момент она хотела, чтобы он бросился к ее ногам. Случись такое, она наверняка осыпала бы его самыми суровыми и яростными упреками. И все же теперь ему показалось, будто он не может поступить иначе. Да, он не был ее отцом или братом и не мог быть ей мужем. И в этот самый момент, как ей было прекрасно известно, сердце его терзалось любовью к другой. Но он едва мог удержаться, чтобы не упасть перед ней на колени и не поклясться, что верен прежней любви, какой бы безнадежной, греховной, унизительной она ни была.

– Я хотел бы помочь, – проговорил он, подходя ближе.

– Помочь мне нельзя, – ответила она, сцепив руки. – Никак. Для меня нет никакого выхода, никакой надежды, никакого утешения, никакого убежища. У вас все впереди. Вы жалуетесь на сердечную рану! По крайней мере, жизнь показала, что такие раны у вас излечимы. Вы должны понимать, почему слышать ваши жалобы для меня невыносимо. Прошу, уходите сейчас.

– И мы больше не будем друзьями?

– Если дружба может существовать на расстоянии, я всегда останусь вашим другом.

Финеас ушел. По пути в министерство он был до того поглощен произошедшим, что почти не замечал ни людей вокруг, ни улиц, по которым шагал. В последних словах леди Лоры было что-то, заставившее его исподволь ощутить, что ее упреки не так несправедливы, как ему показалось вначале, и у нее есть основания презирать его. Если ее положение таково, как она предельно просто и откровенно описала нынче, то что его беды по сравнению с ее? Он утратил Вайолет, и ему было больно. Боль эта пройдет не скоро. Но, хоть Вайолет и была потеряна, наш герой не чувствовал себя в тупике. Даже в моменты самого беспросветного отчаяния он не считал, что у него нет «никакого выхода, никакой надежды, никакого утешения, никакого убежища». Тут он задумался, так ли это на самом деле для леди Лоры. Что, если мистер Кеннеди умрет? Как поступит в таком случае он сам, Финеас Финн? Не сможет ли он через лет десять или, скажем, через пять наконец преклонить колени – пусть и несколько более неуклюже, но все же с тенью прежнего пылкого чувства – перед своей самой давней, самой первой любовью?

Он был занят этими мыслями, когда у входа в Грин-парк, перед статуей герцога Веллингтона, его остановил Лоренс Фицгиббон.

– Отчего это ты не у себя в кабинете в такой час, Финн, дружище, или по крайней мере не в палате общин, или еще как-нибудь не служишь своим хозяевам? – спросил отставной чиновник.

– Служу. Я был с поручением в Марилебоне – узнать, что тамошние жители думают о Канаде.

– И что же думают о Канаде в Марилебоне?

– Ни одного человека из тысячи не заботит, будет она процветать или нет. Их волнует, чтобы она не перешла к Штатам, – хоть они и не любят канадцев, но американцев ненавидят куда больше. В Марилебоне дела обстоят примерно так – и, надо сказать, остальной мир не слишком отличается.

– Бог мой, вот прирожденный помощник статс-секретаря! А ты знаешь новости о малютке Вайолет?

– Какие новости?

– Она поссорилась с Чилтерном.

– Кто тебе сказал?

– Неважно кто, но говорят, это правда. Послушай старого друга: куй железо, пока горячо.

Финеас отнесся к новости с недоверием, но сердце его все равно забилось быстрее. Однако он, пожалуй, усомнился бы еще сильнее, будь ему известно, что Лоренсу только что сообщила это известие миссис Бонтин.

Глава 57

Луна с неба

Мадам Макс Гослер знала: чтобы побеждать в выпадающих на ее долю битвах, разрешать хитроумные задачи светской жизни и прокладывать себе путь в этом мире, ей нужно прилагать куда больше труда, чем требуется обыкновенно, причем нередко в вопросах на первый взгляд самых незначительных. Не то чтобы у нее имелись какие-то особые изъяны – скорее, она стремилась как можно более полно использовать свои преимущества. Происхождения она была не слишком высокого, а муж ее, скажем прямо, и вовсе низкого. Он был уже стар, когда они поженились, и при его жизни у мадам Гослер едва ли был шанс возвыситься в свете. Оставшись вдовой, она получила деньги; в свой ум она верила, а наружность, как откровенно говорила она про себя, вполне позволяла при некоторой сноровке сойти за красавицу. Она не льстила себе, не была слишком самоуверенна и даже удивлялась, что высокопоставленные мужчины и женщины снисходят до того, чтобы замечать такую, как она. При всем ее честолюбии в ней имелась истинная скромность, при всей жесткости, которой научила ее жизнь, – толика женственной мягкости, порой бравшая в ее сердце верх. Встретив даму, которая оказывалась к ней по-настоящему добра, она бывала очень великодушна в ответ, а ценя богатство и помня, что деньги – ее единственная опора, умела быть так щедра, словно бы они ровным счетом ничего не стоили.

Честолюбием мадам Гослер, однако, отличалась изрядным и вела свою игру чрезвычайно искусно и осмотрительно. Ее двери были открыты не для всех и порой затворялись перед теми, кто к подобному не привык, а иногда и перед теми, кого она особенно хотела у себя видеть. Она знала, как привлекательна недоступность, и умела увеличить ценность дара, не преподнося его немедленно. Латинская пословица гласит: «Тот, кто дарит сразу, дарит вдвойне», но я скажу иначе: та, кто дарит сразу, дарит лишь половину. Когда ранней весной герцог Омнийский впервые постучал в дверь мадам Макс Гослер, ему сказали, что ее нет дома. Герцог, протягивая визитную карточку из своего темно-зеленого экипажа без указывавших на титул владельца гербов, был очень раздосадован. Он положительно негодовал. Дама заверяла его, что всегда принимает с четырех до шести по четвергам. Он взял на себя труд запомнить эти указания, последовал им – и вот что его ждало! Ее не было дома, хотя он пришел в четверг в то самое время, которое она назвала. Тут был бы недоволен любой герцог, но герцог Омнийский – особенно. Нет уж, он, разумеется, больше не станет утруждать себя поездками в домик на Парк-лейн. Мадам Макс Гослер, однако, в тот момент, когда герцог передавал визитку из экипажа внизу, пребывала в собственной гостиной.

На следующее утро герцог получил записку – самую милую, извиняющуюся, полную раскаяния и, главное, проникнутую искренним сожалением об упущенном шансе, так что он никак не мог не простить даму, ее написавшую.

Мой дорогой герцог,

не знаю, как просить у вас прощения, ведь я сказала вам, что всегда у себя по четвергам, и я была дома вчера, когда вы пришли. Но мне сильно нездоровилось, и я сказала слугам, что не принимаю, не задумавшись о том, чего могу лишиться. Клянусь, я постаралась бы превозмочь глупую головную боль, если бы знала, что меня навестит ваша милость. Полагаю, теперь мои надежды на фотографию напрасны.

Ваша раскаивающаяся,

Мари М. Г.

Бумага была очень красивой, не то чтобы надушенной, но все же источающей чуть слышный сладковатый аромат, вензель – маленьким и оригинальным, причудливым, но не эксцентричным, почерк – именно таким, какие нравились герцогу, видевшему их немало, к тому же в подписи было что-то, особенно его тронувшее. Вот что он ответил:

Любезная мадам Макс Гослер,

я зайду в будущий четверг, а если что-то мне помешает, дам вам знать.

Искренне ваш,

О.

Когда зеленый экипаж остановился у дверей особняка через неделю, мадам Гослер была дома и головная боль ее не мучила. Никакого раскаяния она уже не выказывала – вероятно, справедливо полагая, что оно куда привлекательнее в письме, чем при личной встрече. Принимая гостя, хозяйка держалась совершенно непринужденно и, хоть и извинилась за причиненное ему на прошлой неделе неудобство, выглядела при этом весьма довольной собой.

– Я была так огорчена, когда получила вашу карточку, – сказала она. – И все же теперь я рада, что не приняла вас тогда.

– Если вам нездоровилось, то это, разумеется, было к лучшему.

– Говоря откровенно, я чувствовала себя ужасно: была бледна как смерть и едва могла говорить. Мне не стоило показываться на люди.

– Тогда, конечно, вы поступили правильно.

– Но я сразу же поняла: я назвала день, а вы были так любезны, что запомнили его. Я, правда, не ожидала, что вы приедете в Лондон, пока не улеглись мартовские ветра.

– Мартовские ветра продувают этот злосчастный остров насквозь, мадам Гослер, и от них не скрыться. Молодость еще может им противостоять, но на меня они действуют так сильно, что, думаю, в конце концов заставят вовсе покинуть страну. Полагаю, старикам не следует жить в Англии без крайней необходимости.

Герцог, безусловно, был стар, если мы согласимся считать таковым человека за семьдесят, и нельзя сказать, что годы не брали свое. Ходил он медленно, не двигая без необходимости руками и ногами, а если двигал, то казалось, будто суставы заржавели и проворачиваются с трудом. Тем не менее нес он себя с достоинством, осанку имел прямую и выглядел так величественно, что те, кто видел герцога Омнийского, едва ли считали его стариком. Он был высок ростом, не сутулился и выучился держаться так, будто свойственная ему неспешность была естественным следствием высокого положения. Возможно также, что немалую роль в его облике играло искусство портного. Последнее мадам Макс Гослер распознала весьма скоро. Когда герцог упомянул о своем возрасте и ее молодости, она лестным для него образом сравнила могучий дуб и смородиновый куст; к тому моменту она уже удобно расположилась на диване, а высокий гость сидел перед ней на стуле – точно так же, как любой другой посетитель.

Через некоторое время из кармана его светлости была вынута фотография. Разглядывание фотографий и обмен ими – пренелепейшая мода наших дней. «Кажется, я здесь не слишком получилась. – Ах что вы, прекрасно! Лишь немного старше своих лет. И конечно, у вас на лбу нет этих пятен» – вот самые распространенные в подобных случаях замечания. Едва ли возможно вручить фотографию или принять ее в дар, не произнося слов, которые постороннему показались бы совершенно невообразимыми. Впрочем, посторонних рядом не было, и потому герцогу и его даме не было нужды о них тревожиться. Все нелепые слова прозвучали. Мадам Гослер заявила, что фотография герцога значит для нее больше, чем все прочие фотографии на свете, вместе взятые, а тот пообещал, что будет носить изображение дамы у самого сердца, и, боюсь, даже прибавил «на веки вечные». Затем он сжал ее руку, будучи убежден, что для человека старше семидесяти весьма искусен в подобных жестах.

– Вы придете ко мне на ужин, герцог? – спросила мадам Гослер, когда он упомянул, что ему пора уходить.

– Я не хожу на ужины ни к кому.

– Именно поэтому вы должны оказать эту честь мне. Здесь рядом с вами будут только те, кого вы захотите видеть.

– Я бы предпочел навещать вас, как сейчас, – ей-богу, предпочел бы. Иногда я бываю на ужинах, но это всегда большие официальные приемы, от которых я не могу отказаться, не нанеся никому обиды.

– От моего маленького неофициального приема вы тоже не сможете отказаться, не нанеся обиды, – эти слова она произнесла, устремив взгляд прямо на него, и герцог понял, что она говорит всерьез, а еще – что ни у кого за последнее время не видел таких ярких глаз.

– Назовите день, герцог. Воскресенье вам подойдет?

– Если непременно нужно, чтобы я пришел…

– Непременно нужно.

Пока она говорила, очи ее блестели все ярче, краска играла на щеках, а кудри, когда она ими встряхивала, распространяли в воздухе тот же тончайший, едва уловимый аромат духов, что и ее записка. Под черно-желтым подолом платья мелькнула ступня, и герцог увидел, что она безупречной формы. Мадам Макс Гослер вытянула пальчик и коснулась его руки: ладонь у нее была очень красивая, пальцы унизаны драгоценностями, а для таких мужчин, как герцог, это непременное условие, чтобы руку можно было счесть совершенной.

– Вы должны прийти, – повторила мадам Гослер, уже не умоляя, а приказывая.

– Тогда я приду, – ответил он, и ужин был намечен на одно из воскресений.

Кого именно пригласить по такому случаю, решить оказалось непросто, пока мадам Гослер не попросила герцога привести с собой леди Гленкору Паллизер. На это он в конце концов дал согласие. Будучи женой его племянника и наследника, леди Гленкора стала для герцога идеалом женщины. Она всегда вела себя безукоризненно и никогда не бывала назойлива, не надоедала ему, но всегда проявляла внимание. Будучи в доме мужа заядлым политиком в юбке, рядом с его дядюшкой невестка становилась просто очаровательной женщиной. «О, она очень умна и умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Везде как дома, куда бы ни попала», – сказал однажды герцог, широким жестом будто обозначая доступные леди Гленкоре бескрайние просторы и безграничные возможности для перевоплощения.

Ужин состоялся и прошел весьма приятно. Глаза мадам Гослер сияли не так ярко, как во время достопамятного дневного визита, и от столь соблазнительных прикосновений к руке герцога она на сей раз воздержалась. Хозяйка была немногословна, по большей части позволяя говорить гостям. Ужин, цветы и вино были превосходны, и все было так по-домашнему спокойно, что герцог остался доволен.

– А теперь вы должны прийти на ужин ко мне, – произнес он на прощание.

– Такого приказа я, разумеется, не ослушаюсь, – прошептала мадам Гослер.

– Боюсь, он увлечется этой женщиной, – рано утром следующего дня сказала леди Гленкора своему мужу мистеру Паллизеру.

– Он постоянно увлекается то одной женщиной, то другой, и так будет, пока он жив, – ответил тот.

– Но эта мадам Макс Гослер очень умна.

– Так говорят. Я всегда думал, что моему дяде больше нравится беседовать с дурочками.

– Любой мужчина предпочтет умную женщину – если она знает, как своим умом воспользоваться.

– Что ж, надеюсь, он будет позабавлен, – безмятежно сказал мистер Паллизер. – Нынче это единственное, чего он желает.

– А что, если ты вдруг узнаешь, что он собирается жениться? – спросила леди Гленкора.

– Мой дядя – жениться!

– А почему нет?

– На мадам Гослер?

– Если он и женится, то на женщине вроде нее.

– Никто во всей Англии не печется о своем положении так, как мой дядя, – произнес мистер Паллизер с некоторой гордостью и даже с ноткой гнева.

– Это все слова, Плантагенет, хотя в них есть доля правды. Но ребенок отдаст все, если ему пообещать луну с неба, а старики порой не лучше детей. Едва ли тебе захотелось бы однажды утром получить известие, что на свет появился маленький лорд Силвербридж.

Этот титул должен был носить старший сын герцога Омнийского, будь у герцога дети, и мистер Паллизер, услышав о таком, сильно побледнел. Он хорошо знал, что его жена мудра как змея и чиста как голубь, и потому не ставил угрозу под сомнение.

– Быть может, тебе лучше за ним приглядывать, – сказал он леди Гленкоре.

– И за ней, – добавила та.

Мадам Гослер получила приглашение на ужин в доме герцога на площади Сент-Джеймс, но то было мероприятие пышное и многолюдное, и леди Гленкора знала, что там опасаться нечего. Мадам Гослер была одной из сонма других гостей, и герцог с ней почти не разговаривал. Приглашены были герцогиня Сент-Банги и старая леди Хартлтоп – вдовствующая маркиза, немилосердно досаждавшая герцогу. Мадам Макс Гослер, таким образом, обрела свою награду, состоявшую в знакомстве с высшими из высших, и сама это прекрасно понимала. Разве все имена, включая ее собственное, не появятся завтра на страницах «Морнинг пост»? Такой прием опасности не представлял, и леди Гленкора, которая отличалась терпимостью и которой не было жаль для мадам Макс ничего, кроме одной-единственной вещи, ничуть не возражала против ее появления. Однако герцог, даже окончательно впав в детство, будет иметь в своем распоряжении зеленый экипаж без гербов и сможет ездить куда угодно в любое время дня. А мадам Гослер была женщиной умной – в этом сомневаться не приходилось. Герцогиня Омнийская, по крайней мере в глазах англичан, займет положение, уступающее лишь королевской семье, а читатель должен помнить, что леди Гленкора сама намеревалась стать герцогиней Омнийской, если не случится ничего непредвиденного. Она также желала, чтобы, когда истечет отпущенное старому герцогу время, графом Силвербриджем стал ее сын – ее белокурый, кудрявый, бесстрашный малыш. О, каким ударом будет, если ей однажды предъявят в качестве нового наследника какого-то сморщенного, похожего на обезьяну младенца с черными бровями и смуглой кожей! Какой удар для нее – и какой удар для Англии!

– Если он так решит, мы не сможем ему помешать, – сказал ее муж, которому тем вечером предстояло вынести на общее обсуждение бюджет страны и который, по правде говоря, в тот момент думал о нем куда больше, чем о наследстве герцога.

– Но мы должны! – возразила леди Гленкора. – Я не позволю этому свершиться, даже если мне придется держать его за фалды фрака.

К тому моменту, когда она это произнесла, темно-зеленый экипаж успел побывать у дверей дома на Парк-лейн дважды. Теперь же он остановился там в третий раз.

Был конец мая. Парк напротив уже оделся зеленью и сделался очень живописен, воздух был по-весеннему мягким и благоуханным, цветы на балконе источали аромат, и очарование Лондона, каким он предстает перед людьми богатыми, достигло своего пика. Герцог сидел в гостиной мадам Гослер – не слишком близко, ибо она успела ретироваться: он имел обыкновение брать ее за руку, чего она никогда не позволяла больше чем на несколько секунд. В такие моменты мадам Гослер не гневалась, но отодвигалась.

– Мари, – сказал герцог, – вы поедете за границу, когда лето кончится?

Он, пользуясь привилегией стариков, называл ее по имени, и она не противилась.

– Да, вероятно, в Вену. У меня, видите ли, есть там имущество, за которым необходимо присматривать.

– Бог с ней, с Веной, в этом году. Поезжайте в Италию.

– Как? Летом, герцог?

– Озера в августе очаровательны. У меня есть вилла на озере Комо, которая сейчас пустует, и я думаю ее посетить. Если вы не бывали на итальянских озерах, я буду счастлив показать их вам.

– Я хорошо их знаю, милорд. В молодости я провела некоторое время на Лаго-Маджоре почти в одиночестве. Когда-нибудь я расскажу вам, какой была в ту пору.

– Там и расскажете.

– Нет, милорд. Боюсь, что нет. У меня нет виллы.

– Вы не согласитесь воспользоваться моей? Она будет в вашем полном распоряжении.

– В моем распоряжении – настолько, чтобы не пустить туда хозяина?

– Если вам будет угодно.

– Мне это будет неугодно. Настолько неугодно, что я никогда не поставлю себя в такое положение. Нет, герцог. Я предпочитаю дома, которые принадлежат мне самой. Гостить у вас могут позволить себе женщины, о чьем прошлом известно больше, чем о моем.

– Мари, другие гостьи, кроме вас, мне не нужны.

– Это невозможно, герцог.

– Но почему?

– Почему? Неужто вы хотите вогнать меня в краску, ожидая ответа на такой вопрос? Потому, что весь свет скажет: у герцога Омнийского появилась новая любовница, и это мадам Гослер. Вы полагаете, что я согласилась бы стать любовницей – даже вашей? Или что ради очарования летнего вечера на итальянском озере я готова дать молве повод так утверждать? Вы желаете, чтобы я ради пары недель подобных утех потеряла все, построенное годами упорного труда? Нет, герцог, ни за что!

Неизвестно, как почтенный аристократ выпутался бы из этого неловкого положения, но в этот момент дверь открылась, и слуга объявил, что пожаловала леди Гленкора Паллизер.

Глава 58

Редчайшая птица [41]

– Приезжайте и посмотрите страну своими глазами, – сказал Финеас.

– Я бы очень этого желал, – ответил мистер Монк.

– Мне часто кажется, что депутаты в парламенте знают об Ирландии меньше, чем о глубинах Африки.

– Мы редко разбираемся в предмете, если не приложили намеренных усилий, чтобы его изучить, а зачастую – даже если и приложили. И мы всегда склонны думать, будто люди понимают друг друга, но, скорее всего, сами не в состоянии понять своего ближайшего соседа.

– Вероятно, вы правы.

– В современном мире существуют общепризнанные моральные постулаты. Например, «не укради» – он, безусловно, имеется у всех народов. Но спросите любого человека на улице – его толкование окажется настолько отличным от вашего, что, загляни вы в его мысли, ни за что не поверите, будто он руководствуется теми же самыми принципами. Один не считает бесчестным обманывать, когда речь идет о лошадях, другой – когда торгуются акции железной дороги, третий – в вопросах женского приданого, четвертый готов на все ради места в парламенте, в то время как пятый, который занимает высокое положение и молится Богу каждое воскресенье, прося его вразумить, вкладывает все силы в систему, построенную на обмане, но считается при этом образцом английского коммерсанта!

Финеас пришел к мистеру Монку на ужин, и тот повторил сейчас некоторые соображения, о которых они говорили раньше. Мистер Монк начинал уставать от службы в кабинете министров, хотя еще ни разу никому не говорил о своей усталости. Тем не менее в нем зародилась тоска по утраченной свободе, которой он наслаждался, сидя на обычных, неправительственных скамьях в палате общин. С Финеасом они обсуждали честность в политике, что и стало поводом к произнесению небольшой речи, заключительный обличающий пассаж которой я взял на себя смелость воспроизвести.

Финеасу нравились такие разговоры и нравилось иметь своим собеседником мистера Монка; чувствовал он себя при этом мотыльком, порхающим вокруг свечи. Он не желал признавать, что, решив быть депутатом и одновременно занимать правительственную должность, обязан отказаться от независимости, иначе не сможет ни добиться успеха для себя, ни с пользой делать свою работу. Но может ли депутат парламента отказаться от независимости и при этом не пойти против совести? Мистер Монк прямого ответа не давал. Впрочем, и Финеас не спрашивал напрямую. Наставления же, которые он получал, успокоения не приносили. «Вы выбрали себе профессию и, кажется, способны добиться в ней успеха. Лучше вам не слишком задумываться о совести», – что-то вроде этого говорил обыкновенно мистер Монк. Но он же под настроение готов был разразиться проповедью вроде той, что была приведена выше! Существует ли вопрос более сложный, чем степень щепетильности, уместная в политической карьере? И что сильнее отвратит главу партии от кандидата на должность: чрезмерная щепетильность или ее полное отсутствие?

– Однако если отвлечься от четвертой заповеди и прочих рассуждений – вы поедете в Ирландию? – спросил Финеас.

– Буду рад.

– Вы знаете, я не живу в замке.

– Я-то думал, что в Ирландии все только в них и живут, – промолвил мистер Монк. – Так мне казалось, когда я был там двадцать лет назад. Но для себя я предпочту обычный сельский дом.

Мысль посетить Ирландию возникла в связи с определенными идеями относительно прав арендаторов, которые в последнее время волновали умы политиков и к которым начал склоняться мистер Монк. Допустим, в Ирландии удалось подавить фенианство, риббонизм [42], движение за расторжение унии с Англией и все прочее, что сумели подавить за последние семьдесят пять лет. Теперь связь Англии с Ирландией казалась настолько естественной и прочной, что даже такие либеральные политики, как мистер Монк – да что там, как сам мистер Тернбулл! – не осмеливались и помыслить, будто разъединение может обернуться для ирландцев благом. В том, что оно, без сомнения, не будет благом для англичан, они себя убедили совершенно. Но если Англия ради пользы обеих стран настаивает на сохранении унии, потому что не может допустить существования независимого государства так близко к своим границам, то по крайней мере следует показать, что невеста, которую умыкнули насильно, теперь наделена всеми привилегиями законной жены. Она, во всяком случае, не должна довольствоваться ролью содержанки, но, соединенная браком, должна стать плотью от плоти супруга. Если брак основан на взаимопонимании, то не столь важно, станут ли муж и жена ворковать, как голубки. Однако взаимопонимание необходимо.

Что же в таком случае делать с протестантской церковью? А с пресловутыми правами арендаторов? Мистер Монк уже некоторое время задавался этими вопросами. Что до первого, он давно решил, что провозглашение протестантской церкви государственной в Ирландии было вопиющей несправедливостью – как если бы человек вступил в брак, зная, что жена исповедует иную, чем он сам, религию, а после заставлял ее притворяться, будто она разделяет его веру, хотя сам прекрасно знал бы, что это неправда. Впрочем, мистеру Монку было известно: вопрос о церковной десятине в пользу англиканской церкви настолько сложен, что для его решения требовалась бы мудрость почти сверхчеловеческая. Это было одно из тех хитросплетений, где для устранения зла, казалось, необходимо вмешательство какой-то высшей силы, случайного на первый взгляд события – подобно тому, как пожар уничтожает чумные трущобы, или голод вкупе с бедностью и невежеством вынуждает людей искать новый дом и лучшую жизнь за бескрайним океаном, или война наконец сметает с лица земли рабство.

Однако что касается прав арендаторов, тут мистер Монк верил, что с должным вниманием и усердием узел можно распутать, создав некий порядок, который будет, по крайней мере, поощрять ирландского арендатора вкладывать в хозяйство свой труд или свой невеликий капитал без того, чтобы платить одновременно и за арендуемую землю, и за произведенные собственноручно улучшения [43]. Мистер Монк говорил об этом с теми немногими из своих коллег-министров, которые, как он считал, наиболее добросовестно относились к своим чиновным обязанностям, а именно с герцогом Сент-Банги и мистером Грешемом. Сделать нужно было так много – а они все так слабо разбирались в предмете!

– Я постараюсь изучить вопрос, – сказал мистер Монк.

– Займитесь этим, если сможете, – согласился мистер Грешем, – но, как вы понимаете, мы не можем ничего обещать.

– Мне хотелось бы, чтобы об этом было упомянуто в речи королевы в начале следующей сессии.

– До этого еще далеко, – рассмеялся мистер Грешем. – Откуда нам знать, кто будет тогда у власти?

Так вопрос был на время отложен, но мистер Монк от своей затеи не отказался, скорее наоборот: почти не получив поддержки, он еще больше уверился, что его долг – продолжать. И разве место в кабинете министров стоило того, чтобы пренебрегать ради него долгом? Для мистера Монка политика никогда не была источником средств к существованию. Он много лет провел в палате общин, сидя далеко позади правительственной скамьи или через проход, на местах оппозиции, и мог позволить себе туда вернуться. Для Финеаса Финна, однако, дело обстояло иначе, и мистер Монк прекрасно это понимал, а потому считал своим долгом предостеречь молодого друга. Трудно сказать, впрочем, не приносили ли его предостережения больше вреда, чем пользы.

– Буду рад поехать с вами в Ирландию в августе, но на вашем месте я не стал бы посвящать себя вопросу о правах арендаторов.

– Но почему? Разве вы предпочтете бороться в одиночку?

– Слава одиночки мне не нужна, и я не пожелал бы себе лучшего сподвижника, чем вы. Но у вас есть свое дело, которое вас и вправду увлекает, которое вы начинаете понимать досконально и где можете себя проявить.

– Вы имеете в виду Канаду?

– Да, и за этим последуют другие вопросы, касающиеся колоний. Для государственного мужа нет ничего важнее, чем иметь ту сферу, в которой он обладает познаниями и действительно способен принести пользу.

– А потом его снимают с поста.

– Да. И тот, кто уже наполовину постиг, как снизить затраты в судостроении, отправляется в оппозицию, а затем, по возвращении партии к власти, принужден заняться военным снабжением или таким чудесным предметом, как развитие Индии. Тем не менее если у вас есть своя специальность, держитесь ее, по крайней мере пока она вам интересна.

– Но если человек занимается своим делом, не будучи на правительственной должности, то его никто не сможет и отстранить.

– И как часто ему удается чего-то добиться? Взгляните на предложения, которые год за годом вносят в парламенте частные лица. Взять хотя бы тайное голосование или ассигнования для Мэйнутского колледжа [44]. Чем дальше, тем очевиднее: законопроекты должно проводить правительство – в соответствии с явно выраженной волей народа. Самая истинная демократия из всех, что когда-либо имели шанс на существование, – та, которую мы сейчас строим в Великобритании.

– Тогда оставьте вопрос о правах арендаторов народу и кабинету. Отчего вы желаете заниматься им сами?

Мистер Монк помолчал несколько мгновений, прежде чем ответить:

– Если я решу броситься в бой, это не значит, что вы должны следовать моему примеру. Я стар, а вы молоды. Я не ищу политической карьеры, а вы ищете. К тому же у вас уже есть близкая вам сфера, и сверх того вам не следует себя обременять. Что до меня – признаюсь вам по секрету, мое положение мне нравится куда меньше.

– Во всяком случае мы поедем в Ирландию и посмотрим своими глазами, – сказал Финеас.

– Да, – согласился мистер Монк, – поедем и посмотрим.

Таким образом, в мае было договорено, что, как только закончится сессия и служба Финеаса позволит ему покинуть столицу, они вдвоем отправятся в Ирландию. Финеас испытывал большую гордость, когда писал отцу, прося разрешения привезти в гости министра. В ту пору наш герой был в Киллало чрезвычайно уважаемым человеком – как в глазах домашних, так и в глазах всех прочих жителей. Разве мог отец считать, что его сын плохо распорядился своей жизнью, когда тот, не достигнув и тридцати, зарабатывал две тысячи в год? Разве мог он не ценить отпрыска, который вернул в семейную казну часть израсходованных оттуда денег? Возвращенные суммы были не слишком значительны, однако в Киллало сам факт возврата считался чем-то невероятным.

Новость о приезде мистера Монка разлетелась по городу, по графству, по епархии, и все принялись до небес превозносить единственного сына старого доктора. Миссис Финн давно пребывала в полной уверенности, что в ее гнезде вывелся настоящий лебедь, да не простой, а редчайший и диковиннейший, черный. Сестры Финн также с некоторых пор чувствовали, что благодаря брату занимают совсем другое положение на местных светских мероприятиях. Их приглашали в лучшие дома по всему графству, а на прошлую Пасху две из них даже гостили у семьи Молони – самих Молони из Полдуди! Как могли и родители, и сестры не быть благодарны такому сыну, такому брату – такому чистокровному лебедю! Что же до милой маленькой Мэри Флад Джонс, глаза ее наполнялись слезами всякий раз, когда она думала в одиночестве, как высоко этот лебедь взлетел. Тем не менее она радовалась его успехам и клялась, что по-прежнему любит его и будет любить всегда. Так дозволено ли будет Финеасу привезти с собой в Киллало мистера Монка, британского министра? Разумеется. Впервые услышав о столь важном госте, миссис Финн ощутила, что готова была бы принять – пусть хоть ненадолго – весь кабинет в полном составе.

В течение весны Финеас, конечно же, часто встречал мистера Кеннеди в палате общин и приметил, что тот время от времени оказывает ему мелкие знаки внимания: то берет его за пуговицу, то идет с ним домой, пока им по пути. Раз-другой мистер Кеннеди приглашал его поужинать на Гросвенор-плейс. Финеас старался, как мог, избегать этих робких попыток возобновить прежнюю дружбу. Приглашения на ужин он отклонял, чувствуя, что обязан, независимо от возможных последствий, ведь его просила об этом леди Лора. Мистер Кеннеди в таких случаях отходил с недовольным видом, и Финеас надеялся, что на этом все закончится. Но следовала новая встреча, и приглашение повторялось. Наконец в середине мая пришла очередная записка: «Любезный Финн, не придете ли вы к нам на ужин в среду, 28-го? Приглашаю заранее, потому что вы, кажется, всегда заняты. Искренне ваш, Роберт Кеннеди». Выбора у Финеаса не было – он должен был отказаться, несмотря на то что его уведомили куда раньше обычного. Он не мог не думать, что мистер Кеннеди, верно, человек весьма недалекий, раз не понимает намеков, и надеялся только, что на этот раз приглашениям удастся положить конец. Потому он написал ответ, не предполагающий продолжения: «Любезный Кеннеди, с сожалением сообщаю, что 28-го я занят. Всегда ваш, Финеас Финн».

Теперь он старался избегать встреч с мистером Кеннеди и употреблял всю хитрость для того, чтобы не оказываться с ним наедине. Это было нелегко, ведь они сидели рядом в палате общин и, следовательно, виделись почти каждый день. Однако Финеас уповал на то, что с некоторой сноровкой разговоров удастся избежать, тем более что он не боялся вызвать недовольство: оно лишь облегчило бы ему задачу. Но когда мистер Кеннеди на следующий день после упомянутой записки зашел к Финеасу в кабинет, тому было некуда скрыться.

– Я огорчен, что вы не сможете прийти к нам двадцать восьмого, – сказал визитер, едва усевшись.

Наш герой был до того удивлен, что забыл о всякой хитрости.

– Ах да… Мне жаль… очень жаль.

– Сдается мне, Финн, что вы в последнее время избегаете меня нарочно. Быть может, я причинил вам какую-то обиду?

– Ни малейшей.

– Значит, я ошибаюсь и лишь цепочка несчастных совпадений всякий раз мешает вам навестить нас?

Финеас почувствовал себя весьма неловко: ему казалось, что с ним обходятся ужасно несправедливо, учиняя допрос из-за приглашения на ужин. Можно ли так преследовать человека? Разве не волен каждый ходить или не ходить, куда ему угодно? Мистер Кеннеди сидел напротив и глядел еще более хмуро и сурово, чем обычно. Теперь и наш герой несколько помрачнел. Упоминать имя леди Лоры он не мог, но совершенно необходимо было как-то дать понять своему настойчивому приятелю, что дальнейшие приглашения бесполезны и за отказом приходить на Гросвенор-плейс стоит нечто большее, чем простая случайность. Но как это сделать? Задача казалась совершенно неисполнимой, и Финеас, не зная, как выбраться из этой ловушки, сидел молча, с несчастным видом. Тут мистер Кеннеди задал ему следующий вопрос, который запутал все в десять раз сильнее:

– Это моя жена просила вас не приходить к нам?

Нужно было сделать решительный шаг и как-то разрубить этот узел.

– Говоря откровенно, Кеннеди, я не думаю, что она захочет меня видеть.

– Это не ответ на мой вопрос. Она просила вас не приходить?

– Некоторые ее слова оставили у меня впечатление, что она не будет рада моему визиту.

– Что она сказала?

– Как мне отвечать на такой вопрос, Кеннеди? И уместно ли его задавать?

– Полагаю, уместно.

– А я полагаю, что нет, и отвечать отказываюсь. Не представляю, чего вы надеетесь достигнуть, допрашивая меня подобным образом. Разумеется, никто не захочет пойти в гости туда, где, как он считает, не все будут счастливы его видеть.

– Вы и леди Лора раньше были близкими друзьями.

– Надеюсь, мы и сейчас не враги. Но случается порой, что в дружбе наступает охлаждение.

– Вы поссорились с ее отцом?

– С лордом Брентфордом? Отнюдь.

– Быть может, с ее братом – я имею в виду, после дуэли?

– Клянусь честью, я не могу этого вынести – и не стану. Я ни с кем до сего момента не ссорился, но, ей-богу, поссорюсь с вами, если вы продолжите в том же духе. Ваши расспросы ни с чем не сообразны, и я настоятельно прошу их прекратить.

– Тогда я буду вынужден спросить у леди Лоры.

– Со своей супругой вы, разумеется, можете говорить о чем угодно. Я не в силах вам помешать.

На сем мистер Кеннеди церемонно пожал Финеасу руку, показывая, что отношения между ними не разорваны, – так две нации могут формально сохранять союз, хотя уже прониклись друг к другу ненавистью и готовы к противостоянию. Когда собеседник ушел, Финеас остался сидеть у окна и, глядя на парк снаружи, не мог не думать, что, как бы бесцеремонно ни вел себя мистер Кеннеди с ним, с женой, он, вероятно, поступает куда хуже. Наш герой пришел к выводу, что весьма удачно выпутался из затруднения, выказав немного притворного гнева.

Глава 59

Граф разгневан

Читатель, возможно, помнит, что до Финеаса дошел слух (из источника весьма ненадежного), будто Вайолет Эффингем поссорилась с женихом. Наш герой, вероятно, не обратил бы на сообщение никакого внимания сверх того, какое неизбежно вызывает любая новость по столь занимательному для человека поводу, если бы вскоре ему не повторили того же самого в другом месте.

– Птичка напела мне, что ваша Вайолет Эффингем порвала со своим возлюбленным, – сказала ему однажды мадам Гослер.

– Что за птичка? – спросил Финеас.

– Ах, этого я вам открыть не могу. Но признаюсь: птички, которые доносят нам вести, редко заслуживают доверия, скорее наоборот. Не стоит на них слишком полагаться. Говорят, они поссорились. В действительности они, быть может, воркуют сейчас друг у друга в объятьях.

Финеасу вовсе не хотелось слышать про то, что эти двое воркуют, – ему не хотелось слышать даже и об их ссорах. Допустим, они поссорились. Что в том ему? Наш герой бы предпочел, чтобы никто при нем даже не упоминал их имен: так его несчастная спина, непоправимо сломанная, могла бы со временем излечиться. Насколько он знал Вайолет, та, расставшись с одним, едва ли станет сразу кидаться в объятия другого. К тому же ему казалось, что, даже пожелай она такого, пользоваться подобным шансом будет не слишком благородно. Тем не менее стекавшиеся разными путями слухи словно бы обязывали его выяснить правду. Финеас начал подумывать, что, в конце концов, сломанная спина покуда не срослась, возможно, даже и не собирается. Наверное, всем этим пересудам есть объяснение? Тут он принимался строить воздушные замки, убеждая себя, что мисс Эффингем еще может стать его женой.

Все это случилось в апреле, и в то время Финеас не знал про Вайолет ничего, кроме того, что она еще не в Лондоне. Лорда Чилтерна, насколько мог судить наш герой, в столице не было тоже. Граф Брентфорд упоминал, что Чилтерн не приезжал и намерения такого не имеет, и, казалось, был при этом недоволен сыном. Финеас встретил на одном из светских приемов леди Болдок, и та весьма удивила его своей любезностью. Она не сказала ни слова о Вайолет, но о лорде Чилтерне говорила – с большой горечью и гневом.

– Он мой друг, – улыбнулся Финеас.

– Друг, как же! Уж я знаю, что он за друг, мистер Финн. Ни капельки в это не верю. Боюсь, он вовсе не достоин ничьей дружбы.

Финеас не вполне понял намеки леди Болдок, однако же она, хоть и не считала нашего героя подходящей партией для племянницы, все-таки, вне всяких сомнений, предпочла бы его ужасному лорду, который с самой своей юности внушал ей страх и трепет, особенно теперь, когда о Финеасе стали хорошо отзываться в обществе. Конечно, было бы желательно, чтобы Вайолет вышла замуж за старшего сына и наследника пэра. Леди Болдок о таких вещах пеклась неукоснительно. Тем не менее кто угодно был лучше, чем лорд Чилтерн. Если уж Вайолет отказывается от мистера Эпплдома или лорда Фоуна, так пусть, ради бога, выберет этого молодого человека – доброго, достойного и уравновешенного, с хорошими манерами, который наверняка окажется достаточно покладист при обсуждении брачного договора. Леди Болдок в своем отчаянии дошла уже до того, что готова была заключить с племянницей сделку – буквально на любых условиях, лишь бы избавиться от лорда Чилтерна. Всего этого Финеас не ведал, но, когда леди Болдок пригласила его заходить к ней на Беркли-сквер, догадался, что ему предлагают помощь там, откуда он ее вовсе не ждал.

Он часто виделся с лордом Брентфордом, у которого вошло в привычку беседовать с ним о том, что происходит в парламенте. Казалось естественным, что наш герой, побывав конфидентом дочери и сына, станет теперь близким другом отца. Граф часто говорил с ним о лорде Чилтерне и в последнее время давал понять, что не вполне удовлетворен достигнутым примирением. Собственно, с каждым днем он, казалось, был доволен все меньше и меньше. Он горько сетовал на сына: на его молчание, на то, что тот не приезжает в Лондон, на то, как он ведет себя с Вайолет, на его нежелание приискать себе достойное занятие. Однако при всем этом граф ни разу не упомянул о ссоре между Вайолет и ее женихом, и Финеас чувствовал, что не может спросить об этом напрямую.

– Мистер Финн, – обратился к нему граф однажды утром, едва наш герой вошел в гостиную, – я только что услышал историю, в которую не в силах поверить.

Голос его звучал весьма холодно, и тот факт, что он назвал своего молодого друга «мистер Финн», сразу показал: случилось нечто неприятное.

– Что за история, милорд? – спросил Финеас.

– Будто вы с Чилтерном ездили… в прошлом году в… Бельгию и там – бились на дуэли!

Надо сказать, что в их кругу – в том, где вращались лорд Брентфорд, его сын и дочь, Финеас Финн, – старый лорд был, по всей видимости, единственным, кто о дуэли еще не слышал. Вести о ней доходили даже до не слишком чутких ушей мистера Кеннеди, неустанно напоминая, как жена ему солгала! Но так или иначе, сам граф узнал о дуэли лишь тем самым утром.

– Это правда, – сказал Финеас.

– Я никогда в жизни не был так потрясен, никогда. Я не подозревал, что вам приходило в голову претендовать на руку мисс Эффингем.

Граф по-прежнему глядел весьма сурово.

– Едва ли следует ставить мне это в упрек теперь, ведь я претендовал напрасно, в то время как Чилтерн добился успеха.

– Не знаю, что и думать, мистер Финн. Я до того удивлен, что с трудом могу найти слова. Должен объявить вам сразу: я считаю ваше поведение весьма предосудительным.

– Я не знаю, сколько вам известно, милорд, и обстоятельства не дают мне права быть с вами вполне откровенным. Но, поскольку вы выразили свое мнение так открыто, позвольте и мне выразить свое. Насколько я могу оценить свои поступки сам, ничего достойного осуждения я не совершал.

– Вы намерены защищать дуэли, сэр?

– Нет. Если вы хотите сказать, что дуэль греховна как таковая, мне возразить нечего. Полагаю, так и есть. Мои слова касались лишь того, как именно эта дуэль проходила, и того факта, что я сражался с вашим сыном.

– Не понимаю, как вы могли являться в мой дом в качестве гостя и пойти на выборы в моем округе, одновременно делая все возможное, чтобы встать между Чилтерном и юной леди, которую я, как вам было прекрасно известно, желал видеть его супругой.

То, что граф обмолвился о своем округе, показывало, что он и правда взволнован до чрезвычайности. На короткое время повисло молчание, но наш герой ничего не отвечал.

Разгневанный лорд продолжил:

– Должен сказать, я нахожу в этом нечто… нечто граничащее с двуличием.

– Если бы я стал приводить доказательства в свое оправдание, лорд Брентфорд, мне пришлось бы припоминать точные даты, и к тому же не даты событий, которые я мог бы подтвердить, но даты, касающиеся моих чувств, которые подтвердить невозможно, и все эти попытки в итоге были бы бесполезны. Могу сказать одно: я убежден, что всегда поступал так, как требуют от джентльмена честь и порядочность, порой даже в ущерб собственным интересам, и не сделал ничего, что было бы со званием джентльмена несовместимо. Если вы спросите вашего сына, он, думаю, скажет то же самое.

– Я его уже спрашивал. Это он рассказал мне о дуэли.

– Когда, милорд?

– Только что. Нынче утром.

Так Финеас узнал, что лорд Чилтерн в этот момент находится в доме – или по крайней мере в Лондоне.

– Он жаловался на мое поведение?

– Жалуюсь я, сэр. Жалуюсь с большой горечью. Я доверял вам полностью, особенно в том, что касалось моего сына, а вы это доверие обманули.

Граф был очень зол – зол тем больше, что обидчик, которого он поддержал в самые трудные для того времена, получил все что мог и отказался от дальнейшей помощи прежде, чем грех был обнаружен. Оставайся Финеас депутатом от Лафтона и имей граф возможность заявить: «Вы обязаны отказаться от места, потому что обидели меня, своего покровителя», думаю, он бы простил нашего героя и позволил ему сохранить свой мандат. Между ними вышла бы сцена, но этим граф бы и удовлетворился. Теперь же обидчик оказался вне досягаемости, воспользовавшись Лафтоном лишь как средством преодолеть препятствие – причем как раз в то время, когда чинил графу обиду. Сопутствовавшая Финеасу удача лишь подливала масла в огонь. Говоря по правде, самому лорду Брентфорду утешиться было нечем: сын этим утром уведомил его, что помолвка с Вайолет расторгнута.

– Вы, милорд, столько раз читали ей проповеди о моих обязанностях, что она находит нужным повторять их мне, а я более не могу этого выносить, – заявил лорд Чилтерн.

Наш герой пока ничего не знал, но разгневанный граф был так неосмотрителен, что немедленно все выболтал.

– Да, вы меня обманули, – продолжил он, – и доверять вам я больше не смогу.

– Неужто я, милорд, должен был рассказать вам то, что увеличило бы ваше недовольство собственным сыном? Разве мне следовало, словно школьному доносчику, бежать к вам, когда он вызвал меня на дуэль? Могу себе вообразить, как бы вы на меня посмотрели! Или, быть может, надлежало прийти к вам с докладом, когда все закончилось? Представьте, что сделали бы вы сами в молодости – и можете быть уверены, я поступил ровно так же. И какова моя участь? Соперник достиг того, чего хотел, вы также получили, что желали, а я лишь помог вам обоим. Лорд Брентфорд, я могу положа руку на сердце сказать, что чист перед вами.

– Того, чего желал, я не получил, – в отчаянии выпалил граф.

– Но лорд Чилтерн и мисс Эффингем помолвлены.

– Нет. Он рассорился с ней. Он настолько упрям, что она не может его вынести.

Значит, все было правдой, хотя слухи и дошли до него через Лоренса Фицгиббона и мадам Макс Гослер.

– Это, во всяком случае, не моя вина, милорд, – произнес Финеас, немного помолчав.

Граф мерил шагами комнату, злясь на себя за промах (зачем сообщил нашему герою о расторгнутой помолвке?) и не зная, что сказать дальше. Он так привык свободно говорить с Финеасом о сыне, что едва мог противиться искушению делать это и дальше, и все же был не в силах подавить гнев.

– Милорд, – вновь начал Финеас через некоторое время, – уверяю вас, мне печально видеть, что вы огорчены. Ваша семья сделала для меня куда больше, чем я заслуживаю; я перед вами в неоплатном долгу. Мне жаль, что вы на меня гневаетесь, но, надеюсь, придет тот час, когда вы взглянете на мое поведение менее сурово.

Он собирался уже уйти, когда граф остановил его:

– Вы дадите мне слово, что больше не станете помышлять о мисс Эффингем?

Финеас замер, обдумывая, как на это ответить, и тут же решил, что пока остается хоть самая малая надежда, ничто не заставит его дать такое обещание.

– Скажите это, мистер Финн, и я прощу все.

– Я вовсе не уверен, что вам есть что прощать.

– Скажите это, – повторил граф, – и все будет забыто.

– У вас нет причин для беспокойства, милорд. Вы можете быть уверены, что сама мисс Эффингем обо мне не помышляет.

– Вы дадите мне слово?

– Нет, милорд. Разумеется, нет. У вас нет права просить об этом. Дорога для меня открыта – как и для любого другого, кто решит попытать счастья. Едва ли у меня есть надежда на успех. Скорее всего, ее нет вовсе. Но если мисс Эффингем действительно свободна, я постараюсь найти возможность и посвататься к ней вновь. Ради малейшего шанса я отказался бы от всего, что у меня есть, – от места в парламенте, от любых своих амбиций. Когда она приняла предложение вашего сына, я, разумеется, прекратил попытки. Теперь я услышал от нескольких людей, что она, или он, или оба передумали. Если это так, то ничто не мешает мне пробовать снова. – Граф остановился напротив него, нахмурившись, но молчал. – До свидания, милорд.

– До свидания, сэр.

– Боюсь, мы прощаемся надолго.

– До свидания, сэр, – с этими словами граф позвонил в колокольчик, и Финеас, взяв свою шляпу, ушел.

По дороге он погрузился в разнообразные размышления, на которые его так или иначе натолкнули слова лорда Брентфорда. Что именно рассказал лорд Чилтерн своему отцу о дуэли? Наш герой был весьма чувствителен к мнению окружающих и, хотя смело заявил в недавнем разговоре, что знает, как подобает вести себя джентльмену, придавал большое значение тому, чтобы другие признавали за ним право на это звание. Он считал, что поступил по отношению к лорду Чилтерну великодушно, и, перебирая в памяти все услышанное, старался найти доказательства, что соперник не отзывался о нем плохо. Что до обвинения в двуличии, брошенного графом, Финеас решил, что тот говорил в сердцах. Нашему герою не хотелось думать плохо о лорде Брентфорде, который сделал ему столько добра, и потому в глубине души он верил, что упреки эти были следствием гнева, а не разумных умозаключений. «Он не может всерьез думать, будто я был с ним нечестен», – сказал себе Финеас.

Было, однако, очень грустно сознавать, что ему пришлось поссориться со всей семьей Стэндиш, ведь Финеас не мог не понимать, что именно они помогли ему встать на ноги. И вот – похоже, ему не суждено больше видеть леди Лору, кроме как невзначай столкнувшись с ней в свете; в таких случаях он просто кланялся. Теперь граф, можно сказать, выставил его из дома. И хотя с лордом Чилтерном Финеас в некотором роде примирился, в последнее время они встречались куда реже, чем в те дни, когда Финеасу довелось ездить на Костоломе. А теперь Вайолет Эффингем вновь свободна – разве это не приведет к возобновлению соперничества? Пока что Финеас принял решение поговорить со своим другом как можно скорее.

Тут он подумал о Вайолет, которая еще могла стать его женой и за которой он по крайней мере мог теперь ухаживать без угрызений совести. Все, кого это касалось, и многие из тех, кого не касалось вовсе, знали, что он был ее поклонником, и нашему герою чудилось, будто те, кто выказывал к этому вопросу интерес, считали его единственным соперником лорда Чилтерна, имеющим шансы на успех. Сама Вайолет принимала его ухаживания без негодования и всегда относилась к нему если не как к возлюбленному, то хотя бы как к любимому другу. А теперь даже леди Болдок стала улыбаться ему и приглашала в дом, как будто краснолицый швейцар в передней на Беркли-сквер никогда не получал приказа не пускать его на порог. В разговоре с графом наш герой оценивал свои шансы весьма скромно, но они, безусловно, имелись. Что, если в конце концов окажется: хребет его не сломан, он лишь слегка потянул спину и теперь чудесным образом исцелится?..

Добравшись до своих комнат, Финеас нашел там приглашение от леди Болдок, в котором говорилось, что такого-то дня она устраивает званый вечер с музыкой. Финеас в указанную дату был занят в палате общин, к тому же ему не слишком хотелось идти, ведь Вайолет Эффингем пока не было в городе. Однако он решил, что попытается обернуть ситуацию в свою пользу, нанеся визит и лично объяснив отказ.

Финеас сразу написал записку лорду Чилтерну, адресовав ее на Портман-сквер. «Раз ты сейчас в городе, не могли бы мы встретиться? Приходи поужинать со мной в клуб в субботу», – говорилось в ней. Ответ пришел через несколько дней – отправленный из гостиницы «Уиллингфордский бык». Но что Чилтерну понадобилось там в мае?

Старая лавка в У., пятница

Любезный Финеас,

я не смогу с тобой поужинать, потому что нахожусь в Уиллингфорде, присматриваю за хромыми лошадьми и пишу роман о спорте. Все велят мне чем-то заниматься – что ж, именно так я и поступаю. Надеюсь, ты не сочтешь, будто я заделался доносчиком, рассказав графу о нашей милой экскурсии в песчаные дюны. Это было необходимо, а ты, полагаю, не тот человек, чтобы слишком тревожиться о выплывшей наружу правде. Он был ужасно зол и на меня, и на тебя, но он ведет себя до того неразумно, что невозможно всякий раз печься о его гневе. Я постарался рассказать обо всем как есть, и в таком виде история определенно не должна была повредить тебе в его глазах. Тем не менее это случилось. Мне очень жаль, старина, и я надеюсь, ты справишься. Для меня все это куда серьезнее, чем для тебя.

Твой,

Ч.

Лорд Чилтерн ни словом не упоминал о Вайолет. Впрочем, этого едва ли можно было ожидать: никто не станет писать сопернику о собственном поражении. Но тень Вайолет незримо проглядывала в письме, чего, по мнению Финеаса, не происходило бы, будь его автор в отчаянии. Милая экскурсия в дюны состоялась исключительно из-за молодой леди. И графу об этой истории лорд Чилтерн, должно быть, рассказал, отталкиваясь от разговора о Вайолет – по-видимому, объясняя отцу, что Финеас тоже притязал на ее внимание. Мог ли отвергнутый жених написать такое письмо – о таких предметах, в таком тоне, такому адресату, – будучи уверен, что отвергнут раз и навсегда? Впрочем, лорд Чилтерн не походил ни на кого на свете, а потому кто знает, на что он способен.

Вскоре после этого Финеас действительно приехал с визитом на Беркли-сквер, где его сразу же проводили в гостиную. Швейцар теперь смотрел на него совсем иначе, и наш герой счел это хорошим предзнаменованием. Финеаса несколько удивляло такое радушие, но по-настоящему он был ошарашен, когда, войдя в комнату, обнаружил там Вайолет Эффингем – в полном одиночестве. Отвечая на его приветствие, она не то чтобы покраснела, но слегка зарумянилась. Держалась девушка превосходно, не пытаясь скрыть волнения от встречи, но и не теряя самообладания.

– Я так рада видеть вас, мистер Финн, – приветствовала его она. – Тетушка только что ушла, но скоро вернется.

Ему было гораздо труднее овладеть собой. Впрочем, и положение его, по справедливости, было куда сложнее. Финеас не виделся с Вайолет с тех пор, как было объявлено о ее помолвке, а сейчас уже знал из источника безусловно надежного, что помолвка разорвана. Все это, конечно, были предметы запретные. Он не мог ни поздравить ее в связи с первым, ни выразить соболезнования – а быть может, опять-таки поздравления – в связи со вторым, но равным образом не мог и беседовать с ней как ни в чем не бывало.

– Я не знал, что вы в городе, – промолвил наш герой.

– Только вчера приехала. Я ездила в Рим с Эффингемами, а потом… Впрочем, я жила такой кочевой жизнью, что едва ли смогу все перечислить. А вы – вы, похоже, трудитесь не покладая рук!

– О да, только этим и занимаюсь.

– И правильно. Мне бы так хотелось иметь занятие, хоть как у привратника или гвардейца в карауле. Быть кем-то наверняка приятно!

Не такие ли слова оказались нестерпимы для лорда Чилтерна, напоминая ему отцовские проповеди?

– Человек должен к этому стремиться, – согласился Финеас.

– А женщине остается быть никем. Одна надежда на мистера Милля! А теперь скажите мне: вы видитесь с леди Лорой?

– В последнее время нет.

– А с мистером Кеннеди?

– Иногда, в палате общин.

На тот момент достопамятный разговор между нашим героем и мистером Кеннеди, когда последний явился в министерство по делам колоний, еще не успел состояться.

– Право, это очень грустно, – сказала Вайолет, на что Финеас лишь улыбнулся и покачал головой. – Мне так жаль, что вы в ссоре.

– Никакой ссоры нет.

– Я думала, что вы могли бы быть друг другу очень полезны, – разумеется, если бы вам удалось стать его другом.

– Подружиться с ним нелегко, – произнес Финеас, чувствуя, что не вполне честен по отношению к мистеру Кеннеди, но оправдывая себя долгом перед леди Лорой.

– Да, характер у него тяжелый и, как я это называю, сухой. Впрочем, не будем о нем. Вы часто встречаетесь с графом? – Об этом она спросила так, словно вопрос не имел никакого отношения к лорду Чилтерну.

– Ох… увы, увы!

– Неужто вы поссорились и с ним тоже?

– Это он поссорился со мной. Он, мисс Эффингем, узнал о том, что произошло в прошлом году, и считает, что я был неправ.

– Разумеется, вы были неправы, мистер Финн.

– Быть может. Перед ним я себя защищал, но, конечно, не стану делать этого перед вами. Во всяком случае, вы не сочли своим долгом меня прогнать.

– Возможно, мне следовало. Интересно, куда запропастилась тетя? – Вайолет позвонила в колокольчик.

– Я рассказал вам все о себе, – заметил Финеас. – Теперь поведайте мне, как поживали вы.

– Я? Но я словно тот Точильщик Ножей [45], у которого нет собственной повести, по крайней мере чтобы рассказать собеседнику. У всех нас, без сомнения, есть маленькие истории, интересные только нам самим.

– Ваша история, мисс Эффингем, интересна мне чрезвычайно.

Тут в комнату, к счастью, вошла леди Болдок, и Финеас был избавлен от необходимости признаваться в любви в тот момент, когда это было бы крайне неуместно.

Леди Болдок была с ним чрезвычайно любезна, прося Вайолет употребить свое влияние, чтобы уговорить нашего героя прийти на музыкальный вечер.

– Убеждать его пренебречь службой, чтобы прийти и послушать скрипачей! – воскликнула мисс Эффингем. – Разумеется, я не стану, тетя. Кто знает, к чему это может привести! А вдруг благосостояние колоний будет подорвано на столетья или же провинция-другая достанутся нашим смертельным врагам – и все из-за одного несчастного промаха?

– Будет герр Молль, – сказала леди Болдок, – и синьор Скруби, и Пжинскт, которого называют величайшим флейтистом в истории. Вы когда-нибудь слышали Пжинскта, мистер Финн? – Финеас не слышал. – А что касается герра Молля, то ему нет равных, по крайней мере в этом сезоне.

Музыка была новым увлечением леди Болдок, но весь ее энтузиазм не мог поколебать рвения добросовестного помощника статс-секретаря: на таком приеме он не смог бы обменяться и словом наедине с Вайолет Эффингем.

Глава 60

Политика мадам Гослер

Вернемся, однако, к мадам Гослер. Когда в гостиную провели леди Гленкору, она едва закончила весьма решительно объяснять герцогу Омнийскому, почему отказывается от любезного приглашения на его виллу на озере Комо. Она сказала герцогу прямо и недвусмысленно, что не собирается подавать поводов для злословия, и тому оставалось решить, нельзя ли какими-то иными способами добиться, чтобы мадам Гослер сопровождала его в Италию, от чего, однако, его отвлекло постороннее вмешательство. То, что герцог вожделел общества своей дамы сердца, сомнений не вызывало. Зеленый экипаж уже достаточно часто подъезжал к дверям особняка на Парк-лейн, чтобы герцог убедился: присутствие мадам Гослер для него очень желанно, возможно, желаннее всех прочих оставшихся на его долю удовольствий. Леди Гленкора упоминала в разговоре с мужем ребенка, плачущего из-за луны в небе, и Мари Макс Гослер в глазах герцога Омнийского постепенно уподобилась луне. Она казалась ему умнее всех прочих женщин, и ум ее был именно того свойства, какое он мог оценить. Красота ее также привлекала сильнее, чем красота других дам. Герцогу давно прискучили белая кожа, пухлые руки, низкие декольте. Глаза мадам Гослер сияли ярче прочих глаз, а в ее черных, блестящих, невероятно густых кудрях был намек на тайну, словно эта женщина явилась из иного, неведомого мира. Движения ее отличались стремительностью и грацией, каких герцог не видел ни у кого. Те, кому он обычно улыбался в последнее время, были несколько медлительными и даже тяжеловатыми, хотя, без сомнения, изящными. Он помнил, как в дни своей юности повстречал где-то в Греции гурию, похожую на мадам Гослер. Та сбежала с капитаном русского судна, торговавшего жиром, а в сознании его светлости запечатлелось смутное воспоминание о прелестях, поразивших его в те времена, когда он был просто молодым мистером Паллизером и не имел под рукой столь удобных средств для похищения возлюбленной, какими располагал русский капитан. Учитывая все эти обстоятельства, неизвестно, как герцог выпутался бы из щекотливой ситуации, если бы на сцене не появилась леди Гленкора.

С тех пор как родился будущий лорд Силвербридж, герцог был очень постоянен в своем поклонении невестке и по мере того, как с каждым годом к маленькому наследнику добавлялись братья и сестры, делая семью крепче и сильнее, выражал свое поклонение все более явственно. Однако в последнее время к поклонению, казалось, стало примешиваться нечто вроде трепета и покорности, отчего ближайшее окружение герцога поговаривало, будто он сильно изменился. До сих пор этот аристократ, быть может, и имел свои слабости, но управлять им не мог никто и никогда. Его наследник, Плантагенет Паллизер, всегда ему подчинялся. Других родственников герцог держал на таком расстоянии, что едва признавал семьей, и хотя, без сомнения, имелись те, с кем он был накоротке, они либо никогда не пытались получить над ним власть, либо терпели неудачу. У невестки же, с трудом или без труда, это получилось. Мистер Фозергилл, управляющий его светлости, не пользовавшийся благосклонностью леди Гленкоры, утверждал, будто герцог и впрямь уже совсем не тот, что раньше. Обнаружив это, мистер Фозергилл попытался управлять хозяином сам, но быстро отступил, обжегшись не на шутку. Быть может, герцог в конце концов начал уставать от господства леди Гленкоры и думал, что мадам Макс Гослер будет с ним нежнее. Та, впрочем, намеревалась быть нежной только при одном условии.

Когда леди Гленкора вошла в комнату, мадам Гослер приняла ее с большим радушием.

– Как удачно, что вы заехали именно тогда, когда у меня в гостях его светлость! – сказала она.

– О, я знала, что дядюшка здесь, потому что видела его экипаж, – ответила леди Гленкора.

– Значит, это ему я обязана честью, – улыбнулась мадам Гослер.

– Нет-нет, я направлялась к вам, не сомневайтесь. Могу позвать своего слугу, и он подтвердит: я сразу, еще на Гросвенор-стрит, велела ему ехать сюда. Разве не так, Планти?

Планти должен был стать маленьким лордом Силвербриджем, если ничто тому не помешает; сейчас он сидел на коленях у своего двоюродного деда.

– Ты сказала «к маленькому домику на Парк-лейн», – подтвердил мальчик.

– Да, потому что забыла номер.

– А это самый маленький дом на Парк-лейн, так что иных доказательств и не требуется, – заключила мадам Гослер.

Леди Гленкора не слишком заботилась о том, поверит ли ей хозяйка дома, но ей не хотелось, чтобы дядюшка думал, будто за ним шпионят и следуют по пятам. Возможно, в будущем потребуются и такие меры, но пока время еще не пришло.

– Как дела у Плантагенета? – спросил герцог.

– Расскажи про папаˊ, – обратилась леди Гленкора к ребенку.

– Дела у папаˊ хорошо, но он почти не бывает дома.

– Трудится на благо страны, – сказал герцог. – Твой папаˊ занятой, важный человек, и у него нет времени играть с маленькими мальчиками, как делаю я.

– Но папаˊ не герцог.

– Он станет им когда-нибудь, и вероятно, уже скоро. Полагаю, он и сам пока этого не хочет. Твой папаˊ предпочитает короне с земляничными листьями [46] палату общин. Едва ли в Англии найдется человек, который меньше, чем он, торопился бы получить титул.

– Это чистая правда, – согласилась леди Гленкора.

– Как мило, – произнесла мадам Гослер.

– И я тоже не тороплюсь. Правда, мама? – заявил будущий лорд Силвербридж.

– Ах ты негодная маленькая обезьянка, – проворчал, целуя мальчика, двоюродный дед. В этот момент леди Гленкора, без сомнения, думала, как важно проследить, чтобы привычный ход вещей не был нарушен и чтобы те, кто ждет, не оказались разочарованы; герцог, быть может, говорил себе, что ни по каким законам, Божеским или человеческим, не обязан своему племяннику ничем, а мадам Макс Гослер… Интересно, были ли ее мысли такого свойства, чтобы повредить перспективам сидящего перед ней херувима с дерзким личиком?

Леди Гленкора первой встала, чтобы попрощаться; суетиться, пытаясь нарушить тет-а-тет герцога с его дамой, не следовало. Если тот непременно желал выставить себя посмешищем – что ж, тут она бессильна. Однако этот небольшой визит, по ее замыслу, мог оказать на дядюшку благотворное воздействие, несколько охладив его пыл. Леди Гленкора откланялась, и герцог немедленно присоединился к ней. Вмешательство уберегло его от того, чтобы предложить мадам Гослер наивысшую цену за возможность наслаждаться ее обществом на озере Комо, по крайней мере уберегло на этот раз. Герцог ушел, ведя за руку маленького мальчика, чье присутствие не оставляло шансов на интересный поворот в разговоре с хозяйкой дома.

Покинутая гостями, мадам Гослер уселась на диван, по-восточному поджав под себя ноги, небрежно отбросила локоны с лица и положила руки на бедра, слегка касаясь большими пальцами пояса. Так она могла сидеть часами, предаваясь размышлениям и просчитывая, как ей поступить, когда перед ней вставала по-настоящему сложная задача. Мало что в своей жизни она делала без долгих раздумий. Действуя очень смело, мадам Гослер была тем не менее чрезвычайно осмотрительна и часто говорила себе, что именно этому обязана своими успехами. Тем не менее она была всегда недовольна собой, и ей казалось, будто все ее победы ничтожны или того хуже. Да, к ней на ужины собираются герцоги и лорды, а она ходит на ужины к ним, но что с того, если жизнь ее скучна, а часы тянутся бесконечно! Это было правдой. Но что будет, если она поймает в свои сети престарелого аристократа и станет герцогиней – воспользовавшись его слабостью и приведя в невыразимый ужас всех, кто связан с ним узами крови? Станет ли ее жизнь счастливее, а дни – менее томительными? Перспектива жить на итальянских озерах в обществе старика привлекала ее куда меньше, чем самого герцога. Допустим, она добьется успеха и вознесется над миром как герцогиня Омнийская. Но что она обретет?

Мадам Гослер прекрасно понимала, почему леди Гленкора нанесла ей визит, и думала, что по крайней мере будет почетно одержать верх над столь умной женщиной. Пусть леди Гленкора пытается скрыть герцога под своей эгидой – увести его светлость из-под такой надежной защиты уже будет победой. Мысль о соперничестве мадам Гослер радовала. Но какой приз достанется ей? В деньгах она не испытывала недостатка, положение в обществе у нее имелось. Она была вольна, как ветер, и если ей когда-нибудь захочется отправиться на озеро Комо в компании более приятной, чем герцог Омнийский, ничто на свете не сможет ей помешать. Тут по ее лицу скользнула улыбка, но улыбка, исполненная печали: она подумала о том, с кем было бы отрадно созерцать оттенки итальянского неба и чувствовать мягкость итальянского бриза. Притворяться, что ей нравится делить эти радости со стариком, разыгрывать любовные восторги перед дряхлеющим герцогом, который и сам в них, пожалуй, не поверит, – все это едва ли способно доставить удовольствие. Она никогда не знала счастья любви и научилась быть такой, какой была: расчетливой, осторожной, эгоистичной и преуспевающей, как она часто твердила себе сама, – без малейшей помощи или помехи со стороны нежной страсти. Но, быть может, еще оставалось время, чтобы вкусить и страсть, посвятив все свое существо другому без капли себялюбия, если только она сможет найти подходящего спутника? Имелся один человек, который мог бы таковым стать, и им совершенно точно был не герцог Омнийский.

Но – герцогиня Омнийская! Разве успех – не все, что важно в этом мире? Во всяком случае это единственное удовольствие, которое способно длиться и длиться. В сердце мадам Гослер хранилась черная книга, в которой было немало женских имен – тех, кто некогда облил ее презрением, отверг ее авансы, унизил ее. Мадам Гослер часто думала, как было бы приятно открыть эту книгу и отомстить каждому, кто когда-то обошелся с ней дурно. Всепрощение было ей несвойственно. Став герцогиней Омнийской, она, вероятно, нашла бы, как поквитаться с теми, кто вызвал ее гнев. Леди Гленкора всегда была к ней добра, и потому на леди Гленкору она зла не держала. После замужества можно будет предложить ей самую нежную дружбу, если только та согласится. Но коли уж за власть над герцогом нужно сражаться, что ж, так тому и быть. В деле столь важном женщина, разумеется, не ждет от другой женщины ложных сантиментов. Они с леди Гленкорой поняли бы друг друга и, без сомнения, прониклись бы взаимным уважением.

Я сказал, что мадам Гослер сидела, размышляя, как поступить. Нет в мире ничего труднее, чем принять решение. Кто из нас не желал в пору жизненных испытаний вовсе лишиться власти и права выбирать – и пусть некая божественная сила, а за неимением ее какой-нибудь авторитет, да хотя бы, на худой конец, и обычный случай сами определят нашу участь? Бросить жребий и честно следовать его предписанию, однако, никто не решается – даже это нам недоступно, если нет фактической необходимости этому жребию подчиняться. Поэтому мадам Гослер, просидев на диване целый час, пока не затекли поджатые ноги, так и не разрешила своей дилеммы. Когда придет время, пусть ей подскажет инстинкт. На свете не было никого, кто мог дать ей совет, и, даже обращаясь к себе самой, она не могла добиться ответа.

Два дня спустя герцог явился к ней вновь. Обычно он приходил по четвергам – рано, чтобы не застать никого в гостях. Он уже хорошо знал, что, пока он у мадам Гослер, другим посетителям, скорее всего, откажут. Неизвестно, как леди Гленкоре удалось убедить слугу, что ее надобно пропустить, потому что в доме находится ее дядюшка. Это случилось как раз в четверг. Теперь же герцог приехал в субботу, прислав накануне, скажу я с прискорбием, записку, к которой прилагались ранние фрукты из собственных теплиц или, быть может, с рынка в Ковент-Гардене. Виноград был, пожалуй, и неплох, но записка – весьма безрассудна. Три строки были посвящены плодам, якобы имевшим особую историю, – мол, лозу привезли из садов какой-то виллы, где умерла несправедливо гонимая королева; за этим следовал однострочный постскриптум, в котором говорилось, что герцог намерен заглянуть в гости на следующий день. Не думаю, что его светлость планировал это, когда начинал писать, но ведь дети, желающие непременно заполучить луну с неба, бывают неимоверно упрямы и готовы кричать и плакать всем назло!

Мадам Гослер, разумеется, была дома. Но даже и тогда она еще не знала, что станет делать. Решено было только одно: герцога нужно побудить говорить прямо и тогда попросить время для ответа. Она не станет очертя голову бросаться на приманку, пусть даже таковой является герцогская корона: если есть сомнения, торопиться нельзя.

– Вы так быстро убежали на днях, герцог, не устояв перед обаянием маленького мальчика, – сказала она, смеясь.

– Он очень милый, но я ушел не поэтому, – ответил герцог.

– Тогда почему? Явилась ваша племянница – и вас как ветром сдуло. Она пришла и увела вас с собой за какие-то полминуты.

– Она отвлекла меня от кое-каких размышлений.

– Не стоит погружаться в размышления слишком глубоко, – проговорила мадам Гослер. Она играла с гроздью подаренного винограда, беря по одной-две ягоды с маленькой фарфоровой тарелки на столе, и герцогу казалось, что он никогда не видел женщины, одновременно столь грациозной и столь естественной. – Не желаете ли угоститься вашими собственными дарами? Виноград восхитителен. Печали бедной королевы придают ему особый вкус. – Герцог покачал головой, зная, что его желудку фрукты в неурочное время противопоказаны. – Никогда ни о чем не задумывайтесь, герцог. Уверена, это не приносит пользы. Размышления означают сомнения, а сомнения всегда приводят к ошибкам. Самое безопасное в нашем мире – ничего не делать.

– Полагаю, вы правы.

– Безопаснее не придумаешь. Но если вы недостаточно владеете собой, чтобы предаваться недеянию и оставаться в покое, не подвергая себя опасности, тогда всякий раз прыгайте не глядя. Споткнувшаяся лошадь восстанавливает равновесие, продолжая бежать вперед. Что до осмотрительности, ее я терпеть не могу.

– И все же иногда размышлять приходится. Например, когда не уверен в успехе.

– Просто предполагайте всегда, что успех у вас в кармане. Впрочем, я-то рекомендую не делать ничего вовсе. Недеяние – вот мой идеал в жизни. Недеяние и виноград.

Некоторое время герцог сидел молча, словно бы воспользовавшись советом, по крайней мере так казалось со стороны; он лишь продолжал глядеть на свою луну в небе, время от времени отщипывавшую ягоды. Съела она, вероятно, не больше полудюжины, но ему казалось, что виноград создан для этой женщины: так красиво она им лакомилась. Однако молчать вечно было невозможно.

– Вы раздумывали о поездке на озеро Комо? – спросил он.

– Я ведь сказала вам, что никогда не раздумываю.

– Но я хочу получить ответ на свое предложение.

– Я полагала, что уже дала его.

Мадам Гослер оставила виноград и отвернулась.

– Но просьбу к даме можно повторить дважды.

– О да. Я вам признательна и понимаю, как далеки вы от намерения причинить мне вред. Мне неловко за мою давешнюю горячность, но ответ все равно может быть только один. Есть удовольствия, от которых женщина принуждена отказываться, как бы они ни манили.

– Я думал… – начал герцог и осекся.

– Ваша светлость сказали, что думали…

– Мари, мужчины в моем возрасте не любят, когда им отказывают.

– Какому же мужчине и в каком возрасте понравится, что женщина ему отказывает? Ее сразу ославят жестокой, даже если пожалела лишь собственную душу.

Мадам Гослер повернулась к герцогу и наклонилась вперед – он мог дотронуться до нее, протянув руку. Он так и сделал.

– А вы, Мари, откажете мне, если я попрошу?

– Как я могу ответить, милорд? Есть много мелочей, в которых я непременно бы вам отказала. Есть много великих даров, которые я бы с радостью вам преподнесла.

– А величайший дар из всех?

– Милорд, если у вас есть что мне сказать, вы должны говорить прямо. Я на редкость скверно разгадываю загадки.

– Смогли бы вы жить на озере в Италии со стариком?

Он снова коснулся ее и взял ее руку в свою.

– Нет, милорд, никогда. Равно как и с молодым. Не думаю, что возраст тут важен.

Тогда герцог поднялся на ноги и сделал предложение, как подобает:

– Знайте, Мари, я люблю вас. Бог весть, как случилось, что меня в моем возрасте настигла столь мучительная любовь…

– Мучительная любовь!

– Мучительная, если она не будет удовлетворена. Мари, я прошу вас стать моей женой.

– Герцог Омнийский, и это говорите вы!

– Да. Я слагаю герцогскую корону к вашим ногам. Если вы позволите, я увенчаю ей вашу голову.

Она отошла и села на расстоянии. Через мгновение он приблизился к ней и положил руку ей на плечо.

– Вы дадите мне ответ, Мари?

– Вы не обдумали этого шага, милорд.

– Отнюдь, я много над ним размышлял.

– Но что скажут ваши друзья?

– Дорогая моя, я могу поступать как заблагорассудится – в этом отношении или в любом другом. Вы не ответите?

– Разумеется, мне нужно время, милорд. Подумайте, как высоко положение, которое вы предлагаете, и как огромна перемена. Дайте мне два дня, и я отвечу вам письмом. А сейчас я так взволнована, что должна с вами проститься.

Герцог подошел, взял мадам Гослер за руку, поцеловал в лоб и открыл перед ней дверь.

Глава 61

Еще одна дуэль

Случилось так, что герцогу Омнийскому и его племяннику понадобилось уладить некоторые деловые вопросы, поэтому мистер Паллизер явился к дяде наутро после описанного в предыдущей главе разговора. Он пришел по просьбе мистера Фозергилла, управляющего, и ожидал встретить именно его. Однако герцог принял гостя сам, сообщив, что дело откладывается. Мистер Паллизер, не придавая вопросу особого значения, спросил, что случилось, и герцог после некоторого колебания ответил, совсем в другом тоне:

– Говоря откровенно, Плантагенет, я, возможно, женюсь, и в этом случае нашу договоренность придется отменить.

– Вы собираетесь жениться? – поразился племянник.

– Пока не знаю, но возможно. С тех пор как я говорил о нашем деле с Фозергиллом, я много размышлял – и передумал. Для тебя это ничего не значит, ты куда богаче меня.

– Дело не в деньгах, герцог, – сказал Плантагенет Паллизер.

– В чем же тогда?

– Лишь в том, что вы мне сказали. Я ни в коем случае не собираюсь вмешиваться.

– Надеюсь, что нет, Плантагенет.

– Но я не мог не испытать некоторого удивления. Как бы то ни было, надеюсь, вы будете счастливы.

На этом разговор закончился, и мистер Паллизер, разумеется, передал жене, что услышал от дяди.

– Он был у нее вчера больше часа, – сказала леди Гленкора. – И провел пол-утра, готовясь к встрече.

– Он с ней не помолвлен, иначе не умолчал бы об этом.

– Вероятно. Но мы не можем знать точно. Я сейчас колеблюсь лишь в одном: следует ли воздействовать на него или на нее.

– Не вижу, какую пользу это может принести.

– Увидим. Если я в ней не ошибаюсь, то, думаю, чего-то добиться можно. Я никогда не считала ее дурной женщиной, никогда. Надобно подумать, – с этими словами леди Гленкора оставила мужа и более с ним не советовалась.

Ему нужно было составлять бюджет страны и готовить речи для парламента, поэтому леди Гленкора решила взять это небольшое дельце в свои руки. «Как же я сглупила, пригласив ее, когда герцог был в Матчинге!» – не уставала она повторять про себя.

Мадам Гослер, оставшись наедине с собой, почувствовала, что теперь ей действительно пора на что-то решиться. Она просила два дня. Назавтра было воскресенье, а в понедельник она должна дать ответ. По крайней мере, у нее имелся для сомнений субботний вечер, когда она могла сидеть в раздумьях, играя воображаемой короной герцогини у себя на коленях. Мадам Гослер родилась дочерью провинциального адвоката, а теперь ей предложил руку и сердце герцог, да еще такой, который считался выше всех прочих герцогов! Этого у нее уже никто не отнимет. Каким бы ни было в итоге ее решение, она своими силами добилась успеха, о котором всегда будет приятно вспомнить. Стать герцогиней Омнийской было бы значительным достижением, но и отказаться от такого титула само по себе немало. Вечером, ночью и следующим утром она продолжала мысленно играть с короной. В церковь она не пошла: какая польза от проповеди, когда перед глазами стоит эта побрякушка? После церковной службы, около двух часов, к ней заглянул Финеас Финн. В это время он часто навещал ее, то полный решимости забыть Вайолет Эффингем окончательно, то намеренный продолжать осаду, несмотря на почти полное отсутствие шансов на успех. На сей раз он узнал, что Вайолет и лорд Чилтерн действительно поссорились, и, разумеется, желал, чтобы ему посоветовали попытать счастья вновь. Когда он вошел и сказал что-то, не касавшееся Вайолет Эффингем, мадам Гослер почувствовала сильное желание разрубить узел одним махом и выбросить из головы корону, потому что украшение это не стоит цены, которую придется заплатить. Было в этом мире нечто лучше короны – если только это нечто удастся заполучить. Но не прошло и десяти минут, как наш герой поведал ей про лорда Чилтерна, про то, как видел Вайолет у леди Болдок, и про то, как у него, быть может, еще есть надежда. Что посоветует ему мадам Гослер?

– Отправляйтесь домой, мистер Финн, – ответила та, – и посвятите сонет ее бровям. Посмотрим, окажется ли он действенным.

– Вы надо мной смеетесь. Что ж, неудивительно! И все же я не ожидал этого от вас.

– Не сердитесь. Я лишь хотела сказать, что на вашу Вайолет, похоже, способны повлиять подобные мелочи.

– Правда? Я этого не замечал.

– Если бы она любила лорда Чилтерна, то не поссорилась бы с ним из-за нескольких слов. А если бы любила вас, то не приняла бы его предложения. Раз она ни одного из вас не любит, то пускай так и скажет. Я начинаю терять к ней уважение.

– Прошу, не говорите так. Я уважаю ее столь же сильно, сколь люблю.

Тут мадам Гослер почти решилась принять корону герцогини. Корона, по крайней мере, нечто осязаемое.

Ближе к вечеру домик на Парк-лейн удостоился еще одного визита. Мадам Гослер по-прежнему мучилась сомнениями, но в запасе имелась последняя ночь. Должна ли она стать герцогиней Омнийской? Она не могла получить всего, что хотела в жизни, но этот титул, по крайней мере, был для нее достижим. Она принялась задавать себе разные вопросы. Не откажется ли королева принять ее в новом ранге? Откажется? Но отчего? Чем могла мадам Гослер не угодить коронованной особе? Она не сделала в жизни ничего дурного, ее имя и репутация были незапятнанны. Да, ее отец был мелким адвокатом, а первый муж – евреем-банкиром. И что с того? Она не нарушила ни одного закона, Божеского или человеческого, ни разу не навлекла на себя ни единого обвинения – словом, ничто не могло помешать ей стать образцовой герцогиней! Мадам Гослер сидела, погруженная в эти размышления, почти злясь на себя за тот трепет, который внушал ей предложенный титул, когда слуга объявил, что ее желает видеть леди Гленкора.

– Мадам Гослер, я очень рада застать вас дома, – сказала гостья.

– И я более чем рада, что вы меня застали, – улыбнулась хозяйка дома со всем доступным ей радушием.

– Приезжал ли к вам дядюшка с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– О да, и не раз, если меня не подводит память. По крайней мере, он был здесь вчера.

– Значит, он навещает вас часто?

– Не так часто, как хотелось бы, леди Гленкора. Герцог – один из самых дорогих моих друзей.

– Вы быстро сдружились.

– Да, быстро, – подтвердила мадам Гослер.

На несколько мгновений воцарилось молчание, которое она решила не прерывать. Ей было ясно, зачем пожаловала леди Гленкора, но если уж она, мадам Гослер, способна вынести сияние, исходящее от самого божества во всей его славе, разве может ее ослепить свет, отраженный от его племянницы? Уверенная, что ее не смутят слова леди Гленкоры, мадам Гослер терпеливо выжидала, чтобы они были сказаны.

– Думаю, лучше сразу перейти к делу, – проговорила гостья почти смущенно, чувствуя, как щеки заливает краска. – То, что я скажу, будет, конечно, неприятно, и вы наверняка обидитесь, хотя мне бы этого совсем не хотелось.

– Я не обижусь ни на что, леди Гленкора, если только не решу, что вы сознательно желаете нанести мне обиду.

– Клянусь, я этого не желаю. Вы видели моего маленького мальчика.

– Да. Милейший ребенок! Мне Бог не дал ничего настолько драгоценного.

– Он наследник герцога.

– Я понимаю.

– Что до меня самой – мне, клянусь честью, не нужно ничего. Я богата и имею все, чего можно пожелать. Ничего не нужно и моему мужу. Свою карьеру он делает сам, и она не зависит от титула.

– Почему вы говорите это мне, леди Гленкора? Какое отношение я имею к титулам вашего супруга?

– Прямое – если между вами и герцогом Омнийским и правда возможен брак.

Мадам Гослер фыркнула со всем презрением, на которое была способна.

– Это неправда? – спросила леди Гленкора.

– Отчего же? Правда. Это возможно.

– Вы с ним помолвлены?

– Нет, не помолвлена.

– Он сделал вам предложение?

– Не могу не отметить, леди Гленкора: весьма необычно, чтобы одна леди учиняла другой подобный допрос. Я обещала не обижаться, если вы не станете пытаться меня обидеть, однако вам не стоит заходить слишком далеко.

– Мадам Гослер, если вы заверите меня, что я ошибаюсь, я немедленно принесу извинения и предложу вам самую искреннюю дружбу, какая возможна между женщинами.

– Ни в чем подобном я вас заверить не могу, леди Гленкора.

– Значит, это правда! Вы думали, что получите?

– Я думала об этом много – как и о том, что потеряю.

– У вас есть деньги.

– Разумеется. Предостаточно – для моих скромных потребностей.

– И положение в обществе.

– Что ж… Да, в своем роде. Не такое, как у вас, леди Гленкора. Положение женщине, если оно не достается ей при рождении, может дать только муж. Своими силами добиться его мы не властны.

– И вы свободны как ветер, можете бывать где захотите и делать что захотите.

– Иногда даже слишком свободна.

– Так что вы выиграете, сменив все это на титул?

– Но что за титул, леди Гленкора! Быть может, для вас стать герцогиней Омнийской – безделица, но подумайте, как огромен этот шаг для меня!

– И ради этого вы, не колеблясь, лишите герцога друзей, омрачите его будущее, унизите его перед равными по рождению…

– Унижу его! Кто смеет предполагать такое? Он возвысит меня – да, но я не могу его унизить. Вы забываетесь, леди Гленкора.

– Спросите любого. Не думайте, будто я вас презираю. Разве тогда я предлагала бы вам руку дружбы? Но старик старше семидесяти, несущий бремя титула и положения, уронит себя в глазах своего круга, если женится на молодой женщине незнатного происхождения, какой бы умницей и красавицей она ни была. Герцог Омнийский, в отличие от людей обыкновенных, не может поступать, как ему заблагорассудится.

– Возможно, леди Гленкора, другим герцогам – а также их дочерям, наследникам и кузенам – пошло бы на пользу, если бы его светлость поверил в правдивость ваших слов. Я думаю, здесь есть о чем поспорить, но не позволю вам утверждать, будто брак со мной способен уронить чье-либо достоинство. Мое имя столь же незапятнанно, как и ваше.

– Я имела в виду не это, – возразила леди Гленкора.

– Что до него – я, разумеется, не хотела бы причинять ему вред. Кто захочет поступить так с другом? И, по правде говоря, этот брак принес бы мне так мало выгод, что искушение навредить, если считать вредом женитьбу на мне, не слишком сильно. Полагаю, ваши страхи за будущее сына преждевременны, леди Гленкора. – С каждой фразой улыбка ее становилась все шире и наконец почти переросла в смех. – Но, с вашего позволения, если меня что-то и отвратит от этого брака, так это не ваши доводы, но мои собственные. Вы почти уже вынудили меня решиться на него, сказав, будто я способна унизить герцога своим присутствием. Я чувствую, что обязана теперь доказать, как вы ошибаетесь. Но лучше вам оставить меня и дать мне решить самой, в своем сердце. Право же, это будет благоразумнее.

Не имея иного выбора, леди Гленкора вскоре последовала этому совету.

Глава 62

Письмо, отправленное в Брайтон

Понедельник наступил, а мадам Гослер все еще не ответила герцогу Омнийскому. Если бы леди Гленкора не пришла к ней в воскресенье, письмо, полагаю, было бы отправлено в тот же день, но каким бы ни было воздействие этого визита, он в достаточной степени нарушил планы мадам Гослер, не дав ей взять в руки перо. У нее была еще одна ночь на размышления, чтобы отправить ответ в понедельник утром.

Простившись с мадам Гослер, леди Гленкора сразу же отправилась к герцогу. Так было заведено – она навещала дядюшку мужа по воскресеньям, нередко как раз в этот час, перед тем как он поднимался наверх, чтобы переодеться к ужину. Обычно она брала с собой сына, но в этот раз отправилась одна. Леди Гленкора попробовала справиться с мадам Гослер и потерпела неудачу. Теперь нужно было попытаться повлиять на герцога. Однако тот, быть может, предвидел нападение и вовремя бежал.

– Где его светлость, Баркер? – спросила леди Гленкора у швейцара.

– Мы не знаем, миледи. Его светлость уехал вчера вечером и взял с собой только Лапуля.

Лапуль был французским камердинером. Леди Гленкоре не оставалось ничего, кроме как вернуться домой, ломая голову, каким образом надавить на дядюшку мужа, чтобы предотвратить этот брак – даже после объявления помолвки, если, конечно, таковая состоится. Она полагала, что в арсенале у нее найдутся средства, способные заставить одержимого гордостью, слабохарактерного старика изменить решение. Если не поможет ничего, то оставался еще шанс привлечь к делу кого-нибудь из представителей королевской семьи. Кроме того, сказать свое слово должна и вся знатная, титулованная родня. Без сомнения, герцог мог настоять на своем и жениться на ком угодно, если пожелает этого достаточно сильно. Но для того, чтобы противостоять совокупному давлению всех близких, использующих любые доступные им средства, требуется воля чрезвычайно сильная.

Леди Гленкора когда-то оказалась в подобном положении сама и, попытавшись бороться, была повержена. Она была юна и хотела поступить неблагоразумно, но пересилить близких не сумела. Ее усмирили, поставили на место и принудили идти по предписанному пути. Теперь, глядя на дерзкое личико своего маленького сына, она готова была уже согласиться, что близкие были правы, а предписанный путь и есть лучший из возможных. Но если уж она не могла распоряжаться собой в молодости, то и герцогу в старости это ни к чему. Вольно мужчинам, да и женщинам хвалиться: они-де вправе поступать с собой и своим имуществом, как пожелают. В иных обстоятельствах есть риск нанести вред столь многим, что вмешательство извне совершенно необходимо. Каким суровым оно бывает, леди Гленкора знала не понаслышке, но, признав со временем, что такие меры могут быть обоснованны, теперь готова была применять их сама, не стесняясь в средствах. Мадам Гослер могла сколько угодно смеяться и фыркать, слушая о тревогах леди Гленкоры, но та знала: если черноволосого, смуглого младенца и правда явят миру как нового лорда Силвербриджа, ее собственный душевный покой будет утрачен навсегда. В юности у нее было одно желание – и оно так и не сбылось. Она долго страдала, а затем смирилась и обрела новые надежды. Если и они пойдут прахом, мир для нее не будет стоить и понюшки табаку. Герцог сбежал, и сегодня она не могла сделать ничего, но завтра наступление будет развернуто по всем фронтам.

И ведь она сама сотворила нынешнюю беду собственными руками! Она пригласила эту женщину в Матчинг! О небеса! Как мог герцог оказаться настолько глуп! Вдова еврейского банкира! Чтобы герцог Омнийский вознамерился погубить свою честь, свой покой, шанс достойно прожить остаток жизни – быть может, по сути не слишком примечательной, но, несомненно, во всем подобавшей человеку благородного происхождения и оттого всеми превозносимой! И все это ради тощей, чернявой, смуглой женщины с ее кудрями, и дьявольскими глазами, и усиками на верхней губе – еврейки, – существа, чьи привычки и образ мыслей неведомы никому. Быть может, она пьет. Или – кто знает! – на самом деле она мошенница, аферистка, которая, не имея на свете ни единого родственника, хитростью и настойчивостью пробилась в высшее общество! А теперь эта женщина заполучила достаточно влияния, чтобы претендовать на место в семье герцога Омнийского, запятнать своим присутствием герб и, что хуже всего, стать, возможно, матерью будущих герцогов!

…Разгневанная леди Гленкора была к мадам Гослер очень несправедлива, видя все ее поступки в дурном свете, обвиняя в наихудших грехах и отрицая ее обаяние и красоту. Увлекись герцог какой-нибудь светловолосой, белокожей девицей с серыми глазами и гладкими волосами, происходившей из хорошей семьи, леди Гленкоре – как считала она сама – было бы куда легче его простить. Что ж, возможно, мадам Гослер и удастся заполучить герцогскую корону, но, попытавшись ее надеть, она обнаружит, что внутри острые шипы. Ни одна приличная дама в Лондоне с ней не заговорит – как и ни один мужчина, с которым пожелала бы водить знакомство герцогиня Омнийская. Мужа ее сочтут старым дураком, а ее саму – ловкой авантюристкой. И будет крайне удивительно, если новоиспеченные супруги не разъедутся, не пройдет и года! Повторюсь: в своем гневе леди Гленкора была весьма несправедлива.

Герцог, покидая дом и держа в секрете свое место назначения, все-таки сообщил адрес одному человеку – той, которая стала его луной в небе. Записку доставили мадам Гослер поздно вечером в воскресенье: «Жду вашего ответа в понедельник. Я буду в Брайтоне. Отправьте письмо частным курьером в гостиницу «Бедфорд». Мне едва ли нужно говорить вам, с каким нетерпением, надеждой и страхом я буду его предвкушать. – О.».

Несчастный старик! Слишком рано он пресытился мирскими удовольствиями, и теперь мало что могло его развлечь. В конце концов он остановил свой взгляд на луне в небе и, устав от земных радостей, всей душой возжелал ее. Бедняга! Заполучи он вожделенное – какой прок был бы в том для него? Мадам Гослер долго сидела с запиской в руках, думая о великой страсти герцога. «А через месяц новая игрушка ему надоест», – сказала она себе. Но у нее было время до следующего утра, и она не собиралась принимать решение вечером. Пусть еще на одну ночь корона герцогини останется в пределах досягаемости. Ночь прошла, и мадам Гослер проснулась утром вся во власти сомнений, однако к моменту, когда она спустилась к завтраку, сомнения исчезли. Настало время решать, и она сделала это, пока горничная расчесывала ей волосы.

– Ах, что за жизнь, должно быть, у знатной дамы! – воскликнула горничная, которая, вероятно, успела заподозрить, что герцог Омнийский не просто так зачастил к ним в дом.

– О чем ты, Лотта?

– Все мои знакомые горничные вечно рассказывают о своих госпожах, графинях да герцогинях. Будь я леди, богатой и красивой, я ни за что бы не успокоилась, пока не заполучила себе титул в этой стране.

– А дозволено ли графиням и герцогиням делать то, что захотят?

– Не могу знать, мэм.

– Но я знаю. Довольно, Лотта. Теперь оставь меня.

Решение было принято, хотя бог весть, правда ли мадам Гослер сомневалась, что сможет и после замужества жить, как захочет. Едва ли брак со стариком так сильно стеснил бы ее свободу. Как бы то ни было, сразу после завтрака она написала герцогу ответ.

Парк-лейн, понедельник

Мой дорогой герцог Омнийский,

мне очень трудно выразить свои чувства к вашей светлости в письме. С тех пор как вы ушли, я не перестаю жалеть, что оказалась столь нервна, глупа и подвержена сомнениям, когда вы были здесь, в моей гостиной. Тогда я могла бы коротко изъяснить то, для чего сейчас потребуется столько неловких слов.

Вы оказываете мне великую честь, предлагая роскошный дар, который я вынуждена отвергнуть. Я не могу стать женой вашей светлости. Я, быть может, догадывалась об этом уже тогда, когда прощалась с вами, но была столь поражена неожиданным поворотом событий, что утратила способность рассуждать и не смогла ответить вам, как должно. Правда, милорд, заключается в том, что я не гожусь в жены герцогу Омнийскому. Я нанесла бы ущерб вам и повредила собственной репутации, хоть и поднялась бы по общественной лестнице. Не думайте, однако, будто я говорю это потому, что есть некая причина, препятствующая моему замужеству с честным человеком. Таковой не существует. У меня нет на совести никакого греха, в котором я не могла бы признаться вам или, если уж на то пошло, любому другому, – ничего, о чем я побоялась бы рассказать всему свету. Словом, милорд, дело лишь в одном: по рождению и положению я не подхожу для того, чтобы стать герцогиней Омнийской. Вам пришлось бы краснеть за меня, а такого я допустить не могу.

Да, я честолюбива, слишком честолюбива, и мне приятно думать, что человек столь знатный, и столь высоко стоящий в глазах всего света, находит удовольствие в моем обществе. Я принуждена сознаться в глупом женском тщеславии: мне хотелось, чтобы меня знали как ту, кого герцог Омнийский удостоил своей дружбы, – так мотылек летит на огонек свечи, пока не обожжет крылья. Но я мудрее мотылька хотя бы в том, что, обжегшись, понимаю: от огня следует держаться на расстоянии. Вы едва ли усомнитесь: такой женщине, как я, нелегко отказываться от того, чтобы разъезжать в экипаже с гербами вашей светлости. Я не философ и не буду делать вид, что презираю богатство и знатность. Полагаю, любая женщина мечтала бы стать герцогиней Омнийской, но эту корону следует носить с должным изяществом. Как мадам Гослер я могу вращаться среди тех, кто выше меня по положению, не испытывая смущения. Как ваша жена я больше не буду столь спокойна – и вы также.

Вы, быть может, подумаете, будто я рассуждаю слишком расчетливо, говоря лишь о вашем титуле, а вовсе не о той привязанности, которую вы проявили ко мне, или о той, которую я могла бы испытывать к вам. Полагаю, все мы, и мужчины, и женщины, миновав пору юности с ее необузданными порывами, должны стараться подчинить любовь, как и другие страсти, разуму. Я могла бы любить вашу светлость нежно, как жена, если бы считала, что брак пойдет нам обоим на пользу. Поскольку я убеждена, что это не так, я сдержу свои чувства и ограничусь тем, что буду помнить о вас с самой чистой дружеской приязнью.

Прежде чем закончить, я должна вас поблагодарить. Будучи вдовой, я вела жизнь самую уединенную и была лишена истинного дружества, и потому мои усилия были в основном направлены на то, чтобы заслужить доброе имя среди тех, кого я хотела вокруг себя видеть. Наверное, теперь я могу вам признаться, что мне пришлось нелегко. На одинокую женщину в свете всегда смотрят с подозрением, а в этой стране женщина с иностранным именем, с доходами из-за границы, жившая прежде в чужих краях, кажется особенно подозрительной. Я старалась вести себя так, чтобы это преодолеть, – и преуспела. Но и в самых смелых мечтах я никогда не воображала такого успеха – чтобы сам герцог Омнийский счел меня достойнейшей из достойных. Можете быть уверены, я признательна и не забуду этого никогда. Надеюсь, ваша светлость не станет думать обо мне хуже оттого, что я поступила, как было должно.

Имею честь оставаться,

милорд герцог,

вашей самой верной и преданной служанкой,

Мари Макс Гослер

«Много ли в Англии незамужних женщин, которые поступили бы так же?» – спросила она себя, складывая листок и запечатывая конверт. Завершенное письмо было отправлено сразу, как просил герцог, так что возможности передумать или вновь начать колебаться не оставалось; она наконец-то приняла решение и намеревалась его придерживаться. Мадам Гослер знала, что будут минуты, когда она глубоко пожалеет об упущенной возможности, о шансе на величие, который отвергла. Впрочем, разве этого не случилось бы, реши она по-другому? Так или иначе, сожалений в ее положении было не избежать. Но выбор был сделан и точка поставлена. Она останется свободной – останется Мари Макс Гослер – и променяет свою свободу лишь на то, что действительно окажется ценнее.

Отправив письмо, она продолжала сидеть в унынии у окна в комнате наверху, размышляя о герцогской короне, об имени, о титуле, о том положении в обществе, которое, будучи герцогиней Омнийской, могла бы завоевать с помощью своей красоты, грации и остроумия. Ее амбиции отнюдь не сводились к тому, чтобы стать титулованной особой без дальнейших целей и стремлений. Она воображала себя герцогиней, единственной в своем роде, которая прославилась бы по всей Европе как женщина, во всех отношениях очаровательная. И тогда у нее появились бы друзья – настоящие друзья, и она больше не жила бы в одиночестве, как теперь. Она любила бы своего мужа-герцога, пусть он немолод, и чопорен, и напыщен, – любила бы его и старалась сделать его жизнь немного ярче. Да, был тот, к кому она склонялась сердцем больше, но что в том толку, когда он, приходя к ней, только и твердит, как бесконечно очарован другой!

Мадам Гослер сидела у окна с книгой в руках, но даже не смотрела в нее, а глядела на парк напротив, прекрасный в своем весеннем убранстве. Внезапно ее осенила мысль. Леди Гленкора Паллизер явилась к ней, пытаясь вызвать сочувствие к юному наследнику, и вела себя, говоря откровенно, не слишком любезно, но все же действовала в открытую, что само по себе было похвально. Нужно написать ей, чтобы она не терзалась более. Очень может быть, что мадам Макс Гослер, возвращаясь к письменному столу, торжествовала – не то чтобы желая похвалиться сделанным ей предложением, но стремясь продемонстрировать гордой матери дерзкого мальчика, что, не приемля ничьих указаний, способна тем не менее устоять перед искушением, которое для многих было бы непреодолимым. Что до самих матримониальных планов, мадам Гослер не стала бы сообщать о них ни единой душе, если бы эта женщина не выдала, что намерения герцога ей известны; в письме она обойдется лишь намеками и не станет прямо заявлять, что тот предлагал ей руку и корону. Но она напишет так, чтобы леди Гленкора все поняла, не оставляя повода думать, будто мадам Гослер считает себя недостойной титула. Герцогу она писала смиренно, но письмо к матери будущего лорда Силвербриджа смиренным не будет. Вот каким оно вышло:

Моя дорогая леди Гленкора,

осмелюсь вам написать, чтобы избавить от дальнейших терзаний – ведь вы были очень встревожены, когда вчера удостоили меня своим визитом. Я не представляю угрозы для вашего драгоценного сына – как и для вас с вашим супругом, что на самом деле важнее, – и вашего дядюшки, к которому, говоря по правде, я питаю искреннюю любовь. Вы задали мне прямой вопрос, на который я не пожелала сразу дать прямой ответ. В тот момент у вас едва ли было право его ожидать. Прямой ответ был с тех пор дан тому, кому предназначался, и я, питая к вам слишком добрые чувства и не желая длить ваши страдания, пишу, чтобы сообщить: я никогда не встану на пути у вас или вашего сына.

Теперь, дорогая леди Гленкора, позвольте мне кое-что добавить. Если когда-либо вы вновь сочтете необходимым употребить ваш пыл для защиты супруга или ребенка, не пытайтесь отговорить женщину, убеждая ее, будто брак с ней унизит предполагаемого жениха или его семью. Если какой-то довод и мог побудить меня к тому, чего вы так хотели избежать, то именно такой. Но мое собственное спокойствие и счастье другого человека, которого я ценю почти так же, как себя, слишком важны, чтобы ими жертвовать ради женской мести. Пусть моим отмщением будет это письмо к вам, которое докажет, что я лучше, благоразумнее и мудрее, чем вы полагали.

Если теперь вы пожелаете сохранить со мной добрые отношения, я с радостью буду вашей подругой. Дальнейшего возмездия я искать не стану. Вы должны мне извинения, но, независимо от того, принесете вы их или нет, я удовлетворена и никак вас более не задену – разве что поинтересуюсь, по-прежнему ли вы убеждены, что будущее вашего обожаемого ангелочка обеспечено надежно. На свете есть женщины и кроме меня, а потому вам не стоит считать себя в безопасности, избегнув одной-единственной угрозы. Если появится другая – приходите ко мне, будем держать совет.

Остаюсь, дражайшая леди Гленкора,

искренне ваша,

Мари М. Г.

Ей хотелось добавить еще пару шпилек, и она посмеивалась, думая о них, но все-таки удержалась. Письмо было отправлено в том виде, что представлен выше.

На следующий день леди Гленкора явилась на Парк-лейн снова. Прочитав письмо мадам Гослер, она ощутила досаду и злость, но злость на себя, а не на свою корреспондентку. Все время после разговора с той, кого так боялась, леди Гленкора осознавала, что повела себя неосмотрительно. Ее захлестнули чувства, и она, вполне возможно, приблизила именно то, от чего хотела отговорить. «Вы должны мне извинения», – писала мадам Гослер. Это было правдой, и леди Гленкора готова была извиниться. Излишней гордостью она не страдала, скорее наоборот. Возненавидев мадам Гослер и стремясь противодействовать ей во всем, пока существовала опасность, теперь, когда угроза миновала, она с той же легкостью открыла бы ей объятья. Извиниться! Разумеется, она извинится – и назовет эту женщину подругой, если только та пожелает. Правда, приглашать ее в Матчинг, когда там гостит герцог, больше не стоит – во избежание дальнейших недоразумений. Леди Гленкора не стала показывать письмо мадам Гослер мужу и не рассказала ему, какое облегчение испытала: тот был не слишком озабочен грозящей опасностью, куда больше думая о государственном бюджете, а потому ему для спокойствия достаточно будет не слышать более о дядюшкиной женитьбе. Леди Гленкора отправилась на Парк-лейн рано утром во вторник, на сей раз не взяв с собой сына. Она понимала, что мадам Гослер может позволить себе шутки на его счет, и, как мать, чувствовала, что перенесет их легче, если ребенка не будет рядом.

– Я пришла поблагодарить вас за письмо, мадам Гослер, – сказала леди Гленкора, прежде чем сесть.

– Отвечай нам: ты с миром пришел, иль с войной, иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой? [47] – пропела мадам Макс Гослер, вставая с кресла, и рассмеялась.

– Определенно не плясать на свадьбе, – ответила леди Гленкора.

– Увы, нет. Вы слишком убедительно выступили против моего брака, и вот я сижу здесь в трауре, совсем одна. Отчего мне не дозволено выйти замуж, как любой другой женщине? Полагаю, вы все были ко мне слишком жестоки. Но садитесь, леди Гленкора. Как бы то ни было, вы пришли с миром.

– О, разумеется, с миром – и с большим восхищением, и с самой искренней приязнью, и прочими добрыми чувствами, если только вы их примете.

– Приму с гордостью, леди Гленкора, хотя бы ради герцога.

– И я должна принести извинения.

– Считайте, что они были принесены, как только вы приблизились к моему дому с дружественными намерениями. Разумеется, я вас понимаю. Представляю, как вам было тяжело, хотя на самом деле опасность, угрожавшая милому маленькому Плантагенету, едва ли была так велика. Помешать будущим перспективам Плантагенета – о, это было бы ужасно! Уверяю вас, для такого я слишком хорошо знаю историю.

– Я позволила себе слова, о которых сожалею и которых не должна была говорить.

– Забудем об этом. В конце концов, вы были правы. Я, не колеблясь, скажу это сама, хотя и не позволю никому другому – ни женщине, ни мужчине. Я бы унизила герцога – и опозорила. – Мадам Гослер теперь оставила шутливый тон и говорила вполне серьезно. – Самой мне нечего стыдиться. У меня нет темного прошлого, нет секретов, которые, будучи раскрыты, запятнали бы мое имя. Но я ни по рождению, ни по жизненным обстоятельствам не гожусь в жены герцогу Омнийскому. Я не была бы счастлива в этом браке.

– Вы ни в чем не нуждаетесь, дорогая мадам Гослер. У вас есть все, что общество может предложить.

– Я в этом не убеждена. Общество дает многое, но кое-чего мне не хватает, например милого маленького мальчика, чтобы возить с собой в карете. Почему вы не привезли его, леди Гленкора?

– Я пришла на покаяние, а этот путь положено проходить в одиночестве. Я даже подумывала отправиться пешком.

– Но вы привезете его в скором времени?

– О да. Он все расспрашивал меня, кто та красивая леди с черными волосами.

– А вы не сказали ему, что эта леди могла бы стать его тетушкой, могла бы… Впрочем, не будем больше думать о таких ужасных вещах.

– Я, конечно, ничего ему не говорила о своих опасениях.

– Когда-нибудь, когда я стану дряхлой старухой, его отец – престарелым герцогом, а у него самого будет дюжина сыновей и дочек, вы расскажете ему эту историю. И он подумает, что его двоюродный дед, верно, был не в своем уме, коли желал сделать герцогиней такую сморщенную старушонку.

Они расстались лучшими подругами. Впрочем, леди Гленкора по-прежнему считала, что приглашать в Матчинг или куда-либо еще герцога и мадам Гослер одновременно было бы весьма неблагоразумно.

Глава 63

Как герцог принял отказ

Мистер Лоу, адвокат, который потратил столько усилий, пытаясь наставить нашего друга Финеаса Финна на путь истинный, теперь сам был депутатом палаты общин, сделав таким образом очередной шаг в карьере. Если адвокат преуспевает, на определенном этапе для него естественно баллотироваться от какого-нибудь округа и не менее естественно – выбирать свою политическую позицию с учетом дальнейших перспектив, не забывая внимательно следить за возрастом и положением различных кандидатов на высокие юридические должности. Когда человек трудится так усердно, как мистер Лоу, он начинает с некоторым вожделением смотреть на судейское кресло и вычислять доход от двух лет пребывания на посту генерального прокурора. Так устроена профессия, и потому немало юристов рано или поздно оказываются в палате общин. Мистер Лоу сердился на Финеаса за то, что тот, будучи адвокатом, не пожелал идти проторенным путем и занялся политикой не в качестве дополнения к своему почтенному ремеслу, а так, будто она сама по себе может составить дело жизни. Юрист был убежден, что ученик совершает ошибку и в конечном счете себе навредит. Миссис Лоу же была настроена даже более решительно, чувствуя вполне обоснованную ревность: молодой хлыщ, как она однажды назвала Финеаса, проскочил в парламент, опередив ее мужа, который шел к своей цели терпеливо и последовательно, как полагалось. Она не сдавала своих позиций и теперь, даже когда слышала, что Финеас собирается жениться на богатой невесте. В ту пору ходили такие слухи – вероятно, связанные с его надеждами на Вайолет Эффингем и близостью с мадам Гослер. «Ах, невесты с приданым! – говорила миссис Лоу. – Не очень-то я верю в это приданое, пока его не увижу. Триста или четыреста фунтов в год – большое состояние для женщины, но чтобы содержать дом в Лондоне, их недостанет. И к тому же, когда у женщины водятся деньги, она обычно сама знает, как их тратить. Он начал не с того, а кто так делает, обычно и заканчивает плохо».

Финеас в ту пору стал весьма модным джентльменом, что раздражало миссис Лоу еще больше. Он охотно приходил к ним в дом, но, будучи в гостях, как ей казалось, важничал. Полагаю, она была к нашему герою несправедлива: в конце концов, вполне естественно, что он теперь принимал ее замечания не так, как прежде, когда ничего собой не представлял.

Финеас действительно добился успеха. Когда он выступал в палате общин, его слушали с большим вниманием, а выступал он нечасто – лишь тогда, когда по служебной необходимости или в силу личного интереса предмет был хорошо ему знаком. Наш герой совершенно свободно вращался в высшем обществе, и если кто-то из окружения его недолюбливал, то лишь потому, что завидовал его слишком быстрому взлету. Он совершал верховые прогулки по парку на хорошей лошади, одевался с изяществом и выглядел как человек обеспеченный – по мнению миссис Лоу, совершенно незаслуженно. Когда муж рассказывал ей, что Финеас получает вполне достаточное жалованье, она качала головой и выражала мнение, что лучшие времена не за горами – по всей видимости, подразумевая, что супруг ее скоро будет получать жалованье куда выше и, вероятнее всего, занимать должность куда более постоянную. Радикалы не будут вечно у власти – и что же ждет Финеаса потом? «Не думаю, чтобы он откладывал деньги, – говорила миссис Лоу. – Откуда возьмутся сбережения, когда он содержит в городе лошадь, ездит охотиться в графства да гостит у лордов? Не удивлюсь, если окажется, что он по уши в долгах». Миссис Лоу предпочитала заботу о завтрашнем дне и надежные вложения, гордясь тем, что ее муж живет в своем собственном доме.

– Мы платим всего девятнадцать фунтов десять шиллингов – за аренду земли в Марилебоне. Так-то, мистер Банс, – однажды сказала она достойному радикалу. – И все благодаря тому, что не забегали вперед. Когда мы поженились, у мистера Лоу не было ни гроша за душой, у меня самой – ровно столько, чтобы сводить концы с концами. Но он начал как положено, и потому будущее его теперь обеспечено, как жизнь ни повернись.

Мистер Банс и миссис Лоу, хоть и расходились в политических взглядах, были согласны друг с другом в отношении Финеаса.

– Никогда не поверю, мэм, будто можно приносить какую-то пользу на правительственной должности, – заявлял мистер Банс. – Я, конечно, не про судей и иже с ними – без этих-то не обойтись. Но когда молодой человек получает бог знает какие деньжища за то, чтоб сидеть в здоровенном кабинете в Уайтхолле, задрав ноги на стол, да читать газеты, – по мне, так это несправедливо, будь он хоть двадцать раз депутат.

Не берусь судить, откуда у мистера Банса были подобные представления о том, как проводят время чиновники в Уайтхолле, но, надо сказать, они весьма распространены. Публика в целом не торопится верить, будто славная Британская империя, как рачительный дворецкий, держит лишь тех котов, что ловят мышей.

Мистер Лоу, который теперь постоянно наблюдал Финеаса в палате общин, отчасти изменил мнение и не был так непреклонен, как супруга. Он знал, что бывший ученик по крайней мере составил себе имя в палате общин, и начинал уже допускать, что, быть может, Финеас, выбирая будущую карьеру, проявил определенное понимание собственных способностей и склонностей. Человеку свойственно уважать тех, кого уважают окружающие, и смотреть снизу вверх на того, кто явно превосходит его на общем поле. В парламенте Финеас, без сомнения, имел репутацию более весомую, чем мистер Лоу. Он сидел на передней скамье и был знаком с первыми лицами обеих партий, чувствовал себя в палате общин как дома и наслаждался престижем, который давала правительственная должность. Кроме того, Финеас был на короткой ноге с отпрысками герцогов и братьями графов, что производило впечатление даже на мистера Лоу. Видя все это, почтенный адвокат уже не мог быть уверен в своей правоте. Как смотреть на прежнего воспитанника свысока, если знакомство с Финеасом стало едва ли не привилегией?

Оттого мистер Лоу был чрезвычайно удивлен, когда Финеас однажды заговорил с ним откровенно, спросив, каковы будут шансы на успех, если сейчас он оставит политику и займется юриспруденцией, чтобы зарабатывать на жизнь.

– Вначале вам, естественно, пришлось бы нелегко, – отвечал мистер Лоу.

– Нелегко – но, полагаю, не безнадежно? Тот факт, что я был на государственной службе, не стал бы для меня губительным?

– Губительным – нет, не стоит преувеличивать. Случалось, некоторые начинали карьеру уже после сорока – и достигали успеха, даже становились судьями. Против вас будет некоторое предубеждение, и его потребуется преодолеть – вот и все. Законники не слишком любят адвокатов, которые занимаются чем-то помимо адвокатской практики.

– Законники весьма упрямы, знаю, – сказал Финеас.

– Да и кроме того, единожды сбросив оковы ученичества, вам будет трудно вновь оказаться в положении, где требуются смирение и податливость. Вам придется сидеть и ждать дел в суде вице-канцлера, и это после того, как вы сверху вниз смотрели на вице-канцлеров и им подобных.

– Едва ли это будет иметь для меня значение.

– Но для других – будет, и вы скоро с этим столкнетесь. Но вы же не думаете о юриспруденции всерьез?

– Вполне всерьез.

– Но отчего? Я полагал, что вы с каждым днем все дальше от подобной перспективы.

– Мое положение ненадежно.

– Что ж, так и есть. С этим я могу согласиться. Но все же сейчас оно надежнее, чем раньше.

– А! Вы не совсем меня понимаете. Что, если я потеряю место в парламенте?

– Я бы сказал, что на следующие четыре года вы в безопасности.

– Увы, этого никто не может знать точно. Допустим, я решил бы выступить против политики правительства?

– Этого делать не следует. Вы с ними в одной лодке и должны в ней оставаться. Я полагал, что вам это дается легко.

– Не так легко, как кажется. Необходимость сидеть в лодке, не раскачивая ее, сама по себе не слишком приятна – я бы сказал, весьма досадна. И в конце концов наступает момент кризиса, когда далее хранить молчание более невозможно.

– Разве сейчас такой момент?

– Не сказал бы. Но я начинаю понимать, что мне не нравится быть связанным по рукам и ногам. Когда я вижу, как другие депутаты делают и говорят все, что им вздумается, меня охватывает ярость. Взять хоть Робсона. Он попробовал себя на службе, пробыл в должности года два и ушел, и ей-богу, теперь не сыскать депутата, который пользовался бы таким уважением, как он. Робсон стал вдвое значительнее, чем когда сидел на правительственной скамье.

– Он ведь человек обеспеченный, не так ли?

– Полагаю, да. Разумеется, достаточно обеспеченный, раз до сих пор не умер с голоду. Он никогда не зарабатывал себе на жизнь: у его жены имелись деньги.

– Дорогой мой Финн, это все меняет. Когда у человека есть средства, он может поступать, как ему заблагорассудится. Женитесь на женщине с деньгами и поступайте так же, не заботясь о жалованье в министерстве по делам колоний. Но тот, у кого денег нет, разумеется, должен приспосабливаться к требованиям своего ремесла.

– Даже если от него потребуется лицемерие.

– Я этого не говорил.

– Но я говорю, дорогой Лоу. Человек, который готов голосовать за то, что черное – это белое, потому что ему так велели, – лицемер. Не тревожьтесь, друг мой. Я, наверное, справлюсь. Только не рассказывайте об этом разговоре своей супруге, а то она будет еще строже ко мне при встрече.

Услышав такие речи, мистер Лоу начал думать, что, возможно, суждения жены были ближе к истине, чем его собственные.

Итак, Робсон был свободен в своих действиях, потому что женился на женщине с деньгами. Финеас говорил себе, что этот путь открыт и для него. Он тоже мог найти невесту с приданым. У Вайолет Эффингем были деньги – достаточно, чтобы дать ему независимость, если бы ему только удалось жениться на Вайолет. Деньги были и у мадам Гослер, и немалые. В голову нашему герою начала уже закрадываться мысль, что, сделай он предложение мадам Гослер, та его примет. Но уж лучше вернуться в адвокатуру, начав опять с нуля, с самого низа! Лучше чистить обувь адвокатам, чем жениться из одной корысти… чем жениться на ком угодно, пока есть шанс завоевать Вайолет. Было, однако, весьма желательно удостовериться, имеется ли у него этот шанс. Стоял июль – через месяц все разъедутся из города. До конца августа Финеас должен был отправиться в Ирландию с мистером Монком, и он понимал, что в Ирландии могут быть сказаны слова, после которых он сочтет своим долгом подать в отставку. Поэтому вопрос о приданом мисс Эффингем в эту пору волновал его особенно сильно.

Финеас ни разу не говорил с лордом Брентфордом со дня их размолвки и ни разу не был в доме на Портман-сквер. С леди Лорой он иногда встречался в свете и всякий раз с ней беседовал. Она была к нему доброжелательна, но их прежняя близость так и не возобновилась. До него доходили слухи, что с мужем она не в ладах, но, когда об этом упоминали в его присутствии, предпочитал отмалчиваться: ему, во всяком случае, несчастливый брак леди Лоры обсуждать не подобало. С лордом Чилтерном наш герой виделся раз или два за последний месяц, и они встречались как друзья. Разумеется, Финеас не мог спросить о Вайолет, но знал, что его приятель вновь помирился с отцом.

– Со мной он поссорился, как тебе известно, – вздохнул Финеас.

– Мне очень жаль, но что я мог поделать? Обстоятельства сложились так, что я был вынужден все ему рассказать.

– Только не думай, будто я тебя виню. Без сомнения, лучше, чтобы ему все было известно.

– Как бы то ни было, для тебя, полагаю, это не имеет большого значения.

– Неприятно ссориться с теми, кто всегда был к тебе добр.

– Но твоей вины в этом нет, а он со временем смягчится. Когда я улажу свои дела, можешь быть уверен, я сделаю все возможное, чтобы вас помирить. Но отчего ты больше не видишься с Лорой?

– Отчего все в жизни идет навыворот? – с горечью вопросил Финеас.

– Когда я упомянул твое имя при Кеннеди на днях, тот стал мрачнее тучи. Но с ним поссориться немудрено. Я сам его не выношу. Знаешь, иногда мне кажется, что Лоре придется его бросить – и в семье будет очередной скандал!

Слышать такие сетования от лорда Чилтерна было, конечно, забавно, но про Вайолет он не говорил ни слова, и Финеас не знал, как выведать хоть что-нибудь. Леди Лора пролила бы свет на происходящее, но к ней он обратиться не мог. Финеас ходил с визитами к леди Болдок так часто, как только позволяли приличия, и иногда виделся там с Вайолет – но лишь виделся, иных возможностей ему не представлялось. Меж тем шли дни и недели; приближалось время, когда ему придется уехать. Конец сезона, который для людей, занятых трудом, как наш герой, всегда был наполнен приятным предвкушением, теперь навевал тоску: Финеас чувствовал, что находится в совсем ином – и отнюдь не равном – положении по сравнению со своими лондонскими знакомыми. В прежние времена, когда его приглашали в Лохлинтер или Солсби и все прочие разъезжались по собственным Лохлинтерам и Солсби, он был вполне доволен своей участью, но сейчас мысль о ежегодном путешествии в Ирландию ввергала нашего героя в уныние. Разумеется, он, как всякий человек, любил своих родителей и сестер, но прискорбные перемены в жизни заставляли его ощущать себя в Лондоне чужаком. Финеасу хотелось бы стрелять куропаток в Лохлинтере, или фазанов в Солсби, или охотиться на лис в Уиллингфорде, а еще лучше – ухаживать за Вайолет Эффингем, где бы та ни находилась. Но все это теперь было для него недоступно; оставалось лишь скучать в Киллало или вернуться на Даунинг-стрит и провести полгода, с августа по февраль, за работой. Мистер Монк, конечно, собирался поехать с ним на несколько недель, но даже общество почтенного политика не могло служить заменой тем удовольствиям, которых лишался Финеас.

Парламентская сессия продолжалась без каких-либо волнений. Обсуждение билля о реформе для Ирландии отложили до следующего года, что было важным достижением. Финеас провел свой законопроект о Канадской железной дороге, а также множество более мелких решений, с ним связанных, таким образом, что это значительно укрепило его репутацию. Противодействие оппозиции было достаточно ощутимым, чтобы придать работе интерес и привлечь внимание к законопроекту среди прочих вопросов, обсуждавшихся во время текущей сессии. Лорд Кантрип заседал в палате лордов, поэтому в палате общин вся работа легла на плечи Финеаса, благодаря чему он стал заметной фигурой среди помощников статс-секретарей. Тем не менее, когда наш герой попробовал заговорить с лидерами своей партии о других вопросах, приобретающих все большую остроту, например о правах ирландских арендаторов, он почувствовал, что его словам не придают значения. В этом году, впрочем, уже невозможно было сделать ничего, поэтому пристальные размышления можно было отложить, не испытывая угрызений совести. Даже мистер Монк не советовал Финеасу углубляться в предмет, если тот невзначай затрагивал его в беседе.

В начале июля, когда установилась жара и все принялись жаловаться на вонь от реки, а депутаты уже грезили об охоте на куропаток и считали дни до конца сессии, Финеас услышал весть, о которой вскоре судачило уже все высшее общество: герцог Омнийский задумал устроить пикник на своей вилле подле Темзы, выше по течению от Ричмонда. Праздник планировался такой, какого еще не видывал свет; особенно примечательно было то, что герцог никогда прежде не делал ничего подобного. Вилла называлась Хорнс. Герцог подарил ее леди Гленкоре на свадьбу, но теперешний пикник намерен был дать от собственного имени. По такому случаю вилла Хорнс со всеми своими садами, оранжереями, лужайками, зарослями, выгонами, лодочными навесами и лодками должна была обрести самое яркое и праздничное убранство. Десятки работников трудились не покладая рук три первые недели июля. Никто не мог взять в толк, почему герцог вдруг затеял этот прием, взвалив на себя непривычные заботы, но леди Гленкора знала, а мадам Гослер со свойственной ей проницательностью догадалась об истинной причине. Получив неожиданный отказ, герцог понял, что должен либо принять его, либо продолжать настойчиво добиваться своего. После дня размышлений он решил выбрать первое. Луна с неба была чрезвычайно желанна, но, быть может, в конечном счете лучше обойтись без нее. Смирившись с отказом, нужно было, в свою очередь, либо стойко вынести удар, либо бежать – хоть бы на пресловутую виллу в Комо. Сперва бегство казалось лучшим или по крайней мере более приятным исходом, но в конце концов герцог решил, что не станет этого делать и выдержит испытание, не дрогнув, и потому устроит свой грандиозный пикник на вилле Хорнс.

Но кто удостоится приглашения? К концу первой недели июля этот вопрос заставлял многих в Лондоне трепетать от волнения. Герцог, давая краткие указания леди Гленкоре, подчеркнул, что ей следует быть особенно разборчивой, когда будет рассылать приглашения. Ее королевское высочество принцесса и его королевское высочество принц милостиво согласились почтить праздник своим присутствием. Герцог сам составил короткий список, включавший не более дюжины имен. Леди Гленкора должна была собрать основную массу приглашенных – пятьсот счастливчиков из десяти тысяч, составлявших лондонское общество. В личном списке герцога было имя мадам Гослер. Леди Гленкора все поняла. Мадам Гослер, получив приглашение, также решила, что все понимает, и пришла к выводу, что герцог ведет себя весьма благородно.

Списки гостей, без сомнения, доставили хозяйке много хлопот и вызвали немало негодования. Те, кто считал себя достойным приглашения, но так его и не получил, преисполнились гнева на своих более удачливых друзей, вместо того чтобы злиться на истинных виновников такого пренебрежения – герцога или леди Гленкору. Вскоре стало известно, что распределением милостей ведала именно последняя – и, полагаю, утомилась своей задачей куда раньше, чем ее удалось завершить. Пикник был назначен на среду, 27 июля, и борьба за приглашения перед этим приобрела такую остроту, что соискатели, с настойчивостью поистине невероятней, одолевали леди Гленкору письмами, полными жалоб, протестов и разнообразных доводов в свою пользу.

– Нет уж, это слишком, – сказала леди Гленкора своей близкой подруге миссис Грей, получив послание от миссис Бонтин, в котором подробнейшим образом описывались все случаи, когда мистер Бонтин поддерживал мистера Паллизера в парламенте, равно как и его намерения поступать так же в будущем. – Приглашения ей не видать, пусть хоть завтра отправляет Плантагенета на скамьи оппозиции, если сможет.

Миссис Бонтин приглашения не получила, а узнав, что наш герой его удостоился, пришла в ярость. Финеас был заклеймен «ирландским авантюристом»; она глубоко сожалела обо всем, что мистер Бонтин когда-либо сделал в помощь этому выскочке. Впрочем, едва ли у нее накопилось много поводов для сожаления: мистер Бонтин ни разу не пошевелил ради Финеаса и пальцем. Как бы то ни было, наш герой приглашение получил и, конечно, принял.

Ворота сада открылись в четыре часа. На пять часов был запланирован ранний ужин в шатрах, после чего гостям предлагалось гулять, танцевать или же, воспользовавшись моментом, ворковать о любви меж стогов, как им заблагорассудится. Стога были приготовлены заранее, любовь требовалась собственная. Финеас отправлялся в гости с большим ее запасом, зная, что на пикнике будет Вайолет Эффингем.

Полтора часа леди Гленкора провела на ногах в салоне, через который гости проходили в сад. Каждому прибывшему она сообщала, что герцог на лужайке, – каждому, за единственным исключением. Мадам Гослер она не обмолвилась о герцоге ни словом.

– Я так рада видеть вас, моя дорогая, – сказала леди Гленкора, пожимая своей подруге руку. – Непременно найду вас, если не умру от усталости.

Снаружи мадам Гослер тут же окружило множество знакомых. Через несколько минут она увидела герцога, расположившегося в кресле у самого берега, и храбро приблизилась к нему, чтобы поблагодарить за приглашение.

– Это я должен быть признателен вам за то, что вы украсили наш праздник своим присутствием, – сказал герцог, вставая ей навстречу.

Вокруг было с дюжину гостей, поэтому неловкости не возникло.

В этот момент сообщили, что прибыли их королевские высочества, и герцог, разумеется, отправился их встречать. Более они с мадам Гослер в тот день не разговаривали.

Финеас пришел поздно, около семи, когда банкет уже закончился. Полагаю, в этом он был прав: банкет в шатрах теряет в удобстве едва ли не больше, чем приобретает в романтике. Небольшой пикник на траве может быть неплох, а пройденное расстояние служит ему достаточным оправданием, превращая в своего рода необходимость. Хрупкий человеческий организм нуждается в поддержке – и коли уж этот организм так далеко зашел в поисках прекрасного, то, несомненно, заслуживает лучшего, что можно предложить ему в необычных обстоятельствах, а потому да здравствуют холодные пироги, салаты, цыплята и шампанское! Раз ничего более изысканного сейчас не доступно, давайте подкрепим силы, расположившись на ковре из мха, и постараемся забыть о неудобствах, любуясь окружающей зеленью. Глядишь, и милая Мэри, сидя на маленькой подушке, прихваченной из коляски, и не желая принимать чрезмерно щедрое предложение воспользоваться ей в одиночку, допустит близость более тесную, чем позволяют привычные стулья в столовой. Во всем этом есть своя приятность, но банкет на узком столе в палатке, по моему мнению, ее решительно лишен.

Финеас явился, когда шатры уже почти опустели, а леди Гленкора, едва не падавшая от усталости, отдыхала в глубине дома. Герцог в это время ужинал с их королевскими высочествами и еще тремя-четырьмя специально отобранными гостями внутри, со всем возможным комфортом. На улице начались танцы, и гости поговаривали, что было бы куда лучше поскорее перейти под крышу и танцевать на твердом полу, ведь, хотя из всех видов приемов пикник в саду почитается наивысшей усладой, присутствующие неизменно стремятся покинуть сад как можно скорее. Несколько страстных любителей загородных красот расположились у стогов сена, а четверо одиноких девиц тщетно пытались привлечь молодых людей, играя в крокет в уголке. Я не уверен, впрочем, что парочки влюбленных в стогах и любительницы крокета не были актерами, которых леди Гленкора наняла для создания атмосферы.

Пробыв на лужайке совсем недолго, Финеас увидел леди Лору Кеннеди в обществе другой дамы и Баррингтона Эрла.

– Вам, выходит, посчастливилось? – сказал Баррингтон, приветствуя нашего героя.

– Посчастливилось в чем?

– Ну как же – получить приглашение. Мне для этого пришлось пообещать три таможенных должности и очень прозрачно намекнуть на скорую вакансию епископа. Но что поделаешь! Успех окупает все. Единственное, что меня тревожит теперь, – это как добраться до Лондона.

Леди Лора пожала Финеасу руку, а когда он вознамерился отойти, прошла с ним пару шагов, прошептав:

– Мистер Финн, если вы еще не уезжаете, найдите меня через некоторое время. Мне нужно с вами поговорить. Я буду на берегу и останусь здесь еще около часа.

Финеас обещал найти ее и направился дальше, сам не зная куда. Он желал одного – отыскать Вайолет Эффингем, хотя даже если бы это удалось, едва ли у него был шанс посидеть с нею под стогом.

Глава 64

Хорнс

Бродя в поисках Вайолет Эффингем, Финеас встретил мадам Гослер – среди толпы гостей, наблюдавших, как самые отчаянные садятся в прогулочную лодку. Гребцы в ливреях герцога готовы были прокатить желающих вниз по реке до Ричмонда или вверх, до шлюза Теддингтон. Немало смельчаков действительно поддалось искушению – к большому урону для муслинов, лент и крахмала, а также белоснежных летних нарядов, поэтому, когда все закончилось, лодки признали утомительными.

– Собираетесь рискнуть? – спросил Финеас у мадам Гослер.

– Мне бы очень хотелось, но я боюсь за платье. А что думаете вы?

– Вода – не моя стихия. Уверен, со мной сделается морская болезнь. Кроме того, они плывут под мост, а там волны от паровых катеров. Право, я не чувствую в себе достаточно решимости, – отговорился Финеас, намереваясь продолжать поиски Вайолет.

– Тогда и я не пойду, – сказала мадам Гослер. – Одно движение весла может нарушить всю симметрию моего платья. Смотрите, юной леди в зеленом уже досталось.

– Как и молодому человеку в синем. Такое совместное крещение просто обязано принести им счастье. – Наш герой и его собеседница двинулись по тропинке вдоль реки и довольно быстро оказались в одиночестве. – Вы скоро уезжаете из города, мадам Гослер?

– Очень скоро.

– И куда вы поедете?

– О, в Вену. Я провожу там месяца два каждый год, занимаясь делами. Вы, верно, не признали бы меня, если бы увидели, как я восседаю на табурете в конторе или езжу осматривать ветшающие дома, решая, как их подновить, чтобы не рухнули. Там я совсем иначе одеваюсь, иначе говорю и выгляжу куда старше – так, что мне и самой кажется, будто я становлюсь другим человеком.

– Для вас это очень хлопотно?

– Нет, мне даже нравится. По крайней мере, я чувствую, что у меня в этом мире есть дело.

– Вы ездите одна?

– Совсем одна. Беру с собой горничную-немку и ни с кем более не говорю на протяжении всего пути.

– Это, должно быть, тяжело, – сказал Финеас.

– Да, это самое худшее. Но я привыкла быть одна. Вы встречаете меня в свете – и только, а потому, естественно, считаете существом стадным, но я из тех созданий, что кормятся и живут сами по себе. Если посчитать часы в году, станет ясно, что четыре пятых из них я провела наедине с собой. А что намерены делать вы?

– Я буду в Ирландии.

– Дома, с семьей. Как чудесно! Мне не к кому поехать. У меня только сестра, которая живет с мужем в Риге. Она моя единственная родственница, и я никогда ее не вижу.

– Но в Англии у вас тысячи друзей.

– Да, как видите, – она обернулась, обводя руками толпу на лужайке позади. – Многого ли стоят такие друзья? На что они готовы ради меня?

– Не думаю, что герцог готов на многое, – рассмеялся Финеас.

Рассмеялась и его собеседница:

– Герцог не так плох. Во всяком случае, он сделал бы не меньше прочих. Я не позволю его обижать.

– Что ж – кто знает, быть может, он и есть ваш близкий друг.

– Ах нет. У меня нет близкого друга. И если бы я желала таковым обзавестись, то сочла бы, что герцог для меня немного слишком знатен.

– О да – и немного чопорен, и стар, и напыщен, и холоден, и неискренен, и самодоволен.

– Мистер Финн!

– Вы же понимаете, герцог – фигура совершенно дутая.

– Зачем же вы приходите к нему в дом?

– Чтобы увидеть вас, мадам Гослер.

– Правда, мистер Финн?

– Правда – в своем роде. Люди бывают в гостях, чтобы встречаться там с теми, кто им нравится, а не обязательно ради общества самого хозяина. Надеюсь, я в этом не ошибаюсь, потому что сам нередко наношу визиты в дома, где хозяева мне не нравятся. – Финеас, произнося это, думал о леди Болдок, с которой в последнее время был чрезвычайно любезен, но которую определенно недолюбливал.

– Полагаю, к герцогу Омнийскому вы слишком строги. Вы хорошо его знаете?

– Лично? Разумеется, нет. А вы? Или кто-нибудь на свете?

– Я считаю его весьма приятным джентльменом, – сказала мадам Гослер, – и хотя не могу похвалиться близким знакомством, мне не нравится слышать, как его называют дутой фигурой. Не думаю, что он таков. Человеку в его положении нелегко всем угодить. Ему приходится поддерживать реноме одной из знатнейших фамилий Европы.

– Посмотрите на его племянника, который станет следующим герцогом, – он трудится усерднее, чем любой другой в стране. Разве он не сможет поддержать реноме? А какую пользу принес нынешний герцог?

– Вы приверженец движения, мистер Финн, и совсем не верите в недеяние. Скорый поезд на всех парах впечатляет вас больше, чем горы с заснеженными вершинами. Я же признаюсь: мне видится особое величие в достоинстве человека, стоящего слишком высоко, чтобы чем-либо заниматься, – если только он умеет нести это достоинство с надлежащей грацией. Полагаю, должны существовать торсы, созданные, чтобы на них красовались ордена.

– Которых они не заслужили, – добавил Финеас.

– Ах! Что ж, не будем об этом спорить. Идите и заслужите свой орден, и я скажу, что он вам больше к лицу, чем любые регалии на фраке герцога Омнийского, – это она произнесла с такой серьезностью, что наш герой никак не мог притвориться, будто не заметил или не понял ее слов. – Быть может, и мне под силу разглядеть, что скорый поезд достоин восхищения больше, чем горная вершина.

– Несмотря на то что в своей собственной жизни вы предпочли бы сидеть и предаваться созерцанию?

– Нет, это не так. В своей жизни я предпочла бы, если возможно, хоть кому-то, хоть где-то принести пользу. Иногда я стараюсь.

– Уверен, не без успеха.

– Не имеет значения. Я не люблю говорить о себе. То ли дело вы или герцог! Вот достойные темы для разговора. Вы как поезд, что мчится со скоростью шестьдесят миль в час и, скорее всего, благополучно доберется до места, но может и потерпеть крушение, сойдя с рельсов.

– Разумеется, это вполне вероятно.

– И герцог как гора, непоколебимая в своем величии, пока не случится землетрясение, грандиознее и ужаснее любого, что человечество переживало до сих пор. Вот мы и вернулись к дому. Я пойду внутрь и присяду.

– Если я оставлю вас сейчас, мадам Гослер, мы не увидимся до зимы.

– Помните: я вернусь в Лондон до Рождества. Придете навестить меня?

– Конечно, приду.

– Ваша любовная история к тому моменту, конечно же, разрешится – так или иначе, верно?

– Ах! Кто может сказать?

– Помните, удача любит смелых. Но вы всегда смелы. Прощайте.

Финеас распрощался со своей спутницей. Он до сих пор нигде не видел Вайолет, и все же она наверняка была поблизости. Она сама говорила, что собирается сопровождать леди Лору, а ту он уже встретил. Леди Болдок приглашения не получила и потому отзывалась о герцоге весьма неприязненно, сказав даже, будто юной леди из хорошей семьи, каковой была ее племянница, и вовсе не следует появляться в доме у такого человека. Вайолет, однако, лишь посмеялась, заявив, что твердо намерена принять приглашение.

– Разумеется, я пойду, – сказала она. – Не доведись мне туда попасть, у меня было бы разбито сердце.

Потому Финеас был уверен, что она где-то на вилле. Он высматривал ее повсюду, и все же отыскать мисс Эффингем никак не удавалось. Теперь ему нужно было выполнить обещание и встретиться с леди Лорой. Он спустился к реке и, пройдя по дорожке вдоль берега, нашел ее сидящей у воды. Ее кузен Баррингтон Эрл все еще был с ней, но откланялся, как только Финеас к ним присоединился.

– Я сказала ему, что хочу поговорить с вами, и он оставался со мной до вашего прихода, – пояснила леди Лора. – Баррингтон – вовсе не плохой человек.

– Не сомневаюсь в этом.

– Вы с ним по-прежнему дружны, мистер Финн?

– Надеюсь, что да. Я вижусь с ним не так часто, как раньше, когда бывал меньше занят.

– Он говорит, что вы нынче вращаетесь в совсем другом кругу.

– Право, не знаю. Я поступаю, как требуют обстоятельства, но определенно не имел намерения бросать такого давнего, испытанного товарища, как Баррингтон Эрл.

– Нет-нет, он вас не винит. Он видит, что вы нашли свое место среди тех, кого он называет рабочими лошадками партии, и думает, что у вас все получится, если вы проявите достаточно терпения. Мы все ожидали, что ваша карьера сложится иначе, что в ней, если можно так сказать, будет больше слов и меньше дел, больше либерального красноречия и меньше чиновничьего труда, но я не сомневаюсь, что вы сделали правильный выбор.

– Я как раз подозреваю, что ошибся, – сказал Финеас. – Официальные обязанности начинают мне надоедать.

– Это все от непостоянства, как любит говорить папаˊ, цитируя свою латынь. Бык мечтает о седле, а боевой конь желает пахать [48].

– И кто же из двух я?

– Вы могли бы сочетать в своей карьере достоинство одного с полезностью другого. Во всяком случае, сейчас вам не стоит ничего менять… Вы виделись в последнее время с мистером Кеннеди? – спросила она внезапно, показывая, что ей не терпится перейти к предмету, ради которого она и призвала нашего героя, и что все сказанное до сих пор лишь подводило к этому важному моменту.

– Виделся ли? Я вижу его каждый день. Но мы почти не говорим друг с другом.

– Отчего?

Финеас на мгновение заколебался.

– Отчего вы не разговариваете?

– Как мне ответить на этот вопрос, леди Лора?

– Вам известна причина? Садитесь – или, если хотите, я встану и пройдусь с вами. Он заявил, будто вы решили с ним поссориться и это я заставила вас так поступить. Говорит, вы признались ему, что я вас об этом просила.

– Едва ли он мог сказать такое.

– Но он сказал – дословно. Неужто вы думаете, что я стала бы вам лгать?

– Он сейчас здесь?

– Нет. Он отказался. Я приехала одна.

– А мисс Эффингем с вами?

– Она должна была прийти позже, с моим отцом. Без сомнения, она уже здесь. Но ответьте на мой вопрос, мистер Финн, – если только не считаете, что не можете этого сделать. Что вы сказали моему мужу?

– Ничего, что могло бы оправдать его слова.

– Вы хотите сказать, что он говорит неправду?

– Я не хочу использовать столь резкие выражения. Полагаю, мистер Кеннеди, будучи обеспокоен, смотрит на мир мрачно и придает речам значение, которого они иметь не должны.

– Но что его беспокоит?

– Вам лучше знать, леди Лора. Я расскажу вам все, что могу. Он приглашал меня в гости, но я отказывался, потому что вы запретили мне приходить. Затем однажды он принялся меня расспрашивать: не из-за вас ли я так поступаю, не говорили ли вы чего? Если мне не изменяет память, я ответил, что, на мой взгляд, вы не будете рады меня видеть, и поэтому предпочел бы не принимать приглашения. Что мне было делать?

– Вам следовало хранить молчание.

– Это было бы еще хуже. Поймите, он задал мне вопрос прямо, и отсутствие ответа было бы равнозначно подтверждению. Так я признал бы, что его предположение верно.

– Но он не смог бы ставить мне в упрек ваши слова.

– Мне очень жаль, леди Лора, если я совершил ошибку и доставил вам огорчение.

– Огорчение! Вся моя жизнь – сплошное огорчение и больше ничего. Я приняла решение уйти от него.

– О, леди Лора!

– Это очень скверно, но, думаю, не так скверно, как жизнь, которую я веду сейчас. Он обвинил меня… в чем, как вы думаете? Он говорит, будто вы – мой любовник!

– Неужто он сказал так, этими самыми словами?

– По крайней мере, такими словами, которые заставили меня понять, что я должна с ним расстаться.

– И что вы ответили ему?

– Я не стала отвечать ничего. Если бы он говорил со мной как мужчина, не обвиняя, но спрашивая, я бы поведала ему все. К тому же – что мне было скрывать? Я нарушила бы данное вам слово, выдав, что произошло тогда в Лохлинтере, но женщины всегда рассказывают о таком мужьям, когда те добры и справедливы. И это правильно. Но мистеру Кеннеди я не могу рассказать ничего. Он не верит мне.

– Не верит вам, леди Лора?

– Нет! Потому, что я не выболтала ему правду про вашу глупую дуэль, ведь я полагала, что лучше сохранить тайну брата, пока она не вышла наружу. Теперь он обвиняет меня в том, что я лгала ему!

– Что?! Он так и говорит?

– Да, именно так и говорит. Он не стесняется в выражениях, когда считает, что необходима суровость. И он заявил мне, что с тех самых пор не верит мне и не сможет верить снова. Как можно жить с таким человеком?

Но отчего леди Лора пришла с этой повестью к нему, к Финеасу, с которым ей приписывали любовную связь? Разве не был он последним из всех ее друзей, к кому она должна была бы обратиться? Финеас, думая о том, как ответить ей и как попытаться ее утешить, не мог не задаваться этими вопросами.

– Едва он произнес это, – продолжала леди Лора, – я решила, что расскажу обо всем вам. Обвинение направлено не только против меня, но и против вас, и в обоих случаях одинаково ложно. Я написала ему письмо. Вот его копия.

– Вы увидитесь с ним снова?

– Нет. Я поеду к отцу. Я все устроила. К этому времени мистер Кеннеди уже, верно, получил мое письмо, и я отправлюсь отсюда в родительский дом.

– Вы хотите, чтобы я прочитал?..

– Да, разумеется. Таково мое желание. Я скажу, что вы прочли, если когда-нибудь встречусь с ним.

Они стояли у самого берега, в укромном уголке сада, и, хотя неподалеку раздавались голоса, пребывали в уединении. Финеасу ничего не оставалось, кроме как прочесть протянутое послание.

После того, что вы сказали мне, возвращение в ваш дом для меня невозможно. На приеме у герцога Омнийского я встречусь с отцом и уже попросила его дать мне приют. Я желаю оставаться рядом с ним – в городе или в поместье. Если я изменю свое решение или вознамерюсь переехать в другое место, я непременно поставлю вас в известность. Вы, полагаю, забыли о том, что я ваша жена, но сама я никогда этого не забуду.

Вы обвинили меня в том, что у меня есть любовник. Едва ли вы вправе теперь ожидать, чтобы я оставалась с вами. Мне не понять, как мужчина может позволить себе бросить подобные слова в лицо жене. Даже будь это правдой, вы не должны были говорить такого.

Но вы, полагаю, не хуже меня понимаете, что правды в ваших обвинениях нет. Вы знали до того, как женились на мне, что мистер Финн мой друг и сколь близка эта дружба. После нашей свадьбы я поощряла ее, пока не поняла, что она вызывает ваше недовольство, после чего положила ей конец. Вы сказали, что он мой любовник, вероятно, не слишком ясно осознавая, что вкладываете в это слово. Вам было досадно, что его хвалят; вы полагали, будто я ставлю его выше вас, и это пробудило вашу ревность. Вы никогда не считали по-настоящему, что он мой любовник, – что он говорил мне слова, которые нельзя повторить открыто, или требовал милостей, которыми не может одарить замужняя женщина, или получил подтверждения привязанности, не предназначенные для друзей. Обвиняя меня, вы поступили как трус.

Сегодняшнюю ночь я проведу в отцовском доме, а завтра с вашего позволения пришлю горничную за вещами, которые принадлежат мне лично, а именно за одеждой, письменным столом и некоторыми книгами. Она знает, что мне нужно. Надеюсь, без жены вы будете счастливее, чем когда-либо были со мной. Почти каждый день с момента нашей свадьбы я чувствовала, что холостая жизнь подходит вам куда больше.

Преданная вам,

Лора Кеннеди

– Во всяком случае это правда, – сказала она, когда Финеас прочитал письмо.

– Правда! Разумеется, это правда. Хоть я вовсе не думаю, будто он когда-либо досадовал на меня или ревновал из-за того, что у меня хорошо шли дела. Сама мысль об этом кажется нелепой.

– Иные люди готовы опуститься до любой нелепости. Я помню ваши слова, что он слаб, малодушен, недостоин. Это было как раз тогда, когда я впервые начала думать, что он может стать моим мужем. Жаль, что я вам не поверила: у меня был шанс избежать несчастья, которое постигло меня сейчас. Вот что я желала сказать. После всего, что было между нами, мне не хотелось, чтобы вы услышали о моем разрыве с мужем от кого-то другого. Пойду найду папаˊ. Не ходите со мной. Я предпочту быть одна, – с этими словами леди Лора покинула нашего героя, и он остался стоять на берегу, глядя на реку, медленно катившую мимо свои воды. Как бы все сложилось для них обоих, если бы три года назад леди Лора приняла его предложение, вместо того чтобы соединить судьбу с мистером Кеннеди?

Из дома донеслись звуки музыки, напомнив Финеасу, что он здесь с единственной целью – увидеть Вайолет Эффингем. Он знал, что встретит леди Лору, и подумывал даже нарушить наложенный на него обет молчания и еще раз попросить ее помощи, умоляя ради старой дружбы открыть, есть ли у него хоть малейший шанс на успех. Но нынешний разговор принял такой оборот, что заикнуться о себе или о Вайолет было решительно невозможно. С леди Лорой, пребывавшей в отчаянии, он мог беседовать только о ее собственных несчастьях. Тем не менее, пока она рассказывала о своих печалях и сожалела, что не послушала его пренебрежительных отзывов о мистере Кеннеди, наш герой думал о Вайолет Эффингем. Мистер Кеннеди, безусловно, был очень далек от истины, когда обвинял жену в том, что Финеас был ее любовником. Первое увлечение прошло быстро, и наш герой никогда не сожалел о браке своей подруги.

Он оставался у воды еще несколько минут, давая леди Лоре время уйти, а затем направился через сад к дому. Было около девяти, и, хотя еще многие гуляли по лужайкам, большинство гостей собрались в комнатах. Музыканты располагались на веранде, чтобы музыка звучала и внутри, и снаружи, но танцующие быстро обнаружили, что полы подходят для их занятия куда лучше, чем трава, и устроенный герцогом пикник начал превращаться в обычный бал, пусть и с привилегией прогуливаться в перерывах между танцами по саду. В этом смысле у такого вечера были определенные преимущества: обещания легко было нарушить. Ни одна дама не чувствовала себя обязанной танцевать с кавалером, который ей не нравился, и некоторые джентльмены остались ни с чем. Финеас определенно ощущал себя одним из них, даже после того, как увидел Вайолет Эффингем в паре с лордом Фоуном.

Финеас терпеливо ждал своего шанса, и таковой наконец представился. Не согласится ли Вайолет принять его приглашение? Она ответила, что танцевать больше не собирается и что обещала вернуться домой с лордом Брентфордом не позже десяти часов.

– Я поклялась, что не задержусь дольше десяти, – засмеялась она, после чего положила ладонь ему на рукав, и они вместе вышли на террасу. – Вы уже знаете? – спросила Вайолет почти шепотом.

– Да, – сказал он. – Я знаю, о чем вы. Я слышал всю историю.

– Разве это не ужасно?

– Боюсь, это лучшее, что она может сделать. Она никогда не была с ним счастлива.

– Но услышать подобные обвинения от собственного мужа! – воскликнула Вайолет. – В наши дни такое даже представить трудно. Она последняя из всех женщин, кто заслуживает подобного упрека.

– Последняя, – согласился Финеас, чувствуя, что говорить об этом ему нелегко.

– Не могу представить, кого он мог иметь в виду.

Он понял, что Вайолет известно не все. Тем не менее для него самого разговор менее щекотливым не становился.

– Это было сказано в сердцах.

– Но редко кто, даже впав в ярость, так старается навлечь на себя позор. К тому же этот человек и на ярость-то не способен. Ему, верно, от рождения достался ум того мрачного склада, где любовь неразрывно связана с ревностью. Она никогда к нему не вернется.

– Трудно сказать. Во многих отношениях было бы лучше, если бы вернулась.

– Она не вернется никогда, – повторила Вайолет. – Никогда. Вы бы посоветовали ей вернуться?

– Как я могу сказать? В таком деле надобно долго думать, чтобы дать совет.

– Я бы не думала ни минуты. Разве это возможно? О нет! Как могут мужчина и женщина оставаться вместе, после того как между ними были сказаны такие слова? Бедная Лора! Какой ужасный конец для всех ее надежд! Разве вам не жаль ее?

Они оказались сейчас на некотором расстоянии от дома, и Финеас не мог не думать, что удача, похоже, наконец ему улыбнулась. Они были наедине, Вайолет опиралась на его руку и говорила с ним с короткостью давнего друга.

– Будет ли мне позволено переменить тему и поинтересоваться кое-чем, касающимся вас самой? – начал он.

– Чем? – резко спросила она.

– Я слышал…

– Что вы слышали?

– Вот что: будто положение ваше нынче иное, чем шесть месяцев назад. Ваша свадьба тогда была назначена на июнь.

– Это больше не так.

– Да, я знаю. Мисс Эффингем, надеюсь, вы не рассердитесь, если я скажу, что, услышав такие вести, испытал нечто вроде надежды? Нет, я не должен называть это надеждой, но предвкушение надежды – оно вернулось в мое сердце, и с того момента я не мог думать более ни о чем.

– Лорд Чилтерн вам друг, мистер Финн?

– Друг, и я полагаю, что никогда не предавал нашу дружбу.

– Он говорит, что не знает друга вернее, чем вы, и готов поклясться в этом перед кем угодно. Как и я – когда могла присоединить свой голос к его. Так вот, раз вы его друг, позвольте мне сказать вам одну вещь, которую я никогда не открыла бы никому другому. Но я знаю, что вам могу довериться: вы джентльмен и сохраните мою тайну.

– Разумеется.

– Я знаю, что это так, потому что вы джентльмен. Осенью прошлого года я сказала лорду Чилтерну, что люблю его. Это было правдой. Я никогда не сделаю такого же признания другому мужчине. То, что сейчас мы разошлись, ничего не меняет. Женщина, раз отдав возлюбленному сердце, не в силах передать его другому. Случились события, которые заставили меня почувствовать, что, возможно, я совершила ошибку, согласившись стать его женой. Но я дала слово и теперь не могу принадлежать никому больше. А вот и лорд Брентфорд. Идемте к нему.

Наш герой и впрямь увидел лорда Брентфорда под руку с леди Лорой. Тот был очень хмур и, похоже, обдумывал месть негодяю, оскорбившему его дочь. Забирая с собой мисс Эффингем, граф не взглянул на Финеаса, но обе леди пожелали нашему герою доброй ночи.

– Доброй ночи, леди Лора, – ответил он, держа шляпу в руке, – доброй ночи, мисс Эффингем.

Финеас остался в полном одиночестве. Быть может, лучше пройти сквозь сад и броситься в спокойную реку, разом оборвав свое существование? Или лучше найти собственную тихую заводь – подальше от Лондона, подальше от политики, лордов, титулованных дам, и ярко освещенных площадей, и герцогских пикников, и разочарований, неизбежных у маленького человека, пытающегося сделать карьеру среди особ значительных? Нашему герою не раз приходила мысль, что положение его, по сути, ложно, что его жизнь – притворство и в конце концов его ждет позор разоблачения, всегда настигающий самозванцев. Теперь, когда он одиноко бродил по садам леди Гленкоры, настроение это овладело всем его существом, полностью лишив и гордости, и радости за то, что он был одним из гостей герцога Омнийского.

Глава 65

Министр в Киллало

Финеас не бросился в реку в герцогском саду и, несмотря на неудачу с Вайолет Эффингем, в конце первой недели августа был готов отправиться в Ирландию с мистером Монком. Сезон для нашего героя, без сомнения, завершился весьма неудачно. Вайолет говорила с ним так, что он не мог ей не поверить. Непонятно было, существует ли вероятность, что она и лорд Чилтерн помирятся, но, по крайней мере, она убедила нашего героя, что сам он вакантного места не займет. «Женщина не может передать сердце другому», – сказала Вайолет. Финеас знал, что многим дамам это прекрасно удается, однако он обратился к ней слишком скоро после того, как прежняя любовь нанесла ей рану, слишком поспешил с предложением и в наказание за такую опрометчивость потерял шанс на успех. Но как было выжидать, зная, что мисс Эффингем может дать слово другому, прежде чем они вновь встретятся следующей весной? Ведь это было весьма вероятно, ежели считать, будто она хоть чуть-чуть похожа на прочих девушек. Однако Вайолет ни на кого не походила. Что ж, теперь наш герой знал это наверняка – и ему оставалось лишь раскаиваться в своей торопливости.

Однако, как мы сказали, к седьмому августа Финеас был готов к путешествию в Ирландию с мистером Монком, и они отправились в путь. Чтобы добраться из Лондона до Киллало, потребовалось около двадцати часов, и в течение четырех-пяти из них мистер Монк был неспособен к беседе – такие неудобства доставил ему морской переход от Холихеда до Кингстауна. В целом, однако, они с Финеасом разговаривали очень много. Мистер Монк уже почти решил покинуть кабинет министров.

– Как ни грустно мне это признавать, – сказал он, – мой старый соперник Тернбулл, видимо, прав. Тот, кто начинает политическую карьеру, как начал я, не должен идти в правительство. Я склонен полагать нынче, что министры должны учиться своему ремеслу, будто сапожники или торговцы свечами. И едва ли умение завладеть вниманием аудитории, когда выступаешь в палате общин, способно сделать человека хорошим чиновником.

– Но тогда выходит, что устройство нашего правительства неверно от начала и до конца?

– Этого я не говорил. Посмотрите на всех выдающихся государственных деятелей с тех пор, как сложилась нынешняя система управления, или даже с тех пор, когда она еще складывалась, – скажем, начиная от Уолпола и далее. Вы увидите, что все, кто действительно приносил пользу, учились государственной службе с юности.

– И нам никогда не выйти из накатанной колеи?

– К чему, если колея достаточно хороша? Те, кто с успехом справлялся с ролью министра, впитали это умение буквально с молоком матери, взять хоть лорда Брока, или лорда де Террьера, или мистера Майдлмэя. Они уселись в чиновничьи кресла сразу после колледжа. Мистер Грешем поступил на службу, не достигнув двадцати восьми лет. Герцог Сент-Банги стал личным секретарем, когда ему было двадцать три. Вы, к счастью для себя, сделали то же самое.

– И постоянно об этом сожалею.

– У вас нет причин для сожалений. Со мной дело обстоит иначе. Тот, кто стал или пытался стать популярным политиком – выразителем общественного мнения, если мне позволено так себя называть, – уже не годится для правительственного кресла. Насколько я могу видеть, должность предлагается таким людям только с одной целью – заставить их замолчать.

– И заручиться их помощью.

– Это одно и то же. Помощь от Тернбулла означала бы, что он откажется от всех возможностей, которые дает ему пребывание в оппозиции. Иную помощь он не мог бы предоставить, потому что сам факт принятия им должности и государственного покровительства лишил бы его народной поддержки. Толпа снаружи желает иметь своего министра – так же, как и королева своего, но один и тот же человек не может быть министром у обоих. Если народный министр решает сменить хозяина и принять жалованье от королевы, правительству в этот момент становится легче, потому что его место в оппозиции на время останется незанятым. Но охотников немало, так что вакансия просуществует недолго. Конечно, у короны есть то преимущество, что она, в отличие от народа, платит жалованье.

– Не думаю, что вас привлекло именно это, – заметил Финеас.

– Меня – нет. Вам я могу сказать это смело, хотя доказывать другим было бы, пожалуй, глупо. Я пошел не за деньгами – хотя я так беден, что для меня они ценнее, чем для многих других в палате общин. Жалованье я принял с большим колебанием, отчасти движимый мыслью, что отказываться из одного лишь страха постыдно. Мистер Майлдмэй и герцог говорили мне, что я заслужу его честно, принося благо своей стране. Я не заслужил, и страна ничего не получила, если только не считать благом для нее то, что мне заткнули рот в палате общин. Но если бы я верил в то, что это благотворно, мне следовало бы молчать без всякого жалованья. Я совершил ошибку, мой друг. Исправить ее полностью в моем возрасте невозможно, но, осознав ее, я должен сделать все, чтобы вернуться на правильный путь.

Рассуждения эти отозвались в душе Финеаса такой горечью, что он не мог не посетовать:

– Дело в том, что человек на службе превращается в раба, и это рабство неприятно.

– Полагаю, в этом вы не вполне правы. Если вы имеете в виду, что, трудясь в одной упряжке с другими людьми, нельзя быть полностью свободным в своих действиях, так то же самое можно сказать о любом ремесле. Останься вы в адвокатуре, вам пришлось бы вести дела в суде в соответствии с пожеланиями поверенных.

– Но, давая советы поверенным, я бы руководствовался собственными умозаключениями.

– Не вижу в вашей работе ничего такого, что должно бы идти против вашей натуры. Вы начали молодым, и это ваша первая карьера. Со мной все иначе. Мне будет очень жаль, если моя откровенность собьет вас с пути. Я сам охотно последовал бы вашему примеру, будь у меня шанс начать все заново.

День, когда мистер Монк в сопровождении Финеаса почтил своим присутствием дом доктора Финна, стал для Киллало великим событием. В Лондоне, возможно, перед епископом благоговеют больше, чем перед министром. В Киллало, где епископа видят в городе каждый день, увенчанный митрой церковный иерарх способен вызывать любовь, но никак не благоговение, в то время как приезд члена правительства, который поселился в доме обычного горожанина, был делом удивительным и внушающим трепет, достойным предметом для пересудов на весь следующий год. Многие в Киллало, особенно среди пожилых дам, сокрушенно и с превеликим недоверием качали головами, когда молодой Финеас Финн впервые стал членом парламента. Постепенно они смягчились, вынужденные признать, что в качестве депутата он достиг поразительных успехов, но промеж себя все-таки смотрели на его будущее с сомнением – до тех пор, пока Финеас не появился в родительском доме рука об руку с настоящим министром. Доказательство это было столь весомым, что даже старая миссис Каллаган, владелица пивоварни, наконец сдалась и принялась расточать комплименты, превознося удачу доктора, который породил столь одаренного во всех отношениях сына. Многие в городе желали лицезреть министра во плоти, присутствовать при его трапезах, наблюдать его походку и выражение лица – и, конечно, припасть к источнику государственной мудрости, который чудом явился среди них благодаря их молодому земляку. Миссис Финн знала, что гостей следует звать с большим разбором, но хозяйка пивоварни наговорила столько хорошего о чудесном черном лебеде семейства Финнов, что добилась своего и удостоилась приглашения на ужин с министром на следующий день после его прибытия.

Приглашены были и миссис Флад Джонс с дочерью. Когда Финеас гостил в Киллало в предыдущий раз, почтенная вдова, как помнит читатель, осталась вместе с Мэри во Фладборо, считая своим долгом уберечь девушку от опасностей неразделенной любви. Но теперь либо ее намерения изменились, либо она больше не боялась такого исхода, потому что обе дамы снова жили в Киллало, и Мэри бывала в доме доктора так же часто, как в прежние времена.

За день или два до явления в маленьком городке бога и полубога между Барбарой Финн и Мэри, которые прогуливались вдоль реки Шаннон, состоялся разговор, в котором многое сделалось ясным для обеих.

– Я убеждена, дорогая Мэри, что он ни с кем не помолвлен, – сказала Барбара Финн.

– А я, дорогая Барбара, убеждена, что мне не важно, помолвлен он или нет, – ответила ее подруга.

– Что это значит, Мэри?

– Именно то, что я говорю. Отчего мне должно быть это интересно? Пять лет назад у меня была сумасбродная мечта, а теперь я бросила витать в облаках. Подумай, сколько мне уже лет!

– Тебе двадцать три. Но при чем здесь это?

– При том, что я теперь слишком взрослая. Мы с мамой прекрасно понимаем друг друга. Раньше она сердилась на него, но теперь эти глупости позади. Я всегда так досадовала! Подумать только, злиться на человека лишь потому… потому… И вымолвить не могу, почему – такое это сумасбродство. Но все в прошлом.

– Ты хочешь сказать, что больше не привязана к нему, Мэри? А помнишь, в чем ты мне клялась? С тех пор и двух лет не прошло!

– Я помню все превосходно – помню, как была глупа. Что до моей привязанности, разумеется, я привязана, ведь он твой брат, и к тому же я знаю его всю жизнь. Но вздумай он жениться прямо завтра, ты бы увидела, что это не имеет для меня значения.

Минуту-другую Барбара Финн шла рядом в молчании.

– Мэри, – промолвила она наконец, – я не верю ни единому твоему слову.

– Что ж, пусть так. Тогда прошу об одном: не будем упоминать его вовсе. Мама мне верит, и для меня этого довольно.

Тем не менее они продолжали говорить о Финеасе весь день и беседовали о нем с завидной частотой, пока Мэри оставалась в Киллало.

На следующий день после прибытия мистера Монка в доме доктора был устроен большой званый ужин. Епископ не присутствовал. Хоть он и был достаточно дружен с семьей доктора, чтобы быть приглашенным на столь грандиозное событие, однако миссис Финн решила, что ее перед всеми знакомыми должен непременно повести к ужину член кабинета министров. Будь в числе гостей епископ, это право оставалось бы за ним, что тоже было весьма почетно, но сейчас хозяйка дома предпочла почет иного рода. Она впервые видела живого министра и, полагаю, была немного разочарована, обнаружив, что он не слишком отличается от прочих немолодых джентльменов. Миссис Финн про себя надеялась, что мистер Монк явит зримые знаки своего высокого положения: епископ, хоть и был по натуре весьма скромен, по крайней мере подчеркивал свое величие традиционным облачением – епископским передником и гетрами.

– С вашей стороны так любезно, сэр, снизойти до нас и нашего скромного обиталища, – сказала миссис Финн гостю, когда они сели за стол, притом что заранее решила не оправдываться, не опускаться до самоуничижения и вести себя как ни в чем не бывало, словно британские министры ужинали у нее не реже раза в год. И вот теперь, когда момент настал, вся ее твердость улетучилась, и она малодушно залепетала извинения, а после разозлилась на себя за то, что не сдержала этого порыва.

– Ну что вы, мэм! Сам я живу как отшельник, и потому ваш дом в моих глазах не уступает роскошью дворцу, – заверил мистер Монк и, почувствовав, что слова эти были глупы, разозлился на себя тоже. Найти подходящий предмет для беседы с хозяйкой дома было нелегко, пока он не упомянул вскользь своего молодого друга Финеаса. Собеседница тут же оживилась.

– Ваш сын, мэм, будет сопровождать меня в Лимерик и обратно в Дублин, – промолвил министр. – Мне неловко так скоро увозить его из родительского дома, но я никак не смог бы обойтись без него.

– Ах, мистер Монк, это удача для него и огромная честь для нас, что вы так добры к нему! – И растроганная мать пустилась рассказывать о прошлых тревогах и нынешних надеждах, признав, как счастлива она иметь сына, который заседает в парламенте, занимает внушительную должность с большим жалованием и водит дружбу с таким человеком, как мистер Монк. Это растопило лед, и разговор потек куда более непринужденно.

– Ничьей карьерой я не интересовался так пристально, как его, – сказал мистер Монк.

– Он всегда был славным мальчиком, – со слезами на глазах промолвила миссис Финн. – Я его мать, и потому мне, конечно, не подобает хвалить его в открытую. И все же это правда, мистер Монк. – Тут бедная леди принуждена была извлечь носовой платок и промокнуть глаза.

Финеас в тот вечер сидел за ужином рядом с миссис Флад Джонс, матерью своей верной Мэри.

– Как, должно быть, рады доктор и миссис Финн, что вы нынче на коне, – заметила она.

– А не на земле с переломанными костями? – рассмеялся наш герой.

– Совершенно верно. Раз уж вы использовали это выражение – знаете, Финеас, когда мы впервые услышали, что вы собираетесь баллотироваться в парламент, то боялись, как бы вы не сломали себе ребро-другое.

– Знаю. Все думали, что я потерплю неудачу, и прежде всего в этом был уверен я сам.

– Но неудачи обошли вас стороной.

– Я пока не преодолел всех препятствий, миссис Флад Джонс. Впереди еще немало опасностей.

– Насколько я понимаю, главные препятствия позади. Теперь осталось только жениться на хорошей английской девушке, желательно не без приданого. Все ваши друзья на это уповают. До нас, знаете ли, тоже доходят слухи.

– В слухах нет правды.

– Может, и так. Я, разумеется, не собираюсь задавать нескромных вопросов, но мы все надеемся на выгодную партию для вас. Мэри говорила только на днях, что, если бы вы удачно женились, мы были бы совершенно спокойны за ваше будущее. Здесь все желают вашего благополучия, будьте уверены. Не каждый день наш земляк из графства Клэр взлетает так высоко, а потому мы не можем быть равнодушны к вашей судьбе. – Таким образом миссис Флад Джонс давала Финеасу понять, что его юношеское легкомыслие прощено, хоть, быть может, он и обошелся с ее дочерью не слишком достойно. Одновременно стало ясно, что, каковы бы ни были чувства Мэри прежде, теперь, по крайней мере, они не вызывали тревоги у ее матери. – Вы, разумеется, намерены жениться? – спросила миссис Флад Джонс.

– Боюсь, вероятность этого не слишком велика, – сказал Финеас, который, возможно, понял из слов собеседницы больше, чем она желала.

– О, не оставайтесь холостяком! – воскликнула та. – Мужчина должен вступать в брак как можно скорее, тем более в ваших обстоятельствах.

Перейдя в гостиную после ужина, дамы, разумеется, не могли не обсудить мистера Монка. Присутствовали миссис Каллаган, хозяйка пивоварни, и старая леди Блад из Бладстоуна, которая обычно не снисходила до ужина у кого-либо из обитателей Киллало, кроме епископа, но не могла отказаться от встречи с британским министром, и миссис Стакпул из Сиксмайлтауна, дальняя родственница семьи Финн, которая ненавидела леди Блад со всем пылом истинной провинциалки.

– Не вижу в нем ничего особенно необычного, – заявила леди Блад.

– Я нахожу его весьма приятным джентльменом, – заметила миссис Флад Джонс.

– И такой скромный, ни дать ни взять обычный человек, – произнесла миссис Каллаган, в чьих устах это была наивысшая похвала.

– Да уж, и правда совершенно обычный, – обронила леди Блад.

– А чего, интересно, вы ждали, леди Блад? – спросила миссис Стакпул. – В Лондоне люди ходят на двух ногах – так же, как в Эннисе.

В Эннисе родилась и воспитывалась леди Блад, в то время как миссис Стакпул приехала из Лимерика, города куда более значительного, и потому упоминание о свойствах уроженцев Энниса содержало в себе шпильку, которую леди Блад поняла прекрасно.

– Моя дорогая миссис Стакпул, как передвигаются в Лондоне, мне известно не хуже вашего. – Леди Блад однажды, когда еще был жив сэр Патрик, провела в столице целых три месяца, тогда как миссис Стакпул бывала там разве что проездом.

– Не сомневаюсь, – фыркнула собеседница. – Только я никак не могу взять в толк, что такое люди ожидают увидеть. Мистер Монк, верно, должен был явиться со звездами на груди, тогда леди Блад была бы довольна.

– Драгоценная миссис Стакпул, министры кабинета звезд не носят, – возразила леди Блад.

– А я и не говорила, что носят, – парировала та.

– Он такой милый, и обращение у него самое любезное, – сказала миссис Финн. – Говорите что хотите, а только мужчины высокопоставленные частенько задирают нос. Однако должна сказать, что этот почтенный джентльмен, друг моего сына, лишен подобных замашек.

– Совершенно лишен, – согласилась миссис Каллаган.

– И даже совсем напротив, – кивнула миссис Стакпул.

– Не сомневаюсь, он превосходный человек, – промолвила леди Блад. – Я лишь хочу сказать, что не услышала из его уст ничего примечательного. А что до людей из Энниса, ходящих на двух ногах, так в Лимерике я видела, как ослы делают то же самое.

Все знали, что у миссис Стакпул имелось два сына, которые жили в Лимерике и звезд с неба не хватали. Посему после этого замечания леди Блад речи о мистере Монке больше не было, ибо потребовались все добродушие миссис Финн, вся деликатность миссис Флад Джонс и вся энергия миссис Каллаган, чтобы стычка между миссис Стакпул и леди Блад не переросла в беспощадную войну.

Глава 66

Победительница

Планы мистера Монка позволяли ему пробыть в Киллало неделю, после чего ему предстояло отправиться в Лимерик, а оттуда в Дублин. Ожидалось, что в обоих местах он посетит официальные ужины и произнесет речи о правах арендаторов. Предвидя, что Финеас, оказавшись на подобной встрече, может чрезмерно увлечься, мистер Монк советовал ему остаться в Киллало, но для нашего героя такая сдержанная осмотрительность была непереносима. Мистер Монк приехал в Ирландию как друг, и потому Финеас намеревался сопровождать его на протяжении всего путешествия.

– Едва ли меня попросят выступить, – сказал Финеас, – а если и попросят, я могу ограничиться несколькими словами. Что такого произойдет, если я выскажу свое мнение?

– Это может повредить вашему положению в Лондоне.

– Что ж, придется рискнуть. Я не намерен вечно молчать ради должности помощника статс-секретаря по делам колоний.

По этому поводу мистер Монк имел сказать очень много – что и повторял с завидным постоянством. Несмотря на все его увещевания, однако, Финеас отправился с ним в Лимерик и Дублин.

С момента прибытия в Киллало наш герой ни разу не оставался наедине с Мэри Флад Джонс – до последнего вечера перед своим отъездом с мистером Монком. Девушка успешно избегала его, хотя они постоянно встречались в обществе других людей, и начинала уже гордиться своей стойкостью и выдержкой. Но победа эта была очень печальна, и, как Мэри себя ни хвалила, радостнее на душе не становилось. Конечно, она больше не собиралась думать о Финеасе, особенно когда тот очевидным образом не думал о ней вовсе. Но сам факт, что его приходилось избегать, заставлял Мэри признавать про себя, что она очень несчастна. Она объявила матери, что может поехать в Киллало без опасений, что лучше увидеться с Финеасом как со старым другом и что сама мысль о необходимости запираться дома из-за его приезда причиняет ей боль. Поэтому мать привезла ее в Киллало, и встреча состоялась, но чувство безопасности оказалось мнимым и улетучилось, как дым. Мэри быстро обнаружила, что страдает, надеется, сама не зная на что, мечтает о неких возможностях и, находясь рядом с Финеасом, непрерывно ощущает, будто ей надобно вести себя как-то по-особенному. Она не могла вновь открыться матери и заявить, что хочет обратно во Фладборо, но знала наверняка, что пребывание в Киллало для нее мучительно.

Что до Финеаса, тот чувствовал, что подруга его юных дней теперь с ним очень холодна. Сам он был в таких расстроенных чувствах из-за Вайолет Эффингем, что очень нуждался в утешении. Он уверился, что надежды больше нет. Вайолет никогда не станет его женой. В ближайшие пять лет, если даже она не выйдет за лорда Чилтерна, другого избранника у нее не появится. В этом наш герой был совершенно убежден и испытывал столь невыносимые страдания, что ему было решительно необходимо женское участие. Знай это Мэри и сочти такую роль для себя приемлемой, думаю, она могла бы добиться, чтобы Финеас оказался у ее ног, не проведя дома и недели. Но она держалась в стороне и ничего не слышала о его печалях. Закономерным результатом стало то, что Финеас теперь был увлечен ею больше, чем когда-либо.

Вечером перед тем, как уехать с мистером Монком в Лимерик, Финеасу удалось побыть наедине с Мэри несколько минут. Очень возможно, что в этом ему помогла Барбара, которая не была вполне честна со своей подругой; сестры в таких обстоятельствах иногда бывают очень вероломны. Тем не менее сама девушка – и в этом я уверен – была совершенно лишена притворства.

– Мэри, – неожиданно обратился к ней Финеас, – мне кажется, ты намеренно избегаешь меня с тех пор, как я вернулся домой. – Она улыбнулась, покраснела, но, замявшись, так и не произнесла ни слова. – Есть ли какая-то причина?

– Я никакой причины не знаю, – ответила она.

– Раньше мы были добрыми друзьями.

– До того, как ты стал большим человеком, Финеас. Теперь все должно быть иначе. Ты знаешь столько людей, и самых разных притом, что, разумеется, я среди них теряюсь.

– Ты, верно, смеешься надо мной, говоря такие вещи.

– Нет-нет, ничего подобного!

– Ничью дружбу во всем мире я не ценю больше, чем твою, – сказал он, немного помолчав. – Я часто думаю об этом, Мэри. Обещай: когда я вернусь из Дублина, между нами все будет как прежде. – Он протянул ей руку, и она не смогла не вложить в нее свою ладошку. – Конечно, людям не запретишь болтать вздор, но я не хочу, чтобы его повторяла ты.

– Я не собиралась болтать вздор, Финеас!

Тут к ним кто-то подошел, и разговор на этом завершился, но голос его по-прежнему звучал у нее в ушах, и Мэри не могла забыть, как он уверял, что ее дружба ему дороже всех прочих.

Финеас отправился с мистером Монком сначала в Лимерик, а затем в Дублин. В обоих местах на него смотрели как на героя, лишь немногим ниже его великого товарища. Разговор в основном шел о правах арендаторов: можно ли сделать так, чтобы капиталовложения в ирландскую землю стали прибыльными? Здесь имелись и плодородные почвы, и железные дороги вкупе с другими внешними условиями, и рабочей силы в изобилии – словом, сама вероятность прибыли не вызывала сомнений. Единственная проблема заключалась в том, что у людей, которым полагалось эту прибыль произвести, не было никаких гарантий, что она останется в их распоряжении. В Англии и других странах такие гарантии существовали. Можно ли внедрить их в Ирландии? Мистер Монк занимался этим вопросом, и в различных речах, произносимых до и после ужинов в его честь, обещал не забывать о нем, когда соберется парламент. Разумеется, Финеас также не преминул взять слово: невозможно было оставаться в стороне, когда рядом блистает красноречием друг и наставник. Наш герой сказал немало и также дал ряд обещаний. Стоя на трибуне перед внимавшей ему толпой, он живо вспомнил радости дискуссионного клуба и отбросил всякую сдержанность. В палате общин нынче он был так стеснен, так ограничен необходимостью вести себя сообразно должности, что не получал никакого удовольствия. С начала своей карьеры он настолько покорился принятым правилам, что совершенно упустил возможность упражняться в красноречии свободно и безоглядно, о которой столько говорил ему мистер Монк. Он завидовал коллегам в дальнем конце зала, которые, поддерживая правительство в основных вопросах, могли тем не менее выступать в любой момент, когда в палате общин собиралась достаточная аудитория, и говорить едва ли не все, что им заблагорассудится. Взять, к примеру, мистера Робсона – тот буквально высказывал первое, что приходило ему в голову, и слова его зачастую шокировали, ибо бывали весьма резки или недостаточно серьезны для палаты общин. Тем не менее ему внимали и речи его ценили. Но мистер Робсон женился на женщине с состоянием. Почему – о, почему! – Вайолет Эффингем не была к нашему герою благосклоннее? Он, верно, и сейчас мог жениться на даме с деньгами, но не мог заставить себя вступить в брак без любви.

Результатом дублинского собрания стало то, что Финеас твердо обещал поддержать во время следующей парламентской сессии законопроект, призванный защитить права арендаторов.

– Мне жаль, что вы зашли так далеко, – сказал ему мистер Монк почти сразу после окончания собрания. Они стояли на пирсе в Кингстауне, откуда старший товарищ Финеаса готовился вернуться в Англию.

– Но отчего бы мне не зайти так же далеко, как вы?

– Оттого, что для меня это шаг обдуманный, а для вас, сколько я могу судить, нет. Я готов подать в отставку завтра же – и предложу это мистеру Грешему сразу, как только увижусь с ним и объясню, что сделал.

– Он не примет вашей отставки.

– Ему придется, если только он не готов поручить статс-секретарю по делам Ирландии внести в парламент законопроект, который я смогу поддержать.

– Я буду точно в таком же положении.

– Но вам не стоит в нем оказываться, и этого вовсе не требуется. Я рекомендовал бы не заикаться ни о чем до возвращения в Лондон, а затем перекинуться словом с лордом Кантрипом. Скажите ему, что не станете высказываться в палате общин, но в случае голосования надеетесь, что вам позволят голосовать по своему усмотрению. Быть может, Грешем со мной согласится, и тогда все будет в порядке. Если же нет и если они поставят вас перед выбором, вам тоже придется уйти.

– Разумеется, я так и сделаю, – сказал Финеас.

– Но я сомневаюсь, что они будут настолько принципиальны. Вы слишком полезны, и они не захотят ослаблять правительство сменой команды. Прощайте, дорогой друг, и запомните мой последний совет: не покидайте корабля. Я совершенно убежден: ваша карьера вам подходит. Что до меня, я вступил на этот путь слишком поздно.

Финеас, возвращаясь в одиночестве в Киллало, был не в слишком веселом расположении духа. Мистер Монк велел ему не покидать корабля, и наш герой прекрасно знал, как этот корабль ценен, но есть обстоятельства, при которых человеку оставаться на борту невозможно, по крайней мере если под кораблем подразумевается британское правительство. Финеас знал, что его нравственный долг – следовать за мистером Монком, какой бы курс тот ни выбрал на эту сессию. Наш герой возлагал большие надежды на его встречу с мистером Грешемом: быть может, когда мистер Монк разъяснит премьер-министру свои намерения, тот вынужден будет уступить? Тогда сам Финеас сможет не только сохранить должность, но и выступить в парламенте с такой речью, какой до сих пор не имел возможности произнести.

Вернувшись домой, он не сказал ни отцу, ни знакомцам в Киллало о том, как непрочно нынче его положение. Какой смысл огорчать мать и сестер или выслушивать отцовские советы, которые не могли принести никакой пользы? Родители, похоже, считали, что их сын превосходно показал себя в Дублине, и не уставали говорить о тех свершениях, которые задумали мистер Монк и Финеас. Им не приходило в голову, что, решив действовать самостоятельно, друзья должны будут отказаться от жалованья, которое платит им Корона.

Финеас вернулся в Киллало в сентябре, а в ноябре должен был отправиться обратно в Лондон и вновь приступить к своим обязанностям. Волнение, вызванное присутствием мистера Монка, улеглось, и нашему герою оставалось только получать пакеты с официальными документами из министерства по делам колоний да изучать доступные статистические данные, касающиеся предполагаемого законопроекта о правах арендаторов. Мэри тем временем продолжала жить с матерью в Киллало и по-прежнему держалась отстраненно. Кто мог остаться равнодушным в таких обстоятельствах?

Рассказывая ей о себе, Финеас поведал и о своем положении – с большей откровенностью, чем собственной семье. Начал он с того, что напомнил Мэри о разговоре, который состоялся между ними до его отъезда с мистером Монком, а также о том, что она обещала вернуться к своему прежнему дружескому обращению.

– Нет, Финеас, я ничего такого не обещала, – ответила девушка.

– И что же, мы не можем быть друзьями?

– Я лишь говорю, что не давала определенных обещаний. Разумеется, мы друзья. Мы всегда ими были.

– Что бы ты подумала, если бы узнала, что я подал в отставку и отказался от места в парламенте? – спросил он.

Подобная идея вполне ожидаемо повергла Мэри в изумление и едва ли не ужас, и он шаг за шагом поведал ей все, что заняло немало времени, ведь требовалось объяснить, как устроена система, делающая невозможным для члена правительства сохранять собственное мнение.

– Выходит, ты потеряешь жалованье? – спросила она.

– Разумеется.

– Разве это не будет большим несчастьем?

Финеас рассмеялся, признавая, что несчастье и впрямь будет велико.

– Не иметь куска хлеба, Мэри, – ужасная перспектива. Но что делать? Ты бы хотела, чтобы я утверждал, будто черное – это белое?

– Уверена, ты никогда бы так не сделал.

– Видишь ли, Мэри, занимать должность с громким названием, и получать жалованье, и знать, что тебе завидуют друзья и враги, – все это, конечно, весьма приятно. Но есть и оборотная сторона. В частности, существует одно весьма значительное неудобство.

Он задумался на некоторое время, прежде чем продолжить.

– Какое же неудобство, Финеас?

– Человек более не волен поступать, как ему нравится. И как жениться, находясь в моем положении?

– Полагаю, можно быть счастливым и без жены, – поколебавшись, ответила Мэри.

Финеас замолчал надолго, и она хотела уже оставить его, но не успела – он задал вопрос, пригвоздивший ее к месту:

– Согласишься ли ты послушать, если я расскажу тебе одну историю?

Конечно, она готова была вся превратиться в слух, и он поведал ей историю своей любви к Вайолет Эффингем.

– У нее есть собственные средства? – спросила Мэри.

– Да, она богата. У нее большое состояние.

– Тогда, мистер Финн, вам нужно найти другую невесту, располагающую тем же преимуществом.

– Мэри, это несправедливо – и недобро. Ты говорила сейчас не всерьез. Признайся, ведь не всерьез? Ты ведь не веришь, будто я любил мисс Эффингем из-за денег?

– Но вы говорили, что не сможете полюбить ту, у кого денег нет.

– Ничего подобного. Над любовью мы не властны. Она редко идет рука об руку с благоразумием. Я рассказал тебе свою историю – все, что имеет отношение к Вайолет Эффингем. Я действительно очень любил ее.

– Любили, мистер Финн?

– Да, всем сердцем. Но что делать, если любовь безответна? Будет ли непостоянством от нее отказаться? Будет ли неверностью избрать новый предмет и обрести новое чувство?

– Не знаю, – пробормотала Мэри, которая к этому моменту чувствовала себя до того неловко, что вовсе утратила способность изъясняться членораздельно.

– Милая Мэри, если это непостоянство, то, значит, я непостоянен. – Финеас замолчал, но его собеседница, разумеется, не проронила ни словечка. – Я обрел другую любовь, но не мог говорить о новой страсти, пока не рассказал о той, что прошла. Ты слышала все, Мэри. Можешь ли ты попытаться полюбить меня после такого?

Это наконец случилось – то, чего она желала всегда, вопреки собственному рассудку и вопреки безрассудству! Выслушав Финеаса до конца, Мэри ничуть не рассердилась и не огорчилась, что он на время променял ее на мисс Эффингем, хотя сама не променяла бы его ни на кого на свете. Для женщин узнавать о прошлом их возлюбленных бывает волнительно и почти приятно, в то время как мужчина стремится удостовериться, что до его появления сердце избранницы было совершенно свободно. Мэри услышанная повесть скорее понравилась, ведь она была искусно рассказана, а главное, имела подобающе печальный финал. Тем не менее вопрос застал ее врасплох.

– Ты ничего не скажешь мне, Мэри? – спросил Финеас, глядя ей в глаза. Боюсь, он едва ли сомневался в ответе, хотя влюбленным это обычно лишь на пользу. – Ответь мне что-нибудь.

Она попыталась заговорить, но безуспешно: голос решительно отказывался ей повиноваться. Мэри не плакала, но горло сжалось, будто от рыданий, не давая произнести ни звука. Большего счастья она не могла вообразить ни на земле, ни на небе, но совершенно не представляла, как объяснить это возлюбленному, хотя всем сердцем желала показать, как признательна за его благосклонность. Финеас все еще сидел рядом, не сводя с нее глаз, и постепенно завладел ее рукой.

– Мэри, ты выйдешь за меня? Будешь моей женой?

Они провели вместе еще полчаса, прежде чем к ней вернулся дар речи.

– Поступай, как сочтешь нужным, – сказала она. – Для меня это не имеет значения. Если ты придешь ко мне завтра со словами, что у тебя нет ни гроша дохода, это ничего не изменит. И хотя наша любовь – это моя жизнь и мое единственное счастье, я скорее откажусь от нее вовсе, чем стану для тебя обузой.

Наш герой прижал ее к груди и расцеловал.

– О Финеас! – воскликнула Мэри. – Я так сильно люблю тебя!

– Милая моя!

– Да, твоя и только твоя. Ах, если бы ты помнил об этом прежде! Но это неважно. Теперь ты мой, правда ведь?

– Только твой, любовь моя.

– Какое счастье – наконец оказаться победительницей!

– …Что, скажите на милость, вы делаете здесь вдвоем добрых два часа? – вскричала, врываясь в комнату, Барбара Финн.

– Что мы делаем? – переспросил ее брат.

– Именно. Что же?

– Ничего особенного, – ответствовала Мэри.

– Да, совершенно ничего особенного, – подтвердил Финеас. – Все дело в том, что мы обручились и намерены пожениться. Но это такая безделица, верно, Мэри?

– Ах, Барбара! – Мэри, вне себя от восторга, бросилась в объятья подруги. – Я самая счастливая девушка на всем белом свете!

Глава 67

Лондонские советчики

Прежде чем Финеас вернулся в Лондон, о его помолвке с Мэри Флад Джонс узнала семья, миссис Флад Джонс и, по сути, все обитатели Киллало. О другом его секрете – что ему, вероятно, придется оставить должность, – знала только Мэри. Финеас считал, что поступил по чести, рассказав ей о своем положении, прежде чем просить ее руки, ведь так она могла отказать ему, если бы пожелала. Тем не менее он прекрасно понимал, что с ее стороны такого благоразумия ожидать не стоит; если она его любит, то непременно признается в ответ на прямой вопрос, а в том, что любит, наш герой был уверен.

– Возможно, потребуется время, Мэри, – сказал ей Финеас перед отъездом, – особенно если я уйду в отставку. Тогда ожидание точно будет необходимо.

– Я готова ждать сколько угодно, если ты будешь мне верен, – пообещала она.

– Ты сомневаешься, милая?

– Нисколько. Я поручилась бы жизнью, что твое слово крепче камня.

– Так и есть, дорогая Мэри. Если я лишусь жалованья, мне придется начать все заново и приучиться зарабатывать деньги своим прежним ремеслом, чтобы содержать жену. Но, имея перед собой такую цель, я убежден, что все преодолею.

Так они расстались. Мэри – хоть, разумеется, предпочла бы, чтобы жених сохранил свое положение и по-прежнему оставался депутатом парламента и помощником статс-секретаря, – не позволяла себе никаких колебаний, способных омрачить ее счастье, а Финеас, одолеваемый вопросами и сомнениями в собственном благоразумии, был тем не менее твердо намерен следовать избранным путем. Он оставит должность, уйдет из парламента и немедленно приступит к адвокатской работе, если этого потребует совесть, но главное – что бы ни случилось, останется верен Мэри Флад Джонс.

Декабрь уже наполовину прошел, когда Финеас увиделся с лордом Кантрипом.

– Да-да, – кивнул тот, когда его помощник начал свою повесть. – Я видел, к чему все идет. Жаль, что меня не было рядом с вами.

– Если бы вы знали Ирландию, как я, вы были бы так же заинтересованы в этом законе.

– Тогда могу сказать одно: благодарение богу, что я ее не знаю. Видите ли, Финн, по моему мнению, человек, стремящийся приносить пользу, должен выбрать для себя определенное поле деятельности. Мне очень жаль, что вы так поступать не хотите.

– Значит, вы считаете, что я должен уйти?

– Этого я не говорил. Раз вы сами этого желаете, я, разумеется, побеседую с Грешемом. Монк, насколько мне известно, уже подал в отставку.

– Он писал мне об этом.

– Меня всегда тревожило его влияние на вас, Финн. Мистер Монк – человек умный и, пожалуй, самый честный в палате общин, но я предполагал, что дружба с ним вас до добра не доведет. Впрочем, поглядим. Я поговорю с Грешемом после Рождества. Торопиться некуда.

Когда парламент вновь собрался, уход мистера Монка привлек всеобщее внимание. Прежний министр сразу занял место в дальнем конце зала – как оказалось, прямо перед мистером Тернбуллом; оттуда он и представил свои объяснения произошедшему. Кто-то из депутатов оппозиции задал вопрос, не покинул ли правительство один из почтенных министров. Мистер Грешем ответил, что, к его большому сожалению, досточтимый коллега, который еще недавно возглавлял министерство торговли, подал в отставку, хотя по его, мистера Грешема, мнению, шаг этот был излишним. Указанный коллега придерживался определенных воззрений по поводу прав ирландских арендаторов, с которыми ни сам премьер-министр, ни уважаемый статс-секретарь по делам Ирландии не могли полностью согласиться, однако вопрос этот можно было отложить по крайней мере до следующей сессии. Тут мистер Монк произнес свою первую большую речь в разъяснение своей позиции: он-де считает своим долгом настаивать на немедленном принятии мер для защиты ирландских фермеров и принужден был уйти со своего поста, так как не мог за это выступать, будучи членом кабинета. Затронул мистер Монк и мучившие его сомнения: стоило ли человеку в его возрасте впервые взваливать на себя ярмо государственной службы? Это побудило к ответной речи мистера Тернбулла, который воспользовался случаем, чтобы выразить полное согласие со старым другом – впервые с тех пор, как тот поддался на соблазнительные посулы правительства, – и с большим удовлетворением приветствовать его возвращение на скамьи независимых депутатов. Таким образом, дебаты проходили весьма оживленно.

До сих пор не прозвучало ничего, что потребовало бы от Финеаса выступить в палате общин или открыто заявить о своей позиции, но он не сомневался, что в скором времени сделать это наверняка придется. Мистер Грэшем, хоть и старался говорить мягко, явно был очень зол на прежнего министра торговли, и кроме того, было совершенно ясно, что мистер Монк представит законопроект, принятию которого мистер Грешем намерен решительно противиться. Финеас понимал: если это случится и мнения в палате общин разделятся почти поровну, сам он встанет перед окончательным выбором. Когда он вновь завел об этом разговор с лордом Кантрипом, тот лишь пожал плечами и покачал головой.

– Могу лишь посоветовать вам забыть все, что произошло в Ирландии, – сказал он Финеасу. – Если вы так сделаете, никто об этом и не вспомнит.

«Как будто возможно с легкостью взять и забыть подобное, – тем же вечером написал наш герой в письме к Мэри. – Разумеется, теперь я подам в отставку. И я нисколько не сожалел бы, если б не ты».

Этой зимой Финеас много виделся с мадам Гослер и так часто обсуждал с ней свое положение на службе, что она уже уверяла, будто начала наконец постигать тайны английского кабинета министров.

– Думаю, вы совершенно правы, мой друг, – сказала она, – совершенно правы. Неужто для того, чтобы получать жалованье, вы должны сидеть в парламенте и соглашаться, будто черное – это белое, а белое – это черное! Разумеется, это никуда не годится!

Когда Финеас заговорил о деньгах – о том, что, если он откажется от своей должности, ему придется оставить и парламент, – мадам Гослер предложила ссудить ему, сколько требуется.

– Отчего вы не можете принять это как жест дружбы? – спросила она. Финеас указал ей, что едва ли когда-либо сможет вернуть долг, на что она топнула ногой и велела ему уходить. – У вас есть принципы, – произнесла мадам Гослер, – но не настолько высокие, чтобы понять: в такой договоренности ни для одного из нас не будет ничего постыдного.

Финеасу пришлось уверять ее со слезами на глазах, что с его стороны согласиться было бы как раз чрезвычайно постыдно.

Тем не менее наш герой ни слова не сказал своей подруге о помолвке с милой Мэри. Он говорил себе, что его жизнь в Ирландии – нечто совершенно отдельное и отличное от жизни в Англии, и никогда не упоминал о Мэри Флад Джонс в беседах с лондонскими знакомцами. К чему, если вскоре, как он догадывался, придется вовсе покинуть столицу? О мисс Эффингем мадам Гослер слышала немало и спрашивала теперь, действительно ли он оставил всякую надежду.

– Значит, этот роман окончен?

– Да, теперь все кончено, – отвечал Финеас.

– И она выйдет замуж за того буйного рыжего лорда?

– Бог знает. Полагаю, да. Но она из тех девушек, что готовы вовсе отказаться от брака, если решат, что их избранник отчего-то не годится им в мужья.

– Она любит своего лорда?

– О да, без сомнения. – Теперь Финеас, казалось, готов был признать это без особой душевной боли; во время предыдущего лондонского сезона любой разговор о Вайолет и лорде Чилтерне приносил ему видимые страдания.

Тогда же он получил советы еще от двух своих друзей – Лоренса Фицгиббона и Баррингтона Эрла. Лоренс был всегда по-своему ему верен и никогда не винил нашего героя в том, что тот занял его прежнее место в министерстве по делам колоний.

– Финеас, дружище, – сказал Фицгиббон со своим ирландским акцентом, – если то, что я слышал, правда, ты сам загнал себя в угол.

– Правда в том, что я поддержу предложение Монка.

– Тогда твои дела и впрямь плохи, по крайней мере в том, что касается должности. Мне она никогда не подходила. Этот зануда-лорд, понимаешь ли, уж больно требователен; но тебе, похоже, это не докучало, и я думал, что твое будущее обеспечено.

– Не все выходит как задумано, Лоренс.

– Ей-богу, так и есть. Порой мне кажется, что ничего не выходит. Но у тебя есть средство от всех бед.

– Какое же?

– Сделай предложение мадам Макс. Деньги у нее есть, без обмана.

– Нисколько не сомневаюсь в этом.

– И я убежден, что она выйдет за тебя не колеблясь. Как бы то ни было, попробуй, Финни, старина, – вот мой тебе совет.

Наш герой был вполне согласен, что мадам Гослер, вероятно, приняла бы его предложение благосклонно. Он также понимал, что эта дорога для него закрыта, но не мог объяснить своего положения приятелю.

– Мне жаль слышать, что ты ввязался в безнадежное дело, – сказал Баррингтон Эрл.

– Увы!

– А хуже всего то, что ты пожертвуешь собой напрасно. Все, кто поступал так на моей памяти, впоследствии раскаивались.

– Но как иначе, Баррингтон? Невозможно закрыть глаза на собственные убеждения.

– Убеждения! Ничто меня так не пугает в молодом депутате парламента, как убеждения. В этом мире есть немало рифов, о которые разбиваются карьеры. Кто-то не умеет владеть собой. Другой не может держать язык за зубами. Третьему надобно готовиться полсессии, чтобы выдавить хоть слово. Четвертый без меры себялюбив и не знает меры в своей алчности. Пятый ленив и не бывает на месте, когда нужен. Шестой вечно мешается под ногами. Седьмой лжив, так что ему нельзя верить. Все это мне доводилось видеть своими глазами, но нет порока хуже, чем убеждения.

– Не понимаю, как можно их не иметь, – возразил Финеас. – Они неизбежно появляются, когда начинаешь заниматься политикой.

– Но отчего нельзя обзаводиться ими постепенно, как делали до тебя те, кто старше и выше положением? Новичку довольно знать, что он либерал, – тогда сразу будет ясно и за что голосовать, и кого слушать. Зачем партии лидер, если не для этого? Неужто ты полагаешь, будто вы с мистером Монком сумеете создать правительство вдвоем?

– Убежден, что он, по крайней мере, так не думает.

– Позволю себе усомниться. Но послушай, Финеас. Отставка Монка мне безразлична. Я всегда думал, что Майлдмэй и герцог ошиблись, пригласив его в правительство. Понятно было, чем все кончится: он не сможет ходить в упряжке либо вовсе ничего не станет делать, получая жалованье. Видали мы и таких радикалов. Для нас он потерян.

– Да, потерян.

– И дьявол бы с ним, как говорят у вас в Ирландии. Но ты-то не будь таким глупцом и не губи свою карьеру из-за его причуд! Еще не поздно повернуть назад. По правде говоря, Грешем уже беседовал со мной о тебе. Он очень хочет, чтобы ты остался, но, разумеется, тебе нельзя будет голосовать против нас.

– Разумеется.

– Я смотрю на тебя как на своего крестника в политике. Мне случалось покровительствовать молодым депутатам, но ни с кем я не добивался такого успеха, как с тобой. Ты нашел свое место и имеешь перспективы самые блестящие. Ей-богу, я за всю жизнь не видал, чтобы кому-то везло, как тебе.

– И я всегда буду помнить, как начинал, Баррингтон, – сказал Финеас, чрезвычайно растроганный горячностью и заботливостью своего друга.

– Но, ради бога, не разрушай теперь все своим сумасбродным упрямством. Ирландский вопрос правительство намерено рассмотреть в следующую сессию. Моррисон этим займется. – Сэр Уолтер Моррисон в ту пору был статс-секретарем по делам Ирландии. – Но мы не можем позволять человеку вроде Монка брать дело в свои руки, когда ему вздумается. Я, черт возьми, считаю такое предательством.

– Монк не предатель, Баррингтон.

– На этот счет могут быть разные мнения. Любому понятно, что, когда человеку предлагают пост в кабинете министров, от него ожидается, что он будет действовать согласно со своими коллегами, кроме разве что чрезвычайных обстоятельств. Но я говорю сейчас о тебе, а не о Монке. У тебя нет денег. Ты не можешь позволить себе бросаться возможностями. Сейчас у тебя превосходное место, и ты еще можешь остановиться, если только прислушаешься к голосу разума. Никто в партии не станет припоминать тебе всю эту ирландскую галиматью, если ты сам выбросишь ее из головы.

Финеас мог только поблагодарить друга за совет – по крайней мере бескорыстный и по-своему весьма полезный – и обещать его обдумать. Он и правда немало размышлял и готов был уже признать, что, доведись ему принимать решение заново, он предоставил бы мистеру Монку отправиться в Ирландию одному и воздержался бы от речей, которые такой разумный человек, как Эрл, мог назвать ирландской галиматьей. Сидя в кресле у себя в кабинете в окружении деловых бумаг, Финеас ощущал, что и впрямь причастен к управлению великой империей, и понимал, что, откажись он сейчас от этого поста, возможность будет упущена навсегда. Ах, если бы он поменьше стремился к независимости и был скромнее в своих уверениях, будто никакие государственные соображения не вынудят его замолчать! Но теперь думать об этом было поздно. Наш герой знал, что недостаточно толстокож и не вынесет града стрел, который обрушится на него, если сейчас он осмелится голосовать против предложения Монка. Быть может, его собственная партия все простит и забудет, но найдутся и те, кто раскопает старые репортажи и явится в парламент, потрясая отвратительными доносами из бульварных газетенок.

Следом пришло письмо от отца; какой-то доброжелатель рассказал ему об опасности, которой подвергает себя его сын. Доктор Финн, человек в своем ремесле чрезвычайно сведущий и искусный, в вопросах парламентской жизни был до того наивен, что гордился выступлениями сына на собраниях в Ирландии: ему представлялось, будто Финеас успешно и с должным усердием продолжает карьеру публичного оратора. Права арендаторов доктора не заботили, он сам признавался мистеру Монку, что не понимает, в чем именно фермеры ущемлены. Однако он знал, что мистер Монк министр, и считал, будто Финеас отрабатывает свое жалованье. И вот наконец явился некто, развеявший заблуждения доброго доктора, и отцовское сердце преисполнилось тревоги.

«Не хочу вмешиваться в твои дела, – писал он, – но не могу поверить, что ты действительно намерен уйти со своего поста. Мне говорят, что тебе придется это сделать, если ты продолжишь заниматься правами арендаторов. Мальчик мой, прошу тебя, подумай еще раз. Мне трудно представить, что ты готов так запросто пустить по ветру все, чего успел достигнуть».

Написала Финеасу и Мэри. С ней имела беседу миссис Финн. После стольких доверительных разговоров с нашим высокопоставленным героем его невеста считала, что вполне понимает устройство британского правительства, и, когда миссис Финн учинила ей допрос, вынуждена была признать, что, вполне возможно, Финеасу придется оставить свою должность.

– Но отчего, милая моя? Великий боже! Отказаться от двух тысяч в год!

– Чтобы сохранить независимость, – гордо отвечала Мэри.

– Экий вздор! На что он намерен жить и тем более содержать тебя? Все это добром для него не кончится! – Тут миссис Финн разрыдалась, и Мэри оставалось лишь написать возлюбленному, что все его близкие в большой тревоге, как бы он не поступил опрометчиво.

Но что делать, когда все уже решено? Не находя себе места, Финеас вновь обратился за советом к мадам Гослер – единственной из его друзей, кто одобрял его намерения.

– Но что вы теряете в конечном счете? Правительство мистера Грешема может уйти завтра – и где тогда будет ваша должность?

– Сейчас это маловероятно.

– Кто знает! Разумеется, я многого не понимаю, но ведь еще недавно премьер-министром был мистер Майлдмэй, а буквально днями раньше – лорд де Террьер, а до него – лорд Брок. – Финеас попытался объяснить, что из четырех названных трое принадлежали к его партии и при них он мог бы продолжать службу. – Я не стала бы подчиняться никому, будь я английским джентльменом и членом парламента, – заявила мадам Гослер.

– Но как жить бедному депутату? – рассмеялся наш герой.

– Бедному депутату вовсе не обязательно оставаться бедным, – промолвила его собеседница.

Финеас простился с ней сразу после этого. Шагая по улице, он пустился в размышления, не идут ли его визиты на Парк-лейн в ущерб интересам милой Мэри. Насколько низок, насколько непростителен оказался бы его поступок, решись он расторгнуть помолвку с Мэри и жениться на мадам Макс Гослер? Финеас задумался о природе и качестве той политической честности, какую мог бы проявить, если бы отказался от невесты ради лавров независимого депутата. В конце концов, если когда-нибудь появится его биография, уж наверное, о том, как он сохранил место в парламенте, в ней напишут куда больше, чем о том, как он не выполнил обещание, данное мисс Мэри Флад Джонс. Да, с полдюжины их общих знакомых решат, что он обошелся с бедняжкой дурно, но свет его не осудит! А когда он, обеспеченный приданым своей очаровательной жены, будет потрясать палату общин красноречием истинного либерала, сидя в дальнем конце зала, и давать превосходные ужины на Парк-лейн, разве тогда свет не начнет ему рукоплескать?

Вернувшись к себе в кабинет, Финеас нашел записку от лорда Брентфорда, в которой тот приглашал его к ужину на Портман-сквер.

Глава 68

Подстроенное нападение

Письмо от лорда Брентфорда чрезвычайно удивило Финеаса. Он и словом не перемолвился с графом с того самого дня, когда тот яростно выругал его за дуэль, дав понять, что считает его поведение низким и недостойным. Наш герой дуэли отнюдь не стыдился, но понял, что примирение между ними невозможно. Теперь же оскорбленный аристократ прислал учтивое приглашение. Написано оно было леди Лорой, но от имени самого лорда Брентфорда. Финеас ответил, что почтет ужин с графом за честь.

К тому времени парламент заседал почти месяц. Уже наступил март. Финеас ничего не слышал о леди Лоре и, пока не увидел на конверте ее почерк, не знал даже, что она в Лондоне. Ему было известно, что она не вернулась к мужу и всю зиму провела с отцом в Солсби; Финеас также слышал, что в Солсби приезжал лорд Чилтерн. Свет обсуждал разрыв мистера Кеннеди с женой: половина утверждала, будто последняя если и не изменяла мужу, то по меньшей мере пренебрегала обязанностями жены, другая половина заявляла, что мистер Кеннеди обращался с супругой очень дурно и подобного не стерпела бы ни одна женщина. Ходили даже слухи, что с пикника в саду герцога Омнийского леди Лора ушла с любовником, и нашлись болтуны, которые намекали, будто одновременно с ней исчез и один холостой помощник статс-секретаря. В ответ на это, однако, показал зубы лорд Чилтерн, столь явно демонстрируя нешуточную готовность вцепиться кому-нибудь в глотку, что никто более не осмеливался повторять эту сплетню. Впрочем, вскоре стало ясно, что слух не имеет отношения к действительности: леди Лора Кеннеди поселилась в имении отца.

Мистера Кеннеди Финеас не видел ни разу с тех пор, как приехал в Лондон. Тот хоть и входил в кабинет министров, не вернулся в столицу на открытие парламентской сессии и не присутствовал на заседаниях кабинета в период каникул. В газетах напечатали, что он болен, но в частном порядке судачили, что он не решается показаться на люди после того, как от него ушла жена. Наконец, однако, покинутый муж явился в Лондон, и Финеас увидел его в палате общин. Затем, когда было созвано первое после возвращения мистера Кеннеди заседание кабинета министров, стало известно, что тот ушел со своего поста. В палате общин об этом не было сказано ни слова. Мистер Кеннеди подал в отставку из-за пошатнувшегося здоровья, и достойный пэр, лорд Маунт-Тисл, ранее известный как сэр Мармадьюк Моркомб, вернулся на пост канцлера герцогства Ланкастерского вместо него. Премьер-министру бывает отрадно иметь полезного статиста, коего можно выводить на сцену и удалять с нее по мере необходимости; обыкновенно, правда, случается так, что, будучи принужден сцену покинуть, статист ожидает награды. Лорд Маунт-Тисл, когда его вновь призвали в высочайший совет, немедленно увидел, как впереди забрезжил титул виконта.

Несколько дней спустя, уже после того, как было получено приглашение от лорда Брентфорда, но до того, как состоялся сам ужин, Финеас в одном из кулуаров палаты общин столкнулся с мистером Кеннеди. Избегнуть разговора было невозможно, разве что они не пожелали бы замечать друг друга вовсе, словно после ссоры. Финеас видел, что мистер Кеннеди колеблется, и потому решился действовать первым. Он приветствовал бывшего приятеля в дружеской манере, пожав тому руку, и готов был отправиться дальше. Но мистер Кеннеди, хоть и замялся вначале, теперь удержал его.

– Если вы не заняты, Финн, я хотел бы поговорить с вами минутку, – сказал он.

Финеас занят не был и позволил экс-канцлеру герцогства Ланкастерского увлечь себя под руку в Вестминстерский зал.

– Вы, разумеется, знаете, какое несчастье со мной приключилось, – начал мистер Кеннеди.

– Да, я слышал об этом.

– Все слышали. Это одно из ужасных последствий такого удара.

– То, что случилось, конечно, очень печально. Я весьма огорчен, ведь вы оба были моими близкими друзьями.

– Да-да, были. Вы виделись с ней в последнее время?

– Ни разу с июля – вы помните тот пикник у герцога.

– О да, утром того дня я говорил с ней в последний раз. Тогда она меня и покинула.

– Завтра я ужинаю у лорда Брентфорда. Думаю, она будет там.

– Да, она в городе. Я видел ее вчера в отцовском экипаже. Полагаю, у нее не было причин уходить от меня.

– Об этом, как вы понимаете, я судить не могу.

– Убежден, у нее не было причин уходить, – повторил мистер Кеннеди. Финеас, слыша это, не мог не вспомнить всего, что ему рассказала леди Лора, и подумал, что едва ли у женщины может быть причина весомее. – Мне кое-что не нравилось, и я сказал об этом.

– Думаю, так обычно и бывает.

– Разве жена не должна прислушиваться к предостережениям мужа?

– Боюсь, женам редко это нравится.

– Но можем ли мы всегда получать только то, что нам нравится? Мне кажется, нет. А если бы могли – неужто это пошло бы нам на пользу? – Мистер Кеннеди умолк, но, так как Финеас воздержался от дальнейших замечаний, продолжил (они к этому моменту прошли примерно треть зала): – Я сейчас думаю не столько о своем удобстве, сколько о ее репутации и будущем поведении. Разумеется, лучше всего будет, если она ко мне вернется.

– Что ж, возможно, это и было бы лучше.

– Разве она не дала обет оставаться вместе в горе и в радости? – с превеликой серьезностью вопросил мистер Кеннеди.

– Но, видите ли, несовместимость характеров всегда… всегда считалась… Вы меня понимаете?

– Я намерен добиваться ее возвращения. Не хочу прибегать к помощи закона, во всяком случае пока. Согласитесь ли вы передать сообщение от меня ей и графу?

Финеасу показалось, что мистер Кеннеди не мог выбрать менее подходящего посланника; он, однако, не осознавал, что в этом крылась некоторая хитрость: так леди Лора должна была понять, что по крайней мере супруг уже не обвиняет ее в наличии любовника.

Наш герой немного замялся, прежде чем ответить:

– Разумеется, я бы с радостью помог, будь это возможно. Не вижу, однако, как обратиться с подобным к графу. Я собираюсь к нему на ужин, но, право же, не знаю, почему он меня пригласил: мы с ним нынче в скверных отношениях. Он услышал ту глупую историю о дуэли и более не желает со мной говорить.

– Я тоже слышал о дуэли, – нахмурился мистер Кеннеди, вспомнив, как жена была с ним нечестна.

– Все слышали. Но это встало между мной и графом, так что я едва ли могу сейчас вмешиваться. Пригласите лорда Чилтерна и поговорите с ним.

– Говорить с Чилтерном! Никогда! Он, пожалуй, проломит мне голову.

– Съездите к графу сами.

– Я пытался, и он не захотел меня видеть.

– Напишите ему.

– Писал, но он вернул письмо нераспечатанным.

– Напишите жене.

– Писал и ей. Она ответила лишь одно: «Это совершенно невозможно». Но она должна вернуться! Так велит закон Божий и указывают законы человеческие. Я хочу, чтобы кто-нибудь растолковал ей это – мягче, чем выйдет у меня самого. Графу я, разумеется, писать более не могу.

Беседа их закончилась обещанием Финеаса поговорить с леди Лорой, если представится такая возможность.

Когда нашего героя проводили в гостиную лорда Брентфорда, он обнаружил там не только леди Лору, но и ее брата. Лорда Брентфорда не было, зато присутствовали Баррингтон Эрл, а также лорд и леди Кантрип.

– А ваш отец к нам не присоединится? – спросил Финеас у леди Лоры после первых приветствий.

– Надеюсь, присоединится, – ответила она. – Не знаю, почему он не идет. Куда он запропастился, Освальд?

– Мы вернулись вместе полчаса назад. Полагаю, он переодевается медленнее, чем я, – сказал лорд Чилтерн.

Финеас понял, что отец и сын примирились, и быстро пришел к заключению, что Вайолет также скоро помирится с возлюбленным, если этого еще не произошло. Мысль отозвалась в душе эхом прежних страданий, как, случается, продолжают ныть виски после того, как прошла головная боль.

Наконец в гостиную вошел хозяин дома:

– Это все Чилтерн – держал меня на ветру, пока насквозь не продуло. Вот единственное преимущество молодости, которое я готов признать: ей нипочем восточный ветер.

Теперь Финеас окончательно уверился, что Вайолет помирилась с женихом, и отзвук прежней боли стал куда явственнее. Милая Вайолет!.. Впрочем, в конечном счете ей недоставало той нежной, уступчивой, женственной мягкости, которая делала столь неотразимой Мэри Флад Джонс. Граф, вновь извинившись за опоздание, в особенности перед леди Кантрип, которая была единственной дамой среди собравшихся, кроме его дочери, подошел к нашему герою и дружески пожал ему руку, после чего отвел к окну и заговорил с притворной серьезностью:

– Держитесь колоний, молодой человек, и никогда не вмешивайтесь в иностранные дела, особенно в Бланкенберге.

– Заверяю вас, милорд, больше не стану.

– А огнестрельное оружие оставьте конной гвардии и военному министерству. Я много слышал об этой истории с тех пор, как виделся с вами в последний раз, и беру обратно кое-что из сказанного тогда. Но дуэли – глупость, полнейшая глупость. Вот и ужин подали. Идемте.

Граф повел к столу леди Кантрип, а ее супруг подал руку леди Лоре. Баррингтон Эрл последовал за ними, и Финеасу, пока они спускались в столовую, представилась возможность перемолвиться словом с лордом Чилтерном.

– Выходит, ты опять в ладах с отцом?

– В некотором роде. Кто знает, надолго ли! Он хочет от меня трех вещей, а я не желаю ни одной из них.

– Каких же?

– Чтоб я пошел в парламент, чтобы разводил овец и быков и чтобы охотился в его графстве. В первый я и носа не хочу казать, на втором наверняка разорюсь, а что до третьего, меня не возьмут ни в один охотничий клуб.

О женитьбе при этом он не сказал ни слова.

За столом присутствовало лишь семь человек, и со всеми Финеас был весьма близок, сейчас или прежде. У лорда Кантрипа он служил под началом, и с тех пор, как тот стал его шефом, леди Кантрип была к Финеасу чрезвычайно благосклонна. Она прекрасно понимала, как важно для супруга иметь представителя в палате общин, который ему по душе и на которого можно положиться без опасений, а поэтому использовала женское обаяние, чтобы Финеаса с ее мужем связали не только служебные, но и дружеские узы. Прежде она пыталась применить свое искусство и к Лоренсу Фицгиббону, но совершенно безуспешно. Он угощался ее ужинами и принимал ее любезности, ровным счетом ничего не давая взамен. Но Финеас был по натуре человеком куда более благодарным и потому исполнял все, что от него требовалось, по крайней мере пока не случилось это нелепое недоразумение с Ирландией.

– Я опасалась чего-то подобного, раз такого человека, как мистер Монк, пригласили в кабинет министров, – сказала леди Кантрип супругу.

Однако, хотя компания за столом была очень тесной, а все гости – его близкими друзьями, Финеас так ничего и не заподозрил, пока комнату не покинули слуги, после чего обнаружил, что его заманили в ловушку. Атака началась в присутствии обеих дам и, без сомнения, была подготовлена заранее. О предмете ее лорд Кантрип говорил с нашим героем уже немало, а Баррингтон Эрл и того больше. Лорд Брентфорд, сам член кабинета министров, сделал первый ход, спросив, действительно ли мистер Монк не желает отказываться от своего законопроекта. Баррингтон Эрл заверил его, что мистер Монк определенно настроен продолжать.

– И Грешем намерен ему противостоять? – поинтересовался граф.

– Разумеется, – ответил Баррингтон.

– Конечно, намерен, – подтвердил лорд Кантрип.

– Я была бы в нем разочарована, если бы он этого не сделал, – заявила леди Кантрип.

– Такого человека, как он, нипочем нельзя принудить, – добавила леди Лора.

Тут Финеас сообразил, к чему идет дело.

Лорд Брентфорд поинтересовался, сколько сторонников будет у мистера Монка в парламенте.

– Зависит от того, насколько расхрабрятся консерваторы, – сказал Баррингтон Эрл. – Если они осмелятся голосовать за такой либеральный законопроект лишь ради того, чтобы от нас избавиться, у них есть шанс на успех.

– А что насчет наших людей? – осведомился лорд Кантрип.

– Лучше спросите об этом Финеаса Финна, – ответил Баррингтон.

Ловушка захлопнулась.

Нашему герою пришлось выдержать нелегкие полчаса, хотя о нем и было сказано много приятных слов. Все желали, чтобы он остался на своей должности, заявил лорд Кантрип. «Кроме одного-двух человек, которых я не стану называть и которые метят на его место», – добавил Баррингтон, думая, что воспоминания о мистере Бонтине и ему подобных также могут подействовать на Финеаса, заставив переменить решение. Лорд Брентфорд заявил, что вовсе не понимает нашего героя и будет поражен до глубины души, если его молодой друг безрассудно последует в пустыню за неверными блуждающими огнями. Лорд Кантрип весьма недвусмысленно изложил неписаное правило государственных служащих: человеку, занимающему официальную должность – должность, действительно налагающую на него достаточно обязанностей, которые он может выполнять с честью для себя или своего дела, – не нужно воображать, будто на нем лежит ответственность и за другие вопросы. О правах арендаторов в Ирландии пусть печется сэр Уолтер Моррисон – наверняка он так и делает; Финеас Финн отвечает лишь за то, что связано с Канадой, Ямайкой и Капской колонией. В свою очередь, Баррингтон Эрл весьма убедительно рассуждал о том, как устроены партии в целом, и в самых радужных красках рисовал преимущества государственной службы. Полагаю, однако, что доводы обеих дам были действеннее, чем доводы их родственников-мужчин.

– Нам было так приятно, что вы вошли в наш круг, – сказала леди Кантрип, глядя на Финеаса просительно и почти умиленно.

– Мистер Финн знает, что с тех пор, как он впервые был избран в парламент, я всегда верила в его успех и чрезвычайно им гордилась, – произнесла леди Лора.

– Если он нас покинет, будем оплакивать его, как падшего ангела, – добавила леди Кантрип.

– Не скажу, что стану плакать, но едва ли что-то сможет огорчить меня столь же сильно, – подытожила леди Лора.

Как было ему принимать просьбы столь настоятельные и столь лестные? Финеас предпочел бы отмолчаться, будь это возможно, но чувствовал, что обязан дать какой-то ответ. Делал он это не слишком убедительно – разумеется, не оправдываясь, но заявляя, что, раз уж зашел так далеко, то должен следовать этим путем и дальше и принужден будет проголосовать за обсуждаемый законопроект. И его начальник, и Баррингтон Эрл доказывали – во всяком случае пытались доказать, – что он неправ: выступать ему, разумеется, не потребуется, а его голос в поддержку партии наверняка останется незамеченным. Быть может, одна-две газетенки побранят его, но что для человека публичного подобные нападки? Утешением ему послужит то, что вся партия будет на его стороне. Финеас мог лишь обещать, что подумает, и проговорил это тоном столь нерешительным, что убедил всех присутствующих мужчин в успехе их усилий. Две дамы, однако, придерживались другого мнения.

– Кто бы и что бы ни говорил, он в конце концов поступит так, как сам сочтет правильным, – позже сказала леди Лора отцу. Впрочем, леди Лора была прежде влюблена в Финеаса и, быть может, отчасти сохранила чувства к нему до сих пор.

– Боюсь, что он упрям, как мул, – в свою очередь, заявила мужу леди Кантрип.

– Если и так, он исправно тянет груз в гору, – ответил его милость.

– Но рано или поздно наступит момент, когда мул упрется намертво, – промолвила леди Кантрип. Впрочем, она в нашего героя никогда влюблена не была.

Перед тем как покинуть дом лорда Брентфорда, Финеас улучил момент, чтобы сказать леди Лоре о поручении, которое дал ему мистер Кеннеди.

– Этого никогда не будет, – содрогнулась она. – Никогда, никогда, никогда!

– Вы не сердитесь на меня за то, что я заговорил об этом?

– О нет – если вы говорили по его просьбе.

– Он заставил меня пообещать.

– Скажите ему, что это невозможно. Передайте, что я готова выполнить его указания в отношении моих обязанностей – если их можно выполнить, живя раздельно. В таких пределах я согласна признать его власть, потому что дала супружеские обеты. Но даже они не заставят меня вернуться в его дом. Меня это убьет!

Когда через день-другой Финеас повторил ее слова – или, во всяком случае, столько, сколько счел необходимым, – мистеру Кеннеди, тот ответил, что в таком случае у него не остается иного выбора, кроме как искать справедливости в суде.

– Я не сделал своей жене ничего такого, чего нужно было бы стыдиться, – заявил он. – Прискорбно, разумеется, если наши обстоятельства будут обсуждать в суде и комментировать в газетах, но порой необходимо пройти и такие испытания, и даже еще худшие, чтобы отстоять свои права и исполнить долг перед Создателем.

В тот же день мистер Кеннеди отправился к адвокату, желая принять меры для возвращения супруги.

Глава 69

Искусительница

Первое чтение законопроекта мистера Монка состоялось перед Пасхой. Финеас по-прежнему занимал свою должность. Однажды он завел об этом разговор с премьер-министром и был чрезвычайно удивлен его учтивостью: мистер Грешем имел репутацию человека несговорчивого и не склонного прощать тех, кого он считал отступниками, нарушившими верность ему самому и возглавляемой им партии.

– Вам лучше не уходить с поста и не делать никаких шагов, которые могут оказаться необратимыми, пока не примете окончательного решения, – сказал мистер Грешем.

– Боюсь, я его уже принял, – ответил наш герой.

– До Пасхи все равно ничего не изменится, а там кто знает, как пойдут дела. Настоятельно рекомендую вам пока оставаться с нами. Если потом решите высказываться или голосовать против нас, вам нужно будет лишь подать сперва заявление об отставке лорду Кантрипу. Обсудите это с Монком.

Быть может, мистер Грешем смутно предполагал, что мистер Монк решит отказаться от законопроекта, увидев, какой вред причиняет.

Тогда же Финеас получил следующее письмо от своей возлюбленной Мэри:

Фладборо, четверг

Милый Финеас,

мы только что вернулись из Киллало домой, где намерены провести все лето. После того как мы простились с твоими сестрами, дом кажется таким пустым! Зато у меня будет больше времени, чтобы думать о тебе. Я читаю Теннисона, как ты советовал, и действительно могла бы теперь представить себя Марианой [49], если бы не была так уверена, что ты приедешь, – а это здесь, «в усадьбе, обнесенной рвом», меняет дело совершенно. Прошлым вечером я сидела у окна и пыталась понять, что почувствовала бы, скажи ты мне, что более меня не любишь; и довела себя до такого приступа надуманной меланхолии, что проплакала полчаса. Впрочем, когда имеется источник подлинной радости, способной эту меланхолию уравновесить, слезы даже приятны и не причиняют боли, а дарят облегчение.

Я должна рассказать тебе, как идет жизнь в Киллало. Семья, разумеется, весьма огорчена твоей возможной отставкой. Доктор скуп на слова, говоря об этом, но под моим нажимом все-таки согласился: следовать принципам, как делаешь ты, чрезвычайно благородно. Я не отступалась от него, пока он сам это не признает, – и он признал. Добрая миссис Финн понимает это не так хорошо, но поймет непременно. Она по большей части сетует, что ей жаль меня, а когда я говорю, что готова, если нужно, ждать двадцать лет, отвечает: мол, я не знаю, что значит ждать. Но я буду ждать, и буду счастлива, и никогда по-настоящему не стану считать себя Марианой. Милый, милый, милый Финеас, верь мне: я говорю чистую правду! Сестры твои наполовину грустят, наполовину тобой гордятся. Но я горжусь всей душой и знаю: ты делаешь, что должен. В моих глазах ты лишь растешь, и я буду считать, что ты мог стать премьер-министром, если бы только оставался в правительстве, как лорд Кантрип. Что до маменьки, от нее мне никак не удается добиться толку. Она лишь твердит, что молодой человек, вознамерившийся жениться, ни в коем случае не должен подавать в отставку. Милая матушка… иногда она говорит вещи самые неразумные.

Ты велел мне писать тебе обо всем, и я так и делаю. Я говорю здесь с людьми и рассказываю, какие возможности дали бы им права арендаторов. Один старик, Майк Дафферти – не знаю, помнишь ли ты его, – спросил, нужно ли ему будет и тогда платить за аренду, а когда я ответила, что разумеется, лишь покачал головой. Но, как ты сказал, делая людям добро, мы не вправе ожидать, что они оценят его немедленно. Это все равно как крестить младенцев.

Я получила обе твои записки – семь слов в одной, господин помощник статс-секретаря, и девять в другой! Но одно словечко в конце стоило целого листа. До чего же приятно, должно быть, рассылать по миру конверты с внушительным обратным адресом в углу, не платя при этом за марки! Барни всякий раз приносит мне письмо от тебя с таким видом, будто гадает, что в нем – любовное признание или приказ немедленно отправляться в Австралию. Видел бы он их содержимое! Боюсь, с такой краткостью он не одобрил бы тебя ни как возлюбленного, ни как государственного чиновника.

Я, однако, ценю тебя высоко в обоих качествах – правда-правда! – и вовсе не упрекаю. Двух-трех слов, полных нежности и любви, мне довольно, чтобы ощущать себя совершенно счастливой. Ах, если бы ты только знал, каково это! Но ты никогда не сможешь понять моих чувств. У мужчин для этого слишком много других занятий.

До свидания, мой самый дорогой, милый, любимый человек. Что бы ты ни делал, знай, я никогда не усомнюсь в твоей правоте.

Твоя навеки, любящая тебя всем сердцем,

Мэри Ф. Джонс

Письмо это согревало душу чрезвычайно. Молодой человек вроде Финеаса Финна, получая послание такого рода, всегда испытывает восторг, который и сам не может осознать в полной мере. Ведь нет ничего более лестного, чем горячее выражение безусловной любви со стороны женщины, и, по мнению Финеаса, ни одна женщина на свете не сумела бы сказать об этом столь же искренне, как его Мэри. Милая, милая Мэри! Разве можно отказаться от нее – такой доверчивой, такой нежной, такой любимой?

Тем не менее с каждым днем становилось все яснее: поддаваться этой страсти ни в коем случае не следовало. Он должен был смириться и отступить – ради самой же девушки, говорил он себе теперь. Ради самой Мэри надлежало бы держаться от нее подальше – так же, как ради самого себя обходить стороной мистера Монка. В тот же день, с письмом Мэри в кармане, Финеас отправился на конюшню, где держал лошадь, и объявил, что больше в ней не нуждается. Это никаких затруднений не вызвало. Мистер Говард Маклеод из казначейства, сказали ему, готов взять ее сию же минуту. Уходя, Финеас мысленно проклял мистера Говарда Маклеода, который только начинал блестящую лондонскую карьеру, в то время как наш герой завершал свою.

Так же, с письмом от Мэри в кармане, Финеас нанес визит и на Портман-сквер. Он опять стал часто видеться с леди Лорой, а кроме того, проводил немало времени с ее братом, который вновь жил в отцовском доме. Лорд Брентфорд получил через адвоката письмо от мистера Кеннеди, в котором тот требовал возвращения жены. Леди Лора, твердая в своем решении никогда не возвращаться к супругу, теперь раздумывала, не будет ли благоразумнее переселиться за границу, чтобы избежать преследования с его стороны. Лорд Брентфорд был в большом гневе, а лорд Чилтерн пару раз намекал, что не прочь «повидаться» с мистером Кеннеди. Пока что, однако, их обмен любезностями откладывался, и Финеас стал кем-то вроде посредника между мистером Кеннеди и семьей его жены.

– Полагаю, все кончится тем, что я уеду в Дрезден, чтобы там обосноваться, – сказала леди Лора. – Папаˊ будет приезжать ко мне, когда парламент не заседает.

– Вам будет очень скучно.

– Скучно! Что значит скука, когда доходишь до такого отчаяния, как я? Пока нам сопутствует удача, скука весьма досадна, но по сравнению с настоящим несчастьем она ничто. Скука кажется едва ли не облегчением.

– Жаль, что вы будете вынуждены уехать. – Она ответила не сразу, и Финеас невольно обратился мыслями к собственному положению: разве не жаль уезжать ему самому? – Так странно, что нам обоим придется покинуть Лондон одновременно.

– Как, неужели вам тоже?

– Полагаю, да. Я принял решение: если подам в отставку, то откажусь и от депутатского мандата. Я шел в парламент с надеждой получить должность. Как же мне оставаться там, зная, что я получил ее – и потерял?

– Но в Лондоне-то вы останетесь, мистер Финн?

– Едва ли. Я не буду счастлив здесь после всего, что произошло, а устроиться в Дублине легче и дешевле. Подумываю заняться адвокатской практикой у себя в Ирландии. Тяжело, верно, будет начинать все заново…

– Но в этом нет необходимости.

– Ах, леди Лора, вашими бы устами!.. Однако бессмысленно вдаваться во все это снова.

– Сколь многих ошибок мы оба могли бы избежать, будь у нас еще один шанс! – произнесла его собеседница. – Как бы я желала вернуться в прежние времена – до того, как убедила себя выйти замуж за человека, которого никогда не любила. Каким раем показалась бы та жизнь сегодня! Но теперь мне уж поздно о чем-либо жалеть.

– Как и мне.

– Нет, мистер Финн. Даже если вы уйдете с должности, нет причин отказываться от места в парламенте.

– Причина в том, что у меня нет дохода, чтобы жить в Лондоне.

Леди Лора на минуту умолкла, пересев в уголок дивана, ближний к стулу, где сидел Финеас.

– Могу ли я говорить с вами откровенно? – спросила она.

– Разумеется, можете.

– О чем угодно?

– Да, о чем угодно.

– Надеюсь, все воспоминания о Вайолет Эффингем теперь в прошлом?

– Конечно же, не все, леди Лора.

– Но по крайней мере все надежды. Верно?

– Надежд у меня нет никаких.

– Как и прежних желаний?

– Что ж… Да, как и прежних желаний. Теперь я знаю, что наш союз невозможен. Оставляю ее вашему брату.

– Ах, насчет этого – право, не знаю. Он оттолкнул ее от себя своим упрямством. Впрочем, я уверена в одном: если она не выйдет за него, то так и останется одна. Но этот разговор я завела не из-за брата. Он теперь пусть сам о себе радеет.

– Я не стану ему мешать, леди Лора.

– Тогда отчего бы вам не обеспечить себя, заключив брак, который даст вам возможность не печься более о должности? Я знаю, что это в ваших силах.

Финеас приложил руку к жилетному карману, чтобы ощутить: письмо, драгоценное письмо от Мэри по-прежнему там. Разумеется, он не мог последовать совету леди Лоры, но едва ли сейчас был подходящий момент для объяснения, что именно ему мешает: он совсем недавно уверял собеседницу в вечной любви к мисс Эффингем, и сослаться теперь на страсть к другой было решительно невозможно. Финеас лишь покачал головой.

– Я в этом убеждена, – настаивала леди Лора.

– Боюсь, что нет.

– Отправляйтесь к мадам Гослер и спросите ее. Послушайте, что она скажет.

– Мадам Гослер, без сомнения, посмеется надо мной.

– Ха! Вы и сами так не думаете. Вам известно, что смеяться она не станет. Да и вы, полагаю, не из тех, кто боится женских насмешек.

Он вновь помолчал, прежде чем произнести уже другим тоном:

– Помните, что вы только что сказали о себе?

– Что же?

– Вы сожалели, что согласились выйти замуж за человека, которого не любите.

– Но отчего бы вам не полюбить ее? К тому же мужчина ведь совсем в ином положении! Женщина несчастна, если не любит мужа, но мужчина, полагаю, может прекрасно обойтись и без подобных чувств. У нее не будет над вами власти. Она не станет пытаться вырвать вас с корнем и пересадить в другую почву, ожидая, что вы примете это и полностью переменитесь. Мистер Кеннеди стремился сделать именно так.

– Я не верю ни на грош, будто она ответила бы мне согласием.

– Попробуйте, – с убежденностью произнесла леди Лора. – Мы оба знаем, вам это ничего не стоит! – Финеас так и не сказал ей ничего про письмо в кармане. – Вам во что бы то ни стало нужно продолжать свою карьеру. Не представляю, чтобы вы смогли работать адвокатом. Вы не выдержите. Кто начал путь, как вы, кто окунулся в водоворот политической жизни и познал, что значит деятельно участвовать в управлении государством, тот никогда не удовольствуется иным поприщем. Женитесь на ней – и сможете поступать, как пожелаете: уйти в отставку или сохранить свой пост. Служба более не покажется вам бременем, потому что не будет необходимостью. Дайте мне по крайней мере эту радость – знать, что один из нас останется здесь, что мы не будем повержены оба.

Даже сейчас Финеас умолчал о письме. Он чувствовал, что слова леди Лоры не оставили его безучастным, вынуждая признать в душе, как сильно он будет сожалеть о своем падении. Финеас не хуже своей собеседницы понимал, что работа в адвокатуре, будь то Лондон или Дублин, теперь ничуть его не привлекает. Перспектива такой жизни казалась невыносимо унылой, пусть даже утешением ему будет любовь милой Мэри. Кроме того, он и правда знал, по крайней мере думал, что, предложи он руку и сердце мадам Гослер, та не ответила бы ему отказом. Мадам Гослер уже намекала ему, что нет нужды оставаться бедным, если бедность его тяготит. Конечно, наш герой понял, о чем речь. Ее деньги к его услугам, достаточно протянуть руку и взять. И дело не только в деньгах: такой брак мог дать много больше. Финеас отдавал должное мадам Гослер: она очень красива, умна, привлекательна во всех отношениях и, насколько он мог судить, имеет самый мягкий нрав. Было у нее и положение в обществе, что, уж конечно, не пошло бы нашему герою во вред, лишь наоборот. О, сколько он мог бы свершить, став независимым депутатом в парламенте и притом совладельцем маленького особняка на Парк-лейн! Отраднейшая из всех карьер, которые мир мог предложить мужчине, была бы для него открыта.

– Вы искушаете меня подобно змию, – наконец сказал он леди Лоре.

– Вы несправедливы ко мне – и неблагодарны. Я сделала бы все, что в моих силах, лишь бы вам помочь.

– Тем не менее искушаете.

– Все должно было быть иначе, – понизила она голос. – В этом я уверена. Мне не следовало связывать себя – до того момента на склонах Лохлинтера, – и тогда мы оба были бы сейчас куда счастливее.

– Не знаю, как бы все обернулось, – дрогнувшим голосом проговорил Финеас.

– Не знаете! Но я знаю. Вы, конечно, тысячу раз вонзали мне в сердце кинжал, рассказывая о своей любви к Вайолет. Это было очень жестоко – жестоко без надобности. О мужчины, вы поистине беспощадны! И все же я верю, что могла удержать вас тогда – если бы к тому моменту, как вы признались мне, еще не было слишком поздно. Разве я не права?

– Разумеется, тогда вы были бы для меня всем. Я никогда не обратился бы мыслями к Вайолет.

– Это первые добрые слова, которые вы сказали мне с того дня. Я пытаюсь утешиться тем, что так бы и случилось. Но это в прошлом, и ничего уже не поделаешь. У меня был свой роман, у вас свой. Вы мужчина, и для вас естественно новое увлечение, но я – другое дело.

– А теперь вы советуете мне предложить руку и сердце другой женщине – лишь потому, что она богата?

– Да, советую. У вас была романтическая пора, а теперь пришло время вернуться к жизни действительной. Неужто я дала бы вам этот совет, если бы не желала добра? Ваш успех не принесет мне пользы. Меня даже не будет здесь, чтобы его увидеть. О вашей жизни я услышу лишь как изгнанница, отлученная от английских берегов, до которой долетают смутные слухи о жизни покинутой страны. Но вы по-прежнему мне достаточно дороги, и – скажу смело, ибо не думаю, чтобы вы поняли меня превратно, – я достаточно вас люблю, чтобы желать отвратить от вас катастрофу. С тех пор как мы с Баррингтоном впервые взяли вас под крыло, я никогда от вас не отступалась. И тогда, когда решила, что для нас обоих будет лучше остаться добрыми друзьями. И тогда, когда вы так безжалостно рассказывали мне о своей любви к Вайолет. И когда я предостерегала вас не приезжать в Лохлинтер, потому что видела в том опасность. И когда просила не навещать меня в Лондоне из-за моего супруга. И когда мой отец на вас разгневался – я все равно не отступалась. Я не давала ему покоя, пока он не смягчился. И когда вы пытались отнять у Освальда его любовь, а я думала, что вам это удастся – ибо в тот момент я действительно думала именно так, – я не отступалась и тогда. Я всегда была вам верна. И теперь, когда я должна уехать прочь, скрыться и больше не показываться в свете, я верна по-прежнему.

– Лора, дорогая Лора! – воскликнул Финеас.

– О нет! – сказала она без тени гнева, но с печалью в голосе. – Не нужно. Этому не место меж нами. И вы вовсе не имеете в виду ничего подобного – так плохо я о вас не думаю. Но мы не должны позволять себе даже слов привязанности – лишь те, что могу произнести я, заверяя вас в своей дружбе.

– Вы мой друг, – Финеас, отвернув лицо, протянул ей руку. – Вы и правда мой друг.

– Тогда сделайте, как я вам велю.

Он сунул руку в карман, нащупав письмо с намерением показать ей. Но в тот момент ему пришло в голову, что, сделав это, он и правда будет связан навсегда. Он знал, что уже связан – словом, данным своей Мэри, но желал иметь возможность еще раз обдумать эти узы, прежде чем объявить о них даже своему ближайшему другу. Финеас сказал леди Лоре, что та его искушает, и сейчас она действительно обратилась в искусительницу. Но если допустить возможность, что она искушает не напрасно, письмо в кармане показывать ей нельзя. Леди Лора в этом случае никогда не должна услышать из его уст имя Мэри Флад Джонс.

Прощаясь, Финеас не имел никакого определенного плана – точнее сказать, не мог сообщить о своих планах ничего определенного. До дня, когда в палате общин будут – или же, напротив, не будут – рассматривать во втором чтении законопроект мистера Монка, оставалась неделя; в этот срок нашему герою предстояло принять окончательное решение. Он пошел в клуб и до ужина пытался написать письмо Мэри, но, положив перед собой лист бумаги, обнаружил, что не в состоянии этого сделать. Наш герой не подозревал себя в намерении предать возлюбленную, но сама эта идея, существовавшая в сознании, делала задачу совершенно непосильной. В конце концов он отложил бумагу и спустился вниз ужинать.

Была суббота, и парламент в тот вечер не заседал. Финеас оставался на Портман-сквер с леди Лорой почти до семи, а позднее намеревался отправиться на званый вечер к миссис Грешем, куда был приглашен. Там обещал быть весь Лондон, а Финеас решил, пока остается в столице, не пропускать никаких важных светских приемов. У него, однако, был еще час или два, перед тем как вернуться домой и переодеться. Финеас сошел в курительную комнату. Там было многолюдно, но одно место оставалось свободным, и наш герой, не успев толком осмотреться, обнаружил, что по правую руку от него сидит мистер Бонтин, а по левую – мистер Ратлер. Во всем Лондоне не нашлось бы двух человек, к которым он питал неприязнь более сильную, однако теперь избежать их общества было невозможно.

Нападение последовало безотлагательно – сначала с одной стороны, потом с другой.

– Мне тут сообщили, будто вы собираетесь нас покинуть, – заявил Бонтин.

– Что же за злые языки такое болтают? – поинтересовался наш герой.

– Болтают многие, и весьма громко – вот и все, что я могу сказать, – ответил Ратлер. – Полагаю, я почти про каждого в палате общин знаю, кто как будет голосовать, и ваше имя записано у меня не в той колонке.

– Ради всего святого, скорее перепишите, – усмехнулся Финеас.

– Непременно, если вы скажете мне всерьез, что я могу это сделать, – сказал Ратлер.

– На мой взгляд, – заметил Бонтин, – нужно быть либо другом, либо уж врагом. Открытого врага я уважаю.

– Считайте меня в таком случае открытым врагом. И уважайте, – парировал Финеас.

– Прекрасно, но это ровным счетом ничего не значит, – продолжил Ратлер. – Я всегда опасался, что рано или поздно придет час, когда вы, Финн, не удержитесь в колее. Разумеется, «независимость» звучит очень внушительно.

– Еще как внушительно, – согласился Бонтин. – Только пользы нет ни черта.

– Но нельзя быть независимым и в то же время оставаться в общей лодке. Вы не понимаете, сколько неудобств доставляете и как путаете расчеты.

– О расчетах я не задумывался, – признал Финеас.

– Ваша беда в том, Финн, – вновь заговорил Бонтин, – что вы не из того теста, чтоб занимать государственную должность: уж больно чувствительны. Сколько я знал ваших соотечественников, все были такими. Каждый мнит себя вольным скакуном на диких равнинах, а быть рабочей лошадкой в упряжке – это не ваше.

– А от щелчков кнута над головой мы лягаемся. Верно, Ратлер?

– Завтра я покажу свои списки Грэшэму, – сказал тот. – Он, конечно, может поступать, как ему угодно, но я таких вещей не понимаю.

– О, не торопитесь, – возразил Бонтин. – Ставлю соверен, что Финн еще проголосует за нас. Всякая девица ломается, набивая себе цену. Спорим на соверен, Ратлер, что на голосовании Финн пойдет вслед за нами в то же лобби – против законопроекта Монка.

Не в силах больше сносить это отвратительное зубоскальство, Финеас поднялся с места и вышел. Обстановка в клубе была ему неприятна, и он отправился гулять по парку. Он прошел мимо колонны герцога Йоркского, как будто направляясь к себе в кабинет, который, конечно, был в это время закрыт, но развернулся, дойдя до новых зданий правительства – которыми, когда их достроят, ему не суждено было воспользоваться. Завернув внутрь, за ограду, Финеас побрел по мосту через реку. Пока он шагал, в голове непрерывно крутились мысли. Правильно ли отказываться от всего ради милого личика? Он поклялся себе, что не знает женщины милее, достойнее, дороже его сердцу, чем Мэри. Если уж приносить мирские блага в жертву любви, то пусть она станет этой любовью. Вайолет со всеми своими талантами, и волей, и грацией нипочем не смогла бы написать такое письмо, как то, что по-прежнему лежало у него в кармане. Главное очарование женщины составляют мягкость, и великодушие, и готовность доверять, а кто мог сравниться в этом с милой Мэри? Разумеется, он останется ей предан, даже ценой целого мира.

Но дать повод торжествовать Ратлерам и Бонтинам, которых он давно обошел, дать им одержать верх и знать, что за его спиной они будут злорадствовать над его падением! Вот что страшило нашего героя. Последняя шпилька Бонтина отрезала ему пути для отступления, теперь он не мог не поддержать своего старого друга мистера Монка. Дело было не только в том, что сказал Бонтин, но и в том, что слова эти ясно демонстрировали: именно так и будут говорить ему подобные. Финеас знал за собой эту слабость. Будь он сильнее духом, руководствовался бы если не собственным твердым решением, то уж по крайней мере советами таких людей, как мистер Грешем и лорд Кантрип, а не насмешками Бонтинов и Ратлеров. Но те, кто живет среди дикой природы, боятся комара больше льва. Необходимость терпеть укусы такого человека, как Бонтин, представлялась поистине нестерпимой.

Меж тем именно эта участь ждала Финеаса, если он не проголосует за предложение мистера Монка, а после не сможет противостоять своим неприятелям в палате общин. По крайней мере, он останется там до конца сессии и попробует потягаться с мистером Бонтином, когда они будут сидеть на разных скамьях, если судьба даст ему такую возможность. А пока – что делать с мадам Гослер? Не поразительно ли, что она для него досягаема – первая красавица столицы с тысячами и тысячами фунтов дохода! Ведь во всем Лондоне, отмечал он про себя, нет женщины красивее мадам Гослер, как на всем свете нет девицы милее Мэри Флад Джонс.

Вернувшись домой и переодеваясь для приема у миссис Грешем, Финеас так и не пришел ни к какому решению, которое принесло бы ему спокойствие. И все же он знал или, во всяком случае, полагал, будто знает, что останется верен Мэри Флад Джонс.

Глава 70

Прием у супруги премьер-министра

Когда Финеас прибыл, в доме миссис Грешем – в комнатах, в коридорах, на лестницах – уже царило столпотворение. Здесь встречались политики всех мастей – с женами и дочерьми, в одном из салонов присутствовал представитель королевской семьи – в окружении роя увешанных звездами иностранных министров, на лестничной площадке можно было видеть двоих обладателей ордена Подвязки – между ними втиснулась полная дама, осыпанная доброй корзиной бриллиантов. Вокруг собрался весь Лондон. На первом же отвоеванном пятачке по пути в комнаты Финеас обнаружил даже лорда Чилтерна.

– О, ты здесь? – воскликнул наш герой.

– Да, черт возьми, но собираюсь сбежать, как только смогу. Вот уже битый час пытаюсь пробиться наверх, но через эту гору не перевалить. Лора оказалась настойчивее.

– Кеннеди тоже пришел? – прошептал Финеас.

– Не знаю. Но она решила рискнуть.

Немного выше Финеас, проявивший больше терпения, чем лорд Чилтерн, наткнулся на мистера Монка.

– Значит, на частные приемы хозяин вас по-прежнему приглашает, – заметил наш герой.

– О, разумеется. И мы, кстати, только что вели разговор о вас – в самом дружеском ключе. Что за человек! Он знает все. И так точен, так справедлив – в теории и так же, в теории, чрезвычайно великодушен!

– Он был очень великодушен ко мне – на практике.

– О да. Я говорю не об отдельных людях. Ему не хватает великодушия по отношению к человеческим сообществам: партии, классу, народу, зато хватает для человечества в целом. Он воображает себя богом, кивает свысока и как будто движет небесными сферами. Впрочем, я ничего против него не имею. Он сегодня пригласил меня сюда и весьма доброжелательно говорил со мной об Ирландии.

– Каковы ваши шансы на второе чтение? – спросил Финеас.

– А вы как считаете? Вы чаще слышите о таких вещах, нежели я.

– Все говорят, что голоса разделятся почти поровну.

– Я никогда такого не ожидал, – произнес мистер Монк.

– И я тоже, пока не услышал, что сказал Добени при первом чтении. Вся партия тори проголосует за наш законопроект, хоть они и ненавидят его в душе.

– Надеюсь, они все же лучше, чем кажутся.

– Это случается всякий раз – они делают за нас нашу работу, лавируя то в одну, то в другую сторону. Такова уж их роль в мироздании. Когда мы не можем прийти к согласию между собой, им приходится довершать то, что мы начали. Неприятно, должно быть, всякий раз способствовать воплощению того, чего не желал с самого начала.

– Что ж, я не стану смотреть дареному коню в зубы, откуда бы он ни взялся, – сказал мистер Монк. – Есть только один человек в палате общин, которого я надеюсь не увидеть рядом с собой в лобби для голосования, – и это вы.

– Вопрос теперь решен, – ответил Финеас.

– И в какую же сторону?

Наш герой не осмелился сказать своему другу, что столь важное для себя решение принял в конечном счете, будучи уязвленным таким ничтожным насекомым, как мистер Бонтин, но, как сумел, постарался выразить свои чувства:

– О, я останусь с вами. Я знаю, что вы сейчас скажете, и ценю вашу доброту, но я не мог бы поступить иначе. Обо мне начинают уже говорить такое, что в ответ хочется вскочить и ударить. Я не желаю более слышать намеки, какие принужден был выслушать сегодня, и, пока это в моих силах, не дам никому повода. Потому прошу – ни слова более. Я намерен подать в отставку завтра.

– Что ж, тогда, надеюсь, мы будем сражаться бок о бок, – сказал мистер Монк, пожимая ему руку.

– Так и случится, – заверил его Финеас.

Он двинулся выше по лестнице, не имея особой цели и даже не мечтая о встрече с хозяином или хозяйкой дома, просто чувствуя, что обойти комнаты, перед тем как спуститься вниз, – дело чести. Для этого стоило проявить мужество и терпение, ведь он, по всей видимости, последний раз в жизни находится в доме премьер-министра. На вершине лестницы, у изгиба перил, он нашел мистера Грешема – ровно там же, где тот разговаривал с мистером Монком.

– Очень рад вас видеть, – приветствовал премьер-министр нашего героя. – Похоже, вы человек настойчивый и упорно стремитесь вверх.

– Как фейерверк, – ответил Финеас.

– Но не так быстро.

– Зато с перспективой так же скоро погаснуть.

Мистер Грешем предпочел не понять его слов и заговорил о другом:

– Вы читали новости из Америки? [50]

– Да, но сомневаюсь в их правдивости, – отвечал Финеас.

– А! Я вижу, вы по-прежнему верите, что с поддержкой Даунинг-стрит британские колонии могут сплотиться и выстоять против всего мира. На вашем месте я крепко держался бы этой веры, очень крепко.

– Надеюсь, в это верите и вы, мистер Грешем?

– Что сказать… Я стараюсь сохранять оптимизм. Но, должен признаться, у меня есть ощущение, что жизнь будет идти своим чередом, даже если у нас не останется никаких связей ни с одной из провинций в Северной Америке. Впрочем, это только между нами. Не заикайтесь об этом на Даунинг-стрит.

Тут к премьер-министру кто-то подошел, и Финеас продолжил медленное восхождение по лестнице. Ему очень хотелось сказать мистеру Грешему, что больше не придет на Даунинг-стрит, но такой возможности не представилось.

На долгое время Финеас застрял рядом с мисс Аспазией Фицгиббон, которая некогда избавила его от весьма досадных финансовых неурядиц, полностью выплатив долг, в который нашего героя вверг ее брат.

– Быть приглашенной сюда, конечно, очень лестно, но несколько утомительно, – заметила достойная дама.

– Чрезвычайно, – отвечал Финеас.

– Для вас, мистер Финн, это, конечно, служебная необходимость. Вы делаете карьеру и быть здесь обязаны. Когда я просила Лоренса пойти со мной, он заявил, что в этом нет смысла, пока карты снова не будут перетасованы.

– Это скоро случится.

– Уверена, как бы ни легла карта, у вас на руках всегда будут козыри, – заметила его собеседница. – Некоторым удивительно везет.

Финеас не мог объяснить мисс Фицгиббон, что в этой игре ему больше никогда не выпадет ни единого козыря, и вместо этого предпринял очередную попытку продвинуться вперед и поднялся еще на несколько ступеней.

По пути он, насколько было возможно в такой обстановке, обменялся словами с полудюжиной друзей. На пять минут его задержала леди Болдок, чрезвычайно с ним любезная и весьма неприятная. Она сообщила, что Вайолет здесь, но где именно, не знала.

– Кажется, она вместе с леди Лорой, и, скажу по чести, мистер Финн, мне это не нравится. – Леди Болдок слышала, что Финеас поссорился с лордом Брентфордом, но весть об их примирении обошла ее стороной. – Право же, совсем не нравится. Мне сказали, что сюда явился и мистер Кеннеди… Кто знает, что может случиться?

– Едва ли мистер Кеннеди станет что-то говорить.

– Никогда нельзя знать наверняка! К тому же, когда женщина расстается с супругом, мне всегда думается, что виной тому ее собственное неблагоразумие. Возможно, я слишком строга, но считаю, что так безопаснее.

– Насколько мне известны обстоятельства, леди Лора поступила совершенно правильно, – возразил Финеас.

– Возможно. Джентльмен, разумеется, всегда будет на стороне леди. Но я бы очень огорчилась, если бы с мужем рассталась моя дочь. Чрезвычайно огорчилась бы.

Финеас, которому благосклонность леди Болдок была уже ни к чему, резко распрощался и двинулся дальше. Ему очень хотелось найти леди Лору и Вайолет вместе, хотя он и сам не понимал отчего. С мисс Эффингем он не виделся с тех пор, как вернулся из Ирландии, и думал, что, встретив ее одну, испытает неловкость. Вместе с тем он был уверен, что, если рядом будет леди Лора, Вайолет поприветствует его по-дружески и завяжет беседу совершенно непринужденно, словно им нечего смущаться. Его, однако, ждало разочарование: Вайолет была одна. Она шла под руку с лордом Болдоком, и тот как раз отошел прочь. Финеас не был так труслив, чтобы избегать ее вовсе, тем более что и она его заметила.

– О, мистер Финн! – воскликнула Вайолет. – Вы это видите?

– Что?

– Смотрите, вон там мистер Кеннеди. Мы слышали, будто он может прийти, и Лора заставила меня обещать, что я не отойду от нее ни на шаг. – Оглянувшись, Финеас обнаружил мистера Кеннеди, прислонившегося спиной к косяку двери, прямого как палка и с лицом мрачнее тучи. – Он как раз напротив и смотрит на нее, – продолжала Вайолет. – Умоляю, отведите меня к ней. Его это не встревожит, ведь я знаю, вы по-прежнему дружны с ними обоими. Я отошла лишь потому, что лорд Болдок хотел представить меня леди Маусер. Вы знаете, он собирается жениться на ее дочери.

Финеас, которого лорд Болдок и мисс Маусер не слишком интересовали, взял Вайолет под руку и с трудом пробрался через всю комнату. Леди Лора сидела одна, замерев, будто пригвожденная к месту губительным взглядом мужа. Между супругами было довольно много людей, и мистер Кеннеди, похоже, не намеревался подходить ближе. Тем не менее леди Лора, ощущая себя объектом его внимания, была не в силах пошевелиться.

– Мистер Финн, – сказала она, – вы не могли бы найти Освальда? Я знаю, он здесь.

– Он ушел. Я разговаривал с ним внизу, – ответил Финеас.

– А моего отца вы не видели? Он собирался приехать.

– Не видел, но постараюсь найти.

– Нет, не стоит. Я не могу здесь оставаться. Его экипаж внизу, я знаю, ждет меня.

Финеас немедленно бросился на поиски экипажа, пообещав вернуться как можно скорее. Пробираясь – куда быстрее, чем прежде, – сквозь толпу, он намеренно избегал двери, у которой стоял мистер Кеннеди. Тот путь был бы кратчайшим, но наш герой, исполняя нынешнее поручение, считал своей задачей держаться подальше от этого человека. Однако же мистер Кеннеди вышел и преградил ему путь.

– Она уходит? – спросил он.

– Да. Отбудет скоро, полагаю. Я тем временем отыщу экипаж лорда Брентфорда.

– Передайте, что из-за меня она может этого не делать. Я не вернусь и не стану ее здесь беспокоить. Но женщине в ее обстоятельствах следовало бы воздержаться от посещения таких собраний.

– Едва ли вы хотели бы, чтобы она заперлась дома.

– Я бы хотел, чтобы она вернулась в дом, который покинула. И если закон в нашей стране имеет хоть какую-то силу, ее заставят это сделать. Передайте ей мои слова, – вымолвив это, мистер Кеннеди принялся прокладывать себе путь вниз по лестнице. Финеас последовал за ним.

Миновало около получаса, прежде чем наш герой вернулся к дамам с известием, что экипаж будет ждать их внизу, когда они спустятся.

– Он видел вас? – спросила леди Лора.

– Да, он пошел за мной намеренно.

– И говорил с вами?

– Да.

– Что же он сказал?

Финеас изложил сообщение – в присутствии Вайолет, сочтя, что так будет лучше: если не передать его сейчас, другой случай может не представиться.

– Есть ли в стране закон, который меня защитит, или нет, жить с ним я не буду никогда, – отрезала леди Лора. – Разве женщина – домашний скот, чтобы силком запирать ее в стойле? Я ни за что к нему не вернусь, пусть хоть все судьи страны решат единогласно, что я обязана это сделать.

Возвращаясь в свое одинокое жилище, Финеас много думал о случившемся. Похоже, ему в конечном счете повезло больше, чем этим двум несчастным, связанным брачными узами. И отчего? Оттого, что он ни разу не пошел ради денег или положения в обществе на что-либо, противное своей природе. Он бывал легкомыслен, тщеславен, ветрен, быть может, алчен, но по крайней мере никогда не притворялся тем, кем не является.

Наш герой достал последнее письмо от Мэри и перечитал его.

Глава 71

Дамы делятся секретами

Трудно сказать, кто был неправ – или же кто был неправ чуть менее – в обстоятельствах, что привели к разрыву лорда Чилтерна и мисс Эффингем. Старый граф, желая убедить сына заняться чем-нибудь полезным и чувствуя, что собственные усилия в этом направлении совершенно тщетны, если не хуже, имел с будущей невесткой тайное совещание и убедил ее постараться повлиять на возлюбленного.

– Разумеется, я согласна, что ему следует чем-нибудь заняться, – сказала Вайолет.

– И он займется, если ты ему велишь, – отвечал граф.

Вайолет выразила сильное сомнение по поводу готовности Чилтерна повиноваться, однако пообещала сделать все возможное, и обещание свое исполнила. Лорд Чилтерн, когда она завела этот разговор, нахмурился и выглядел взбешенным. Подобное, однако, случалось нередко и вовсе не означало, что он и впрямь в ярости. Он был раздосадован, но не имел намерения обходиться с Вайолет грубо. Тем не менее вид у него был поистине свирепый.

– Чего ты от меня хочешь? – вопросил он.

– Чтобы ты выбрал для себя занятие, Освальд.

– Какое занятие? О чем ты? Мне стать сапожником?

– Не могу сказать, что я предпочла бы именно это, но если тебе угодно…

Когда жених потемнел лицом, Вайолет решила про себя, что не испугается, и была тверда, уверенная, что действует в своем праве.

– Ты городишь вздор, Вайолет. Я не могу тачать сапоги.

– Ты мог бы пойти в парламент.

– Не могу – и не пожелал бы, даже если б мог. Мне не нравится такая жизнь.

– Ты мог бы заняться фермерством.

– Мне это не по средствам.

– Ты мог бы… мог бы заняться чем-нибудь еще. Ты должен что-то делать. Ты и сам это знаешь – знаешь, что твой отец прав.

– Это легко сказать, Вайолет. Но если уж ты намерена стать моей женой, думаю, тебе лучше быть на моей стороне, а не на стороне моего отца.

– Да, я намерена стать твоей женой, но неужели ты не хотел бы, чтобы я уважала своего мужа?

– А разве ты не будешь меня уважать, выйдя замуж?

Вайолет взглянула ему в лицо и увидела, что глаза его мечут молнии. Большой шрам на лбу словно бы углубился и куда больше прежнего походил на уродливую рану, брови сошлись у переносицы, лицо побагровело, словно от ярости. Если он таков сейчас, в период помолвки, что же будет, когда они станут мужем и женой? В любом случае она не станет его бояться, по крайней мере не сейчас.

– Нет, Освальд, – сказала она, – если ты решишь жить в праздности, уважать тебя я не буду. Думаю, лучше мне сказать об этом начистоту.

– Куда лучше.

– Как я могу уважать того, чья жизнь будет… будет…

– Будет какой? – оглушительно рявкнул он.

– Освальд, ты очень груб со мной.

– Что ты хотела сказать про мою жизнь?

Вайолет снова решила не поддаваться страху.

– Такая жизнь будет постыдной, – проговорила она.

– Стыдиться тебе не придется. Я не желаю навлекать позор на ту, кого так сильно любил. После того, что ты сказала, Вайолет, нам лучше расстаться.

Она была горда и настроена по-прежнему решительно – и они расстались. Вайолет сама велела жениху уходить, хотя сердце ее едва не разрывалось. Она казнила себя за жестокость и все-таки не желала взять свои слова обратно: по ее мнению, он ошибался, и она полагала своим долгом и своим правом сообщить ему об этом. Тем не менее терять возлюбленного Вайолет не хотела и по-прежнему намеревалась за него выйти, даже если он будет предаваться безделью. Такова была ее природа: она никого не впускала в свое сердце, пока не решилась наконец подарить его избраннику целиком и полностью. Полагаю, еще за день до этого она могла предпочесть ему другого. Вайолет не позволила любви себя поработить – но взяла ее в услужение. Теперь, однако, становилось ясно, что избавиться от такой служанки непросто, даже если потребности в ней больше нет. Вайолет с видом весьма самоуверенным согласилась разойтись с лордом Чилтерном и величаво удалилась прочь, но стоило ей остаться одной, как ее обуяло отчаяние. Ведь она заявила жениху, что его жизнь постыдна! Разумеется, ни один мужчина таких слов не потерпит; если бы лорд Чилтерн снес это молча, он не был бы достоин ее любви.

Вайолет сама поведала о случившемся леди Лоре и лорду Брентфорду, а также леди Болдок. Последняя, конечно, торжествовала – и Вайолет мстила ей, уверяя, что до конца своих дней будет сожалеть о разрыве со столь достойным джентльменом.

– Тогда зачем ты с ним рассталась, милочка? – вопрошала тетка.

– Потому что поняла: я для него недостаточно хороша, – заявляла Вайолет.

Быть может, леди Болдок была не слишком далека от истины, когда уверяла, что таких страданий не претерпевала от племянницы ни одна тетушка на свете.

Лорд Брентфорд хлопотал, кипятился и, как водится, делал только хуже. Он поссорился с сыном, затем помирился, затем поссорился вновь, клянясь и божась, что во всем виноваты упрямство и дурной характер лорда Чилтерна. В последнее время, однако, благодаря влиянию леди Лоры, отец и сын опять наладили отношения, и граф мужественно старался в присутствии отпрыска удерживаться от резких слов и косых взглядов. «Они помирятся, – сказала леди Лора, – если мы с вами не будем пытаться их к этому подтолкнуть. Если станем вмешиваться, они не сойдутся никогда». Граф признал ее правоту и старался быть паинькой, но труд этот требовал неимоверных усилий. Чего ему стоило не осуждать сына, когда тот ежедневно изрекал вещи, которые привели бы в ужас любого отца – по крайней мере такого, как лорд Брентфорд! Доходило до того, что лорд Чилтерн вслух сомневался в мудрости палаты лордов, а однажды заявил даже, что премьер-министру, видно, легче работать, когда у него в правительстве сидят три-четыре старых мямли, ведь любой непременно таковыми обзаводится. Отец в ответ пытался увещевать сына мягко и даже сводить все к шуткам, ведь иметь Вайолет Эффингем своей невесткой было самым заветным его желанием. Но даже памятуя об этом, он находил, что не бранить сына – задача поистине титаническая.

Леди Лора говорила о случившемся с Вайолет, и та неизменно утверждала, что надежды на примирение нет.

– Правда в том, – сказала она утром в день приема у миссис Грешем, – что мы нравимся друг другу и даже, если угодно, друг друга любим, но совершенно не подходим для того, чтобы быть мужем и женой.

– Отчего же не подходите?

– Мы слишком похожи. Оба чересчур вспыльчивы, упрямы и властны.

– Ты, как женщина, должна уступить, – сказала леди Лора.

– Но мы не всегда делаем то, что должны.

– Понимаю, что не мое дело давать советы, учитывая, куда я завела саму себя.

– Не говори так, дорогая. Или наоборот, говори, ведь мы обе, как ты выражаешься, себя завели – в такие дебри, что нам, кажется, придется поселиться вместе и обсуждать это до конца своих дней. Но, полагаю, разница в том, что тебе – в отличие от меня – не в чем себя винить.

– Не могу согласиться. Не думаю, что я дурно вела себя по отношению к мистеру Кеннеди после замужества; но мое прегрешение перед ним – и прегрешение тяжкое – состоит в том, что я вообще согласилась выйти за него замуж.

– И он отомстил тебе.

– Не будем говорить о мести. Я верю, что он несчастен. И сама я несчастна, вне всяких сомнений, а все из-за ошибки, которую совершила.

– Я не намерена делать несчастным ни одного мужчину, – заявила Вайолет.

– Ты хочешь сказать, что окончательно решилась не выходить за Освальда?

– Именно это – и не только. Я говорила про всех мужчин в целом. Не только твой брат был не в силах противостоять искушению и готов пойти на этот риск.

– Есть еще лорд Фоун.

– О да, лорд Фоун. Быть может, ему я не причинила бы большого вреда, но и пользы не принесла бы.

– И бедный Финеас Финн.

– Да, и мистер Финн. Скажу тебе кое-что, Лора. Единственный, кого, как мне казалось, я могла бы полюбить как мужа, кроме твоего брата, – это мистер Финн.

– А сейчас?

– О! Сейчас все, разумеется, в прошлом, – промолвила Вайолет.

– Точно ли в прошлом?

– Совершенно. Разве он не женится на мадам Гослер? Полагаю, к нынешнему моменту все уже решено. Надеюсь, она будет с ним добра и заботлива, и позволит ему поступать по-своему, и станет приносить чай, когда он вернется домой, утомленный трудами в парламенте, потому что, признаюсь, я по-прежнему не вполне равнодушна к Финеасу. Мне не хотелось бы, чтобы он попал в руки суровой ханжи.

– Не думаю, что он женится на мадам Гослер.

– Отчего же?

– Не могу сказать точно, но едва ли это произойдет. А ведь ты была в него влюблена, да, Вайолет?

– Не совсем, душа моя. Мне всегда было трудно влюбиться, в то время как большинству девушек, насколько я понимаю, куда труднее этого избежать. Когда я мысленно оценивала мистера Финна своей меркой, он не то чтобы не подходил совсем… но как будто немного недотягивал. Знаешь, как набирают в армию, – вербовщики измеряют рост в дюймах. Мистеру Финну не хватало каких-нибудь полдюйма. Быть может, ему недостает характера, уж слишком он мил со всеми.

– Сказать тебе секрет, Вайолет?

– Если хочешь, дорогая, хотя, мне кажется, я его уже знаю.

– Он единственный мужчина, которого я когда-либо любила, – молвила леди Лора.

– Но ты слишком поздно поняла, что любишь его.

– Слишком поздно уверилась в этом настолько, чтобы пожалеть о встрече с мистером Кеннеди. Я ощущала, как во мне растет это чувство, и отговаривала себя тем, что брак друг с другом принесет беду нам обоим. В семье у нас было неладно, и у меня не осталось ни гроша за душой.

– Ты оплатила долги Освальда.

– Так или иначе, у меня не было ничего. Как и у него. Разве я могла думать о подобном союзе?

– Но ведь он думал, Лора?

– Полагаю, да.

– Ты знаешь, что да. Ведь ты говорила мне прежде.

– Что ж… да. Он думал о браке. Я пришла к какому-то глупому, сентиментальному решению – остаться друзьями, возомнила, будто мы сможем быть как брат с сестрой и моя привязанность не оскорбит мужа. Из этих соображений его пригласили в Лохлинтер, когда я гостила там сразу после того, как приняла предложение Роберта. Он приехал, и я, как и ты, измерила его своей меркой. Измерила – и не нашла ни в чем недостатка. Думаю, я знала его лучше, чем ты.

– Весьма возможно. Но к чему измерять, когда это уже бесполезно?

– Как же этого избежать? Однажды он застал меня, когда я сидела на берегу Линтера. Помнишь, где первый водопад?

– Помню превосходно.

– И я. Роберт показал мне это место, назвав самым красивым уголком Шотландии.

– И там наш герой пел тебе о любви?

– Сама не знаю, что он тогда говорил, но помню, как сказала ему о своей помолвке – и почувствовала, что сама о ней жалею. И все, что происходило с тех пор и по сей день, сплошные огорчения.

– А он, Финеас, – он все еще дорог тебе?

– Дорог?

– Да. Ты ненавидела бы меня, если бы я за него вышла? А мадам Гослер – ты станешь ее ненавидеть, когда она станет его женой?

– Вовсе нет. Я не собака на сене. В какой-то момент я даже готова была желать, чтобы ты приняла его предложение.

– Но отчего?

– Оттого, что он сам желал этого всем сердцем.

– Трудно простить мужчине столь быстрые перемены, – сказала Вайолет.

– А разве мне было что прощать ему? Мне, которая так решительно от него отвернулась, едва поняла, что он оставил след в моем сердце? Я пыталась стереть этот след и не смогла – и все равно вышла замуж за другого. Отчего ж ему было не пытаться стереть из сердца меня?

– Кажется, ему удалось это очень скоро, и не только с тобой. Кто знает, скольких он стер! Для него мы словно отметки трактирщика, нарисованные мелом, одно движение тряпкой – и ничего нет.

– А чего бы желала ты?

– Небольшой зарубки – для памяти, – сказала Вайолет. – Впрочем, я не жалуюсь. Не имею права жаловаться, ведь и у меня зарубки не осталось.

– Это глупо, Вайолет.

– Глупо, что я не дала столь блестящему персонажу оставить в моем сердце зарубку?

– У такого человека, как мистер Финн, есть своя жизнь, которой он должен распоряжаться – по возможности разумно, не забывая о работе, удовольствии, долге, честолюбии и всем прочем. Если сердце его достаточно нежно, ему надобно найти среди этих интересов место и для любви. Но безрассуден тот, кто позволит ей занять главенствующее положение: это будет значить лишь, что разуму его недостает равновесия, и оттого он стал одержим одним-единственным желанием. Даже для женщины такая страсть – признак слабости.

– Но тогда, выходит, и ты слаба, Лора.

– Пусть так, но разве его в том вина? Если я верно понимаю, он из тех, кто будет постоянен, как солнце, когда сочтет, что это необходимо.

– Ты хочешь сказать, что будущей миссис Финн ничего не угрожает?

– Именно так. И что тебе или мне, если бы кто-то из нас решился взять его фамилию, ничто не угрожало бы также. Но мы предпочли отказаться.

– И сколько еще будет таких, как мы, хотела бы я знать?

– Ты несправедлива и недобра, Вайолет. Настолько несправедлива и недобра, что мне теперь ясно: он затронул лишь твое самолюбие, но не сердце. Что, по твоему мнению, он должен был делать, когда я сказала ему, что помолвлена?

– Полагаю, мистер Кеннеди не согласился бы поехать с ним в Бланкенберг.

– Вайолет!

– Ведь, кажется, принято поступать именно так. Впрочем, даже это ничего не решает окончательно, верно?

Тут кто-то к ним подошел, и разговор оборвался.

Глава 72

Щедрость мадам Гослер

Финеас Финн покидал дом мистера Грешема, уже твердо решив, как поступит: наутро он сообщит лорду Кантрипу, что должен отказаться от своего поста, и далее последует его указаниям – уйти в отставку немедленно или дождаться второго чтения законопроекта.

– Дорогой мой Финн, могу лишь заверить вас, что глубоко опечален, – сказал лорд Кантрип.

– Я тоже. Жаль покидать должность, которая нравится и которая, в сущности, мне нужна. Жаль и потому, что труд здесь доставлял мне истинное удовольствие, а более всего – жаль покидать вас. Но я уверен в правоте мистера Монка и не могу его не поддержать.

– Хотел бы я, чтобы мистер Монк оказался где-нибудь в Бате.

Финеасу оставалось только усмехнуться, пожать плечами и сказать, что, даже окажись мистер Монк в Бате, это, вероятно, не изменило бы ничего. Когда наш герой подал прошение об отставке, лорд Кантрип попросил отозвать его на несколько дней и сказал, что поговорит с мистером Грешемом. Прения по второму чтению законопроекта состоятся не ранее чем через неделю, и отставка будет вполне своевременной, если случится до того, как Финеас выступит с речью или проголосует против позиции правительства. Покуда же помощник статс-секретаря вернулся в свой кабинет и постарался употребить свои силы на пользу любимых колоний.

Разговор с лордом Кантрипом состоялся в пятницу, а в воскресенье, после позднего завтрака – затянувшегося, пока Финеас изучал статистику по вопросу об арендаторах, готовил речь и пытался предугадать будущее, которое эта речь была призвана изменить, – он вышел из комнат и направился на Парк-лейн. Между ним и мадам Гослер имелось нечто вроде уговора, что в это воскресное утро он нанесет ей визит и поведает о своем окончательном решении касательно отставки. «Я просто зайду попрощаться, – говорил себе Финеас, – ведь едва ли я увижусь с ней вновь». И все же, снимая домашний халат и одеваясь для выхода, наш герой задержался перед зеркалом, проверяя, свежи ли перчатки и начищены ли ботинки, и, думаю, уделил своей внешности больше внимания, чем следовало бы, намеревайся он и впрямь лишь попрощаться со знакомой дамой. Возможно, частично осознавая это, Финеас, прежде чем покинуть дом, позаботился о противоядии. Вернувшись в гостиную, он вынул из небольшого бюро уже знакомое читателю письмо от Мэри и перечитал его с величайшим вниманием. «Она – лучшая из всех», – мысленно заключил он, снова складывая письмо и убирая его обратно в ящик. Я не вполне уверен, однако, что молодому человеку на пользу иметь неких «всех», из которых можно выбирать лучшую, ведь в подобных обстоятельствах он, того и гляди, начнет менять мнение дюжину раз на дню: качества, которые кажутся неотразимо привлекательными перед ужином, зачастую теряют изрядную долю очарования по мере приближения полуночи.

С утра стояла жара, и Финеас взял кэб: к такой леди, как мадам Гослер, не стоило являться взмыленным и пыльным после прогулки по городским улицам, даже если цель визита заключалась лишь в прощании. Коль скоро он озаботился своими ботинками и перчатками, надобно было оставаться последовательным. Мадам Гослер, дама чрезвычайно привлекательная, не жалела усилий, чтобы подчеркнуть свои природные достоинства и предстать в лучшем свете перед теми, кого одаривала улыбкой; тому, кто удостаивался улыбки так часто, как Финеас, полагалось проявить ответное внимание. Он чувствовал, кроме того, что в этом визите есть нечто особенное, недаром о нем условились заранее и с тем, чтобы Финеас сообщил о своих планах на будущее. Полагаю, он поступил весьма мудро, укрепив дух чтением письма от нашей милой Мэри, прежде чем осмелился переступить порог особняка на Парк-лейн.

Да, мадам Гослер была дома. Дверь открыла ее личная горничная, которая с улыбкой объяснила, что остальные слуги ушли в церковь. Финеас наведывался сюда достаточно часто, чтобы быть на дружеской ноге, и теперь пошутил о том, что, возможно, не стоило приходить во время церковной службы.

– Мадам не откажет вам, как я подумаю, – сказала девушка, которая была немкой.

– Она теперь одна? – спросил Финеас.

– Одна? Конечно, одна. Кто может здесь быть в такой час?

Он проследовал в гостиную, однако хозяйки там не обнаружил.

– Госпожа спустится тотчас, – объяснила горничная. – Я скажу ей, кто пришел, и она выйдет.

Гостиная была очень красива. Не будет преувеличением утверждать, что в Лондоне едва ли нашлась бы комната очаровательнее. Она выходила окнами на небольшой частный сад, свежий и яркий настолько, насколько деньги позволяли добиться вопреки лондонскому смогу; дальше, за садом, открывался вид на обширный парк. Цветы и зелень снаружи и внутри были расположены так, что сама комната напоминала садовую беседку. Все в этой беседке было роскошным и причудливым, но ровно настолько, чтобы причудливость не раздражала, а роскошь не казалась вульгарной. Диваны и кресла, явно недешевые, определенно предназначались для сидения и были в этом качестве весьма удобны. Имелись книги для чтения и все необходимое, чтобы читать с комфортом. По стенам висело несколько шедевров английской живописи, которые, отражаясь в зеркалах, были видны во всех ракурсах. Там и сям располагались прелестные безделушки, наверняка чрезвычайно ценные, но выбранные не за цену, а за изящество.

Финеас уже достаточно постиг жизнь, чтобы понимать: женщина, обставившая эту комнату, обладает талантом украшать все, к чему прикасается. Каково было бы проводить свои дни с подобной спутницей, полновластно распоряжаясь ее средствами? Чего оставалось бы желать тогда? В чем он мог бы нуждаться? Лишь в одном – в самоуважении, которое потерял бы, предав девушку, с такой нежностью и доверием ожидавшую его дома, в Ирландии.

Через несколько минут мадам Гослер вышла к Финеасу, и тот невольно отметил про себя, что одета она нарядно, что волосы ее струятся мягко, уложенные с большим тщанием, и что она употребила все свое искусство в стремлении порадовать взор гостя. Наш герой почти готов был забыть о цели своего визита и умолять, чтобы эти прелести были вручены ему навечно. Он не знал, кто в последнее время обивал порог дома на Парк-лейн с той же целью, но, возможно, сокровище показалось бы еще притягательнее, будь ему известно, что почтенный герцог воспылал страстью и готов был положить к ногам дамы свою корону. Кто знает? Я склонен думать, что, знай наш герой об отвергнутом хозяйкой титуле, он ценил бы ее благосклонность сильнее.

– Мне так жаль, что я заставила вас ждать, – сказала она, подавая ему руку. – Вы говорили, что придете, а я оказалась не готова. Право, я глупа, как гусыня.

– Нет-нет! Вы – райская птица, что милостиво слетела ко мне в тот час, когда прочие не желают и показываться на глаза.

– Чувствуете ли вы себя скверным мальчишкой, приходя сюда в воскресное утро?

– А вы – скверной девчонкой?

– Да, немного. Полагаю, мне не хотелось бы, чтобы о моих визитерах в это время дня – хуже того, единственном визитере! – стало всем известно. Но чувствовать себя скверной девчонкой так увлекательно! В этом есть что-то богемное, что-то от пикника – не вполне острота подлинной греховности, но возможность вообразить, будто стоишь на грани, за которой волшебная область, где спадают путы условностей, а мужчины и женщины говорят и делают, что пожелают.

– Балансировать на грани весьма приятно, – сказал Финеас.

– В том-то и дело. Разумеется, приличия, нравственность, благопристойность – все, что существует на потребу публики, – это очень мило. Мы их понимаем и принимаем – насколько нам по силам. Я, по крайней мере, поступаю именно так.

– А я – разве нет, мадам Гослер?

– Это мне неведомо, мистер Финн, и я не стану вас расспрашивать. Но если вы склонны соблюдать приличия, то, уверена, как и я, нередко завидуете людям, их нарушающим, богеме – тем, кто без труда преступает законы, если только это не грозит досадными неудобствами вроде заключения в тюрьму. Завидую таким людям. О, как я им завидую!

– Но ведь вы свободны, как ветер.

– Я самое стесненное, связанное, несвободное существо на свете! Четыре последних года я пробивалась наверх, ни разу не позволив себе ни с кем пофлиртовать и едва решаясь искренне посмеяться. И все же не удивлюсь, если нынче я откатилась на год или два назад – лишь потому, что приняла вас в воскресное утро. Когда я сказала Лотте, что вы придете, она покачала головой с большой укоризной. Но теперь вы здесь – расскажите же мне, что произошло.

– Пока ничего, мадам Гослер.

– Но я думала, все должно было решиться в пятницу.

– Так и случилось – еще до пятницы. Оглядываясь назад, я с трудом могу сказать, когда принял твердое решение. Кажется, у меня никогда и не было выбора, я просто не мог поступить иначе. Должности я пока не лишился, мадам Гослер, но заявил, что откажусь от нее до того, как начнутся прения.

– Это окончательно?

– Окончательно, мой друг.

– Что же дальше? – мадам Гослер наклонилась со своего места на диване к Финеасу, опершись обоими локтями на небольшой столик перед собой.

Всем нам знаком тот полный душевного участия взгляд, которым настоящий друг встречает вести о благополучии товарища. Без сомнения, существуют те, кто умеет притворяться, не испытывая при этом никаких чувств, ведь актеры в театре способны сыграть на сцене любую страсть. В обычной жизни, однако, нам неизменно кажется, что такому лицу можно верить и что мы распознаем притворство, если с ним столкнемся. Финеас, глядя в глаза мадам Гослер, не сомневался в ее искренности: она, по крайней мере, тревожилась о его делах и готова была разделить его заботы.

– Что дальше? – повторила она с некоторым нетерпением.

– Сам не знаю, будет ли «дальше». Полагаю, карьера в политике для меня завершится, мадам Гослер.

– Но об этом не может быть и речи! Вы созданы для политической жизни.

– Тогда, боюсь, я вынужден буду заниматься тем, для чего не создан. Если говорить прямо…

– Да, говорите прямо. Я хочу понять, каково действительное положение вещей.

– Действительное положение таково: я сохраню депутатский мандат до конца сессии, ибо полагаю, что могу быть полезен. А после сложу свои полномочия.

– Вы уйдете из парламента? – переспросила мадам Гослер с ноткой разочарования.

– Вероятнее всего, парламент вновь распустят. Если предложение мистера Монка провалится, правительство постарается провести билль о реформе для Ирландии. Затем, полагаю, будут новые выборы.

– И вы не станете в них участвовать?

– Я не могу себе этого позволить.

– Пф! Каких-то пятьсот фунтов!

– Кроме того, я прекрасно понимаю, что мой единственный шанс вернуться к прежнему ремеслу – полностью отказаться от мыслей о парламенте. Для начинающего юриста два этих поприща несовместимы, как я убедился на собственном горьком опыте.

– И где вы будете жить?

– Вероятно, в Дублине.

– Но что вы будете делать?

– Любую честную адвокатскую работу, какую предложат. Надеюсь, что пасть ниже мне никогда не придется.

– И вы будете защищать всяких негодяев и пытаться доказать, будто воры не совершали краж?

– Вполне возможно, что придется заниматься и этим.

– И станете носить парик и напускать на себя многомудрый вид?

– Парик в Ирландии необязателен, мадам Гослер.

– И вам придется биться за чьи-то двадцать фунтов – так, будто от этого зависит ваша жизнь?

– Именно так.

– При том, что вы уже сделали себе имя в величайшем парламенте мира и управляли странами крупнее, чем ваша собственная…

– Нет-нет, я этого не делал. Странами я не управлял.

– Послушайте, друг мой, вы не должны так поступать. Это никуда не годится. Можно переходить от трудов малых к большим, но нельзя вернуться назад и заниматься малым, после того как вершили великие дела. Говорю вам, мистер Финн, парламент – самое подходящее для вас место. Единственное подходящее! Парламент – и еще министерства. Разве я вам не друг?

– Знаю, что друг.

– Так неужели вы мне не верите? Чего вы боитесь, от чего хотите бежать? У вас нет ни жены, ни детей. Какие невзгоды вас страшат? – Она умолкла, будто ожидая ответа, и Финеас почувствовал, что наступает момент, когда следует поведать о помолвке с Мэри.

Мадам Гослер встретила его очень игриво, но в последние несколько минут жесты ее стали сдержаннее, а тон – почти торжественным, давая понять, что слова ее следует принимать всерьез. Она была так искренна в своих дружеских чувствах – он был обязан рассказать ей все.

Но не успел наш герой подобрать слова, как хозяйка дома задала новый вопрос:

– Вас тревожат лишь финансы?

– Дело в том, что у меня попросту нет дохода, на который я мог бы жить.

– Разве я не предлагала вам деньги?

– Но, мадам Гослер, вы бы сами презирали меня, согласись я их взять.

– Нет, ничего подобного, – произнесла она не то чтобы громко, но с большим нажимом и, поднявшись с места, подошла и встала перед ним.

Сейчас она показалась Финеасу куда внушительнее, чем прежде: сильнее, выше, более статной, чем он представлял до сих пор.

– Ничего подобного, – повторила мадам Гослер. – Деньги – не Бог и не дьявол, они не могут возвысить или принизить. Их наличие – случайность. Если они честно заработаны, их можно передавать и дарить, в этом нет позора. Вы принимаете от меня угощение, можете принять цветы, или дружбу, или… или… что угодно – только не деньги! Растолкуйте мне сей феномен. Если я захочу подарить вам тысячу фунтов здесь и сейчас, вы не пожелаете их взять, потому что это якобы недостойно. Но если я вам их завещаю, то получить их после моей смерти зазорно не будет. Объясните, в чем разница.

– Вы сказали не все, – охрипшим голосом произнес Финеас.

– Что же я упустила? Если упустила, скажите это сами.

– Дело в том, что вы – женщина, и притом молоды и хороши собой, поэтому мужчина не может принять из ваших рук богатство.

– Ах вот в чем дело!

– Отчасти.

– А если бы я была мужчиной, вы могли бы их взять, даже будь я молода и прекрасна, как весеннее утро?

– Нет, принимать в подарок деньги всегда дурно. Они обременяют, и омрачают отношения, и уязвляют душу.

– В особенности если дарит женщина?

– Мне так кажется. Но я не хочу спорить. Оставим этот разговор.

– И я не хочу спорить. Я и не спорю – я лишь стремлюсь быть щедрой, щедрой по-настоящему. Ради дружбы я готова пожертвовать собой, даже упасть в собственных глазах. Я способна сделать для друга больше, чем любой мужчина. Вы не примете деньги из моих рук?

– Нет, мадам Гослер, я не могу этого сделать.

– Тогда примите сперва руку. Когда она и все, что в ней, будет принадлежать вам, вы сможете пользоваться, чем пожелаете, – она замерла перед ним, протянув ему правую руку.

Кто из мужчин станет утверждать, будто остался бы равнодушен? Кто из женщин осмелится заявить, что равнодушным остаться надлежало? Сам воздух в ее комнате казался сладким, и окружавший ее ореол красоты и изящества ласкал его чувства. Она предлагала соединить судьбы, чтобы дать ему все, подарить процветание и возможность прославиться. Как бы завидовали Ратлеры и Бонтины, узнав, что за сокровище ему досталось! Лорд Кантрип и мистер Грешем сочли бы, что он вдвойне ценен и его следует вновь залучить в свои ряды, мистер Монк приветствовал бы его как подходящего союзника – союзника, обретшего силу, которой ранее не имел. Кто мог бы глядеть на него свысока? Кого ему пришлось бы бояться? Кто не возносил бы ему хвалы? Про бедную Мэри знали бы только в небольшой деревушке за морем. Разумеется, искушение было невероятно сильным.

Сомневаться, однако, было некогда. Мадам Гослер стояла перед ним, отвернув лицо, но по-прежнему протягивая ему руку. Разумеется, он взял ее руку в свою. Какой мужчина в его положении не сделал бы этого?

– Мой друг… – начал Финеас.

– Я больше не желаю, чтоб вы звали меня другом. Вы должны теперь называть меня Мари, вашей Мари – или не обращаться ко мне более. Каков будет ваш выбор, сэр? – Он застыл на мгновение, держа ее руку, и она не отнимала ее, прислушиваясь, но не смотрела ему в глаза. – Скажите же, не молчите! Что вы мне ответите? – Он все еще колебался. – Отвечайте, не молчите! – повторила она.

– То, о чем вы говорите, невозможно, – наконец выдавил он едва слышным шепотом.

Слова тем не менее прозвучали совершенно отчетливо, и его дама мгновенно выдернула руку.

– Невозможно! – воскликнула она. – Значит, я выдала себя напрасно.

– Нет, мадам Гослер!

– Не возражайте, сэр! С вашего позволения я вас покину. Уверена, вы простите мою резкость, – с этими словами она удалилась, и больше Финеас ее не видел.

Он и сам не знал, как выбрался из дома и оказался на Парк-лейн. Позднее он смутно вспоминал, что стоял там, где она его оставила, не чувствуя времени, и в конце концов его обуял страх. Он боялся пошевелиться, боялся, что его услышат, и мечтал об одном – исчезнуть незаметно, без звука, без стука каблуков и щелканья замка. Все вокруг было предложено ему в дар. Он отказался и теперь чувствовал, что не имеет права здесь находиться: само его присутствие в этой гостиной было оскорблением для женщины, которую он отверг.

Так или иначе, Финеас наконец вышел наружу и, перейдя площадь Пикадилли, сумел дойти до Грин-парка. Едва отыскав уединенное местечко, он упал на траву и попытался осознать, что сделал. Полагаю, первым его чувством было чистое, беспримесное сожаление – столь горькое, что даже воспоминания о милой Мэри не приносили облегчения. Какой успех мог его ждать – и каким ужасным было падение! Однако прими он руку мадам Гослер и ее деньги, соблазнись предложенным сокровищем, – едва оставшись в одиночестве, он страдал бы в десять раз сильнее, и тогда – раз уж у него в груди билось живое сердце – ему не было бы утешения. Впрочем, и сейчас, несмотря на то что он поступил правильно и сам это знал, умерить горечь в душе было нелегко.

Глава 73

Милые бранятся

Жизнь мисс Эффингем в ту пору протекала не слишком счастливо. Как она однажды пожаловалась леди Лоре, судьба не была к ней благосклонна. Она по-прежнему жила с теткой и постепенно приходила к мысли, что терпеть ее далее не в силах, но одновременно никуда не может от нее деться. Раньше Вайолет верила, что вольна, ежели пожелает, высвободиться из-под гнета родни и жить одна, вольна стать независимой, как мужчина, если изберет такой образ жизни, и что имеет право сама распоряжаться своим состоянием, как сочтет нужным, потому что закон это определенно позволяет. Увы, в последнее время выяснилось, что все это для нее невозможно. Один закон позволял независимость, другой запрещал, и второй имел не меньше силы, чем первый. Кроме того, нынешнее положение было тем более плачевным, что Вайолет лишилась своего постоянного приюта. До сих пор она могла сбежать от леди Болдок к подруге, но теперь этот путь был закрыт: под той же крышей, что леди Лора, жил и лорд Чилтерн, и Вайолет оставаться там не могла.

Леди Болдок, понимая все это, терзала племянницу с удвоенным рвением. Происходило это непреднамеренно, не то чтобы тетка желала отравить своей подопечной жизнь и занималась этим сознательно и методично. Напротив, она, без сомнения, стремилась добросовестно исполнять свой долг; тем не менее в результате ее усилий Вайолет страдала, и обе женщины твердо считали друг друга самыми упрямыми и неразумными существами на всем белом свете.

Тетушка в описываемый период обзавелась привычкой то и дело говорить о «бедном лорде Чилтерне». Происходило это отчасти из убеждения, что разрыв между влюбленными окончателен и потому сожаления о нем не разбередят Вайолет душу, отчасти из убеждения, что лучше бы племянница вышла замуж за лорда Чилтерна, чем осталась вовсе одна, а отчасти, быть может, из общего принципа: леди Болдок считала нужным бранить племянницу по всякому поводу, а для этого в любых обстоятельствах выгоднее было придерживаться противоположной точки зрения. Леди Болдок предполагала, будто Вайолет на жениха обижена, и потому называла его теперь «бедным лордом Чилтерном». Что до других поклонников, тетушка постепенно уверилась, что их дело безнадежно. Ее дочь Августа объяснила ей, что ни Финеас, ни лорд Фоун, ни мистер Эпплдом не имеют ни малейших шансов. «Она, видно, так и останется старой девой – нарочно, чтобы свести меня в могилу», – говорила тетушка.

Посему, когда леди Болдок однажды сказали, что лорд Чилтерн явился к ней в дом и желает видеть мисс Эффингем, она не упала в обморок и не заявила, что он их всех перережет, как сделала бы несколько месяцев назад. Достойную леди приводила в замешательство двойственность стоящей перед ней задачи: если оставалась возможность, что Вайолет смягчится и помирится с женихом, то ее долгом было спасти племянницу из когтей чудовища, если же такой возможности не было, то долг по отношению к бедному лорду Чилтерну предписывал следить за тем, чтобы с ним не обошлись пренебрежительно и неучтиво.

– Вайолет знает, что он здесь? – спросила леди Болдок у дочери.

– Пока нет, мама.

– О боже, боже! Полагаю, она должна с ним увидеться. Она так поощряла его ухаживания!

– Думаю, мама, она сделает, как сама пожелает.

– Что ты такое говоришь, Августа? Неужто мое слово в моем собственном доме ничего не значит?

Весьма скоро, однако, стало очевидно, что в некотором отношении ее слово и правда ничего не значило.

– Лорд Чилтерн ждет внизу, – сообщила Вайолет, вдруг входя в комнату.

– Августа сказала мне. Садись, дорогая моя.

– Я не могу сидеть, тетя. Не сейчас. Я велела передать ему, что буду через минуту. Он самый нетерпеливый человек на свете, и я не должна заставлять его ждать.

– Ты намерена с ним увидеться?

– Разумеется, – промолвила Вайолет, выходя из комнаты.

– Не понимаю, как только женщины решаются брать на себя заботу о племянницах! – мрачно изрекла леди Болдок, в отчаянии воздевая руки к небу. Вайолет тем временем сбежала по лестнице вниз и смело вошла в гостиную, где ее ожидал лорд Чилтерн.

– Должен поблагодарить тебя за то, что вышла ко мне, Вайолет, – проговорил он.

В лице его по-прежнему читалось что-то дикое – отчасти гнев, а отчасти решимость укротить то, что его разгневало. Вайолет первое тревожило куда меньше второго: разгневанного лорда она готова была терпеть, но мысль о том, что ее станут укрощать, была непереносима.

– Отчего же мне не выйти? – ответила она. – Разумеется, я пришла, когда мне сказали, что ты здесь. Не думаю, будто мы должны ссориться оттого, что переменили свое решение.

– Обычно из-за таких перемен ссоры и случаются, – заметил он.

– Я, во всяком случае, ссориться не намерена, если этого не пожелаешь ты. Зачем быть врагами, если мы знаем друг друга с детства? Твой отец и твоя сестра – мои самые добрые друзья. К чему же нам враждовать?

– Я пришел спросить, считаешь ли ты, что я плохо с тобой обошелся.

– Плохо обошелся? Разумеется, нет. Разве кто-то говорил, будто я тебя в чем-то обвиняю?

– Никто этого не говорил.

– Тогда отчего ты спрашиваешь?

– Оттого, что не хочу, чтобы ты так думала, если в моих силах этому помешать. Я не хотел быть с тобой грубым. Когда ты назвала мою жизнь постыдной…

– Ах, Освальд, не будем к этому возвращаться. Какой в том прок?

– Но ты так сказала.

– Не думаю.

– Я уверен, что ты употребила именно это слово – самое жестокое, какое только можно найти.

– Я не хотела быть жестокой. Если я так выразилась, прошу прощения. Право, оставим все в прошлом. Мы слишком по-разному смотрим на жизнь, поэтому нам лучше не вступать в брак друг с другом. Но все уже решено, так стоит ли припоминать слова, произнесенные в пылу спора и для всех неприятные?

– Я пришел узнать, действительно ли все решено.

– Разумеется. Ты ведь сам принял решение, Освальд. Я сказала тебе то, что должна была, – быть может, употребив слова, которых употреблять не стоило. Тогда ты заявил, что я не могу быть твоей женой, и я подумала, что ты прав, полностью прав.

– Я был неправ, неправ совершенно, – выпалил он. – До того неправ, что никогда не прощу себя, если ты не передумаешь. Я был таким глупцом и так зол на себя за свою глупость! Всегда знал, что не смогу жить без тебя, – и вот, когда ты стала моей, бросил тебя из-за одного вырвавшегося в сердцах слова!

– Я говорила не в сердцах.

– Скажи то же снова и дай мне еще один шанс ответить.

– Кажется, я обмолвилась, что праздность не… недостойна уважения или что-то в этом роде – верно, какую-то фразу из прописей. Но ты не терпишь упреков, даже из прописей. Раз у тебя тонкая кожа, тебе нужно выбрать жену не такую острую на язык, как я.

– Я не стану выбирать другую! – воскликнул он; в его тоне и в жестах по-прежнему сквозила ярость. – Как тебе прекрасно известно, выбор я сделал давно. Я не так легко меняю пристрастия, а в этом и вовсе не переменюсь. Вайолет, обещай, что будешь моей женой, и я поклянусь трудиться ради тебя – хоть кочегаром.

– Я хотела бы, чтобы мой муж – если я вообще когда-нибудь выйду замуж – трудился, но едва ли кочегаром.

– Ну же, Вайолет! – Ярость наконец угасла, и на лице лорда Чилтерна появилась улыбка, в которой, однако, было больше печали, чем надежды или радости. – Будь ко мне справедлива, а лучше, если сможешь, великодушна. Не знаю, любила ли ты меня когда-нибудь.

– Любила очень. Много лет назад, когда ты был мальчиком.

– А после – уже нет? Если это так, то мне лучше уйти. Любовь без взаимности – дело скверное, как ни крути.

– Весьма скверное.

– Что угодно лучше, чем пытаться устроить жизнь, когда нет взаимности. Иные из вас, женщин, вовсе не желают никого любить.

– Именно это я говорила на днях Лоре. Для некоторых девушек полюбить очень просто, для других – до того трудно, что, быть может, любовь к ним так и не приходит.

– А для тебя?

– Ах, для меня… Говоря о таких предметах, лучше ограничиться общими фразами. С твоего позволения, описывать себя я не стану. Тем более что наверняка погрешила бы против истины, если бы попыталась.

– Ты не любишь никого другого, Вайолет?

– Это мое дело, милорд.

– Ей-богу, это и мое дело тоже! Скажи, что это так, и я немедленно оставлю тебя и уйду прочь. Я не стану спрашивать его имени и больше тебя не побеспокою. Если же нет и если ты можешь меня простить…

– Простить тебя! Разве я была на тебя обижена?

– Ответь на мой вопрос, Вайолет.

– На такой вопрос я отвечать не стану.

– А на какой станешь?

– На любой, касающийся тебя и меня. О других людях – нет.

– Ты когда-то говорила, что любишь меня.

– Я говорила это прямо сейчас – что любила тебя много лет назад.

– А теперь?

– Это уже другое дело.

– Вайолет, ты любишь меня сейчас?

– Что ж, это, по крайней мере, прямой вопрос, – проговорила она.

– И ты ответишь на него?

– Полагаю, я должна.

– И что же?

– Ах, Освальд, какой же ты глупец! Люблю ли я тебя? Разумеется, люблю. Если ты в состоянии хоть что-то понять, то должен знать, что я никого, кроме тебя, никогда не любила – и после всего, что между нами произошло, уже не полюблю. Я люблю тебя. Вот. Бросишь ли ты меня, как в прошлый раз – заметь, с величайшим презрением! – или же явишься ко мне с громкими обещаниями, как сейчас, я все равно буду тебя любить. Но я не могу стать твоей женой, если ты не согласен на мне жениться – ведь правда? И когда ты убегаешь в гневе, потому что я процитировала фразу из прописей, я не могу бежать за тобой. Так не подобает. Но что до любви, могу тебе сказать: если ты в ней сомневаешься, то ты… глупец! – при этих словах губы Вайолет задрожали, и лорд Чилтерн, заглянув ей в лицо, увидел, что глаза ее полны слез. Последнее далось ему с некоторым трудом, потому что к тому моменту он крепко обнимал ее за талию.

– Я глупец, – признал лорд Чилтерн.

– Да – полнейший, но от этого я не стану любить тебя меньше.

– Я больше никогда в тебе не усомнюсь.

– Да уж, пожалуйста. Можешь стать кочегаром или делать что пожелаешь, я не скажу ни слова. Я хотела быть очень мудрой – право, хотела.

– Ты самая великодушная девушка на свете.

– Я не хочу быть великодушной и больше не стану пытаться быть мудрой. Только не хмурь брови и не смотри на меня сурово. – Она подняла руку, чтобы разгладить складки у него на лбу. – Знаешь, я до сих пор тебя немного боюсь. Вот. Теперь отпусти меня, чтобы я могла рассказать все тете. Она целых два месяца была полна сочувствия к бедному лорду Чилтерну.

– И я этого заслуживал!

– Но, раз уж мы помирились, она снова придет в ужас от твоих прегрешений. В последнее время ты считался невинным, аки голубь, а вскоре опять прослывешь людоедом. Но, Освальд, со мной ты быть людоедом не должен.

Едва Вайолет удалось проститься с возлюбленным, она поведала о произошедшем леди Болдок.

– Ты вновь дала ему согласие! – всплеснула руками та.

– Да, я вновь это сделала, – отвечала Вайолет.

– Что ж, вся ответственность на тебе. Я умываю руки.

Тем вечером, обсуждая новости с дочерью, леди Болдок говорила о Вайолет и лорде Чилтерне так, как будто их предстоящая свадьба была самым прискорбным событием на свете.

Глава 74

Начало конца

Наступил день прений по законопроекту, а Финеас Финн все еще сидел у себя в кабинете в министерстве по делам колоний. Впрочем, прошение об отставке было подано и принято, и теперь он лишь ожидал преемника. Около полудня преемник явился, и Финеас имел удовольствие передать пост мистеру Бонтину. Обыкновенно считается, что джентльмены в таких случаях передают друг другу печати или портфель. Финеас в свое время не получил ни того ни другого, но в его кабинете имелось особое кресло, которое он с большим сожалением уступил теперь мистеру Бонтину, чтобы тот мог с удобством проводить служебные часы. Видеть в глазах неприятеля торжество и слышать в его голосе нотки ликования было весьма горько.

– Итак, вы действительно уходите? – переспросил мистер Бонтин. – Что ж, полагаю, так и подобает. Я не вполне понимаю, что происходит, но уверен, вы поступаете правильно.

– Это не так просто понять, правда? – заметил наш герой, выдавив из себя смешок.

Но мистер Бонтин иронии не уловил, и бедный Финеас уразумел, что попытки уязвить ненавистного преемника ни к чему не приведут. Поспешив откланяться, он в последний раз заглянул к своему бывшему шефу.

– Прощайте, Финн, – сказал лорд Кантрип. – Мне очень жаль, что приходится расставаться таким образом.

– Как и мне, милорд. Жаль, что этого нельзя было избежать.

– Вам не следовало ехать в Ирландию с таким опасным человеком, как мистер Монк. Но теперь слишком поздно.

– Молоко уже пролито, верно?

– Тем не менее все эти громкие расколы никогда не длятся долго, если, конечно, человек не меняет своих убеждений полностью, – заметил лорд Кантрип. – Сколько мы уже видели ссор и примирений! Как-то Грешем ушел из кабинета министров, потому что не мог находиться в одной комнате с мистером Майлдмэем, а вскоре они стали ближайшими союзниками. Бывали и времена, когда Плинлиммон с герцогом не желали даже держать лошадей в одной конюшне. А помните, когда Паллизер вынужден был отказаться от поста? Ему что-то втемяшилось в голову. – Впрочем, мистеру Паллизеру в случае, на который ссылался лорд Кантрип, втемяшились в голову идеи отнюдь не политические. – Не сомневаюсь, вы скоро вернетесь. Люди, которые действительно умеют работать, слишком редки, чтобы долго оставаться на дальних скамьях.

Лорд Кантрип говорил очень доброжелательно, и Финеас был польщен и ободрен. Однако он не мог объяснить недавнему начальнику всей правды. Мечта о политической карьере рухнула окончательно. Наш герой попытал силы на этом поприще – и добился успеха сверх собственных ожиданий, но, несмотря на успех, все, чего он достиг, пошло прахом, и он знал, что никогда больше не сможет вернуться на ту ступеньку, которую занимает сейчас.

Тем же вечером Финеас встретил мистера Грешема в кулуарах палаты общин, и тот взял его под руку, пока они шли вместе в зал заседаний.

– Мне жаль, что мы вас теряем, – сказал премьер-министр.

– Будьте уверены, мне жаль не меньше, – ответил Финеас.

– Подобные вещи случаются в политической жизни, но, думаю, когда цель объявлена, а предмет разногласий четко определен, они редко перерастают во вражду. Настоящее недовольство возникает, когда человек голосует против своей партии без предупреждения – из-за личной обиды или по другой причине, которая никому не ясна. – Финеас, слыша это, прекрасно понимал, как сильно премьер-министру досаждали разногласия последнего рода и в какое бешенство они его порой приводили. – Вы с мистером Монком, несомненно, уверены в своей правоте, – продолжал мистер Грешем.

– Полагаю, это мы доказали вполне убедительно. Мы пожертвовали своими должностями, а ведь оба люди небогатые.

– Я с вами не согласен – и даже не с вашими взглядами на сам вопрос, в которых, говоря откровенно, я еще сам не до конца разобрался.

– Мы постараемся их разъяснить.

– И, без сомнения, преуспеете в этом. Однако я полагаю, что мистер Монк ошибся, стремясь, как член кабинета, продвинуть законопроект, которым, хорош он или плох, правительство заниматься не хочет, по крайней мере в настоящий момент.

– И потому он подал в отставку.

– Разумеется. Но мне кажется, он кое-что упустил: партия, если она желает приносить пользу стране, может действовать только сообща. Впрочем, не думайте, что я осуждаю его или вас.

– Я в этом деле никто.

– Уверяю вас, мистер Финн, мы отнюдь не считаем вас никем, и я надеюсь, что наступит время, когда мы вновь окажемся на одной скамье.

Однако нашему герою больше не суждено было оказаться в этом зале – ни на правительственной скамье, ни на любой другой. Именно это, а не потеря должности давило на него сильнее всего. Он знал, что, даже если бы его избрали вновь, не сумеет жить в Лондоне как член парламента на то содержание, которое мог бы выделить ему отец. Став впервые депутатом от Лофшейна, он уверял друзей, что обязанности в палате общин не станут препятствием для адвокатской практики. Финеас состоял в парламенте уже пять лет – и за все это время ни разу не пытался заняться юриспруденцией. Он полностью погрузился в другую жизнь и достиг значительного успеха – столь значительного, что ему говорили (женщины даже чаще мужчин), что его карьера была совершеннейшим чудом. Но, как он знал с самого начала, в его нынешнем ремесле имелся один недостаток: ничто в нем не было постоянным. Те, кто преуспевает на этом поприще, смогут, вероятно, преуспеть вновь, но карьера их часто прерывается, и между назначениями могут пройти годы тяжелого труда в оппозиции, за который, к сожалению, не полагается никакого жалованья. Теперь он понимал в полной мере: политику непременно нужно быть обеспеченным человеком.

Начиная политическую карьеру, в период своего первого срока от Лофшейна, Финеас не думал о том, чтобы поправить дела с помощью выгодного брака, и уж точно ему не приходило в голову, что он станет подыскивать жену, руководствуясь единственно этой целью. Такая мысль ему претила. Ни разу он не запятнал себя осознанным расчетом в делах любовных. Но в силу обстоятельств, по мере того как он осваивался в парламенте, приобретал известность, получал назначения сперва на одну, затем на другую должность, перед ним открылись перспективы завоевать и любовь, и деньги вместе. Перспективы эти были столь заманчивы, что он решился оставить в прошлом и мистера Лоу, и адвокатуру. А потом явились мистер Монк и Мэри Флад Джонс – и все, что удалось построить, рухнуло.

Все рухнуло, и одновременно возникло ужасное искушение – наполнить свои паруса снова, но ценой собственных честности и чести. Искушение не стало бы искушением, будь мадам Гослер дурна собой, глупа или чем-то ему неприятна. Однако наш герой считал ее самой прелестной женщиной, какую когда-либо видел, самой остроумной и во многих отношениях самой очаровательной. Она предложила ему все, что имела, – все, что удовлетворило бы любую его потребность и дало возможность предпочесть оппозицию государственной службе, – и сделала это самым лестным для его тщеславия образом. И он отверг этот дар, будучи связан словом с девушкой из Фладборо. Мои читатели, вероятно, скажут, что человек по-настоящему порядочный не должен был испытывать сожалений. У Финеаса, когда он обдумывал свое положение, сожалений имелось множество.

Тем не менее была в нем и решимость: он будет любить Мэри Флад Джонс как свою нареченную. Тысячу раз он повторял себе, что у нее нет той силы духа, что есть у леди Лоры, или острого ума Вайолет Эффингем, или красоты мадам Гослер. Но достоинства Мэри были для него куда ценнее. Кто из ее соперниц доверял ему так, как она, или любил его с той же преданностью, ничего не требуя взамен? Да, он сожалел о многом, и на сердце лежала тяжесть: Лондон, парламент, клубы, Даунинг-стрит – ко всему этому он успел привязаться. А как приятно было кататься на лошади в парке и слышать слова приветствия от людей самых достойных! Сожалениям не было конца. Но о них никогда не должна была узнать та, кого он любил больше, чем парки и клубы, больше даже, чем Вестминстер и Даунинг-стрит.

Финеас не мог отделаться от этих мыслей и тогда, когда слушал речь мистера Монка, излагавшего свои идеи о справедливости по отношению к Ирландии. Нынешние прения должны были стать последней важной дискуссией, в которой наш герой мог принять участие, и он во что бы то ни стало желал себя показать. Он не станет выступать в этот день, если, как предполагалось, в дебатах будет объявлен перерыв, пока не удастся договориться о голосовании. Тем не менее он держал ухо востро и внимательно следил за ходом событий. К этому моменту Финеас превосходно разбирался в парламентских процедурах и, хоть и был молод, знал свое дело не хуже любого другого из депутатов. Он быстро усвоил все, что многим давалось с трудом, и потому понимал, что именно происходит и в какой момент лучше задать вопрос или внести предложение. Он мог предсказать, когда прения будут отложены из-за отсутствия кворума, чувствовал настроение в зале и распознавал жесты присутствующих депутатов. Маловероятно было, чтобы прения закончились в тот же день. Финеас это понимал и, поскольку был уже вечер вторника, сразу решил, что возьмет слово как можно раньше в четверг. Но как печально, что он так долго всему учился, а в итоге плоды его учения обречены будут пропасть втуне!

Около двух ночи ему удалось самому внести предложение о переносе дебатов. Он сделал это со своего места в дальнем конце зала, куда пересел с правительственной скамьи. Заседание было закрыто, и Финеас отправился домой вместе с мистером Монком. С тех пор как наш герой объявил старшему товарищу о своем твердом решении уйти в отставку, тот больше не сокрушался о его выборе, но обходился с ним как с политическим единомышленником, обсуждая свои идеи, делясь надеждами на новый законопроект и советуясь о том, как следует вести сражение. Вместе они просматривали списки депутатов, отмечая сторонников, противников и неопределившихся; последняя группа была теперь самой важной. День ото дня имена в ней вычеркивались и переходили в списки первых либо вторых. Кроме того, двое ораторов договаривались между собой, какие доводы каждый из них будет приводить и какой линии придерживаться в своей речи. Мистер Монк получал от совместной работы огромное удовольствие. Теперь он был совершенно уверен, что место в оппозиции больше подходит его характеру и предпочтительнее для него, чем государственная должность. Он не сомневался, что продолжит заседать в парламенте независимо от того, каким будет исход предстоящей схватки. Всю жизнь он готовился к работе, которой занимался сейчас, и пребывал в необыкновенном воодушевлении – в отличие от того времени, когда приходилось неделю за неделей присутствовать на заседаниях кабинета министров. Финеас, видя и понимая это, почти не говорил с мистером Монком о собственных перспективах. Пока можно было наслаждаться борьбой и сражаться плечом к плечу с человеком, которого любил. После этого наступит пустота.

– Не представляю, чтобы нам не удалось получить большинство после сегодняшней речи Добени, – произнес мистер Монк, когда они вместе шли по Парламент-стрит в ярком свете луны.

– Он прямо сказал, что говорит только за себя, – возразил Финеас.

– Но мы-то знаем, что это значит. Он борется за портфель, и желающие работать вместе с ним, разумеется, проголосуют, как он. Мы уже подсчитали тех, кто готов войти в правительство, но этого недостаточно, чтобы повести за собой всю партию.

– За ним пойдет достаточное количество.

– На его стороне палаты – и, возможно, на нашей тоже – найдется человек сорок-пятьдесят, кто не имеет ни малейшего представления о каких бы то ни было законопроектах и просто идет по звонку, куда им скажут, – заметил мистер Монк. – Доводы на них не действуют. Они не задумываются даже о том, какие последствия голосование будет иметь для их собственных интересов, ведь расчет требует усилий. Глава партии для них словно Папа Римский, в чьих действиях нельзя усомниться. Я никак не могу решить, хорошо это или плохо, что в парламенте есть такие люди.

– Люди думающие обычно хотят и говорить, – заметил Финеас.

– Именно так, а говорящих депутатов, видит бог, у нас достаточно. И, полагаю, эти послушные, подслеповатые овцы имеют некоторую ценность, неочевидную с первого взгляда. Они позволяют лидеру быть лидером и тем полезны. В четверг будет голосование.

– Как я понял, Грешем согласился.

– Так мне сказал Ратлер. Будут выступать Паллизер и Баррингтон Эрл. Ходят также слухи, будто Робсон намерен атаковать меня особенно яростно. Мы управимся к часу ночи.

– А если мы получим большинство? – спросил Финеас.

– Зависит от количества голосов. Все, с кем я говорил, считают, что, если перевес окажется значительным, парламент распустят.

– Конечно, он его распустит, – сказал Финеас, имея в виду мистера Грешема. – Что ему останется делать?

– Он очень хочет сначала провести свой билль о реформе для Ирландии – если удастся. Спокойной ночи, Финеас. Завтра я не приду, потому что делать будет нечего. Заходите ко мне в четверг, и мы вместе отправимся в парламент.

В среду Финеас обещал быть у мистера Лоу. На Бедфорд-сквер устраивали званый ужин, и наш герой обнаружил там с полдюжины адвокатов с супругами – тех, на кого каких-нибудь пять или шесть лет назад смотрел снизу вверх как на светил в области права и кто теперь уже почти привык смотреть снизу вверх на него. С ним обходились с той особенной любезностью, какой обычно удостаивается успех. На ужине присутствовал один судья, который был с Финеасом учтив чрезвычайно; жена судьи, рядом с которой наш герой сидел за обедом, также проявляла к нему особенную благосклонность. Судья уже выиграл свой главный приз в этой жизни и потому не был заинтересован в судьбах министров лично, но у его супруги был брат, который надеялся получить от лорда де Террьера место председателя окружного суда. Было известно, что Финеас сейчас вносит весомый вклад в достижение этой цели.

– Уверена, вы с мистером Монком совершенно правы, – промолвила жена судьи, и Финеас, который понимал, отчего именно она так сердечно его одобряет, не мог не думать, что и сам был бы весьма не прочь возглавить окружной суд.

Когда гости разошлись, наш герой остался наедине с мистером и миссис Лоу; между ними был уговор обсудить в последний раз, как у него идут дела.

– Вы и впрямь не намерены снова баллотироваться? – спросила миссис Лоу.

– Не намерен. Или, скорее, не могу этого сделать. Мой отец не в состоянии помогать мне, как прежде, когда я ввязался в эту авантюру, и я, конечно, не буду просить у него денег на избирательную кампанию.

– Очень жаль! – произнесла миссис Лоу.

– А я и правда начал уже думать, что у вас все получится, – добавил мистер Лоу.

– В каком-то смысле у меня действительно получилось. Последние три года я жил своим трудом, и у меня нет долгов. Но теперь придется начинать все заново. Боюсь, что будет тяжело.

– Тяжело, без сомнения, – согласился почтенный адвокат, который сам прошел весь нелегкий путь и наконец пожинал его плоды. – Полагаю, вы не забыли того, чему учились?

– Кто знает? Боюсь, что забыл. Но я имел в виду не столько учение, сколько поиски работы – ожидание судебных дел, которые, возможно, никогда мне не достанутся. Вы знаете, мне уже тридцать лет.

– Неужто? – переспросила миссис Лоу, которая знала его возраст с точностью до дня. – Как быстро летит время! Надеюсь, у вас все сложится хорошо, мистер Финн. Очень надеюсь.

– Уверен, так и случится, если вы постараетесь, – сказал мистер Лоу.

Ни адвокат, ни его жена больше не повторяли тех нравоучений, которые стали для них привычны и уже почти превратились в упреки. Финеаса наконец постигла катастрофа, о которой они предупреждали, и его друзья были слишком великодушны, чтобы напоминать о своей мудрости и проницательности. Когда он встал, чтобы откланяться, миссис Лоу, зная, что их пути, вероятно, расходятся на многие годы, простилась с ним с почти материнской теплотой и, пожимая ему руку, казалось, готова была расцеловать.

– Мы приедем навестить вас, когда возглавите апелляционный суд в Дублине, – пообещала она.

– Скорее уж мы увидим его в парламенте, где он опять будет громить нас, бедных тори, – возразил мистер Лоу. – Рано или поздно он непременно вернется.

На этом они расстались.

Глава 75

Прощальные визиты

В четверг утром, перед тем как Финеас отправился к мистеру Монку, к нему явился с визитом некий джентльмен. Финеас попросил горничную узнать имя посетителя, но та – быть может, подкупленная шиллингом, – сразу провела гостя наверх. Это оказался мистер Квинтус Слайд из редакции газеты «Глас народа».

– Мистер Финн, – сказал он, протягивая руку, – я пришел к вам с трубкой мира.

Финеас в подобном, разумеется, не нуждался. Но отказ от рукопожатия – это своего рода объявление войны, а такой шаг требует тщательного обдумывания. Оскорбления, которыми поливал его мистер Слайд, никогда нашего героя особенно не задевали, так что теперь он пожал журналисту руку, тем не менее садиться не стал и не предложил сесть мистеру Слайду.

– Уверен, что вы, как разумный человек, который знает жизнь, мою трубку мира примете, – продолжал тот.

– Я только не понимаю, отчего вы говорите со мной о мире, – ответил Финеас.

– Что ж, мистер Финн, я не часто обращаюсь к Библии, но кто не с нами, тот против нас. С этим вы согласитесь. Теперь, когда вы порвали с чудовищным оплотом беззакония, то бишь с Даунинг-стрит, я вновь готов назвать вас человеком.

– Право, вы очень великодушны.

– Человеком – и братом. Вы, верно, знаете, что «Глас народа» целиком перешел ко мне. – Финеас вынужден был признаться, что столь важное событие литературной и политической жизни ускользнуло от его внимания. – О! Весь целиком, представьте. От старикана, как я его называл, мы избавились. Он за нами не поспевал, и мы его выпроводили. Теперь он ведет «Западно-английский художественный журнал» и обосновался в Бристоле.

– Надеюсь, дела у него пойдут хорошо, мистер Слайд.

– На жизнь себе он заработает. Он всегда будет зарабатывать на жизнь, но не больше. Что ж, мистер Финн, я хотел принести вам извинения за то, что мы обходились с вами немножко сурово.

– Прошу вас, не стоит.

– Еще как стоит. Надобно поступать по чести. Мы, конечно, высказывались несколько остро, но где нет остроты, там нет и вкуса. Статьи писал я. Думаю, мой стиль вам знаком.

– Я помню лишь, что там были попытки бросаться грязью.

– Точно так. Но немного грязи никому еще не вредило, правда? Когда вы пошли против нас, мне нужно было с вами поквитаться, и я поквитался – вот и все. Теперь вы к нам вернулись, и я пришел к вам с трубкой мира.

– Но я не намерен к вам возвращаться.

– Намерены, Финн, еще как, и Монка с собой приведете. – Разговор становился весьма неприятным, и Финеас заподозрил, что вскоре настанет его черед проявить суровость. – Скажу вам, что предлагаю. Мы будем заказывать вам по две передовицы в неделю на протяжении всей сессии. За это будете получать чек на шестнадцать фунтов в последний день каждого месяца. Не будь я Квинтус Слайд, если этот заработок не честнее, чем был у вас на Даунинг-стрит.

– Мистер Слайд, – начал Финеас и умолк.

– Если уж мы будем делать дела, давайте обойдемся без «мистера». Так разговор идет намного легче.

– Дела мы делать не будем, и я не хочу, чтобы разговор шел легко. Я считаю, что вы в своей газете позволяли себе оскорбления.

– И что с того? Если вас это задевает…

– Меня это нисколько не задевает. Пожалуйста, продолжайте в том же духе. Собственно, я уверен, что вы так и поступите. Но у себя я видеть вас не желаю.

– Вы что же, хотите меня прогнать?

– Именно так. Вы печатаете сплошную ложь…

– Ложь, мистер Финн! Вы сказали «ложь», сэр?

– Да, я сказал «ложь». Ложь! Ложь! – Финеас шагнул к нему, словно вознамерившись немедленно вышвырнуть журналиста в окно. – Идите и выдумайте еще – сколько угодно. Это ваша работа, и вы должны ее делать, не то помрете с голоду. Но сюда больше не приходите.

Он распахнул дверь и остановился, придерживая ее за ручку.

– Превосходно, сэр. Я знаю, как с вами разделаться.

– Разумеется. Но сделайте одолжение, разделывайтесь со мной в редакции «Гласа народа» – если, конечно, не желаете попробовать сделать это здесь. Знаю, вы мечтали бы пинать меня и плеваться, но предпочтете сделать это в печати.

– Да, сэр, – кивнул Квинтус Слайд. – Предпочту сделать это в печати, хотя, признаюсь, искушение применить физическое насилие велико – очень, очень велико.

Тем не менее он мужественно удержался от подобных мер и ретировался, обдумывая по пути вниз будущую статью.

Мистер Квинтус Слайд не слишком задержал нашего героя, и к двум часам тот был у мистера Монка, а к четырем, когда читали открывающую молитву, – в палате общин. Пока подавали петиции и зачитывали официальные уведомления о заявленных предложениях, что вместе с прочими рутинными вопросами заняло больше получаса, Финеас сидел на своем месте и обдумывал предстоящую задачу, одновременно очень ясно вспоминая свои чувства в тот вечер, когда впервые решил взять слово и обратиться к палате с речью. Тогда это испытание страшило его настолько, что на какое-то мгновение едва не лишило слуха и зрения, он почти не понимал, что происходит вокруг, и тщетно пытался сосредоточиться на словах, которые хотел произнести, а когда настало время их произнести, обнаружил, что не может встать с места. Финеас улыбнулся воспоминаниям, с нетерпением ожидая момента, когда сможет подняться на ноги. Теперь внимание аудитории было ему обеспечено, и он его не боялся. Возможность высказаться принадлежала ему по праву, и даже спикер не мог бы ему помешать. В эти минуты наш герой совсем не думал о словах, которые должен был сказать. Он знал предмет, но не точные фразы. Они придут легко: он научился быстро облекать свои мысли в форму, стоя перед толпой слушателей, – как делает опытный писатель, сидя за письменным столом. Теперь его сердце не колотилось в груди, глаза не застилал туман, пол не плыл под ногами. Скорей бы закончилась утомительная рутина, чтобы он мог сделать то, зачем сегодня пришел. Лишь когда зал уже затих, ожидая его выступления, возникла последняя мысль: какой во всем этом смысл, если ему никогда не удастся выступить здесь снова?

Впрочем, это не причина, чтобы отказываться от борьбы сейчас. Пусть его услышат не как рупор правительства, но как рупор независимого депутата, который с правительством не согласен. Мистер Монк говорил, что именно в таком качестве оратор, обладающий даром красноречия, может получить от своего выступления подлинное наслаждение. Финеас решился испытать это – хоть раз, если уж ему не суждено получить другого шанса. Все сложилось так, что слово было за ним, а палата общин полна людей. Наш герой подал в отставку, чтобы иметь возможность выразить свое мнение, и осознавал, что его речь привлечет большое внимание. Он заметил, что на галереях толпятся зрители, что лорды стоят в проходах, а сквозь прутья решетки над головой репортеров виднеются ленты, указывающие на присутствие многочисленных дам. Да, на этот раз слушателей будет в достатке.

Финеас говорил около часа и, пока длилась речь, совершенно не осознавал себя и понятия не имел, хорошо ли выступает. О своей персоне он упомянул в первой части речи, но не в самом начале, словно был слишком поглощен предметом выступления. Он сказал, что был вынужден отказаться от столь отрадной прежде службы первому лорду казначейства и покинуть общество достойных джентльменов, в котором ему, несмотря на скромное положение, было позволено занимать место и трудиться; уход его был необходим из-за прискорбного расхождения по важному вопросу, который обсуждается сейчас. Ему говорили, что для человека молодого, каким он является, иметь твердые убеждения – большое несчастье. Но ирландское происхождение и ирландское родство привели к тому, что беды родной страны оказались ему слишком близки, и он обнаружил, что отделить себя от них совершенно невозможно.

Об остальной части его выступления, касавшейся столь запутанной темы, как права фермеров в Ирландии, английский читатель едва ли захочет узнать в подробностях. Ирландские вопросы в палате общин бывают занимательны или скучны, обсуждаются в переполненном зале, где присутствуют все властители умов лондонского света, или перед пустыми скамьями – в зависимости от важности момента и содержания дебатов. Нам сейчас достаточно знать, что Финеас получил все внимание, которое ораторы так любят и которое, будь оно гарантировано, само по себе могло бы сделать человека оратором. Полная слушателей палата общин вкупе с перспективой заголовков крупным шрифтом на следующее утро вдохновила бы на красноречие даже того несчастного, что рассуждает о бедах канадских колоний или представляет бюджет Индии.

Финеас оставался на месте все время до голосования, уговорившись с мистером Монком, что оба будут присутствовать в зале в продолжение прений и услышат все, что будет сказано. Мистер Грешем уже выступал, и мистеру Паллизеру было поручено привести заключительные доводы правительства. Высказывался и мистер Робсон, значительно оживив утомительный вечер; мистеру Монку досталась честь поставить своим ответом точку в обсуждении. Голосование состоялось в два часа ночи, и правительство потерпело поражение с перевесом в двадцать три голоса.

– Печально то, что в результате мы ни на шаг не приблизились к закону о правах арендаторов, – сказал мистер Монк, снова шагая домой вместе с нашим героем.

– Но мы приблизились! – возразил Финеас.

– В каком-то смысле да. Такие дебаты и такое большинство заставят людей задуматься. Впрочем, нет. «Задуматься» – слишком громкое слово; как правило, люди не думают. Но они сочтут, что в этой идее что-то есть. Многие, кто раньше полагал подобный закон пустой химерой, решат теперь, что он не то чтобы немыслим – просто рискован или, быть может, требует слишком много труда. Со временем он станет рассматриваться как нечто возможное, а там и вероятное и в конце концов войдет в список тех немногих мер, которые почитаются государством как действительно необходимые. Так формируется общественное мнение.

– Тогда сделать первый шаг в этом направлении – вовсе не пустая трата времени, – заметил Финеас.

– Первый важный шаг был сделан давно – людьми, которых считали революционерами и демагогами, почти предателями. Впрочем, любой шаг в нужном направлении – действительно большое дело.

Два дня спустя мистер Грешем объявил, что намерен распустить парламент из-за результатов последнего голосования, при этом, однако, он выразил желание до роспуска принять билль о реформе для Ирландии. Премьер-министр объяснил, отчего это целесообразно, но заявил, что не станет настаивать на законопроекте, если тот встретит сопротивление, он лишь стремится принять в отношении Ирландии закон, который необходим – и необходим, в частности, до проведения новых выборов. Законопроект был готов и мог быть представлен для первого чтения на следующий день, если палата общин согласится. Палата общин согласилась, хотя многие ирландские депутаты протестовали весьма громко, а после высмеивали мистера Грешема за обещание снять законопроект в случае сопротивления. Последнего не произошло, и билль был спешно принят обеими палатами за неделю. Наш герой, который все еще представлял Лофшейн, но знал, что делает это в последний раз, оказал правительству все содействие, какое мог, и проголосовал за меру, навсегда лишившую Лофшейн парламентского представительства.

– Очень скверную шутку он со мной сыграл, – заявил лорд Тулла, обсуждая новый закон со своим управляющим. – И это после того, как дважды избирался у нас почти даром. Очень, очень скверную шутку!

Мысль о том, что депутат парламента может чувствовать себя обязанным голосовать в соответствии со своими убеждениями, лорду Тулле в голову не приходила.

После того как ирландский билль о реформе с великой быстротой приняли обе палаты, сессия завершилась. Те, кому были известны личные обстоятельства мистера Финеаса Финна, знали, что он уезжает в Ирландию и не намерен более появляться на сцене, которая за последние пять лет стала ему так хорошо знакома.

– Не могу передать, до чего это меня огорчает, – сказал мистер Монк.

– Как и меня, – ответил наш герой. – Я пытаюсь стряхнуть с себя меланхолию, каждый день убеждая себя, что это немужественно, но пока что она оказывается сильнее.

– Я совершенно уверен, что вы вернетесь.

– Все твердят мне об этом, и все же сам я убежден, что не вернусь никогда, по крайней мере никогда не вернусь как депутат парламента. Как множество раз говорил мне мой старый наставник, мистер Лоу, я начал не с того. Сейчас мне тридцать лет, у меня нет ни шиллинга в кармане, и я понятия не имею, как их зарабатывать.

– Если бы не я, вы по-прежнему получали бы достойное жалованье и не знали бы беды, – произнес мистер Монк.

– Но как долго бы это продлилось? Едва Добени взял бы верх, я бы пал еще ниже, чем теперь. Если не в этом году, так в следующем. Мое единственное утешение в том, что я ушел сам, а не мне указали на дверь.

Мистер Монк, однако, до самого конца оставался при своем убеждении, что Финеас непременно вернется, заявляя, что не знал ни одного случая, когда молодому человеку, хорошо зарекомендовавшему себя в парламенте, позволили бы потом покинуть его навсегда в столь раннем возрасте.

Среди тех, с кем нашему герою предстояло попрощаться особо, на первом месте была, разумеется, семья лорда Брентфорда. Финеас уже слышал о примирении мисс Эффингем и лорда Чилтерна и хотел поздравить их обоих. Кроме того, ему было важно увидеться с леди Лорой. Он отправил ей записку, говоря, что надеется проститься, и она назначила время, когда он сможет застать ее одну. Влюбленных он по воле случая нашел вместе и вспомнил, что едва ли когда-то раньше бывал рядом с ними обоими одновременно.

– О, мистер Финн, какую прекрасную речь вы произнесли! Я прочитала каждое слово, – сказала Вайолет.

– А я даже не взглянул на нее, старина, – признался Чилтерн, вставая и приобнимая Финеаса за плечи, как любил делать со своими близкими друзьями.

– Лора была там и слушала вас, – добавила Вайолет. – Я не могла, потому что принуждена была оставаться с тетушкой. Вы даже не представляете, до чего я послушна последние недели.

– Значит, свадьба через месяц, Чилтерн? – спросил Финеас.

– Она так сказала. Она все устраивает – вместе с моим отцом. Когда я сдался, я просил одного – отсрочки. Говорил: «Дайте мне время, милорд». Но отец и Вайолет совершенно ко мне беспощадны.

– Вы ведь ему не верите, правда? – спросила та.

– Ни словечку. А если бы я поверил, он бы, чего доброго, снова потащил меня на побережье Фландрии. Я пришел, чтобы принести вам поздравления.

– Спасибо, мистер Финн! – Вайолет тепло пожала ему руку. – Я не чувствовала бы себя счастливой, если б не услышала от вас добрых напутствий.

– Постараюсь примириться со своей участью, – сказал Чилтерн. – Но ты должен приехать и снова прокатиться на Костоломе. Он сейчас там, в «Уиллингфордском быке», и я снял маленький домик неподалеку. В отцовском графстве охота прескверная.

– А твоя жена тоже поедет в Уиллингфорд?

– Разумеется, поедет. И будет охотиться и скакать куда ближе к своре, чем когда-либо удавалось мне. Приезжай непременно, и если на конюшне найдется подходящая лошадь, она твоя.

Тут Финеасу пришлось объяснить, что он пришел попрощаться и едва ли когда-либо еще навестит Уиллингфорд в охотничий сезон.

– Полагаю, вам обоим трудно это представить, но мне придется начинать все заново. Скорее всего, я больше не увижу в жизни не единой гончей.

– Но ты ведь будешь в Ирландии! – воскликнул лорд Чилтерн.

– Разве что мне придется допрашивать ее как свидетеля. Мне предстоит тяжелый труд, и пройдет много времени, прежде чем я смогу заработать хотя бы шиллинг.

– Но вы так умны, – сказала Вайолет. – Конечно же, вы преуспеете быстро.

– Я намерен быть терпелив и не предаваться унынию, – сказал Финеас, – но мне будет не до охоты.

– И вы совсем перестанете бывать в Лондоне? – спросила Вайолет.

– Совсем. Я останусь только в Брукс-клубе и выйду из всех остальных.

– Вот же чертовщина! – воскликнул лорд Чилтерн.

– Уверена, вы будете очень счастливы, – сказала Вайолет, – и в скором времени станете лордом-канцлером. Но ведь вы не собираетесь уехать тотчас?

– В следующее воскресенье.

– Но вернетесь? Вы должны быть на нашей свадьбе – непременно. Я отказываюсь выходить замуж, если вы не придете.

Даже это, однако, было невозможно: ему придется уехать в воскресенье – и без возврата. Финеас произнес небольшую прощальную речь, в которой не смог избежать некоторых неловких запинок. Он будет думать о Вайолет в день свадьбы и молиться, чтобы она была счастлива. И пришлет ей перед отъездом небольшой подарок, который она, как он надеется, станет носить в память о старой дружбе.

– Положись на меня. Уж я сделаю так, чтоб носила, – заявил Чилтерн.

– Молчи, грубиян! – воскликнула Вайолет. – Разумеется, я стану его носить и, конечно, думать о дарителе. Подарков у меня будет много, но так дорожить я буду лишь избранными.

Финеас ушел с комом в горле, не в силах произнести более ни слова.

– Он по-прежнему сходит по тебе с ума, – сказал его счастливый соперник, едва наш герой покинул комнату.

– Дело не в этом, – возразила Вайолет. – Он подавлен всем, что произошло. Мир вокруг него рушится. Жаль, что он не женился на той немецкой даме с ее состоянием.

Надо сказать, однако, что Финеас никогда и никому не говорил ни слова о предложении, которое сделала ему «немецкая дама».

Утром в воскресенье, когда Финеас должен был уезжать, он встретился с леди Лорой. Он сам просил об этом, желая, чтобы ничто его не тяготило. Ее он нашел совершенно одну и по глазам понял, что она плакала. Глядя на нее и вспоминая, что прошло всего шесть лет с тех пор, как ему впервые было позволено войти в этот дом, он не мог не отметить, как сильно его подруга изменилась. Тогда ей было двадцать три, и она не выглядела ни на день старше. Теперь ей можно было дать все сорок – так сильно невзгоды подкосили ее дух и выпили жизненные силы.

– Итак, вы пришли проститься, – сказала она с улыбкой, поднимаясь ему навстречу.

– Да, леди Лора, проститься. Надеюсь, не навсегда, но, вероятно, надолго.

– Нет, не навсегда. Во всяком случае, не будем так думать.

Она умолкла, но и он, держа обеими руками шляпу и уставившись в пол, не проронил ни слова.

– Знаете, мистер Финн, – продолжала она, – иногда я горько казню себя. Из-за вас.

– Потому, верно, что были ко мне слишком добры.

– Потому что, боюсь, сделала много такого, что пошло вам во вред. С того самого дня, как я встретила вас – помните, мы говорили здесь, в этой самой комнате, о планах на билль о реформе, – с того дня я желала, чтобы вы вошли в наш круг, стали одним из нас.

– Я был с вами, и это приносило мне огромное удовлетворение – пока длилось.

– Но это не продлилось долго, и теперь я боюсь, что в конечном счете навредила вам.

– Кто скажет, где вред, а где благо? В одном вы можете быть уверены: я очень благодарен вам за вашу помощь и участие. – И он вновь замолчал.

Леди Лора сама не знала, чего именно хочет, но желала от него каких-то слов, более теплых, чем простая благодарность. Признание в любви – в любви, живой и ныне, – она восприняла бы как оскорбление и ответила бы соответственно. Впрочем, она знала, что такого оскорбления не последует. Но она пребывала в том болезненном, меланхоличном настроении, когда требуется больше, чем обычное сочувствие, хотя даже оно ранит, и, полагаю, была бы рада, если бы он вспомнил ту страсть, которую когда-то к ней испытывал. Заговори наш герой о своей любви и ее ошибке, намекни на то, как могли сложиться их жизни, обернись все иначе, она, верно, осудила бы его и тогда и все же нашла бы в его словах утешение. Но Финеас в этот момент, хотя и помнил многое из того, что произошло между ними, даже не думал о встрече на берегах Линтера. Это было четыре года назад, а сколько с тех пор случилось событий, которые оставили в его душе след куда более глубокий!

– Вы слышали, что решила делать я? – наконец спросила леди Лора.

– Ваш отец сказал мне, что вы едете в Дрезден.

– Да. Он отправится со мной – и, конечно, будет возвращаться домой на парламентские сессии. Грустное расставание, верно? Но адвокат говорит, что если я останусь здесь, то со стороны мистера Кеннеди могут последовать весьма неприятные попытки меня вернуть. Так странно… Разве он не понимает, насколько это невозможно?

– Он стремится исполнить свой долг.

– Полагаю, да. Но с каждым днем он становится все суровее к тем, кто рядом. И потом, к чему мне оставаться здесь? Что меня держит? Как женщина, расставшаяся с мужем, я не могу более участвовать в том, что увлекало меня прежде. Я не опозорена, но чувствую, как мое положение стесняет меня и ограничивает.

– Разумеется, вы не опозорены, – сказал Финеас.

– Но я никто – даже хуже, чем никто.

– И я теперь буду никем, – рассмеялся наш герой.

– А! Вы мужчина и справитесь с этим. У вас еще много лет впереди, прежде чем вы начнете стареть, а я уже старею. Да, старею. Я чувствую это, знаю и вижу. Женщина может выиграть приз, но ее так легко выбить из игры, и срок, отведенный ей, так короток.

– Порой срок недолог и для мужчины.

– Мужчине легко начать все заново.

Они вновь замолчали.

– Я думала, мистер Финн, что вы женитесь, – тихонько проговорила она наконец.

– Вы знали обо всех моих надеждах и страхах.

– Я имею в виду, что вы могли жениться на мадам Гослер.

– Отчего же вы думали так, леди Лора?

– Я видела, что вы ей по нраву, и к тому же этот брак был бы очень выгоден. У нее есть все, что вам нужно. Вы знаете, что о ней теперь говорят?

– И что же?

– Будто герцог Омнийский предложил ей руку и сердце, а она отказала ему ради вас.

– Чего только люди не болтают.

Наконец Финеас поднялся с места и откланялся. Он тоже хотел выразить на прощание свои чувства, но не мог подобрать слов. Ему хотелось намекнуть – не на водопады Линтера, а на то особое доверие, которое так долго существовало между ними, но он обнаружил, что не знает, как сказать об этом. Представься удобный случай, он поведал бы ей теперь всю историю о Мэри Флад Джонс. Но случай не представился, и он ушел, так и не упомянув ни о Мэри, ни о своей помолвке; о них не узнал никто из его лондонских друзей. «Так будет лучше, – говорил он себе. – В Ирландии я начну новую жизнь. К чему смешивать ее со старой, когда они так различны между собой?»

Финеас намеревался отужинать у себя в комнатах, а затем, в восемь вечера, покинуть их насовсем. Вещи он упаковал еще до того, как отправился на Портман-сквер, и вернулся домой как раз вовремя, чтобы в одиночестве съесть свою баранью отбивную. Но, усевшись за стол, он увидел среди множества книг, писем и бумаг, которые еще предстояло разобрать, небольшую записку, адресованную ему. Конверт был маленьким, необычного розового оттенка, почерк был ему хорошо знаком. Его бросило в жар, когда он взял письмо в руки: мелькнула мгновенная мысль – неужели предложение будет повторено? Медленно, едва осмеливаясь взглянуть на содержимое, он распечатал записку. Вот что в ней говорилось:

Я узнала, что вы уезжаете сегодня, и пишу вам эти несколько слов, которые вы получите перед отбытием. Хочу лишь сказать: когда мы расстались в последний раз, я была рассержена не на вас, а на себя. Желаю вам всех благ и процветания, которого вы заслуживаете и которое, полагаю, непременно обретете.

Искренне ваша,

М.М.Г.

Воскресенье, утро

Не следует ли отложить поездку, чтобы отправиться к ней этим же вечером и просить ее дружбы? Вопрос был задан и разрешен в одно мгновение. Разумеется, он к ней не пойдет. Поступи он так, ему оставалось бы сказать ей лишь одно слово, а это слово меж ними никогда не должно быть произнесено. Он написал ответ, еще короче, чем ее собственная короткая записка:

Благодарю вас, дорогой друг. Нисколько не сомневаюсь: между нами имеется совершенное понимание и каждый из нас может быть уверен, что добрые пожелания и честные намерения взаимны.

Всегда ваш,

Ф.Ф.

Пишу, отправляясь в путь.

Уже написав это, он до последнего держал письмо в руке, думая, что не станет его посылать, но, садясь в кэб, передал записку квартирной хозяйке, чтобы та отправила ее почтой.

На вокзале к Финеасу подошел Банс, чтобы перекинуться с ним словом на прощание. Миссис Банс держала супруга под руку.

– Вы поступили превосходно, мистер Финн, превосходно, – сказал Банс. – Я всегда знал, что в вас есть толк.

– Вы говорили, что парламент меня погубит. Так и вышло, – отвечал Финеас.

– Вовсе нет. Человека, который знает, что правильно, так просто не погубишь. Я сейчас в ваше будущее верю больше, чем когда вы искали место в правительстве. Вот и мистер Монк пробовал. Но я так и думал, что ярмо ему покажется тяжеловато.

– Благослови вас Бог, мистер Финн, – сказала миссис Банс, промокая глаза платком. – Ни в жизнь я ни к одному жильцу не привязывалась, как к вам.

Они обменялись рукопожатиями через окно вагона, и поезд тронулся.

Глава 76

Заключение

Говорят, что для лорда-мэра весьма горек момент, когда он покидает официальную резиденцию и вновь становится простым олдерменом Джонсом из дома № 75 по улице Баклерсбери. Лорды-канцлеры, уходя с должности, также переживают свою утрату, хотя их утешает назначенная пенсия. Наконец, президент Соединенных Штатов, оставляя почетную резиденцию в Белом доме и вновь становясь простым гражданином, должен чувствовать перемену особенно остро. Но наш герой, Финеас Финн, прощаясь с местом, где добился стольких успехов, и готовясь провести остаток дней в Ирландии, оказался, я думаю, в худшем положении, чем упомянутые мной низвергнутые небожители. Они, по крайней мере, знают, что их падение неизбежно. Он же, как Икар, взлетел к солнцу, надеясь, что восковые крылья позволят ему удержаться наравне с богами. Учитывая, что крылья были восковыми, нужно признать, что они оказались весьма хороши. Но небесные светила, как водится, горели слишком жарко, и теперь, проведя пять лет среди лордов и графинь, министров и трибунов, красивых женщин и модных денди, Финеасу предстояло начать жизнь заново в маленькой квартирке в Дублине и надеяться, что адвокаты этого склонного к сутяжничеству города будут к нему не слишком суровы. По пути домой он принял одно-единственное решение: что бы ни принесли ему эти перемены, он встретит их мужественно. В последний свой месяц в Лондоне он позволил себе предаваться печали, унынию, меланхолии. Теперь с этим необходимо покончить. Никто дома не должен увидеть, что он подавлен, и уж во всяком случае нельзя допустить, чтобы Мэри, его милая Мэри, вообразила, будто ее любовь или их помолвка стали причиной его подавленности. Разве он не ценит ее любовь превыше всего на свете? Ценит, повторил он себе тысячу раз.

Она ждала его в старом доме в Киллало. Что они обручились, было известно всему графству, и Мэри не приходило в голову, будто ей нужно сдерживать свои чувства. Она оказалась в объятиях Финеаса прежде, чем он успел приветствовать родителей, и, пока он покрывал поцелуями ее милое личико, проговорила – хоть и очень неразборчиво – свою маленькую речь: «О Финеас, я так горжусь тобой! Я думаю, ты совершенно прав, и я ужасно рада, что ты так поступил!» Он снова расцеловал ее. Мог ли он когда-либо испытать такую радость, если бы удержал в своей руке руку мадам Гослер?

В первый вечер дома Финеас целый час просидел внизу с отцом, обсуждая планы на жизнь. Он чувствовал – не мог не чувствовать, – что теперь уже не тот герой, каким был, когда приезжал в Киллало в прошлый раз, в сопровождении британского министра. И все же его отец изо всех сил старался никак не намекнуть ни на что подобное. Финансовое положение старого доктора было уже не так прочно, как в те времена, когда Финеас, питая большие надежды, впервые отправился в Лондон. С тех пор доктор отошел от дел и теперь жил лишь на то, что успел скопить. Последние два года он был избавлен от необходимости обеспечивать сына и, вероятно, позволил себе думать, что больше таковой не возникнет. Теперь, однако, обстоятельства переменились. Сможет ли сын прожить на двести фунтов в год? Тогда для нужд семьи осталось бы четыреста. Финеас клялся, что справится, имея и сто пятьдесят, и они в конце концов сошлись посередине, на ста семидесяти пяти. Ровно столько Финеас платил за комнаты, от которых отказался в Лондоне, но, пока он жил в этих комнатах, доход его составлял две тысячи фунтов в год. Права арендаторов – прекрасная штука, но точно ли они стоили таких жертв?

– А что насчет милой Мэри? – спросил отец.

– Надеюсь, нам не придется ждать слишком долго, – отвечал Финеас.

– Я сам этого не слышал, но твоя мать говорит, что миссис Флад Джонс решительно против долгой помолвки.

– Что же я могу поделать? Она не захочет, чтобы я женился на ее дочери, не имея иного дохода, кроме содержания от вас.

– Твоя мать сказала, что у миссис Флад Джонс есть идея, будто вы могли бы поселиться вместе – мол, они сдадут Фладборо, и тогда вы могли бы снять небольшой домик в Дублине. Заметь, Финеас, я этого не предлагаю.

Наш герой подумал про себя, что еще не так низко пал в жизни, чтобы подчиняться условиям, которые станет диктовать ему миссис Флад Джонс.

– Я рад, что не предлагаете, сэр.

– Отчего же, Финеас?

– Оттого, что мне пришлось бы отказаться, даже если бы план исходил от вас. Жить в одном доме с тещей едва ли может быть удобно.

– Я никогда не пробовал, – сказал доктор.

– И я не стану. Уверен, Мэри ничего подобного не потребует и готова ждать. Если я своим упорным трудом смогу сократить срок ожидания, то непременно это сделаю.

Миссис Финн, по всей видимости, сумела деликатно донести решение Финеаса до миссис Флад Джонс, потому что больше ему о совместном хозяйстве ничего не говорили. Тем не менее по тому, как упомянутая леди с ним держалась, нашему герою было ясно: будущая теща считает, будто он поступает с ее дочерью очень дурно. Но что с того? Никто здесь не знал историю мадам Гослер – и, конечно, никто не должен был узнать. Никто никогда не услышит, как достойно он повел себя в отношении своей милой Мэри.

Сама Мэри, впрочем, знала – Финеас поведал ей перед тем, как уехать в Дублин. Влюбленные позволили себе – или же им позволили старшие – насладиться одной неделей чистейшего счастья, и за эту неделю Финеас, кажется, рассказал невесте все – во всяком случае, столько, сколько было возможно, чтобы изложенное не казалось хвастовством. Как же мужчине удержаться от подобных историй, когда рядом, об руку с ним девушка, которая делится всеми мелкими подробностями своей жизни, прося взамен лишь откровенности? И такими драгоценными она считает его секреты, с таким благоговением к ним относится, что ее верность кажется ему незыблемой, будто она – богиня, воплотившая в себе честность и прямодушие. А искушение открыть сердце так велико! За все, что он рассказывает, она любит его лишь горячее и беззаветнее. Мужчина стремится покорить деву, не знавшую любви, и счастлив, зная или по крайней мере веря, что покорил ее, но для женщины каждая бывшая соперница – еще одна жертва под колесами ее триумфальной колесницы. «Все эти женщины были ему дороги, и в каждой он находил что-то особенное, но теперь он пришел ко мне, а значит, я ему милее, чем они все» – так Мэри привыкла думать о Лоре, и о Вайолет, и о мадам Гослер: у всех них были свои достоинства, но никем ее возлюбленный не был так очарован, как ею, прильнувшей к его груди. И я полагаю, что она была права в своей вере. Финеас никогда в жизни не был так счастлив, как во время чудесных вечерних прогулок вдоль берегов озера Лох-Дерг тем летом.

– Я никогда не стану торопить тебя – никогда, – сказала она перед его отъездом. – Мне достаточно, чтобы ты писал мне.

– Но мне этого будет недостаточно, Мэри.

– Тогда тебе придется приезжать и навещать меня. Ах, какие счастливые, счастливые дни это будут! Но, конечно, мы не сможем пожениться в ближайшие двадцать лет.

– Скорее уж сорок.

– Как тебе угодно. Ты знаешь, что я имею в виду. И, Финеас, я должна сказать тебе одну вещь, хотя мне грустно думать об этом и будет грустно говорить.

– Я не позволю тебе грустить в наш последний вечер, Мэри.

– Но я должна это сказать. Я начинаю понимать, от чего ты ради меня отказался.

– Я ни от чего не отказывался.

– Если бы меня не было в Киллало, когда приезжал мистер Монк, и если бы мы не… не… О боже, если бы я не любила тебя так сильно, ты мог бы остаться в Лондоне и та леди стала бы твоей женой!

– Никогда! – решительно ответил Финеас.

– Разве нет? Но теперь ты не можешь на ней жениться, Финеас. Я не буду притворяться, будто готова тебя отпустить.

– Это несправедливо, Мэри.

– Ах, ну что ж, говори как хочешь. Несправедливо – значит, я несправедлива. Но я умру, если потеряю тебя.

Правильно ли он поступил? Как можно было в этом сомневаться, как задаваться подобным вопросом? Кто любил его или был способен любить, как Мэри? Какая из женщин была так мила, так добра к нему и так похожа на ангела? Он поклялся, что больше любых своих успехов гордится тем, что ее завоевал, и что из всех сокровищ, которые ему встречались, она – самое драгоценное. В ту ночь Мэри легла спать счастливейшей девушкой в целом Коннахте, хотя при расставании поняла, что не увидит его снова до сочельника.

Однако она увидела его еще до окончания лета, и вот как это случилось. Сразу после принятия наскоро составленного ирландского билля о реформе парламент, как известно читателю, был распущен. Это случилось в начале июня, и до конца июля новые депутаты вновь собрались в Вестминстере. Летняя сессия была очень тягостной, но, по счастью, не слишком длинной и притом крайне необходимой. Требовалось завершить некоторые дела, начатые в том же году, а кроме того, страна должна была узнать, кто войдет в новое правительство. Едва ли стоит обременять читателя подробностями, касающимися стратегий того или иного политического лидера, или рассказывать далее про мистера Монка и его борьбу за права арендаторов. Палата общин прогневала мистера Грешема, проголосовав против него большинством голосов, и мистер Грешем наказал палату общин, подвергнув ее затратам и неудобствам новых выборов. Все это соответствует конституции и представляется вполне разумным англичанам, хотя может быть непонятно жителям других стран. Итог был таков: все члены правительства остались на своих местах, а билль мистера Монка, хоть и удостоился второго чтения, отправился до поры в чистилище, где томятся нежизнеспособные законопроекты.

Эти события не имели бы никакого значения для нас и почти никакого – для нашего бедного героя, если бы великие люди, которые в течение двух лет находили его столь приятным соратником, не продолжали вспоминать о нем с чем-то вроде дружеского сожаления. Не знаю, кто подал идею: мистер Грешем ли, лорд Кантрип – или же мистер Монк, хотя теперь и был политическим противником, сказал что-то, побудившее их к доброму делу, но так или иначе незадолго до завершения летней сессии Финеас получил от лорда Кантрипа письмо следующего содержания:

Даунинг-стрит, 4 августа 186– г.

Любезный мистер Финн,

мистер Грешем говорил со мной, и мы оба считаем, что вы могли бы согласиться на постоянную государственную должность. Мы не сомневаемся, что, если вы ее примете, ваши услуги будут для страны очень полезны. В настоящее время в Ирландии имеется вакансия инспектора работных домов с местом жительства, насколько мне помнится, в Корке. Жалованье составляет тысячу фунтов в год. Если это вам подходит, мистер Грешем с радостью назначит вас на это место. Дайте мне знать, что думаете, как можно скорее.

Искренне ваш,

Кантрип

Финеас получил это письмо утром в Дублине и уже через три часа был в пути, направляясь в Киллало. Разумеется, он намерен был согласиться, но не желал этого делать, не рассказав о новых перспективах Мэри. Конечно, он согласен! Финеас провел в Дублине чуть более двух месяцев и, хотя этого едва ли хватало, чтобы освоиться в новой профессии и увидеть возможные пути к успеху, считал, тем не менее, что успех невозможен. Он не понимал, с чего начать, а люди сторонились его, думая, что он непредсказуем, высокомерен и притом неудачлив. Ему не удалось покуда заработать ни гинеи.

– Тысяча фунтов в год! – воскликнула Мэри Флад Джонс, широко распахнув глаза в удивлении перед столь роскошным будущим.

– Для постоянного дохода это не слишком много, – заметил наш герой.

– О Финеас! Но ведь тысяча фунтов – это прекрасно!

– Во всяком случае, это доход надежный, и мы сможем пожениться хоть завтра.

– Но я уже убедила себя, что ждать придется ужасно долго.

– Тогда тебе нужно себя разубедить, – заключил Финеас.

Читатель, верно, представит себе, каким был его ответ лорду Кантрипу, а посему на этом мы прощаемся с нашим героем, оставляя его инспектором работных домов в графстве Корк.

Примечания

1

Линкольнс-Инн – одна из четырех юридических корпораций (палат) в Лондоне. Занимает комплекс зданий, где находятся как конторы юристов, так и жилые помещения. – Здесь и далее примеч. пер.

2

В описываемый период – штаб-квартира консервативной партии в Лондоне.

3

Сезонный деликатес, популярный в светском обществе в Викторианскую эпоху.

4

Лоренс Фицгиббон говорит о практике, существовавшей в британском парламенте до 1926 года: получив должность в правительстве, член парламента должен был сложить депутатские полномочия и пройти процедуру новых выборов, обычно (но не обязательно) в том же округе, где был избран изначально. Зачастую такие дополнительные выборы были скорее формальностью, однако так случалось не всегда.

5

При голосовании депутаты британского парламента физически расходятся по двум помещениям – лобби для голосующих за и лобби для голосующих против.

6

Ментор – персонаж древнегреческих мифов, воспитатель Телемаха, сына Одиссея. Имя стало нарицательным.

7

Отсылка к эпиграмме Марциала: «Ты мне, Сабидий, не люб. За что же – сказать не могу я. // Только могу я сказать – ты мне, Сабидий, не люб» (пер. Р. Торпусман), – которая, в свою очередь, является пародией на стихотворение Катулла «Odi et amo» («Ненавижу и люблю»).

8

Цитата из разговора Гамлета с Офелией: «Сам я – сносной нравственности» (пер. Б. Пастернака).

9

Отсылка к эпической поэме «Орион» (1843) английского поэта Р. Г. Хорна, где пылкому и деятельному Ориону противопоставляется бесстрастный и пассивный гигант Акинетос (слово «акинетос» по-гречески значит «неподвижный»).

10

Монумент в память о Великом лондонском пожаре, или просто Монумент, – лондонский памятник в виде колонны высотой около 62 м с винтовой лестницей внутри, по которой можно подняться на смотровую площадку на вершине.

11

Наставник апостола Павла (библ.).

12

Направление политической и экономической мысли в Британии XIX в., отстаивавшее идеи свободной торговли, невмешательства со стороны государства и другие идеи экономического либерализма, а также свободу прессы, отделение церкви от государства и т. п. Джон Брайт (1811–1889), один из видных представителей школы, считается прототипом мистера Тернбулла.

13

Персонажи древнегреческих мифов, верные супруги, дожившие вместе до глубокой старости и тронувшие Зевса своим гостеприимством.

14

Предположительно относится к папской энциклике от января 1865 г. (время действия романа), объявлявшей, что либерализм противоречит католической вере.

15

Слуги-мужчины считались признаком большей респектабельности.

16

Гораций «Сатиры»: «…кто, как шар, и круглый, и гладкий, // Все отрясает с себя, что его ни коснется снаружи…» (пер. М. Дмитриева).

17

Ограничение торговли солодом подразумевает ограничения на производство алкоголя. Считается, что в образе мистера Тернбулла Троллоп сатирически изобразил радикального политика Джона Брайта, который был, в частности, известным сторонником трезвости.

18

Синяя лента через плечо и подвязка ниже колена – атрибуты ордена Подвязки, высшего ордена Великобритании, которым нередко награждались выдающиеся политики.

19

«Телеграф» был самой популярной из дешевых газет стоимостью 1 пенни. Цена номера «Таймс», наиболее влиятельного ежедневного издания, составляла 3 пенни.

20

Традиционная охота на лис проходит следующим образом. Собравшись на условленном месте, охотники со сворой собак следуют к зарослям, где предполагается найти лису. Вспугнув добычу и заставив ее покинуть укрытие, собаки преследуют лису до тех пор, пока не настигнут или не потеряют ее окончательно. Огнестрельное оружие при охоте на лис не используется. Охотники на лошадях следуют за собаками, по возможности не отставая, но и не приближаясь так, чтобы помешать; скачка происходит по пересеченной местности – преимущественно крестьянским полям с межами, живыми изгородями, заборами, канавами и т. п., которые преодолеваются на большой скорости. Смысл действа, таким образом, состоит не столько в добыче зверя, сколько в азарте преследования.

21

Норма английского уголовно-процессуального права, позволяющая обратиться в суд с жалобой на произвольный арест или задержание.

22

Фокс, Чарльз Джеймс (1749–1806) – английский политик и депутат парламента, возглавлявший левое крыло партии вигов. Отличался весьма радикальными для своего времени взглядами (например, поддерживал Американскую войну за независимость и Великую французскую революцию). Берк, Эдмунд (1729–1797) – английский политический деятель; какое-то время сотрудничал с Ч. Дж. Фоксом, однако затем разошелся с ним во взглядах и возглавил правое крыло партии вигов.

23

Цинциннат, Луций Квинкций (ок. 519–430 гг. до н. э.) – римский военачальник, дважды занимавший пост диктатора. Считается образцовым главой государства, добродетельным и скромным. Заняв один раз пост диктатора по просьбе Сената, когда Риму угрожали враги, отказался от власти, едва опасность миновала, и позднее был призван вновь. Сцена, когда к возделывающему землю Цинциннату приходят римские сенаторы, прося принять управление государством, неоднократно изображалась на картинах.

24

Габсбург, Карл V (1500–1558) – король Испании (Карлос I) и император Священной Римской империи, могущественнейший монарх Европы, объединивший под своей властью многие земли и в значительной степени определивший европейскую историю своего времени. С 1554 по 1556 г. под влиянием политических разочарований и ухудшающегося здоровья последовательно отрекся от всех своих титулов.

25

Элисон, Арчибальд, сэр (1792–1867) – шотландский адвокат и историк. Его труд «История Европы с начала Французской революции в 1789 г. до Реставрации Бурбонов в 1815 г.» насчитывает десять томов.

26

Эпизод из романа Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», в котором Санчо Панса получает в награду пост губернатора острова и принимается им управлять, при этом и назначение, и все происходящее с новым губернатором является розыгрышем, в который посвящены все, кроме него. В частности, во время пира рядом с Санчо стоит «доктор», который с ученым видом последовательно объявляет все подаваемые блюда вредными и приказывает их унести.

27

Скачки по пересеченной местности.

28

Кайенна – столица Французской Гвианы, в то время колонии Франции в Южной Америке, где располагалась каторга и куда в том числе ссылали политических заключенных. Мистер Лоу ссылается на Францию времен Наполеона III как пример авторитарного государства с судейским произволом, противопоставляя последний английскому правосудию.

29

«Обида из-за непризнанной красоты» – цитата из «Энеиды» Вергилия.

30

Мохун, Чарльз (1675–1712) – английский политик из партии вигов и завзятый дуэлянт. Погиб на дуэли, также убив своего противника. Р. Н. Бест убил на дуэли лорда Камелфорда (1775–1804), морского офицера и члена палаты лордов.

31

Отсылка к роману Энтони Троллопа «Домик в Оллингтоне», где, в частности, фигурирует молодой Плантагенет Паллизер до своей женитьбы и маркиза Хартлтоп, тогда известная как леди Думбелло. Действие многих романов Троллопа происходит в одной вселенной.

32

Двадцать шесть (из сорока двух) епископов англиканской церкви являются членами палаты лордов благодаря своему сану.

33

Имеется в виду, что в США в описываемый период депутаты конгресса получали жалованье и потому, в отличие от своих британских коллег, не испытывали такой острой нужды в государственных должностях, имея возможность сохранять независимость.

34

Брайтон – морской курорт на юге Англии. Жизнь в курортных городках обычно оживлялась с концом светского сезона в Лондоне.

35

Хантингдоншир и Ист-Райдинг избирали в парламент двух депутатов каждый, при этом размеры округов отличались почти в два раза.

36

Вестморленд, графство в Северной Англии, в качестве избирательного округа был известен своей коррумпированностью еще с XVIII в., однако из-за своей величины и значения не мог быть просто лишен представительства, как Лафтон.

37

Милль, Джон Стюарт (1806–1873) – английский философ, экономист и политик, призывавший дать избирательные права женщинам и в целом выступавший за женскую эмансипацию.

38

Цитата из стихотворения Роберта Бернса «Честная бедность» (пер. С. Маршака).

39

Песня о молодом Лохинваре – вставная баллада из романа в стихах В. Скотта «Мармион». В сюжете можно найти переклички с историей Финеаса: молодой Лохинвар является на свадьбу девушки, к которой неоднократно и безуспешно сватался, однако уже на свадьбе он убеждается, что та его любит, и увозит ее прямо со свадебного пира. Баллада цитируется в переводе В. Бетаки.

40

Джок из Хэзелдина – главный персонаж стихотворения В. Скотта. В стихотворении отец уговаривает девушку выйти замуж за своего сына, расписывая его владения и титулы, однако та лишь льет слезы по Джоку из Хэзелдина и в конце концов сбегает с ним из-под венца.

41

Название главы отсылает к стихотворению римского сатирика Ювенала (ок. 55–127 гг. н. э.): Rara avis in terris nigroque simillima cycno – «Редчайшая птица земли, как черная лебедь» (пер. Д. Недовича и Ф. Петровского).

42

Риббонизм – ирландское движение в XIX в., объединявшее католическую бедноту, в основном сельскую, небогатых фермеров-арендаторов и т. п. в борьбе против протестантской церкви и землевладельцев.

43

Проблема ирландских арендаторов заключалась в том, что подавляющее большинство из них арендовало землю на основе краткосрочных договоров (на год или даже на полгода). Если арендатор вкладывал сколько-нибудь значительные средства в развитие своего хозяйства или иным способом демонстрировал свое процветание, это приводило к мгновенному увеличению арендной платы. Таким образом, проявлять какую-либо инициативу было чрезвычайно невыгодно.

44

Колледж Святого Патрика в Мэйнуте (Ирландия) – католический колледж, основанный в 1795 г. и являвшийся основным центром подготовки католических священников в Ирландии. В течение долгого времени британское правительство выделяло ему ежегодные гранты на строительство, которые раз за разом вызывали в парламенте протесты, пока не были наконец отменены в 1869 г.

45

Отсылка к сатирическому стихотворению «Сапфические строфы. Друг Человечества и Точильщик Ножей» Джорджа Каннинга (1770–1827), английского политического деятеля и премьер-министра (пер. Е. Фельдмана).

46

Земляничные листья – орнамент на короне герцогов и некоторых других пэров.

47

Цитата из «Песни о молодом Лохинваре» В. Скотта, (пер. В. Бетаки).

48

Аллюзия на строки Горация: «Бык себе просит седла, а ленивый скакун просит плуга» («Послания», кн. 1, стих. 14. Пер. Н. С. Гинцбурга).

49

Героиня стихотворения Альфреда Теннисона «Мариана». В стихотворении описывается, как девушка страдает в одиночестве, ожидая возлюбленного, «в усадьбе, обнесенной рвом» (пер. Э. Соловковой). Имя героини и строчка об усадьбе, в свою очередь, являются аллюзией к Мариане, героине пьесы Шекспира «Мера за меру».

50

Мистер Грешем говорит о фенианских набегах – серии вооруженных нападений ирландских республиканцев, базировавшихся в США, на британские укрепления, таможенные посты и т. п. в Канаде. Нападения происходили в 1866–1870 гг. с целью отстоять независимость Ирландии.

Content

Энтони Троллоп
Финеас Финн

Том 1

Глава 1 Финеас Финн решает баллотироваться в парламент от округа Лофшейн

Глава 2 Финеас Финн избран депутатом от Лофшейна

Глава 3 Финеас Финн приступает к своим обязанностям

Глава 4 Леди Лора Стэндиш

Глава 5 Мистер и миссис Лоу

Глава 6 Ужин у лорда Брентфорда

Глава 7 Мистер и миссис Банс

Глава 8 Новости о мистере Майлдмэе и сэре Эверарде

Глава 9 Новое правительство

Глава 10 Вайолет Эффингем

Глава 11 Лорд Чилтерн

Глава 12 Виды на осень

Глава 13 В лесу Солсби

Глава 14 Лохлинтер

Глава 15 Пони Дональда Бина

Глава 16 Финеас Финн возвращается в Киллало

Глава 17 Финеас Финн возвращается в Лондон

Глава 18 Мистер Тернбулл

Глава 19 Лорд Чилтерн и его конь Костолом

Глава 20 Прения о тайном голосовании

Глава 21 «Будьте пунктуальны!»

Глава 22 В доме леди Болдок

Глава 23 Воскресенье на Гросвенор-плейс

Глава 24 Гостиница «Уиллингфордский бык»

Глава 25 Экипаж мистера Тернбулла перегораживает дорогу

Глава 26 Первая речь

Глава 27 О Финеасе говорят

Глава 28 Второе чтение

Глава 29 Совещание кабинета министров

Глава 30 Удача мистера Кеннеди

Глава 31 Финн баллотируется от Лафтона

Глава 32 У леди Лоры болит голова

Глава 33 Мистер Слайд обижается

Глава 34 Был ли он честен?

Глава 35 Мистер Монк пишет о реформе

Глава 36 Финеас Финн делает успехи

Глава 37 Столкновение

Том 2

Глава 38 Дуэль

Глава 39 Леди Лора узнаёт правду

Глава 40 Мадам Макс Гослер

Глава 41 Лорд Фоун

Глава 42 Леди Болдок не приглашает Финеаса Финна

Глава 43 Повышение по службе

Глава 44 Финеас и его друзья

Глава 45 Четыре поклонника мисс Эффингем

Глава 46 Мышеловка

Глава 47 Билль мистера Майлдмэя

Глава 48 Герцог

Глава 49 Дуэлянты встречаются

Глава 50 Новый успех

Глава 51 В Лохлинтере неспокойно

Глава 52 Первый удар

Глава 53 Как Финеас перенес удар

Глава 54 Утешение

Глава 55 Лорд Чилтерн в Солсби

Глава 56 Что думают в Марилебоне

Глава 57 Луна с неба

Глава 58 Редчайшая птица

Глава 59 Граф разгневан

Глава 60 Политика мадам Гослер

Глава 61 Еще одна дуэль

Глава 62 Письмо, отправленное в Брайтон

Глава 63 Как герцог принял отказ

Глава 64 Хорнс

Глава 65 Министр в Киллало

Глава 66 Победительница

Глава 67 Лондонские советчики

Глава 68 Подстроенное нападение

Глава 69 Искусительница

Глава 70 Прием у супруги премьер-министра

Глава 71 Дамы делятся секретами

Глава 72 Щедрость мадам Гослер

Глава 73 Милые бранятся

Глава 74 Начало конца

Глава 75 Прощальные визиты

Глава 76 Заключение

Примечания