Светлана Владимировна Близнюк

Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

Введение

В 1191 г. во время Третьего крестового похода (1189–1192) остров Кипр был завоеван английским королем Ричардом Львиное Сердце, следовавшим мимо Кипра в Святую Землю. Он сразу же продал остров тамплиерам, которые в свою очередь в 1192 г. перепродали его бывшему королю Иерусалима Ги де Лузиньяну. С его приходом к власти на Кипре образовалось новое королевство и начинается правление французской династии Лузиньянов (1192–1489), которая поднимается и становится знаменитой именно на Латинском Востоке благодаря крестоносному движению.

Актуальность исследования. История крестоносного движения и возникновения государств крестоносцев на Востоке — одна из фундаментальных проблем европейской средневековой истории. Эпоха крестовых походов — далеко не только история военных экспедиций европейского рыцарства на Восток. Это прежде всего история государств, возникших в результате этих походов. Это крупнейшая миграция европейского населения за пределы Европы со времен великого переселения народов и до открытия Нового света. Накопленные к настоящему времени знания и введение в научный оборот многих новых и разнообразных источников влекут за собой необходимость и обязанность современного исследователя пересмотреть многие устоявшиеся в науке представления о крестовых походах в целом, включая их датировку и мотивации их участников, объяснить принципы экономического и политического функционирования государств крестоносцев, их взаимодействия с мусульманским миром и в целом — углубить наши знания о конкретных событиях и явлениях.

В основу работы положено наше суждение о серьезных изменениях, которые вносятся Римской курией в крестоносную идею после Четвертого крестового похода и завоевания Константинополя его участниками в 1204 г., о переосмыслении задач и направлений деятельности крестоносцев и расширении ареала их действия. На высказанном тезисе строится концепция диссертации, основной идеей которой является гибкость идеологии священной войны, способной приспосабливаться и развиваться в зависимости от конкретных условий и вызовов времени. Процессы, происходившие в крестоносном движении средневековья, и особенности развития территорий крестоносцев показываются в диссертации на примере одного их крупнейших и жизнеспособных латинских государств на Востоке — королевства Кипр. Впервые в историографии всесторонне исследуется роль, отношение, подходы, принципы и задачи Кипрского королевства в крестоносном движении, показывается степень восприимчивости кипрской правящей элитой модификаций крестоносной идеи.

Одной из сложнейших проблем современности являются миграционные процессы. Кипрское королевство неоднократно в своей истории сталкивалось с крупными миграционными потоками. Изучение способов преодоления миграционных кризисов кипрскими монархами может иметь не только научное, но и практическое значение.

Практически неизученными в исторической науке остаются экономика крестоносного движения и экономические мотивации его участников. Представления о примитивных грабежах крестоносцами завоеванных территорий и исключительном меркантилизме итальянского купечества, характерные еще для историографии XIX — первой половины XX вв., не выдерживают критики. Международные отношения Причерноморья, Латинской Романии и Византии позднего средневековья давно и плодотворно изучаются в российской историографии С.П. Карповым и его учениками, а финансовые системы и экономическая интеграция региона представлены в трудах А.Л. Пономарева. Без итальянского купечества невозможно себе представить не только историю торговли Латинской Романии и Леванта, но и историю крестовых походов позднего средневековья. Без участия итальянских морских республик не обходился ни один крестовых поход этого времени. Однако вопрос мотиваций, влияния, реальных целей и задач итальянских морских республик в крестоносном движении во многом остаются за рамками внимания исследователей. Остается без объяснения и вопрос их способности сочетать христианский долг с нормальным для любого коммерсанта желанием получать максимальную прибыль в землях правителей, против которых, казалось бы, направлялся меч крестоносцев. Таким образом, в настоящее время в науке назрела необходимость выявить экономическую составляющую крестоносного движения. Это во многом возможно только при анализе дипломатический линии поведения каждой из сторон — участниц политического процесса взаимоотношений Востока и Запада. Понимание функций европейского купечества на Востоке, целей их деловой и политической активности в свою очередь позволит оценить потенциал и пределы мирного сосуществования латинян с мусульманскими соседями, показать степень политической и экономической самостоятельности государства крестоносцев, в нашем случае Кипра, в вопросе защиты европейских интересов в Восточном Средиземноморье, возможности его выживания и способы преодоления миграционных кризисов, экономических блокад и торговых войн, с которыми не раз сталкивалось королевство Лузиньянов в ходе своей истории. Исследование названных проблем на примере Кипрского королевства имеет большое теоретическое значение, ибо позволяет понять и объяснить принципы существования и развития многих других крестоносных территорий. Выявленные в диссертации закономерности развития экономики, политики, дипломатии, культуры крестоносного государства и итальянских торговых республик во многом остаются актуальными и для современного мира. Понимание фундаментальных основ отношений мусульманского Востока и латинского Запада, построенных не без помощи и активного участия Кипрского королевства, может помочь разрешить многие противоречия современных представлений в восприятии друг друга.

Предметом исследования является комплексное изучение истории королевства Кипр, его роли и места в крестоносном движении, механизмов экономического управления, миграционных процессов, экономических войн, вызванных крестовыми походами и развитием европейского предпринимательства на Кипре, взаимодействия культур и формирования нового этнокультурного общества на острове, политикоэкономических и культурных связей с европейскими странами, особенно с итальянскими морскими республиками Генуей и Венецией. История колонизации генуэзцами кипрского порта Фамагусты связывает предмет исследования с изучением средневековой урбанистики. Определение феномена и специфики кипрского города, оказавшегося под властью Генуи, существенно добавляет материал и расширяет современные знания в названной области исторической науки. Под колонией мы понимаем территорию, управляемую исключительно из метрополии. Любые другие формы поселений и освоения территорий не являются колониями в политическом смысле. Любые формы зависимости территории от местной власти автоматически превращают колонию в факторию.

Мы сознательно не затрагивали проблемы взаимоотношений Кипрского королевства с другими странами и районами Западного Средиземноморья, в том числе с его важными торговыми партнерами как Каталония, города-государства Центральной Италии или коммуны Южной Франции. Каталонское, флорентийское, пизанское или южнофранцузское купечество было, конечно, не столь многочисленно на кипрских рынках, как генуэзское и венецианское, однако, также весьма заметное. "Игнорирование" данных вопросов связано как с состоянием опубликованных источников и недоступностью для нас соответствующих архивов, так и колоссальным объемом работы, неподъемным для одного исследователя. Кроме того, изучение данных вопросов увело бы нас далеко в сторону от решения поставленных исследовательских задач. Мы также сознательно не выделяли в отдельную главу изучение политики римской курии в отношении Кипра, которая, тем не менее, представлена на страницах нашего исследования в максимально полном объеме. Без ее учета и анализа понимание изучаемых реалий и процессов не представляется возможным.

Объектом исследования является Кипрское королевство в его взаимодействии с итальянскими морскими республиками Генуей и Венецией в эпоху крестовых походов позднего средневековья.

Цели и задачи исследования.

— Выявить на примере Кипрского королевства особенности крестоносного движения позднего средневековья, роль Кипра и итальянских морских республик в названном процессе.

— Встроить историю Кипрского королевства в контекст крестоносного движения.

— Ввести в научный оборот многочисленные неопубликованные документы и материалы архивов и рукописных собраний Италии, Германии, Франции, касающихся истории Кипра.

— Суммировать накопленные знания по истории Кипрского королевства, распыленные в сотнях статей и небольших монографиях, написанных на разных европейских языках.

— Определить отличительные черты в дипломатических подходах и методах Генуи и Венеции к колонизации Кипра.

— Показать экономические задачи итальянцев в Кипрском королевстве, что обязывает уделить особое внимание политике итальянских морских республик в отношении государства Лузиньянов.

— На основе большого комплекса архивных документов по истории кипро-генуэзских отношений и генуэзской колонии в Фамагусте досконально изучить структуру и принципы городского управления, штат генуэзских чиновников и их функции, способы обеспечения безопасности и снабжения колонии, налоговую систему и особенности организации торговли в городе, благотворительность коммуны и досуг жителей города. Поставленная задача продиктована тем, что территория острова в 1373 г. была разделена между кипрскими королями и Генуей. Раздел острова открыл новую эру в кипро-генуэзских отношениях, что заставляет выделить историю генуэзского Кипра в самостоятельный раздел работы: два государства — две истории.,

— Определить методы внедрения Венеции в экономику Кипра, возможности, пути и причины присоединения острова к венецианским владениям.

— Проанализировать особенности венецианской миграции на остров и ее отличия от генуэзской практики.

— Выяснить причины, пути и условия миграции киприотов в страны Западной Европы.

— Определить степень интеграции Кипра в межкультурный диалог. Осознать взаимодействие островного государства со странами Западной Европы, латинского и мусульманского Востока. Без истории культуры, менталитета и психологии, без представления об образованности общества и состоянии развития науки история любого государства останется неполной и не до конца понятой. Поэтому в исследовании ставится задача изучить процессы, происходившие в истории культуры Кипрского королевства.

Хронологические рамки исследования и регион. Хронологические и территориальные рамки исследования совпадают с историческими рамками существования королевства Кипр с 1192 по 1489 г. и охватывают всю его историю на острове Кипр. Названный период приходится на эпоху крестовых походов, породивших ряд латинских государств на Востоке, среди которых было и Кипрское королевство. В то же время ряд исторических процессов, как то: миграционные, демографические, этнокультурные, — берущих свое начало в классический период крестовых походов, т. е. до конца XIII в., на Кипре получили свое логическое завершение уже после передачи острова Венеции в 1489 г. Это обстоятельство побудило нас в ряде случаев выйти за пределы указанных рамок и продолжить исследование вплоть до завоевания острова турками-османами в 1570 г.

Расширение в некоторых случаях территориальных рамок исследования и выход за пределы острова Кипр стимулировано ролью Кипрского государства на политической арене всего Восточного Средиземноморья в качестве важнейшего звена в системе международных отношений региона. Неразрывная связь Кипра с его латинскими, мусульманскими и греческими соседями: мамлюкским Египтом, Киликийской Арменией, Византией, Пелопоннесом, Родосом, Критом, Хиосом, Эвбеей и другими островами Восточного Средиземноморья и Эгеиды, — а также с итальянскими морскими республиками Генуей и Венецией заставили нас обращаться к истории и источникам названных регионов для точного и объективного объяснения и понимания роли Кипрского государства в историческом процессе региона в XIII–XV вв.

Источники

История Кипрского королевства эпохи Лузиньянов на удивление богата источниками самых разных жанров, опубликованных и хорошо известных и неопубликованных, хранящихся в архивах и рукописных собраниях: хроники, истории, анналы, трактаты идеологов крестоносного движения, документы, своды законов и судебные протоколы, риторические и эпистолярные сочинения, торговые практики, описи, счетные книги, итинерарии, художественная литература, произведения искусства и музыки. Они различаются между собой по содержанию, языку, происхождению, степени информативности и репрезентативности, компактности или, наоборот, рассеянности материала. Это источники на латинском, греческом, французском, итальянском, испанском, русском и арабском языках, созданных как на самом Кипре, так и в разных странах Европы и Ближнего Востока.

Источниками первостепенного значения являются документы Государственных архивов Генуи и Венеции, а также рукописные собрания итальянских, немецких, французских библиотек, многие из которых используются в исторической науке впервые. Это прежде всего документы, имеющие юридическую силу: нотариальные акты, постановления и решения государственных институтов, протоколы судебных заседаний. Кроме того, нами широко привлекались архивные источники экономического характера. Неоценимыми по точности и разнообразию информации являются книги счетов казначейства Фамагусты — массарии[1]. Они никогда не публиковались, за исключением небольших фрагментов, и по сей день хранятся в Государственном архиве Генуи. Однако сведения из них используются учеными, занимающимися историей генуэзской Фамагусты, давно, активно и исключительно плодотворно[2]. Массарии сохранились не полностью и далеко не все. Во многих случаях до нас лишь их отдельные части. Иногда имеются значительные временные лакуны. Первая сохранившаяся и полная массария относится к 1391 г. Вторая — к 1407–1408 гг.[3] Десятые — начало двадцатых годов XV в. менее всего представлены источниками Генуэзского архива. Это касается и массарий, и документов собрания "Diversorum Communis Janue. Filze"[4]. Следующие после 1407 г. частично сохранившиеся массарии относятся только к 1435 и 1437 г.[5] А первая полная — датируется только 1443 г.[6] В нашем исследовании мы использовали прежде всего полностью сохранившиеся массарии 1391, 1407, 1443 и 1456 гг.[7], представляющие собой репрезентативную выборку данных, относящихся к разным этапам развития генуэзской колонии. Иногда сведения названных массарий дополняются фактами,

почерпнутыми из других книг казначейства Фамагусты, а также Каффы — другой крупнейшей генуэзской колонии. "Статистические по своему характеру и мало еще освоенные материалы позволяют судить о демографической ситуации, о бюджете колоний, об уровне благосостояния населения, о рыночных колебаниях денежных курсов, а также о многом другом, в том числе и об экономической целесообразности содержания европейских форпостов на Леванте в целом"[8]. Такую характеристику массариям дал в свое время А.Л. Пономарев, работая, главным образом, с массариями Каффы. Пожалуй, нам нечего к этому добавить, говоря о массариях Фамагусты. Временные лакуны массарий восполняются за счет касающихся Кипра постановлений генуэзских оффиций, счетов Маоны Кипра, судебных разбирательств петиций частных лиц и информации нотариальных актов[9]. Все вышеназванные источники дают богатый материал о жизни и деятельности населения генуэзской Фамагусты, функциях ее администрации, ее взаимодействии с королевской властью Кипра, системе безопасности, активности международного рынка, налоговой системе и даже благотворительности генуэзской коммуны города.

Материалы Государственного архива Венеции, прежде всего фонд "Судей по петициям" и некоторые неопубликованные нотариальные акты, позволяют судить о политике Венеции на Кипре, а также обратном процессе миграции киприотов в Италию в период заката Кипрского королевства[10]. Документы из Государственного архива Турина[11], Центра Национальных архивов Парижа[12] и архива Санкт-Петербургского Института Истории РАН[13] используются в диссертации в неизмеримо меньших масштабах и носят прикладной характер для изучения истории внешней политики королевства.

Некоторые письма кипрских королей или, наоборот, адресованные им, переписанные в XV–XVII вв. и помещенные в картулярии и сборники наряду с другими не имеющими отношения к острову документами, затерялись среди них и остались вне поля зрения историков средневекового Кипра. Таковые нам удалось обнаружить в рукописных собраниях Баварской национальной библиотеки[14]. Здесь же хранится рукопись с сочинениями известнейшего мыслителя XIII в. Михаила Скота[15], хорошо известная медиевистам, однако никогда не ассоциировавшаяся с историей культуры средневекового Кипра. Рукопись позволила начать отсчет в изучении портретов кипрских королей. Визуальный ряд кипрских монархов восстанавливается нами также по иллюминированным рукописям из собраний Библиотеки земли Вюртемберг[16], Национальной библиотеки Франции[17] и Государственного архива Турина[18].

В Российской Национальной библиотеке нами была найдена уникальная и абсолютно неизвестная исследователям рукопись, представляющая собой дневник нескольких знатных венецианцев, путешествовавших по Святой Земле в XVI в.[19] Рукопись происходит из книжного собрания Пьетро ди Бруски[20]. Она является копией, сделанной с оригинала не позднее начала XVIII в. В 1727 г. на ее переплете сделана пометка, что некий Johannes Baptista Martinus взял ее почитать (legere cepi). В XIX в. рукопись хранилась в библиотеке Бальдассарре Бонкомпаньи в Риме и впервые была описана Энрико Нардуччи в 1862 г.[21] В 1890 г. она упомянута Р. Рёрихтом[22] (по каталогу Нардуччи). После этого рукопись «пропала», и более никогда не упоминалась в историографии. На рубеже XIX–XX вв. (после распродажи коллекции Бонкомпаньи) рукопись оказалась в Петербурге и в течение длительного времени, к сожалению, оставалась невостребованной, а потому неизвестной для исторической науки. Судя по всему, копия, хранящаяся в Санкт-Петербурге, — единственный экземпляр дневника путешествия Пьетро Кверини, Бернардино Корнаретто и Бернардино Коле, дошедшего до наших дней. Таким образом, рукопись сама по себе уникальна. Оригинала XVI в. нам найти не удалось[23]. Рукопись напрямую не связана с историей Кипра, однако она значительно расширяет наши знания о структуре венецианской торговой системы на Востоке, в которую всегда включался остров. Кроме того, сам факт паломничества венецианских купцов есть прямое доказательство совмещения коммерческого практицизма с христианским благочестием, демонстрация которого была столь важна в эпоху крестовых походов. Мы неоднократно в работе пытаемся понять способность венецианцев сочетать крестоносную идею с купеческим прагматизмом, что позволило им оставаться крестоносцами в глазах современников. Вышеназванный текст является в данной связи важнейшим источником для исследования данного вопроса.

Архивные данные и рукописи дополняются опубликованными источниками разного рода: дипломатические договоры, папские буллы и письма, ордонансы королей, нотариальные акты, судебные протоколы, судебные тяжбы генуэзских граждан с администрацией их республики на Кипре, постановления венецианских ассамблей и генуэзского Совета старейшин и различных оффиций, бухгалтерские книги и счета, описи имущества, торговые практики и статуты[24], которые бесценны для изучения фактически всех сторон экономической и политической жизни королевства. Сухие, беспристрастные, точные, однородные, хорошо поддающиеся статистическому анализу, сжатые по форме, но выразительные по содержанию источники несут в себе наиболее полную и объективную информацию о международных отношениях королевства Лузиньянов, системе торговли на острове и ее организации, административно-хозяйственных структурах иностранного купечества, финансах, взаимодействии с собственными метрополиями и местными властями, миграционных процессах, поселениях иноземцев и их повседневной жизни в Кипрском королевстве. Достоверность сведений названных источников трудно оспорить. Главная проблема при работе с ними состоит, однако, в том, что практически все источники такого рода за редким исключением[25] не кипрского, а чаще всего генуэзского или венецианского происхождения. Для исследователя это означает опасность перекоса картины, появляющейся в результате исследования, в ту или другую сторону. Проблема преодолевается только проверкой, сопоставлением и анализом всего комплекса имеющейся информации.

Самыми интересными и важными с точки зрения интерпретации информации, с точки зрения восприятия современниками своей истории и реалий, в которых они живут, наверное, всегда были и будут нарративные сочинения — хроники и истории средневековых авторов. Есть хроники, без которых невозможно ни одно исследование по истории Кипра эпохи Лузиньянов, и произведения, дающие дополнительную, но от этого не менее ценную для нас информацию. Хроники по истории Кипра писались на греческом, латинском, французском, итальянском языках. Однако собственно кипрских по происхождению хроник у нас, к сожалению, не так много. Практически вся кипрская хронистика держится на сочинении Леонтия Махеры — греко-кипрского автора конца XIV — начала XV в., "Повесть о сладкой земле Кипр". Махера создал наиболее полную историю государства Лузиньянов, в котором он родился и жил. Вначале своей служебной карьеры он был секретарем кипрского сеньора Жана де Нореса, а затем находился непосредственно при королевском дворе. Вполне понятно, что он хорошо знал обстановку при дворе, сам был свидетелем многих событий и был прекрасно осведомлен о происходившем в королевстве. Близость ко двору давала Леонтию Махере возможность пользоваться королевскими архивами, многие из которых были навсегда утрачены для последующих историков Кипра. Этому автору трудно не доверять, ибо он проявляет завидные аналитические способности историка и стремление к объективности даже тогда, когда сам имеет некоторые пристрастия и вполне понятные человеческие симпатии к тому или иному герою своего сочинения. Как средневековый человек он искренне верит в чудеса, мифы, легенды, предания, которые воспроизводит на страницах своей хроники, особенно когда пишет о событиях давно минувших дней. Он начинает хронику временем правления императора Константина Великого. Однако наиболее полный рассказ начинается от времени правления короля Пьера I Лузиньяна (1359–1369) и продолжается до вступления на престол короля Януса в 1432 г. Затем хроника была дописана неизвестным автором и доведена до 1487 г. Наибольшее внимание хронист уделяет политическим событиям, часто обстоятельно рассказывает о дипломатических переговорах и пересказывает тексты заключавшихся договоров между Кипром и другими государствами, повествует о торговле иностранных купцов на острове, об их соперничестве между собой и отношениях с королевской властью, иногда отмечает детали о населении, быте, нравах, праздниках и обычаях как королевского двора, так и значительной части населения Кипра. Отдельные страницы хроники — это самостоятельные экскурсы о государственном и административном устройстве королевства Лузиньянов, о церковной организации, о латинском феодальном праве. Все это делает хронику Махеры настоящей энциклопедией Кипра времен правления Лузиньянов. Его повествование дает современному исследователю великолепную возможность увидеть рождение, развитие и жизнь государства крестоносцев на Кипре. Долгое время считалось, что сохранилось только две рукописи сочинения Леонтия Махеры, одна из которых хранится в библиотеке св. Марка в Венеции, а вторая в Бодлианской библиотеке в Оксфорде. Между двумя рукописями имеются некоторые, впрочем, незначительные разночтения. Лишь в конце XX в. в Равенне была обнаружена еще одна рукопись кипрского хрониста[26].

Хроника Леонтия Махеры сразу же после ее написания породила в кипрской литературе ее дальнейшие компиляции, переработки, продолжения и переводы на итальянский язык. В настоящее время она переведена на английский, французский, болгарский языки. Первые две книги хроники переведены на русский язык[27].

Труд Леонтия Махеры самый интересный, но отнюдь не первый в кипрской средневековой литературе. В XIII–XIV вв. у него были предшественники. История острова XIII в. представлена в "Деяниях киприотов" ("Les Gestes des Chyprois")[28]. Это свод кипрских хроник, написанных разными авторами в XIII в. "Деяния" состоят из нескольких частей: 1) хроника Иерусалима и Кипра в 1131–1224 гг.; 2) хроника Филиппа де Новара, охватывающая события с 1228 по 1243 гг. и посвященная истории войн короля Кипра Генриха I и германского императора Фридриха II Гогенштауфена; 3) третья часть "Деяний" представляет собой историю латинских королевств на Востоке с 1243 г. по начало XIV в. Автор последней части неизвестен. Тем не менее, современные исследователи высказывают предположение, что ее автором с 1269 г. был кипрский шевалье Жерар де Монреаль. Он же, вероятно, был первым, кто объединил все вышеназванные хроники в единый свод "Деяния киприотов"[29]. Высказывались также предположения, что события с 1243 по 1269 гг. описаны самим Филиппом де Новаром[30]. Рассказ о событиях 1277 г. практически аналогичен рассказу продолжателя архиепископа Гийома Тирского, помещенному в главу 34 "Истории"[31]. Во второй половине XIV в. другой кипрский шевалье Жан де Мимар (Мильмар), один из кипрских пленников-заложников в Генуе после кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., написал историю своего времени, вероятно продолжив своим сочинением "Деяния". Мы говорим "вероятно" потому, что его книга не сохранилась, и о ней известно лишь благодаря упоминанию о ней Леонтия Махеры[32], для которого все вышеназванные хроники "Деяний", несомненно, послужили источниками его знаний о событиях, произошедших на острове до него. Само название "Деяния киприотов" ("Gesti di Ciprioti") позднее и заимствовано из хроники Флорио Бустрона[33] — автора XVI в., о котором мы скажем чуть ниже.

Другим грекоязычным кипрским хронистом был Георгий Бустрониос (Бустрон) — потомок древнего испанского рода полностью эллинизированного на Кипре. Его хроника, написанная на кипрском диалекте греческого языка, как и хроника Махеры, отнюдь небезупречна с точки зрения языка, литературного стиля, масштабности и анализа событий. Она не столь богата по содержанию и разнообразна по сюжетам, как сочинение Махеры. Тем не менее, это единственная кипрская история, посвященная последним годам существования Кипрского королевства Лузиньянов. Георгий Бустрониос принимает эстафету хрониста от Махеры, начав свою историю с 1456 г. и доведя ее до момента передачи острова венецианцам в 1489 г.[34] Автора интересует прежде всего борьба за престол Жака II, наследника короля Жана II. Он сам был непосредственным участником событий, находился в свите короля-бастарда и полностью разделял его политику. Он, конечно, пристрастен в своих оценках. Его трудно назвать профессиональным хронистом, историком, писателем. Однако его бесхитростный рассказ остается наиболее подробным и самостоятельным для последних десятилетий истории Кипрского королевства. Сочинение Георгия Бустрониоса ценно также как источник информации о населении острова, о процессе этногенеза киприотов на острове Лузиньянов.

Непосредственными преемниками Махеры в кипрской хронистике были Флорио Бустрон, Франческо Амади и Диомед Страмбальди — авторы  XVI в., написавшие свои истории Кипра на итальянском языке[35]. Для описания раннего периода истории Кипрского королевства Амади и Бустрон черпают свои знания прежде всего из "Деяния киприотов"; источником по истории XIV–XV вв. для них послужили хроники Леонтия Махеры и Георгия Бустрониоса, а также документы королевского Секрета в Никосии[36]. Однако информация, полученная авторами от предшественников, была переработана и осмысленна ими. Поэтому во многом хроники являются оригинальными и несут ценную информацию по политической, социальной и экономической истории Кипра. Особенно это касается XV в. Исключение, пожалуй, составляет труд Д. Страмбальди, который является переводом на итальянский язык хроники Махеры, сделанным с оксфордской рукописи[37].

Все остальные нарративные источники, использованные в исследовании, некипрского происхождения. Среди них хроники, анналы, истории, созданные в Иерусалимском королевстве, Византии, Египте, Генуе, Венеции, Франции, Руси и других регионах Европы. Они разнятся между собой по своей значимости и информативности. Однако каждый из них несет свой взгляд "со стороны" на события, разворачивавшиеся на Кипре, на участие в них соотечественников авторов этих сочинений, осмысление ими места Кипрского королевства в их истории. В их ряду особенно важной является хроника архиепископа Гийома Тирского и его продолжателя для раннего периода истории Кипрского королевства и истории династии Лузиньянов[38]. Королевство Лузиньянов, связанное с Иерусалимским короной, правом, государственными институтами, знатными фамилиями, словом: всей своей историей вплоть до падения первого государства крестоносцев на Востоке, — даже в силу своего происхождения не могло остаться без внимания латинских авторов Востока.

Среди наиболее известных франкоязычных литературных произведений XIV в., связанных с Кипром, следует выделить "Сон старого пилигрима" и "Житие св. Петра Томаса" Филиппа де Мезьера (1326–1405)[39]. Несмотря на то что автор был подданным короля Франции, немалую часть жизни он провел на Кипре, был приближенным, сподвижником, единомышленником и канцлером короля Пьера I Лузиньяна, участником всех его крестовых походов, а по сему — великолепным знатоком кипрских реалий. Это был человек, влюбленный в Кипр, восхищавшийся подвигами своего кумира Пьера I, бесконечно ему преданный, гордившийся успехами королевства и глубоко страдающий из-за его неудач и поражений. Вынужденный оставить свой пост канцлера королевства и покинуть остров после восшествия на престол Пьера II Лузиньяна, по возвращении во Францию он написал свои сочинения, которые являются одновременно и мемуарами и мечтой о новом возрождении Кипра — "бастиона отчаянного благочестия" на границе христианского мира, который ассоциируется у него с Чистилищем, входом в Рай, коим, естественно, является Иерусалим. Прекрасное знание реалий, осведомленность во всех делах королевства давали Филиппу де Мезьеру возможность анализировать события, участником и свидетелем которых он был, оценивать действия королей Кипра в области политики, экономики и торговли. Мезьера, наверное, по праву можно считать кипрским автором, хотя по происхождению и подданству он таковым не являлся.

Другим апологетом Пьера I Лузиньяна и также французским автором был Гийом Машо, оставившим поэтический портрет кипрского короля и сказание о его подвигах[40]. Он же сообщает нам бесценную и самую подробную информацию о пребывании кипрского короля в Европе, о чем можно найти лишь фрагментарные зарисовки во французской хронике Жана Фруассара[41] или у того же Махеры.

В XVI–XVII в. потомки кипрских королей и кипрской аристократии эпохи Лузиньянов, остававшиеся на Кипре после передачи его венецианцам или оказавшиеся после завоевания острова турками в Европе, сами заинтересовались историей Кипрского королевства и связанной с ним историей своих родов. Среди их сочинений наиболее интересными с литературно-художественной и исторической точек зрения являются книга потомка кипрских королей, преподавателя теологии у братьев доминиканцев, викария латинского епископа Лимассола Этьена Лузиньяна "Описание острова Кипр" и сочинение потомка знатнейшего рода эпохи Лузиньянов Георгия Денореса (де Нореса) с одноименным названием[42]. Этьен де Лузиньян был хорошо знаком с многими античными и средневековыми сочинениями по истории Кипра, которые он активно использовал в своей работе[43]. Он откровенно восхищается историей Кипра, что иногда приводит к прямому перенесению им мифологии на историческую реальность. Ему самому зачастую было трудно связать ту картину, которую он видел собственными глазами, с описаниями античных авторов. В то же время он подробно рассказывает о деяниях кипрских королей, городах, населении, обычаях, природных богатствах острова. В некоторых рассказах, именах собственных, конкретных деталях появляются неясности и неточности изложения, но финансовая, юридическая, хозяйственная и политическая системы королевства проанализированы автором с особой тщательностью[44]. Георгий де Норес интересен нам, прежде всего, как источник информации о последнем периоде жизни королевства и процессе перехода острова в руки венецианцев.

Не менее важными для нас являются венецианские и генуэзские хроники и анналы[45]. Это взгляд на кипрскую историю с другой стороны — стороны, стремящейся высветить собственную роль в событиях, которые представляли интерес для самих итальянских морских республик, в как можно более благоприятном и выгодном свете. Тем не менее, некоторые аспекты кипро-венецианских или кипро-генуэзских взаимоотношений XIV–XV вв. отражены на страницах указанных хроник-анналов наилучшим по сравнению с другими источниками образом. Весьма интересно позиционирование генуэзскими и венецианскими авторами роли и значимости правительств и граждан своих республик в кипрских событиях, а также сведения об их конкретных действиях, которые иногда невозможно почерпнуть в других источниках. Анналы Святой Земли, наоборот, уточняют некоторые события раннего периода истории Кипрского королевства и также не могут игнорироваться в нашем исследовании[46]. Практически ту же функцию "взгляда со стороны", что и итальянские нарративные источники, выполняют арабские авторы XIII–XV вв.[47]

Византийские историки Георгий Пахимер, Иоанн Кантакузин и Никифор Григора[48] важны для нас в первую очередь как интерпретаторы событий, связанных с турецкими завоеваниями окружающего Кипр мира. Краткие сведения о кипрских событиях XII–XV вв. содержатся также в "Византийских малых хрониках"[49]. Исключение составляет разве что Никифор Григора, который, как и другие названные нами авторы, никогда не бывал на острове Лузиньянов лично, но имел друзей среди кипрских интеллектуалов-антипаломитов, а также учеников и последователей, ставших для него основным источником информации о Кипрском королевстве. Таковыми являлись Георгий Лапиф[50], автор философскодидактических сочинений, к сожалению, в большинстве своем не дошедших до наших дней, и ученик Григоры Агафангел. Их восторги и любовь к острову передались византийскому историку и в полной мере нашли свое отражение в его "Римской истории", письмах и энкомии — похвале, посвященной кипрскому королю Гуго IV Лузиньяну[51]. Несмотря на всю специфику жанра энкомия, в нем можно почерпнуть вполне конкретные и интересные сообщения об организации международной торговли на Кипре, участии и роли в этом деле королевских чиновников, системе сбора налогов в королевскую казну.

Столь же восторженно, как Никифор Григора, воспринимали Кипр итальянские гуманисты Франческо Петрарка, Колуччо Салютати, Джованни Боккаччо, Леонардо Джустиниани[52]. Кипрские рефлексии встречаются также в литературно-художественных произведениях Джеффри Чосера и Франсуа Вийона[53]. В данном случае для нас особую ценность представляет осмысление кипрской истории и деяний королей династии Лузиньянов великими европейскими мастерами слова, восприятие Кипра в Европе, его сопричастность тенденциям развития европейской культуры позднего средневековья.

Наверное, самую экзотическую группу нарративных источников о Кипре представляют собой русские летописи и записки русских паломников. Экзотическую потому, что русские летописцы, в целом, были исключительно индифферентны к крестовым походам, государствам крестоносцев, крестоносным идеям. Тем не менее, представления русских людей нашли свое отражения в Троицкой и Никоновской летописях, в которые включен довольно пространный для русских летописей рассказ о взятии Александрии кипрским королем Пьером I[54]. Кроме того, Троицкая летопись сообщает уникальную деталь о вмешательстве в войну крестоносцев против Египта византийского императора Иоанна V Палеолога, о чем, кстати, умалчивают кипрские хронисты. В то же время нельзя сказать, что на Руси были хорошо осведомлены о том, что происходило на Кипре или в других государствах крестоносцев на Востоке[55]. Сведения об острове были слишком фрагментарны и спорадичны, чтобы не получить некоторой фантастической и мифологизированной окраски. Они доходили до русских людей от паломников, которые по пути в Святую Землю, иногда посещали остров Лузиньянов. У кого-то из них возникало желание записать свои впечатления в своих так называемых "хожениях" ("хождениях"). Наиболее информативными для нас являются записки игумена Даниила и инока Зосимы[56]. Даже если в русских источниках можно обнаружить некоторые неточности, встречающиеся неверные имена собственные, некоторую легендарную информацию о Кипре, все же само восприятие острова русскими людьми как части христианского мира весьма примечательно. Бросается в глаза и то, что Кипр для них — некая сказка, остров удивительной красоты, полный диковинных вещей и святых реликвий, очаровывающий путника с первого взгляда. Близкими по жанру к русским "хожениям", но значительно более многочисленными, являются итинерарии и записки западноевропейских паломников и путешественников[57]. Остров Кипр всегда лежал на их пути к Иерусалиму. Даже в силу этого обстоятельства их поток не иссякал на протяжении всего периода существования королевства Лузиньянов, равно как и при венецианцах, т. е. с 1489 по 1570 г. Многие из них оставили свои заметки и рассказы не только о святынях острова, но и наблюдения о хозяйственной жизни, населении, обычаях, достопримечательностях и, конечно, королях, правивших им.

Таким образом, в диссертации максимально используется весь комплекс неопубликованных и опубликованных источников самых разных типов и содержания. Комплексный анализ различных типов источников позволил представить полную картину событий во всем их многообразии, расширить возможности отдельных типов источников, а также избежать ошибок или недостоверности, нередко сообщаемых средневековыми авторами.

Историография вопроса

Иногда бывает трудно провести четкую грань между "источниками" и "историографией". Сочинения авторов XVI–XVIII вв., которые для нас сейчас зачастую являются источниками, на самом деле есть начало изучения кипрской истории. Это уже упоминавшиеся нами Этьен де Лузиньян и Георгий де Норес. Непосредственно за ними следуют Франческо Лоредано, И. Меурсий и архимандрит Киприан[58]. Последние интересовались историей Кипра прежде всего в связи с историей Венеции и ее колониальных владений на Востоке. Тем не менее, они стали первыми собирателями сведений об античном и средневековом Кипре. Их работы интересны еще и тем, что иногда в их руках находились источники, не сохранившиеся до наших дней, и мы можем судить о них только благодаря их трудам. Кроме того, работы авторов XVII–XVIII вв. примечательны сами по себе с точки зрения интереса европейского общества Нового времени к истории далекого и уже никак не связанного с современной им Европой острова.

Тем не менее, научное изучение истории Кипра, равно как и систематический поиск и издание первоисточников начинается все же не ранее середины XIX в. Наверное, можно было бы начать отсчет от издания Беньо "Иерусалимских ассиз", ордонансов королей и генеалогий латинских родов Иерусалимского королевства, ибо история Кипрского королевства прочно связывалась с первым государством крестоносцев на Востоке. В то же время, мы не ошибемся, если скажем, что первым историком Кипра был французский исследователь Луи де Мас Латри, положивший начало собственно кипрской историографии. Однако для того чтобы изучать историю, сначала было необходимо найти источники, вспомнить о многих забытых к этому времени кипрских хрониках, собрать хотя бы основные документы, сохранившиеся в европейских архивах. Именно этой работе прежде всего посвящает научную жизнь Л. Мас Латри. В крупнейших архивах Италии и Франции он неутомимо искал и затем издавал кипрские документы. Практически все дипломатические договоры Кипрского королевства с европейскими правителями, многочисленные письма папской канцелярии, касающиеся королевства, были изданы именно им; и эти публикации не потеряли своей научной значимости и поныне. Он же впервые опубликовал выдержки из хорошо забытых к XIX в. хроник Франческо Амади, Флорио Бустрона, Диомеда Страмбальди, а также поэму о взятии Александрии Гийома Машо[59]. Как это обычно бывает в исторической науке, источниковедческая работа ведет к дальнейшему анализу и изучению найденного. Поэтому все издания Л. Мас Латри не только сопровождаются научными комментариями, но и исследованиями истории взаимоотношений королевства со странами Запада и Востока, топографии острова, генеалогии кипрской знати, истории латинской церкви в королевстве Лузиньянов. Его дело продолжил его сын Рене де Мас Латри, полностью опубликовавший хроники Ф. Амади, Ф. Бустрона и Д. Страмбальди[60].

Распространение с середины XIX в. позитивистских воззрений на историю определило интерес историков к факту и документу, что привело к основательному анализу большого комплекса источников и способствовало продолжению их поиска. Практически до середины XX в. шел процесс накопления источников. Начатая французскими историками кипрская тематика, в скором времени, если можно так выразиться, становится международной. К ней обращаются исследователи Англии, Германии, Италии, Румынии, а со второй половины XX в. также Израиля, США, Греции, собственно Кипра и других стран. Первый, кто после Л. Мас Латри ввел в научный оборот документальный материал по истории Кипрского королевства и обратился к изучению его экономических связей с торговыми государствами Западного Средиземноморья, был немецкий ученый В. Гейд. Именно он увидел Кипр в единой системе левантийской торговли XIII–XV вв.[61] Труды Л. Мас Латри и В. Гейда открыли путь для изучения торгово-экономической, социальной и политической истории Кипра эпохи Лузиньянов. Продолжается поиск, публикация и анализ архивных документов. Выходят в свет первые публикации из собраний Государственного архива Генуи и Венеции. Результаты этой работы представлены в исследованиях и публикациях К. Десимони, К. Колера, Делавиля ле Руля, Н. Йорги[62]. К. Энлар впервые обращается к изучению архитектуры и искусства латинского Кипра[63] и создает труд, который и по сей день является основным руководством, отправной точкой для всех интересующихся этой областью кипрской культуры. В. Стабс пишет концептуальную работу о становлении феодализма на Кипре, который связывает непосредственно с завоеванием острова крестоносцами[64]. Первые научные портреты королей династии Лузиньянов появились в работах К. Херкета[65].

В межвоенный период был опубликован ряд важнейших источниковедческих работ Р.М. Доукинса. Он же делает первые научные издания с подробными комментариями, лингвистическим, топографическим, ономастическим анализом и переводами на английский язык двух важнейших кипрских хроник Леонтия Махеры и Георгия Бустрониоса[66]. Р.М. Доукинс положил также начало изучению кипрского диалекта среднегреческого языка. Тогда же Р. Лефевр, В. Витале, Р. Пьяттоли начинают изучение отдельных сторон взаимоотношений Кипра с другими средиземноморскими государствами[67]. Выходит в свет научно-популярная история Кипра Ф. Ньюмана[68], призванная скорее привлечь внимание широкого круга читателей к истории острова, чем поставить какие бы то ни было научные проблемы. Работа по истории кипрского порта Фамагусты принадлежит перу румынского ученого Н. Банеску. В ней же он публикует ряд важных документов по истории генуэзской Фамагусты XV в.[69] Тогда же берет свое начало археология средневекового Кипра[70]. Основную задачу при этом большинство исследователей этого времени видят опять же во введении в научный оборот архивных документов по истории Кипра. Впервые привлекает внимание исследователей история именно генуэзской Фамагусты, что связано, несомненно, с разработкой фондов архива Генуи.

Первый обобщающий труд по истории средневекового Кипра, который по сей день остается самым авторитетным, полным и всеобъемлющем исследованием, принадлежит английскому ученому Дж. Хиллу[71]. Продолжая работать в лучших традициях позитивизма, историк собирает и анализирует весь комплекс самых разнообразных источников по истории острова, исследует вопросы политического, экономического, социального развития, проблемы культуры и искусства королевства Лузиньянов. Впервые предпринимается попытка объяснить политическую историю спецификой социального и экономического развития королевства. История написана в хронологическом порядке, что дало возможность восстановить последовательность событий, а вместе с ними и процессов, происходивших в островном латинском государстве. Основное внимание уделяется личностям королей династии Лузиньянов, по периодам правления которых историк делит хронологически исторический процесс Кипра XIII–XV вв. Короли показываются на широчайшем фоне внешне и внутриполитических событий, взаимодействий с другими государствами, государями, политическими деятелями как Запада, так и Востока. Взаимоотношения Кипра с итальянскими морскими республиками рассматриваются как одна из важнейших страниц истории острова Лузиньянов. В то же время хронологический принцип исследования порой приводит к запутанности и переплетению проблем, перегруженности фактами, становящимися основными объектами исследования, ускользанию важнейших крупных и, наоборот, выходу на первый план незначительных событий. Между тем, авторитет историка настолько довлел над всеми его последователями, что на долгие годы оставлял данные им оценки некоторых событий и исторических личностей непререкаемыми. Лишь в последние десятилетия с углублением изучения различных аспектов истории средневекового Кипра некоторые оценки Хилла стали осторожно пересматриваться, дополняться и уточняться. Тем не менее, Дж. Хилл, подняв или даже вскользь затронув многие проблемы истории Кипра, предопределил многие последующие направления исследований.

Качественно новый этап в изучении истории Кипра периода правления династии Лузиньянов приходится на 1960–1990-е годы. Создание достаточно мощной базы источников, накопленный в историографии предшествующего периода опыт изучения истории средневекового Кипра, способствовали появлению новых аспектов и ракурсов в исследованиях. Помимо разработки ставших уже традиционными вопросов войны и мира между Кипром, его соседями и западноевропейскими государствами, появляются качественно новые работы по истории римско-католической кипрской церкви, культуры, демографии, права, торговли и других областей знания. Даже обычная для кипрской историографии проблема "международных отношений" понимается шире и глубже. Кипрское королевство встраивается в единую международную систему Средиземноморья, рассматривается как государство крестоносцев, являющееся проводником крестоносной политики на Востоке и носителем крестоносной идеи. Роль создателя современной кипрской историографии воистину сыграл французский исследователь Ж. Ришар. Он впервые в историографии поднимает вопросы о проникновении итальянского купечества в различные сферы экономической жизни острова, колонизации кипрской деревни, эксплуатации природных и земельных ресурсов новыми латинскими сеньорами острова, истории права, места и роли различных этнических и социальных групп в кипрском обществе, взаимодействия между ними[72]. Впоследствии эстафету в этой области принимает П. Эдбери[73]. Он же по сути своими трудами призвал мировое сообщество ученых обратить внимание на Кипр именно как на государство крестоносцев и задуматься о крестоносной политике его монархов. В наибольшей степени названная тематика в настоящее время находит отражение в исследованиях польского коллеги Л. Буркиевича[74].

Однако новый взгляд на историю крестоносных государств стал возможен только после открытия значительных комплексов архивных материалов по истории венецианской и генуэзской Романии и создания на основе их анализа всесторонних комплексных исследований Ф. Тирье, С.П. Карповым и М. Баларом. Работы названных авторов суммируют знания, рассыпанные в сотнях статей и небольших заметках ученых разных стран, и по сей день определяют современные направления исследований по истории Латинской Романии в целом. История венецианцев и венецианской знати на острове представлена в работах Б. Арбеля[75]. Публикация генуэзскими архивистами В. Полонио, Р. Павони и их французским коллегой М. Баларом нотариальных актов Ламберто ди Самбучето способствовала подъему интереса к истории Фамагусты, ее особому юридическому статусу, детальному исследованию ее населения, топографии, социального и этнического состава иностранного купечества, международной торговли на Кипре, налоговой системы и экономики в целом. Эти вопросы широко представлены в работах М. Балара, Ж. Ришара, Х. Э. Майера, Д. Якоби, К. Оттен-Фру, Л. Баллетто, С.В. Близнюк, П. Эдбери, Н. Куреаса, В. Полонио, Ж. Гриво, П. Расэна[76]. Одновременно это был старт для поиска, детального изучения и дальнейших публикаций многочисленных документов по истории Кипра из фондов Государственного архива Генуи. Трудами Майера и М. Л. фон Вартбург сделан колоссальный шаг вперед в области кипрской археологии, давшей новые материальные источники и, как следствие, новое исторические знание. Именно благодаря их раскопкам на юге острова были найдены мастерские по производству знаменитого во всем Средиземноморье кипрского сахара и стали известны детали его изготовления[77]. Изучением истории кипрской знати многие годы занимался В. Рюдт де Колленберг[78]. Несмотря на ряд неточностей и недочетов, имеющихся в его работах, результаты его исследований по сей день остаются непревзойденными.

В 1970-е годы поднимается кипрская национальная историография, долгое время остававшаяся на периферии мировой науки. Происходит это во многом благодаря научной и организационной активности К. Кирриса, который затронул практически все стороны истории Кипрского королевства от его политического развития до разработки проблем, связанных с демографией, топонимикой, образованием и присутствием киприотов в европейских странах особенно после присоединения острова к венецианским владениям. Создание Центра научных исследований, директором которого долгие годы был К. Киррис, и университета в Никосии, несомненно способствовали формированию новой школы и появлению плеяды исследователей, в сфере интересов которых находятся самые разнообразные области истории средневекового Кипра и которые являются экспертами по многим вопросам одновременно: в области археологии, права, политической истории, культуры, литературы, искусства и архитектуры, истории латинской церкви, международных отношений Кипра эпохи Лузиньянов (И. Пападопулос, Е. Аристиду, А. Пицилидес, А. Николау-Коннари, Н. Куреас, Кр. Шейбел, А. Байхаммер).

В современной историографии активно разрабатываются вопросы межкультурного и межконфессионального диалога, коммуникаций и обмена между народами, населявшими и пребывавшими на Кипре, особенности кипрской литературы, ренессансные тенденции в кипрской культуре, история музыки и театра в королевстве Лузиньянов[79]. Продолжается глубокое изучение истории кипрского средневекового искусства[80]. Кроме того, невозможно отделить кипрскую историю эпохи Лузиньянов от истории крестоносного движения, Византии и других стран Средиземноморья. C политической и культурной точек зрения Кипрское королевство является неотъемлемой частью Латинской Романии, сформировавшейся как географическое понятие в эпоху крестовых походов благодаря образованию на территории Византийской империи государств крестоносцев и появлению многочисленных колоний и опорных пунктов итальянских торговых городов в регионе. В экономическом плане Кипр был важнейшим звеном в системе средиземноморской международной торговли. Остров являлся пограничной территорией между двумя крупнейшими торговыми регионами: Латинской Романией и Ближнем Востоком, — где европейское купечество было особенно активным[81]. Поэтому компаративный анализ социальной и экономической истории итальянских колоний и факторий, их административного устройства и юридического статуса, их торговой навигации, монетного обращения, принципов взаимодействия с местными властями и местным населением как на Кипре, так и в других областях Романии остро необходим. К счастью, к настоящему времени накоплен богатый материал в этой области как в отечественной, так и зарубежной историографии. Поэтому для нас чрезвычайно важны труды многих византинистов и медиевистов, которые занимались историей средиземноморской и черноморской торговли, историей Латинской Романии и крестоносным движением. Это работы С.П. Карпова, А.Л. Пономарева, С.И. Лучицкой, Дж. Пистарино, Э. Аштора, Ж. Эрса, Ф. Тирье, Д. Якоби, М. Балара, Ф. Мелиса, Б. Кедара, Л. Баллетто, А. Лэттрелла, Г. Муссо, А. Пертузи, С. Рэнсимэна, Дж. Райли-Смита, Э. Захариаду и многих других коллег[82], чьи имена мы не в состоянии полностью перечислить, но чьи работы оказались для нас исключительно важны хотя бы для того, чтобы увидеть развитие Кипрского королевства в общеисторическом контексте, разобраться в процессах, характерных для всего региона; а иногда, наоборот, понять детали взаимоотношений острова Лузиньянов с его латинскими, греческими или мусульманскими соседями.

В конце 1970-х в 1980-е годы были попытки обратиться к истории островного государства крестоносцев в отечественной историографии. Выходит в свет интересное исследование "кипрского цикла" в древнерусской литературе О.А. Белобровой[83]; изучению русско-кипрских культурных и церковных связей посвящает свою статью архимандрит Августин (Никитин)[84]; первые, но очень важные и многообещающие шаги в изучении межкультурных кипро-византийских отношений и кипрского общества делает Г.В. Сметанин[85]. К сожалению, первые подходы российских коллег к кипрской тематике по каким-то причинам не получили своего дальнейшего развития[86]. Однако в это же время в российской историографии начинает активно изучаться история колонизации, торговли, политики итальянских морских республик в Латинской Романии, особенности развития поздневизантийских и левантийских городов. Трудами С.П. Карпова и его учеников: А.Л. Пономарева, Н.М. Богдановой, С.В. Близнюк, В.Г. Ченцовой и других, — создается научная школа, изучающая вышеназванные проблемы на примере разных областей Романии: Трапезунда, Каффы, Таны, Херсонеса, Пелопоннеса, Кипра[87]. Продолжает развиваться названное направление и поныне. Параллельно трудами С.И. Лучицкой начинается изучение истории первого государства крестоносцев на Востоке — Латино-Иерусалимского королевства. Исследовательница приступает к разработке темы с глубокого источниковедческого и текстологического анализа основного свода законов Иерусалимского, а впоследствии и Кипрского королевств "Ассиз Иерусалима и Кипра". Это дало возможность детально разобраться в особенностях сформировавшегося на Востоке нового латинского господствующего класса, государственных структур и институтов[88], унаследованных впоследствии в Кипрском королевстве. Одновременно это было начало всестороннего изучения межкультурного взаимодействия местного и латинского населения, формирования представлений друг о друге[89]. Последнее представляется особенно важным для понимания процесса рождения новой цивилизации в условиях Латинского Востока, получившего свое логическое завершение именно при Лузиньянах и венецианцах на Кипре в XV–XVI вв. в виде появления "левантийского" общества и представляющих его "левантийцев". Именно так называли киприотов в Европе XVI в. Невозможно не отметить также достижения российской медиевистики и наших коллег. Под руководством ведущих российских медиевистов А.А. Сванидзе, Н.А. Хачатурян, Л.М. Брагиной, И.П. Медведева, Т.В. Кущ были созданы научные группы, много сделавших и продолжающих делать для изучения истории средневекового города, государства и государственных институтов, культуры Византии и Западной Европы эпохи Ренессанса[90]. И хотя проводимые исследования касаются других регионов Европы, научные направления, заданные в рамках названных проектов, не могут не учитываться и не оказывать влияния на наше исследование.

XXI в. внес свои коррективы в историографию Кипра. Современная наука становится все более коллективной. Речь идет не только об усложнении или углублении проблем уже поставленных и разрабатываемых, о которых мы сказали выше, но и об их своеобразной специализации. Это стало возможным благодаря проведению узкоспециальных международных конгрессов, позволивших объединить усилия ученых разных стран в разработке отдельных аспектов кипрской истории: изучение творчества Филиппа де Мезьера, роли Катерины Корнаро в истории королевства, истории и искусства Фамагусты, кипрской литературы или истории дипломатии региона[91]. Огромную роль в организации такого рода исследований играют кипрские коллеги Н. Куреас, Кр. Шейбел, А. Николау-Коннари, много делающие для популяризации кипрской истории в современной науке. Проблема, однако, заключается в том, что крупных, обобщающих современных работ по истории средневекового Кипра с максимальным охватом опубликованных и архивных источников, равных "Истории Трапезундской империи", написанной С.П. Карповым[92], до сих пор не существует. Наша работа призвана в какой-то степени восполнить образовавшуюся лакуну.

Методологическая основа исследования. Методологическую основу работы составляет принцип историзма, предполагающий рассмотрение явлений и процессов в контексте конкретных исторических условий и динамике развития. Комплексное видение исторического процесса определило многолинейность анализа с применением антропологического, политико-правового, социо-культурного, текстологического, терминологического, компаративного, имагологического методов. Это позволило выделить закономерности и особенности развития Кипрского королевства в ряду других государств крестоносцев в эпоху европейского крестоносного движения, глубже проникнуть в суть событий, явлений и процессов.

Научная новизна. Представленная диссертация во многом призвана восполнить имеющуюся в исторической литературе лакуну, поскольку в мировой историографии комплексных монографических исследований по истории Кипрского королевства не так много; в российской медиевистике история средневекового Кипра по сей день остается вне поля зрения исследователей. Исключение составляют лишь несколько наших предыдущих монографических исследований и ряд статей. Работа носит комплексный характер. В ней впервые в историографии история Кипрского королевства встраивается в историю крестоносного движения и рассматривается именно как история государства крестоносцев; дается максимально полная картина взаимоотношений Кипрского королевства с итальянскими морскими республиками с выявлением их роли, функций, задач в крестоносном движении; определяются методы колонизации и цели европейских миграций на Восток и обратной миграции киприотов в Европу; акцентируется особое внимание на проблеме межкультурного обмена народов Востока и Запада. Исследование в значительной степени построено на архивных материалах и рукописях, многие из которых вводятся в научный оборот и анализируются впервые. В максимально полном объеме привлекаются данные опубликованных источников на многих языках. Исследование является синтезным логическим завершением нашей многолетней работы, связанной с изучением истории Кипрского королевства в XIII–XV вв.

Практическая значимость исследования. Проведенное исследование позволяет существенно расширить знания об одном из важнейших государств крестоносцев на Востоке королевстве Кипр, уточнив на его примере цели и задачи крестоносного движения, особенно в позднее средневековье. Работа позволяет пересмотреть многие устоявшиеся и во многом ставшие уже легендарными представления о крестоносцах и их деяниях, а также существенно расширить имеющиеся в литературе знания за счет оценки места и роли итальянского купечества в крестовых походах и его деятельности на острове Лузиньянов. Исследование обеспечивает возможность для дальнейшего осмысления особенностей развития других государств крестоносцев Латинской Романии и компаративного анализа полученных результатов. Фактический материал, собранный в диссертации, может использоваться при чтении лекций по истории средних веков и спецкурсов по истории крестовых походов, проведении семинарских занятий, написании учебников и учебных пособий по истории государств крестоносцев на Востоке.

Апробация материалов исследования. Основные положения и результаты исследования изложены в четырех монографиях и серии научных статей на русском, немецком, английском и итальянском языках общим объемом 142 авторских листов. Материалы исследования также неоднократно представлялись на всероссийских и международных конгрессах, круглых столах и в персональных докладах:

1. Taxation of Trade in Cyprus in the 13th to the First Half of the 14th Centuries // XVIIIth International Congress of Byzantine Studies. Moscow, August. 1991.

2. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro // Le vie del Mediterraneo: idee, uomini, oggetti (secoli XI–XVI). Genova. 19–20 aprile. 1994.

3. I Genovesi a Costantinopoli ed Adrianopoli alla metа del XV secolo // XIXth International Congress of the Byzantine Studies. Copenhagen. August. 1996.

4. Медицина и фармакология в государствах крестоносцев на Востоке в XII–XV вв. // Ломоносовские чтения. Московский Государственный университет им. М.В. Ломоносова. Исторический факультет. Апрель. 1996.

5. Иностранцы при дворе кипрских королей в первой половине XIV в. // Всероссийский конгресс византийских исследований. Москва, 1997.

6. Цена королевских войн в XIV–XV вв. // Конгресс памяти члена-корреспондента АН СССР З.В. Удальцовой. Москва, МГУ. Исторический факультет. 1998.

7. Война и казна кипрских королей в XIV–XV вв. // Всероссийский конгресс византийских исследований. Барнаул, 1998.

8. Король Кипра Пьер I Лузиньян // Российский конгресс "История королевских дворов" Европы. Московский Государственный университет им. М.В. Ломоносова. Исторический факультет. 1998.

9. The Crusaders of the Later Middle Ages. The King of Cyprus Peter I Lusignan // International Congress "Military Orders and the Crusades". Budapest, February 1999.

10. Публичная лекция. "Political and economic Relations of Cyprus in the XIII/XIV centuries. Central European University. Budapest. February. 2000.

11. Публичная лекция. "Cyprus in the System of the International Trade Relations in the XIII–XIV centuries". University of Cyprus. Nicosia. 2 November. 2000.

12. Che bello vivere a Oriente: il commercio alla veneziano a Cipro e Damasco nel XV secolo // Il congresso Internazionale Bisanzio, Venezia e il mondo franco-greco (XIII–XV secolo). Venezia. December. 2000.

13. Die Fremden am Hofe der Konige von Zypern im 14/15. Jhd. // XXth International Congress of Byzantine Studies. Paris. August. 2001.

14. L'idea delle crociate e la conquista nel pensiero russo // Il congresso Internazionale Quarta Crociata: Venezia, Bisanzio, Impero Latino. Venezia. Mai. 2004.

15. Diplomatic Relations between Cyprus and Genoa in the Light of the Genoese Juridical Documents: ASG, Diversorum Communis Ianue, 1375–1480 // International Congress "Medieval Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication". Nicosia. 7–9 April, 2006.

16. Публичная лекция. "The Genoese Juridical Documents on the History of the International Relations of the Kingdom of Cyprus in the XIV–XVth Centuries" / Max-Planck-Institut für Europaische Rechtsgeschichte. Frankfurt am Main. 19 July. 2006.

17. Famagusta on guard: manpower and munition in the Genoese colony on Cyprus. // International Congress " Medieval Famagusta". Nicosia. 25–26 October. 2008.

18. Близнюк С.В. — организатор круглого стола "Cyprus between the East and the West" // The 22an International Congress of Byzantine Studies. Sofia. 22–27 August 2011.

19. Доклад: Bliznyuk S.V. Cypriots in Europe in the XIV–XVth centuries // The 22an International Congress of Byzantine Studies. Sofia. 22–27 August 2011.

20. Первый гуманитарный фонд Пьерто ди Кафрано на Кипре // Ломоносовские чтения. Московский Государственный университет им. М.В. Ломоносова. Исторический факультет. 2011.

21. Венецианские мигранты на Кипре в 13–15 вв. // Migrationen im mittelalterlichen Jahrtausend Kulturwissenschaftliche Ansatze" Deutsches Historisches Institut. Moskau. Mai. 2012.

22. Адмирал Пьетро ди Кафрано — меценат Кипра // Международная конференция "Меценатство и собирательство в эпоху Ренессанса". Московский Государственный университет им. М.В. Ломоносова. Исторический факультет. Октябрь. 2013 г.

23. Налоговая система в генуэзской Фамагусте в к. XIV–XV вв. // Ломоносовские чтения МГУ, Исторический факультет. Апрель. 2014.

23. A Sacral Budget of the Genoese Famagusta // International Congress "Sacrum in the City: Cultural, Religious and Social Aspects". Kracow. 25–27 November. 2015.

Глава I.

Королевство Кипр и крестоносное движение XIII–XV вв.

Остров Кипр был завоеван в 1191 г. английским королем Ричардом I Львиное Сердце во время Третьего крестового похода (1189–1192). Королевство Кипр является детищем этого похода и даже в силу своего происхождения должно было нести свой крест до конца. В этом было его высокое предназначение, в этом виделся смысл его существования европейским идеологам позднего крестоносного движения, этим оправдывались крестовые походы XIV–XV вв., направленные на оказание военной помощи латинянам Востока. Самым восточным рубежом христианского мира с 1291 г. был именно Кипр. Новая королевская династия Лузиньянов, утвердившаяся на Кипре в 1192 г., в силу своего рождения должна была стать династией крестоносцев. Жизненный путь каждого короля династии Лузиньянов, как и вся политическая история королевства конца XII–XV вв. в целом, неразрывно связаны с крестоносным движением.

В эпоху крестовых походов Кипр благодаря своему географическому положению, а равно и политике кипрских королей, стал своеобразным форпостом крестоносцев на Леванте. Именно на Кипре открывались ворота в Святую Землю, именно через Кипр проходил своеобразный коридор к Иерусалиму для пилигримов и "пилигримов", которых мы называем крестоносцами. В XIII в. остров был общепризнанным местом сбора крестоносцев, подходящим как для перегруппировки войск, оснащения армии, так и для того, чтобы держать последние советы перед предстоящей кампанией. Именно через Кипр проходил путь в Святую Землю германских императоров Генриха VI в 1195 г. и Фридриха II Гогенштауфена во время его кампании в 1228–1229 гг. В 1248 г. на острове стояла армия французского короля Людовика IX, а в 1271 г. — английского короля Эдуарда I. На Кипре находили убежище многие христиане, изгнанные из своих домов на азиатском побережье, или византийцы, бежавшие из Константинополя по политическим причинам, особенно после падения империи в 1453 г. Для купцов, стремившихся к рынкам Востока, Кипр был естественным местом транзитной стоянки, и сам по себе являлся крупным торговым регионом Леванта. Кипрские короли и бароны, как и их предшественники в Латино-Иерусалимском королевстве, предпочитали жить в мире со своими мусульманскими соседями. На этой почве зачастую рождалось непонимание и возникало несогласие с ними латинян, прибывавших с Запада. В поведении последних обычно присутствовала нетерпимость и агрессивность. Их невежество, набожная страстность и незнание Востока порой приводили к конфликтам и несчастьям, как для местных христиан, так и для крестоносного движения в целом. Тем не менее, несмотря на расхождения, Кипр принимал самое активное участие в военных операциях против мусульман, когда этого требовала политическая ситуация. Лузиньяны даже в силу географического положения своего королевства должны были нести крест без передышки. Они делали это без особого энтузиазма, зато вдумчиво и расчетливо, дабы не навредить собственному государству. При этом они не раз доказывали свою преданность крестоносной идее и проявляли личное мужество в крестовых походах против мусульман. Повседневная же обязанность, которая выпала на долю Кипрского королевства как государства крестоносцев, состояла в приеме паломников, предоставлении им приюта, для чего строились госпитали, в оказании всесторонней помощи и поддержки на их пути в Святую Землю. Все паломники XIII–XV вв. единодушно рассказывают о хорошем приеме, оказанном им на Кипре[93]. Остров становится для паломников и крестоносцев вратами в Святую Землю и в то же время сам обретает статус христианской святыни. Леонтий Махера не случайно начнет свою историю Кипра с повествования о многочисленных чудотворных святых мощах и иконах, о святых местах, достойных поклонения, о покровительстве острову Константина Великого и св. Елены[94]. Это должно было формировать в сознании верующих представления об особом религиозном значении острова — это одна из святынь христианства, за которую можно и необходимо вести священную войну против неверных. История Кипра, таким образом, встраивается в христианскую концепцию развития крестоносных земель на Востоке.

Одновременно Лузиньяны как короли и правители должны были думать о выстраивании дипломатических отношений с мусульманскими странами, окружавшими их. "Священная" война и "вынужденный" мир всегда шли бок о бок в политике королевства Лузиньянов: долг крестоносцев зачастую уступал рационализму и практицизму, диктовавшихся необходимостью выживания в условиях Востока. Восточное направление было одним из важнейших в политике и кипрских королей, и итальянских морских республик. Установление политических и экономических контактов с султаном Египта и независимыми турецкими правителями Малой Азии для всех европейцев, занятых торговлей на Востоке, было жизненно необходимо. От спокойной, терпимой политики мусульманских, европейских правителей и латинян Востока друг к другу зависело процветание не только европейских купцов, но и их государств; для латинян Востока, потомков крестоносцев, зачастую это означало продолжение самого их существования на границе христианского мира. Политика всех латинских государств на Востоке в XIV–XV вв. более характеризуется вынужденной «мирной» дипломатией, заключением многочисленных соглашений с мусульманскими соседями: будь то мамлюки Египта, турецкие эмираты Анатолии или османы, — чем военной активностью против ислама.

Третий фактор, с которым Лузиньяны должны были постоянно считаться в своей политике, это развитие торговли европейского купечества на рынках Востока, которое порой также диктовало свои правила в отношениях с мусульманами. Восточные рынки манили европейских купцов своими богатствами и многообразием товаров. Несмотря на риск и препятствия, с которыми они встречались и в пути, и в мусульманских землях, несмотря на многочисленные запреты римских пап торговать с мамлюками[95], несмотря на обвинения в предательстве и сотрудничестве с неверными и проклятия, звучавшими из Римской курии[96], несмотря на все опасности, которые таил Восток, они всегда искали пути к восточным рынкам и продолжали прибывать туда даже во времена войн собственного правительства с мусульманами, даже если рисковали кошельком, а часто и жизнью. Риск, иногда преступления, притеснения и злоупотребления со стороны местных властей всегда сопровождали торговые предприятия европейского купца на восточных рынках. Опасности подстерегали повсюду. Их можно было ожидать со стороны местных властей, со стороны собственного правительства и собственных компаньонов. Кроме того, смерть, болезни, природные катаклизмы могли разрушить все радужные надежды. Но с другой стороны, восточные рынки вселяли надежду и мечту на удачу и богатство, словом: восточная торговля могла приносить огромные прибыли и делала кого-то чрезвычайно богатым, а кого-то доводила до полной нищеты.

Путь к восточным рынкам лежал через Кипрское королевство, через его главный порт и рынок Фамагусту, ставшую в конце XIII в. одним из основных торговых центров региона. Фамагуста вместе с Дамаском и Александрией образовывала своеобразный коммерческий треугольник на Востоке. В XV в. под термином "ad partes Famaguste" понимались одновременно остров Кипр, Сирия и Египет: "totius insule Cipri, Sirie et Egipti"[97]. Именно в эту область стремились попасть купцы из Генуи, Венеции, Флоренции, Анконы, Пизы, Барселоны, Марселя и других городов Западной Европы, именно здесь закупали они дорогие восточные товары: разнообразные специи, соль и сахар, шелковые и бархатные ткани, парчу и ковры, красители и квасцы, хлопок и камелоты, и многие другие товары. Большая часть специй импортировалась на Кипр из Бейрута, Триполи, Дамаска и Александрии, куда в свою очередь они попадали из Индии, Китая, Центральной и Юго-Восточной Азии. С начала XIV в. торговые пути, с одной стороны, концентрировались в Дамаске, Бейруте и Александрии, а затем сходились в Фамагусте, с другой — они шли из Центральной Азии к Черному морю, а затем к Константинополю[98]. Кипр связывал Западную Европу с рынками Сирии и Египта. Поэтому опять же в силу своего географического положения королевство Лузиньянов всегда было вынуждено поддерживать добрососедские отношения с мусульманскими странами, часто доставлявшими ему немало хлопот. Несмотря на то, что от них всегда исходила угроза нападения и войны, кипрские короли предпочитали по возможности избегать прямых военных столкновений с ними и развивать торговлю кипрского купечества на восточных рынках наряду с итальянцами. Ведь богатство рынка Фамагусты и наполняемость королевской казны тоже зависели от их деятельности. Королевство Лузиньянов являлось не только местом перераспределения восточных и западных товаров, но и имело возможность предложить рынку свою собственную продукцию: сахар, сладости, соль, вина и ликеры, парфюмерию, хлопок, лен, шерсть и, конечно, камелоты — кипрские шерстяные ткани, хорошо известные не только на Западе, но и на Востоке[99].

Восток привлекал, манил и был жизненно необходим всем деловым людям Европы, которые, как правило, не слишком задумывались о различиях в идеологии, религии, вражде и идеях крестоносцев, поднимавших крест против этих самых неверных мусульман, когда речь шла о больших деньгах, выгодах и прибылях, всегда ожидаемых от восточной торговли. Однако европейцы никогда не забывали и о том, насколько Восток мог быть опасен. Всегда приходилось быть настороже в отношениях с мусульманами и частным лицам, и европейским правителям. История их связей полна конфликтов, ссор, войн. С ними воевали и заключали союзы, их ненавидели и с ними торговали. И опять же даже в силу своего географического положения Кипрское королевство всегда находилось в самом центре событий на политической арене Леванта, играло далеко не последнюю роль как в установлении мирных отношений с Египтом и турецкими государствами, так и в войнах против них.

I.1. Путь из Иерусалима на Кипр

Основатель королевской династии на Кипре Ги де Лузиньян, король Иерусалима, проигравший Хаттинскую битву в 1187 г. Саладину и потерявший в результате корону, принес с собой на Кипр шлейф неудачника, который долго будет мешать и ему, и его потомкам. Вдобавок он не мог похвастаться особой знатностью своих предков и теоретически по праву рождения не мог претендовать на трон; лишь удачей и благосклонностью к нему фортуны можно объяснить то, что он получил иерусалимскую корону и приобрел Кипр.

Дело в том, что его выбрала в мужья старшая дочь короля Иерусалима Амори I Сибилла, вдова Гийома Монферратского. Ее сын и наследник трона, будущий король Балдуин V, был племянником короля Иерусалима Балдуина IV. Вынужденная снова выйти замуж, чтобы обеспечить права на престол своему сыну, Сибилла выбрала себе в мужья не одного из знатнейших баронов королевства, а бедного, но храброго, ловкого и вдобавок, неотразимо красивого Ги де Лузиньяна. В 1180 г. Ги женился на Сибилле и ему было пожаловано графство Яффы и Аскалона. Вскоре король Иерусалима Балдуин IV, страдавший от неизлечимой проказы, после долгих уговоров своей матери, сестры Сибиллы и патриарха Иерусалима Ираклия согласился передать трон Ги де Лузиньяну в качестве регента. Последний получил почти полный контроль над всеми государственными делами и территорией королевства, за исключением самого города Иерусалима, приносившего около 10 тыс. золотых безантов годового дохода, который король оставил за собой. Балдуин IV, — пишет Гийом Тирский, — оставил себе королевский титул и единственный город Иерусалим. Он передал Ги де Лузиньяну свободное и полное управление всеми другими частями королевства и приказал всем своим верным слугам и всем князьям признать себя его вассалами и обязаться ему клятвой. Это и было немедленно исполнено"[100]. В марте 1183 г. Балдуин IV, незадолго до смерти, провозгласил своим наследником племянника, шестилетнего Балдуина V. Однако всего через три года, в 1186 г, Балдуин V умирает. С его смертью мужская линия иерусалимских королей из Арденн-Анжуйской династии прекратилась. Из наследников короля Амори I остались только две дочери: старшая Сибилла и младшая Изабелла. Бароны признали королем мужа Сибиллы Ги де Лузиньяна, которому по закону перешел трон и иерусалимская корона. Далее события развивались стремительно и драматично. В 1187 г. последовало завоевание Иерусалима Саладином, пленение самого короля Ги де Лузиньяна, освобождение его из плена, длительная борьба с новым претендентом на иерусалимский престол Конрадом Монферратским, осада Акры войсками крестоносцев Третьего крестового похода, во время которой в 1190 г. умерла королева Сибилла. В водовороте этих событий корона была перехвачена Конрадом Монферратским. Сам же Ги де Лузиньян после смерти жены оставил осажденную Акру и не без помощи английского короля Ричарда I Львиное Сердце удалился на Кипр в поисках нового королевства, продолжая при этом считать себя королем Иерусалима.

Многие хронисты, да и многие современные историки, склонны обвинять во всех несчастьях Иерусалимского королевства именно Ги де Лузиньяна, называя его хвастливым, неудачливым и бесхарактерным[101]. Гийом Тирский упрекает его в том, что он взял на себя слишком много и не соразмерил своих сил с тяжестью бремени. Он видит в Ги всего лишь ловкого интригана, якобы обещавшего баронам уступить несколько городов за то, чтобы они подали за него голоса и возвели на иерусалимский трон. Он, по мнению хрониста, был лишен мужества, мудрости и утомлял весь мир своею крайнею дерзостью и самодовольством. Это стало понятно и королю Балдуину IV, который, сначала наделив его полномочиями, вскоре лишил его власти[102]. По словам всех хронистов, это был человек простоватый, неискусный и лишенный всякого опыта. Если бы не его красота и изящные манеры, он никогда не стал бы королем; и это, по-видимости, соответствует действительности. Столь негативное отношение к нему повлекла горечь утраты Иерусалима в 1187 г. В проигранной битве при Хаттине и в потере Иерусалима единодушно, но не совсем справедливо, обвиняли именно Ги де Лузиньяна. Сложный клубок интриг и противоречий, существовавший между патриархом Иерусалимском, Великими магистрами орденов тамплиеров и госпитальеров, графом Триполи и другими баронами королевства, сделал невозможным единое командование и воспрепятствовал слаженности действий армии крестоносцев против дисциплинированной армии Саладина[103].

Несомненно, Ги не был выдающимся политиком и полководцем. Но нельзя отказать ему в инициативности, храбрости и даже благородстве и верности долгу короля-крестоносца. Он был взят в плен Саладином и им же освобожден в конце лета 1188 г. Обретя свободу, Ги пытается собрать новую армию и начинает бороться за восстановление королевства еще до прибытия на Восток участников Третьего крестового похода, провозглашенного в Европе. По прибытии крестоносцев из Европы Ги присоединился к войску английского короля Ричарда I Львиное Сердце, который стал его сеньором, и участвовал в осаде и отвоевании Акры (13 июля 1191 г.), а также других территорий, захваченных Саладином. Однако ему не удалось сохранить корону Иерусалима, да она и не могла у него остаться после смерти жены Сибиллы и двух дочерей, рожденных от этого брака, — законных представителей Арденн-Анжуйской династии. Ги был последним латинским королем, коронованным в Иерусалиме. Но он получил корону как консорт, и без согласования с женой не имел права подписывать ни один документ. После ее смерти и смерти их дочерей положение Ги де Лузиньяна как короля оказалось весьма шатким, ибо династические права на корону перешли младшей сестре Сибиллы Изабелле, ставшей женой Конрада Монферратского[104]. На Кипре Ги де Лузиньяну было суждено стать основателем нового королевства и родоначальником новой королевской династии. Свой же титул графа Яффы он передал младшему брату Жоффруа, который в свою очередь в 1193 г., когда решил вернуться во Францию, уступил его старшему брату Амори[105].

Не совсем красивая история утверждения новой династии на Кипре и бремя обвинений в адрес ее основателя заставляли впоследствии потомков Ги де Лузиньяна обосновывать свои права на корону. Семейство Лузиньянов происходило из графства Пуату на западе Франции. Собственно Лузиньян — это небольшая крепость, расположенная в 30 километрах от Пуатье и известная, по крайней мере, с IX в. Труднее всего найти корни рода Лузиньянов. Как это часто бывает, его происхождение овеяно многими легендами, которые бережно хранились и передавались в семье из поколения в поколение. Один из представителей кипрского королевского дома Лузиньянов, преподаватель теологии у братьев доминиканцев, викарий латинского епископа Лимассола, который жил в XVI в. в Париже в так называемом изгнании, стал писателем и историком своего рода, а также острова Кипр. Этьен де Лузиньян рассказывал о происхождении своего рода следующее: "Их род (Лузиньянов — С.Б.) восходит к древним графам Пуату времен короля Карла Лысого… т. е. эта линия насчитывает многих королей, принцев, графов, баронов, сеньоров… Первым был Турсин, от которого берет начало эта генеалогия, которая опускается до королей готов, а он (Турсин — С.Б.) происходил из королей бургундов. Николай Бертран, историограф Тулузы, говорил, что Турсин состоял в родстве с Карлом Лысым и был сыном одной из его сестер. Турсин был сеньором Тулузы, Бордо, Нарбона и Прованса и стал при Карле Лысом пэром Франции. Затем его владения, неизвестно по каким причинам, были отняты, и его графство было передано сеньору из рода королей бургундов. Звали последнего Гийом. Сын Турсина Изор после смерти Гийома был восстановлен в графстве своего отца и стал третьим графом Тулузы. Он имел двух сыновей Бертрана и Жерара… Жерар, от которого берет начало род Лузиньянов, был женат на дочери Пипина, короля Аквитании, брата короля Карла Лысого, короля Франции и императора, который сделал его графом Пуату"[106]. Такова версия происхождения рода Лузиньянов, их связи с графами Пуату, и даже с родом Каролингов, одного из представителей этой семьи. Как видим, даже Лузиньяны XVI в. не слишком ясно представляли себе происхождение собственной фамилии. Явно прослеживается лишь их сильное (и замечу, стандартное) желание подчеркнуть знатность своего рода, обосновать его королевское происхождение и, таким образом, закономерность и законность восшествия на престол Иерусалима и Кипра выходцев из "столь славного рода". Можно, конечно, еще вспомнить историю покровительства роду сказочного персонажа феи Мелусины, которая была женой одного из графов Пуату, а потом хранительницей фамилии Лузиньянов. Эта история была положена в основу романа о Мелусине или "Книги Лузиньянов", популярнейшего чтения в Европе конца XIV–XVI вв.[107]

В действительности все обстояло несколько иначе. Без сомнения, род Лузиньянов был достаточно знатен и имел богатые крестоносные традиции. Во второй половине XI в. представители рода принимали участие в Реконкисте на Пиренеях, а затем влились в ряды первых крестоносцев, отправившихся на Восток[108]. Первые Лузиньяны появились на Востоке во время Первого крестового похода (1096–1099). Одним из приближенных Балдуина I, короля Иерусалима, был Гуго VI, граф де Лузиньян (1101–1102 гг.). Его сын Гуго VII Лузиньян сопровождал в Святую Землю короля Людовика VII во время Второго крестового похода (1147–1148). Прозванный "Брюнетом" Гуго VIII, сын Гуго VII, прибыл на Восток в 1163 г. и погиб в плену в 1064 г.[109] Младший сын Гуго Брюнета, граф де ла Марш Гуго X Лузиньян, погиб в битве при Дамьетте в 1219 г. во время Пятого крестового похода[110]. Его сын Гуго XI был женат на вдове английского короля Иоанна Безземельного Изабелле Ангулемской; принеся оммаж и признав себя вассалом французского короля только в 1242 г.[111], он принял крест и участвовал в Первом крестовом походе Людовика Святого в 1248–1254 гг.[112] Утверждение В. Рюд де Колленберга, ссылающегося на Жана де Жуанвиля, что он сопровождал короля в Тунис в 1269–1272 гг.[113], не находит подтверждения в указанном источнике. Тем более, что сам Жуанвиль не участвовал во Втором крестовом походе короля и отказался о нем писать что-либо. В "английском"[114] отряде Людовика IX находились также Ги и Жоффруа де Лузиньяны — представители западной ветви рода[115]. Итак, до середины XII в. мы можем говорить лишь о периодических вояжах Лузиньянов на Восток. Никто из первых Лузиньянов-крестоносцев не оставался на Востоке навсегда и не пускал здесь корни.

Родоначальником новой восточной ветви этого рода стал второй сын Гуго VIII Амори (Эмери), который прибыл в Палестину около 1170 г. и вскоре занял место камергера, а затем и коннетабля Иерусалимского королевства. Вероятно, не последнюю роль в политической карьере Амори сыграл его брак с представительницей одного из знатнейших родов Иерусалимского королевства Эшив Ибелин. К старшему брату присоединились младшие — Ги, будущий король Иерусалима, и Жоффруа. Все трое были активнейшими участниками событий Третьего крестового похода (1189–1192), инициированного потерей Иерусалима в 1187 г. Жоффруа прибыл на Восток последним на помощь Ги и Амори, узнав об их пленении Саладином в битве при Хаттине[116].

После потери Иерусалима Ги де Лузиньян купил остров у братьев-тамплиеров, которые незадолго до того получили его от Ричарда I Львиное Сердце, а потом запросили с Ги весьма значительную сумму — 100 тыс. золотых безантов (почти полтонны золота в монете). Таких денег у Ги не было, и он решил обратиться за помощью к западноевропейским государствам. Самую заметную финансовую, а возможно, и военную, помощь ему оказали генуэзцы. Из источников неясно, на каких условиях были взяты деньги, но эта поддержка позволила ему укрепиться на острове, привлечь к себе сторонников и подавить сопротивление местного населения, которое, впрочем, вряд ли было слишком активным. Потерявшие свои владения византийские архонты, которые реально могли организовать сопротивление, бежали с острова при Исааке Комнине и возвратились в Константинополь, где концентрировались их основные богатства. Таким образом, у новых королей не осталось организованной враждебной группы, сопротивление которой нужно было бы подавлять. Кроме того, Лузиньяны пришли на остров не из Европы, а из Латино-Иерусалимского королевства, ставшего для них родным, и они изначально не относились к Кипру как к колонии, которую эксплуатировали бы экономически ради своих европейских владений. Новый режим не предпринял попытки переустройства управления сельской периферии, оставив на местах византийские структуры и сохранив в целом византийский миропорядок (taxis). На кардинальное переустройство не было ни денег, ни сил[117]. В то же время, господствующий класс нового королевства должен был состоять исключительно из латинян.

Задумавшись об устройстве новообретенных земель, Ги де Лузиньян обратился к рыцарству Франции, Англии, Каталонии с предложением переселяться на Кипр, за что, как сказано в хронике Леонтия Махеры, обещал "серебро, золото, наследство им и их сыновьям"[118]. Тогда же Ги де Лузиньян признает себя вассалом французского короля Филиппа II Августа (1165–1223)[119], вероятно, также в обмен на военную или финансовую помощь. Привилегии получили, естественно, и сторонники Ги, прибывшие с ним на остров из Палестины[120], коих было большинство среди вновь прибывших латинян и которые прежде всего и сформировали новую правящую элиту на Кипре. Еще одним, пожалуй, самым мудрым шагом Ги оказались переговоры с Египтом, в результате которых ему удалось отвести угрозу нападения на остров со стороны самого грозного мусульманского соседа. В 1192 г. Ги стал реальным правителем острова — земли, которой приросла его иерусалимская корона. Однако он не мыслил Кипр как отдельное королевство и до конца дней своих продолжал считать себя королем иерусалимским. Несмотря на это, почти все средневековые авторы смело называют его, и справедливо, первым королем Кипрского государства. Правление Ги де Лузиньяна на Кипре было недолгим. В августе 1194 г. он умер и был похоронен братьями тамплиерами в Никосии.

Итак, как видно, обосновавшись на острове, Ги оставил в прошлом борьбу крестоносца и принялся за строительство нового государства, которому, как воздух, нужен был прежде всего мир; ради него он забыл о своих неудачах, поражениях, обидах, горьком времени, проведенном в мусульманском плену, и без промедления примирился со своим прежним врагом Саладином. Возможно, памятуя о пережитом военном разгроме в Иерусалиме, Ги стал более осторожным и сдержанным в отношениях с мусульманами. В новом королевстве он заложил основы политики сосуществования с ними и эту осторожную дипломатию передал своим преемникам.

После смерти Ги де Лузиньяна Кипр унаследовал его старший брат Амори[121], сначала как сеньор Кипра. Он же стал первым из Лузиньянов, кто в действительности был венчан короной Кипра в январе 1197 г. Это стало возможным, поскольку перед этим, в 1196 г., в обмен на титул короля Кипра он признал себя вассалом германского императора Генриха VI[122]. В планы Генриха VI входило включение всего Латинского Востока в состав Священной Римской империи. Вассальная зависимость кипро-иерусалимского короля могла бы стать значительным политическим успехом императора в реализации задуманного. Тем не менее, этого не случилось. Вассалитет оставался совершенной формальностью вплоть до освобождения от него Кипра папой после смерти Фридриха II Гогенштауфена. Лузиньяны же, благодаря шагу Амори, навсегда обрели кипрскую, а затем и иерусалимскую короны. Оставшись в 1196 г. после смерти первой жены Эшив Ибелин уже венценосным вдовцом, в 1198 г. Амори женится во второй раз на младшей дочери короля Иерусалима Амори I Изабелле Иерусалимской, трехкратной вдове Онфруа Торонского, Конрада Монферратского и Генриха Шампанского, и, соединяя претензии брата-консорта с кровью Арденн-Анжуйской династии, становится королем Иерусалима Амори II[123]. Средневековые авторы высоко оценивают личные качества Амори как монарха и подчеркивают, что он был первым из Лузиньянов, кто стал монархом двух королевств, Кипрского и Иерусалимского, которыми он управлял с большим искусством и совершенством до самой смерти. Следует отметить, что оба королевства никогда не объединялись в одно (вся придворная иерархия эпохи Лузиньянов оставалась дуалистической), и Амори являлся королем для каждого из них по отдельности. Обладание Амори двумя коронами позволило впоследствии его потомкам — кипрским королям — претендовать на титул королей Иерусалима.

На время правления этого ловкого, хитрого и опытнейшего политика пришелся Четвертый крестовый поход (1202–1204). Положение латинян на Востоке при этом было весьма нестабильным. Сам Амори планировал новую экспедицию против султана Египта, поэтому он с нетерпением ждал помощи с Запада и надеялся вернуть себе утерянные земли в Палестине[124]. Казалось бы, у короля Кипра и Иерусалима не было права игнорировать новый крестовый поход европейцев. И тем не менее, это случилось: он отказался принимать участие в Четвертом крестовом походе, поняв, что латиняне Константинополя бесполезны для крестоносцев Сирии и Кипра, ибо завоевание Константинополя означало окончание крестового похода. Более того, образование Латинской империи и других крестоносных государств на территории Византии оказалось губительным для Востока. Латинский Константинополь разделил силы крестоносцев, поглощал материальные и людские ресурсы, ранее предназначавшиеся только для защиты Святой Земли. На Кипр подались беженцы из Константинополя, с Балкан и Пелопоннеса. Единовременный приток большого числа мигрантов создавал серьезную нагрузку для социальных отношений и экономики только что созданного маленького государства. В обратном направлении — из Святой Земли в Константинополь — начался, по словам Эрнуля, "великий исход". Около сотни рыцарей (среди которых Гуго и Рауль де Сент-Омер Тивериадские, Тьери де Термонд), многие туркополы[125], сержанты, а также горожане и даже клирики покинули латинский Восток. Это означало ослабление военной мощи латинян Востока[126]. Однако королю Амори все же удалось частично вернуть утраченные земли, но не благодаря помощи с Запада, а потому что у султана Египта сдали нервы. Аль-Адиль, не дожидаясь подхода к Амори подкрепления из Европы, решил с ним "договориться" и в знак примирения в сентябре 1204 г. вернул ему Яффу, Рамлу и Лидду.

В начале XIII в. Лузиньяны чуть было не потеряли свой кипрский трон, который вполне мог оказаться в руках рода Ибелинов, поднявшегося на латинском Востоке в результате крестовых походов и ставшего одной из знатнейших латинских фамилий Востока. В XII — первой четверти XIII вв. Ибелины играли куда более важную и заметную роль в политических делах на Востоке, чем Лузиньяны. В 1205 г. Амори Лузиньяну наследовал его сын от первого брака с Эшив Ибелин Гуго I (1205–1218). В 1217 г. начался Пятый крестовый поход (1217–1229), в котором Кипр должен был принять участие. Остров не стал местом сбора крестоносцев, как это изначально планировалась. Правда, в октябре 1217 г. Гуго I присоединился к австрийским и венгерским крестоносцам в районе Акры и совершил вместе с ними ряд рейдов против мусульман[127]. Однако вскоре, 10 января 1218 г., Гуго I неожиданно умирает в Тортозе[128]. Кипрский трон унаследовал его сын Генрих.

Именно во время правления Генриха I (1218–1253) разворачиваются все события Пятого крестового похода (1217–1229), включая экспедицию на Восток германского императора Фридриха II Гогенштауфена (1228–1229). Ему же довелось быть свидетелем и начала Первого крестового похода Людовика IX Святого (1248–1254). Генрих I вступил на престол, будучи еще младенцем, и поэтому не мог принять участие в военных акциях крестоносцев немедленно. Регентшей при нем стала его мать Алиса, которая передала реальную власть в руки своих близких родственников Филиппа и Жана Ибелинов[129]. Они берут на себя управление всеми кипрскими делами в первой трети XIII в. Они же станут проводниками весьма своеобразной крестоносной политики Кипрского королевства, направленной на защиту собственных интересов, а не на достижение традиционной цели любого крестового похода — отвоевание Святой Земли. Европейские крестоносцы, продемонстрировавшие свои амбиции и претензии на верховную власть на латинском Востоке, воспринимались местной элитой скорее незваными завоевателями, чем освободителями. Впервые в истории крестоносного движения столь четко разделились силы латинян на крестоносцев Востока и крестоносцев Запада. Последним четко дали понять, что отныне они необходимы латинскому Востоку исключительно как помощники, воины, защищающие единоверцев и отстаивающие интересы местных элит, но не как претенденты на самостоятельную политическую роль в королевствах Иерусалима и Кипра. Европейцам наглядно продемонстрировали, что на Востоке сложилась своя политическая элита, своя знать со своими властными институтами, уступать которые она не намерена никому. Именно Жан Ибелин возглавил борьбу иерусалимских баронов с германским императором Фридрихом II Гогенштауфеном, и Кипр был втянут в эту войну на стороне Ибелинов. Именно Жан Ибелин одержал блестящую победу над сторонниками Фридриха[130] в июле 1232 г. в битве при Агирде (Агриди) на севере Кипра. Жана Ибелина в этой войне поддержала Генуя, за что получила крупные торговые привилегии и на Кипре и в его собственных владениях в Бейруте. Тогда Жана Ибелина называли не только сеньором Бейрута и Кесарии, коим он действительно являлся, но даже королем[131].

Нетрудно понять, сколько сил нужно было приложить Генриху I, чтобы стать королем на деле. Он был венчан кипрской короной в 1225 г. по достижении совершеннолетия. В 1232 г. он начинает постепенно самоутверждаться на кипрском троне. Но лишь после смерти матери в 1247 г. Генрих смог реализовать свои амбиции, провозгласив себя "Господином Иерусалима" ("Dominus Hierosolymitanus"), однако, заметим, — не королем. Последний титул он передаст своему сыну и наследнику Гуго II. Между тем, Лузиньянам не удалось удержать иерусалимскую корону, которая оказалась в руках все того же Фридриха II Гогенштауфена. В 1226 г. он женился на дочери и наследнице иерусалимского короля Жана де Бриенна Изабелле де Бриенн и получил, таким образом, от нее корону. В 1210 г. Жан де Бриенн в свою очередь получил корону от жены Марии-Иоланты Монферратской, наследовавшей иерусалимский престол после смерти Амори II как старшая дочь королевы Изабеллы. Таким образом, с 1206 г. иерусалимский трон не принадлежал Лузиньянам, а в 1226–1268 г. находился в руках Гогенштауфенов. Последние никогда не жили на Востоке и практически не занимались его проблемами. Лишь Фридрих II, отлученный 29 сентября 1227 г. от церкви, но унаследовавший от своих предшественников идею включения латинского Востока в состав империи и мечтавший о единстве христианского мира, ненадолго появится здесь во время своего крестового похода 1228–1229 г. и будет встречен, не как подобает королю. Тем не менее, ни римский папа, ни иерусалимские бароны не ставили вопрос о лишении Гогенштауфенов права на иерусалимский трон вплоть до пресечения их династии в 1268 г. со смертью Конрада III (Конрадина). Реально же Иерусалимским королевством управляли Лузиньяны с Кипра, ставшие "наместниками заморских королей"[132], а еще точнее бальи, выполнявшие от их имени роль регентов.

В 1248 г. у Генриха I появилась возможность стать не просто королем, но королем-крестоносцем. На Кипр прибыл Людовик IX Святой, а вместе с ним брат короля Роберт I д'Артуа и герцог Карл I Анжуйский. Также на остров прибыл из Мореи ее князь Жоффруа Виллардуэн со своими вассалами, к которому еще в Монемвасии присоединился со своим войском герцог Бургундский. Все они были радушно приняты на Кипре. Генрих I проявлял живой интерес к предстоящей экспедиции, и кипрское рыцарство под командованием своего короля было готово принять участие в войне против Египта. Непонятно, по каким причинам Ле Гофф называет этого короля "чудаковатым"[133]: возможно, и в данном случае проявляется свойственное автору крайне негативное в целом отношение к крестоносному движению, как к бесполезному, бессмысленному и даже нелепому явлению в европейской истории. Вопреки мнению Ле Гоффа, поведение кипрского короля во время пребывания на Кипре французских рыцарей трудно охарактеризовать как "чудачество". Незадолго до появления на острове Людовика IX кипрский монарх отправил посольство к монголам с целью заключения союза против Египта. Ответ хана Батыя был разочаровывающим, но стратегия короля была абсолютно верна. Это косвенно подтвердила и дипломатическая линия самого Людовика IX. Едва прибыв на Кипр, он также начал переговоры с монголами. В декабре 1248 г. в Кирении высадились послы от Великого хана. Они были приняты в столице Кипрского королевства, где вручили французскому королю письмо своего владыки с обещанием помощи в отвоевании Святой Земли у египтян. В ответ французский король отправил своих послов к татарскому хану для проведения дальнейших переговоров и заключения прочного военного альянса. Послы вернулись назад только через два года[134], и планы о заключении союза так и остались лишь планами. Личные качества Генриха I Лузиньяна, был он "чудаковатым" или не был, никак не могли повлиять на провальный результат крестового похода. Не вина кипрского монарха, что на крестоносцев во время их пребывания на острове обрушилась страшная эпидемия, унесшая жизни многих воинов. Ее последствия оказались многолетними. Гибель войска Людовика IX Святого от эпидемии на Кипре настолько сильно отпечаталась в памяти потомков, что сделала практически невозможной дальнейшее использование острова европейскими крестоносцами как базы. Как ни убеждал Генрих II Лузиньян Европу после потери Акры в 1291 г., что Кипр станет прекрасным плацдармом для наступления против Египта[135], доводы "против" Рамона Луллия, теоретика крестового похода при французском дворе, или венецианца Марино Санудо Торселло окажутся сильнее[136]. Память о жутком море в войске Людовика IX Святого через десятилетия заставляла хронистов и поборников крестовых походов вновь и вновь предостерегать современников от поездок на остров. Европейцы, попадавшие на Востоке в абсолютно непривычный климат, действительно часто страдали от тропической малярии и лихорадки. Эти болезни были чрезвычайно опасными и зачастую грозили смертью. Неудивительно, что малярия и лихорадка называются в "Ассизах" наиболее опасными болезнями[137]. Остров Кипр оказывался для многих паломников последним пристанищем в их жизни. Поэтому в сознании европейцев прочно укоренится ощущение, что "гнилой воздух и грязная вода Кипра" исключительно негативно влияют на их здоровье. Эту идею они будут повторять вновь и вновь вплоть до конца XV в.[138] После Первого похода Людовика Святого Кипр станет лишь местом кратковременных стоянок кораблей, заходивших в порты королевства по необходимости, главным образом для пополнения запасов продовольствия. Например, именно для этого сделал остановку на острове принц Эдуард Английский (будущий король Эдуард I) в 1271 г. на пути в Акру.

Трижды женатый Генрих I умер в возрасте 37 лет, оставив от третьего брака с Плезанс Антиохийской единственного наследника, вступившего на престол Кипра под именем Гуго II Лузиньяна (1253–1267). Годовалый младенец, родившийся в 1252 г., стал наследником кипрского трона и унаследовал титул "Dominus Hierosolymitanus". Регентшей при нем сначала была его мать, а после ее смерти в 1261 г. — Гуго Антиохийский, сын Изабеллы, младшей сестры Генриха I Лузиньяна. Гуго II сочетался браком в 1265 г. с очередной Изабеллой, очередной представительницей рода Ибелин из Бейрута. Но уже через два года, в 1267 г. в возрасте 15 лет он умер, не оставив после себя наследников. С его смертью, через 75 лет после появления Ги де Лузиньяна на Кипре на Востоке пресеклась прямая ветвь "старых Лузиньянов", напрямую связанных с графством Пуату. Кипрский трон в 1267 г. наследовал его двоюродный брат и бывший регент Гуго Антиохийский.

Итак, род Лузиньянов на Востоке разделился на две крупные ветви: "старые Лузиньяны," прямо связанные с западной линией (1192–1267), и "новые Лузиньяны", — образовавшие Пуату-Антиохийскую ветвь, которая позднее распалась в свою очередь на три: 1) королевский дом Кипра 12671489 (закончилась в 1530 г.); 2) армянская ветвь Лузиньянов, королей Киликийской Армении 1310–1421; 3) не легитимные ветви 1400–1660.

Гуго Антиохийскому, являвшемуся, как сказано, регентом Кипра с 1261 г, не составило труда добиться признания себя Высшим Советом баронов сувереном Кипра, и в возрасте 25 лет он стал пятым кипрским монархом Гуго III (1267–1284). С момента вступления на кипрский престол он отказывается от своих родительских титулов, западного — "де Пуату" и левантийского — "Антиохийский", и называет себя просто Лузиньяном по девичьей фамилии своей матери. Следует заметить, что права Гуго Антиохийского на кипрский престол безуспешно оспаривал другой его двоюродный брат Гуго де Бриенн, сын Марии Лузиньян, средней сестры короля Генриха I, которая была замужем за Готье де Бриенном. Гуго де Бриенн, хотя и был младше Гуго Антиохийского, по правилам западноевропейского майората имел больше прав на престол, нежели его кузен. Но в 1267 г. именно Гуго Антиохийский был венчан в соборе св. Софии в Никосии короной Кипра. Он же становится первым после Амори Лузиньяна обладателем корон и Иерусалима и Кипра. В сентябре 1268 г. (по другой версии в 1269 г.) после смерти Конрадина, последнего императора и иерусалимского короля из династии Гогенштауфенов, Гуго был коронован в Тире иерусалимской короной и стал называться "Rex Cypri et Hierosolymitani"[139].

Правление Гуго III прошло не без успехов. Он пытался укрепить королевскую власть и распространить ее на всю территорию Иерусалимского государства. Но стать подлинным монархом континентального королевства Гуго III не удалось. Было три основных причины, помешавших ему: 1) начавшееся завоевание Сирии мамлюками, пришедшими к власти в Египте в 1250 г.; 2) крайняя разобщенность и претензии на независимость со стороны местных баронов; и 3) разгоревшаяся в Европе борьба с ним за иерусалимский трон.

После взятия Кесарии и Арсура в 1265 г., крепости тамплиеров Кастель Блан (Сафита) в Галилее в 1266 г., а затем крепостей Торон и Кастель Нёф, Антиохии в 1268 г., мощнейшей крепости госпитальеров Крак де Шевалье в 1271 г., устоявшей в свое время даже под натиском Саладина, крепости Монфор (1271) — главного владения Тевтонского ордена на Востоке, других территорий и городов Второго Латино-Иерусалимского королевства, наконец, Триполи в 1289 г. могущественный султан Бейбарс двинулся к Акре. Иерусалимское королевство сократилось в своих размерах настолько, что арабские авторы стали иронично называть Гуго "королем Акры". Одновременно, в 1271 г., пытаясь отвлечь силы Гуго III от сирийских дел, султан отправил экспедицию к Кипру. Но этот единственный рейд к острову стал для султана катастрофой. Большая часть мусульманских кораблей была разбита около Лимассола. В это же время на Восток прибыла английская экспедиция, и совместными усилиями принца Эдуарда, Гуго III Лузиньяна, а также при посредничестве Карла I Анжуйского тогда Акру удалось отстоять. В 1272 г. султан пошел с иерусалимским королем на перемирие, и Акра осталась в руках христиан вплоть до 1291 г.[140] Мусульманская угроза Кипру была отведена в те же годы и в силу тех же обстоятельств. Как король-крестоносец Гуго III сделал то, что кипрские монархи не делали с конца 1240-х гг. Он вывел войско своих кипрских вассалов за пределы королевства и направил его на защиту иерусалимских земель. Т. е. он в прямом смысле выступил в качестве короля и Иерусалима и Кипра. В 1265 и 1266 гг., еще будучи регентом Кипра, Гуго Антиохийский-Лузиньян направлял отряды рыцарей на континент для войны против султана Бейбарса. Он был готов договариваться с Орденами, объединяться с французским гарнизоном, только чтобы остановить продвижение мамлюков по территории Иерусалимского королевства[141]. Всем своим поведением Гуго III показывал, что он в ответе за защиту Латинского Востока. В соответствии с этим пониманием он действовал сам и использовал своих людей[142]. Несмотря на это, римский папа и европейские крестоносцы, кажется, не воспринимали всерьез кипрского короля как крестоносца и тем более как потенциального короля Иерусалима и действовали, не обращая на него особого внимания. С точки зрения Ж. Ришара, Иерусалимское королевство в это время перестало быть сколько-нибудь самостоятельным государством и стало "обыкновенной колонией" Запада "в современном смысле этого слова". Его осколки продолжали свое существование лишь благодаря исключительно западной военной помощи[143]. Согласно этой логике, Гуго Антиохийский-Лузиньян перестал восприниматься как король, защитник, сюзерен не только на Западе, но и многими иерусалимскими баронами.

Положение Гуго III как короля Латино-Иерусалимского королевства действительно оставалось шатким. За реальное обладание иерусалимской короной ему предстояла длительная борьба с королем Сицилии и Неаполя Карлом I Анжуйским, братом французского короля Людовика IX Святого. Сначала право Гуго III на иерусалимский трон оспаривала его кузина Мария Антиохийская. Неизвестно, пыталась ли она отстоять претензии на корону в Высшем Совете иерусалимских баронов, но определенно известно, что она требовала коронации патриархом Иерусалимским. Потерпев неудачу, она мигрировала на Запад и обратилась за помощью непосредственно к папе римскому. Разбирательство дела в папской курии между ней и Гуго III заняло не один год (1272–1277). Гуго был вынужден отвечать на ее претензии, отправлять своих доверенных лиц в Рим и защищать свое право на престол[144]. Проблема Марии была в том, что ей было за сорок и она была не замужем. Согласно иерусалимским "Ассизам", знатная женщина, не достигшая шестидесяти лет, должна была выйти замуж, чтобы обеспечить службу за ее лен[145]. Формально Мария могла еще выйти замуж и передать права и престол своему потенциальному супругу, на которого автоматически были бы возложены обязанности защищать Святую Землю. Однако претендента на ее руку найти не удалось. Сама же она ничего не могла сделать для защиты латинских владений на Востоке. В конечном итоге было найдено необычное решение: в 1277 г. Мария продала свои права на трон Карлу I Анжуйскому. Эта сделка приносила ей стабильный и гарантированный ежегодный доход, Карлу Анжуйскому — корону и возможность реализовать свои амбициозные планы по включению Латинского королевства в свои владения, папе Григорию X — славу защитника Святой Земли и проводника политики апостольского престола на Востоке. Мнение, что договор между Карлом Анжуйским и Марией Антиохийской был заключен без участия Григория X и был выгоден прежде всего Карлу[146], не выдерживает критики. Нельзя не согласиться, что Карл всегда живо интересовался делами на Востоке. Нельзя не согласиться, что после пресечения династии Штауфенов в Римской курии, окрепшей в эпоху крестовых походов, вновь и впервые со времен Готфрида Бульонского серьезно заговорили о прямом подчинении Святой Земли церкви. Тем более, нельзя не согласиться, что дестабилизация ситуации на Востоке была не в интересах Римской курии. К середине XIII в. папство научилось прекрасно режиссировать, организовывать крестовые походы, собирать на них деньги, отправлять на Восток все новые и новые отряды крестоносцев. Однако папа не мог главного — встать во главе войска и быть полководцем. Папству опять, как в начале XII в., пришлось ограничиться ролью "духовного сеньора" Святой Земли. Для ее защиты опять понадобился светский правитель. Как представляется, именно поэтому соглашение о передаче иерусалимской короны Карлу Анжуйскому было заключено при непосредственном участии, а возможно, и по инициативе папы Григория X. Дело в том, что Карл I Анжуйский виделся Григорию X более подходящей кандидатурой для защиты Святой Земли, чем Гуго III Лузиньян. На короля Сицилии — знаменитого крестоносца, апостольский престол возлагал особые надежды. Таким образом, не без участия Римской курии в 1277 г. в Иерусалимском королевстве установилось двоевластие. Мария Антиохийская же в этом качестве вообще никакого интереса ни для кого не представляла и была нейтрализована с политической арены с согласия папы Григория X. Карл I от своего имени и имени своих наследников обязался выплачивать ей ежегодное содержание в четыре тысячи турских лир (librarum Turonensium) и десять тысяч золотых сарацинских безантов[147]. Пожалуй, это было все, что она получила от продажи короны анжуйской династии. Впоследствии, современники воспринимали уступку Марией Антиохийской прав на иерусалимский престол Карлу I скорее как дар (in donatione… regi). Вероятно, поэтому Карл II Анжуйский оказался не слишком обязательным наследником Карла I и перестал выплачивать ей содержание. В связи с этим в 1289 г. она была вынуждена снова обратиться за помощью к папе Николаю IV и к королю Франции, чтобы получить все причитающиеся ей деньги за несколько лет и подтвердить условия прежнего договора[148].

Карл I Анжуйский появился на Востоке задолго до 1277 г. и многое сделал для защиты латинских сирийско-палестинских владений. Он участвовал в крестовом походе Людовика IX Святого в Тунис в 1270 г. После подчинения Сицилии (1266), Южной Италии и Княжества Морейского он мечтал об отвоевании Константинополя у Палеологов и включении в свои владения Иерусалимского королевства, как это было у Гогенштауфенов. С покупкой иерусалимской короны последнее ему формально полностью удалось. Ему удалось установить хорошие отношения с султаном Египта могущественным и грозным Бейбарсом и на многие годы отвести тем самым угрозу от Акры. Ему удалось перетянуть на свою сторону часть иерусалимской знати, заручиться поддержкой Ордена тамплиеров и, в конце концов, оставить в Акре своего байло и французский гарнизон, который оплачивался из казны французского короля. Из-за сильной оппозиции части иерусалимских баронов, поддерживаемых амбициозным анжуйцем, из-за бесконечных междоусобиц между ними, итальянскими торговыми коммунами, противоборства между тамплиерами и госпитальерами Гуго III Лузиньян в 1276 г. был вынужден оставить Акру, фактически признав свое бессилие перед царившей там анархией, пережив обвинения со стороны соперников, что он якобы призвал мамлюков для нападения на город, и удалиться в Тир[149]. Сеньором Тира был всегда остававшийся преданным Гуго его зять Жан де Монфор, женатый на сестре короля Маргарите Лузиньян-Антиохийской. Последнее обстоятельство, видимо, объясняет причину выбора именно Тира, а не Акры местом коронации Гуго III иерусалимской короной. Хотя, казалось бы, было бы логично проводить церемонию именно в Акре как в столице Второго Латино-Иерусалимского королевства. После смерти Гуго III в 1284 г. коронация Лузиньянов в Акре, оккупированной вездесущим анжуйцем, тем более была невозможной.

Борьба Гуго III за власть на континенте практически оказалась обреченной. Кипрские бароны с 1271 г. начали отказываться постоянно переправляться на континент для защиты иерусалимских территорий, а в 1273 г. они приняли закон о невозможности несения службы за пределами королевства долее четырех месяцев[150]. На основании названного закона вассалы Гуго III не раз бросали своего короля во время военных действий в Сирии в самый неподходящий момент. Иерусалимские бароны, хотя формально и проголосовали за Гуго как за короля[151], на деле совершенно не собирались ему подчиняться. Позиции же Карла Анжуйского год от года, напротив, только укреплялись, особенно после избрания в 1273 г. Великим магистром тамплиеров представителя французской королевской фамилии Гийома де Бежо. Гуго оставалось только отступать. Тамплиеры тем временем не постеснялись распространить слух, что Гуго III Лузиньян бежал из Акры из-за страха перед Карлом Анжуйским. Они даже обвинили кипрского монарха в предательстве и попытке призвать на помощь султана Египта, чтобы вернуть себе Акру[152]. А в Акру в 1277 г. новым "вторым" королем Иерусалимского королевства Карлом Анжуйским был отправлен его бальи Рожер де Сан Северино[153]. Сам же Карл на этот раз на Востоке не появился, и сирийские владения латинян снова оказались под властью заморского монарха, к счастью для латинского Востока — "второго". Это и помогло в конце концов Гуго III заручиться поддержкой большинства сирийских баронов, уставших от постоянной анархии и безвластия, и реставрировать власть Лузиньянов в Сирии.

Король Гуго III, как и многие из Лузиньянов, был женат тоже на представительнице рода Ибелинов Изабелле Ибелин, на сей раз — дочери коннетабля Кипра Гуго Ибелина. От этого брака родилось 11 детей. Изабелла пережила своего супруга на 40 лет и сыграла едва ли не решающую роль в войне за кипрский трон между своими сыновьями, Генрихом II и Амори. Она всегда находилась подле своего сына Генриха и помогала ему в управлении государством. Но сначала Гуго III, как и положено, наследовал его старший сын Жан I (1284–1285), который, как и его отец, был коронован двумя коронами: Иерусалима и Кипра. Однако он умер через год после восшествия на трон, не успев практически ничего сделать в качестве монарха. Второй сын Гуго III Боэмунд умер еще в 1281 г. раньше старшего брата. Реальным преемником Гуго III стал его третий сын Генрих. Именно при Гуго III и Генрихе II (1285–1324) Лузиньяны вновь и накрепко объединили две короны — Иерусалима и Кипра. Все их потомки будут всячески отстаивать свое право их носить. Даже с этой точки зрения правление Гуго III в истории королевской династии Лузиньянов следует считать переломным. Латинский Восток в лице Гуго III вновь обрел своего короля, с чем, в конце концов, пришлось смириться и в Римской курии.

C принятием кипрскими королями титула королей Иерусалима и по мере завоевания мамлюками земель крестоносцев в Сирии и Палестине во второй половине XIII в. существовавшие в Иерусалимском королевстве должности и титулы стали постепенно перемещаться на Кипр. Однако, до падения в 1291 г. Акры — последнего города, которым владели христиане в Сирии, коронация иерусалимской короной проходила именно в Тире. Там же кипрские монархи жаловали своим приближенным должности и титулы Иерусалимского королевства. Должности и титулы Кипрского королевства жаловались в Никосии, обычно также во время церемонии коронации в соборе св. Софии. После завоевания мамлюками Акры венчание кипрских королей иерусалимской короной стало проводиться в Фамагусте в соборе св. Николая. Именно здесь, начиная с Гуго IV (1324–1359) и до генуэзской аннексии города в 1374 г. венчались кипрские короли иерусалимской короной, здесь при коронации соблюдался и сохранялся церемониал Иерусалимского королевства, который отличался от церемониала, принятого в Никосии при возложении кипрской короны. С 1291 г. Фамагуста, до сей поры являвшаяся простым епископством, стала своеобразным воплощением "святого города Иерусалима", его преемницей и символом. Фамагуста как бы становится новой столицей Иерусалимского королевства. Средневековые авторы приблизительно одинаково объясняют причины изменения юридического и политического статуса города. Леонтий Махера пишет следующее: "Так как сарацины захватили Иерусалим, из-за вражды и многих других несчастий короли передали его титул Фамагусте, а также передали печати и монетный двор. И когда короли Иерусалима должны были короноваться, они приходили в Фамагусту"[154]. Много лет спустя после Махеры во второй половине XV в. иностранный паломник на Кипре Ансельм Адорно найдет приблизительно такое же обоснование событиям почти двухсотлетней давности: "После потери Святой Земли король Иерусалима с князьями и баронами бежали на остров Кипр и перенесли сюда свое королевство"[155]. Однако понятно, что придание Фамагусте символического статуса Иерусалима не было простой механической трансформацией, как виделось средневековым авторам.

Поскольку город был уподоблен Иерусалиму, в 1295 г. папа Бонифаций VIII решил объединить епископию Антерадена (Тортозы), наиболее географически близкую к Фамагусте область в Сирии, с епископией Фамагусты[156]. Подобно тому как на острове сохранялись светские должности и титулы Иерусалимского королевства, с 1295 г. на Кипре существует "епископ Фамагусты и Антерадена". В рамках епископии Фамагусты с этого времени действовали также капитул, каноники, казначей церкви Антерадена. В Тревизо (близ Венеции) церкви Антерадена были выделены и специальные земли, дававшие ей постоянный доход[157]. Меры, направленные на придание Фамагусте особого статуса, как городу Иерусалимского королевства, несомненно, повышали престиж государства Лузиньянов и являлись обоснованием их права именоваться королями не только Кипра, но и Иерусалима. Особая роль в превращении Фамагусты в "город Иерусалимского королевства", в город мечты, в город-символ принадлежит Генриху II Лузиньяну.

Правление Генриха II Лузиньяна самое долгое за всю историю королевства Лузиньянов. Оно продолжалось 39 лет. На долю Генриха II выпала невыполнимая задача — защита последних владений христиан в Святой Земле. Сам король предпочитал жить на Кипре и управлять остатками своих владений на континенте через назначенных им же лейтенантов. Точно известно лишь о двух его приездах в Сирию, когда он появился в Акре после падения Триполи в 1289 г. и когда в мае 1291 г. он привел свои войска для защиты уже самой Акры[158]. Генрих II прекрасно осознавал, что силы киприотов были ничтожно малы для удержания земель латинян в Сирии. Вражда же между итальянскими морскими республиками за преобладание на рынках королевства Акры еще более осложняли ситуацию. В связи с этим лейтенант короля в Акре в 1287 г. в союзе с госпитальерами и французским гарнизоном пытался положить конец "итальянским" войнам, представлявшим угрозу для всех христиан Сирии[159]. В то же время и Генрих II, и его предшественник Гуго III, да и все короли династии всегда понимали, что без военной и финансовой помощи европейцев, особенно итальянцев, невозможно само существование ни латинской Сирии, ни латинского Кипра. Именно поэтому их приближали ко двору, им оказывали знаки внимания и уважения, им даровали торговые привилегии и старались не доводить отношения до конфликтов. Именно поэтому Гуго III в 1283 г. собрал Совет королевства и торжественно передал сеньорию Тира представителю одного из самых известных родов на латинском Востоке и наследнику сеньории Онфруа де Монфору. Произошло это в присутствии генуэзцев, венецианцев и пизанцев[160], которым таким образом был представлен новый "хозяин" города и было продемонстрировано, что именно от него зависели их благоприятное положение и торговля в Тире. Именно поэтому уже в сентябре 1288 г., т. е. вскоре после борьбы с ними же в 1287 г. лейтенанта короля, Генрих II заключил договор с Генуей, предусматривавший оказание военной помощи королевству в случае войны с Египтом, которая реально уже шла и завершающей фазы которой ожидали и боялись. Договор, однако, не был ратифицирован Советом старейшин Генуи, поскольку купечество республики было склонно скорее признать власть Египта в обмен на право свободной и бесперебойной торговли в сирийско-египетских портах, чем допущение ущерба из-за войны. 17 мая 1292 г. Генрих II был вынужден признать договор 1288 г. недействительным[161]. В сирийских событиях 1260–80-х годов как никогда проявилась вся двойственность восточной политики итальянских морских республик, их прагматизм, их стремление любой ценой получать прибыль, без ущерба имиджу добропорядочных христиан добиваться или завоевывать экономические привилегии от любого правителя, порой не слишком задумываясь о высоких крестоносных идеях или вере. В то же время им удивительным образом всегда удавалось оставаться самыми активными участниками европейского крестоносного движения, ибо без их кораблей был невозможен ни один крестовый поход позднего средневековья. И они были не просто перевозчиками войск крестоносцев, но и сами выступали в качестве воинов. Собственные экономические выгоды, однако, чаще всего брали верх над европейскими политическими интересами на Востоке.

Оборона Акры была, несомненно, основным событием правления Генриха II Лузиньяна, и утрата города в 1291 г. стала несчастьем для всего крестоносного движения, а для Кипра в первую очередь. Изгнание крестоносцев из Сирии и Палестины в корне изменило политическую ситуацию на Леванте в целом и не замедлило сказаться на острове. Королевство осталось единственным оплотом латинского христианства на Востоке. Потеря Сирии и Палестины сильно осложнила политическую, экономическую и демографическую ситуацию на острове по ряду причин. Во-первых, на остров с утраченных латинянами земель хлынул поток беженцев, которых надо было срочно как-то размещать[162]. Во-вторых, из Сирии на Кипр сместились торговые центры; необходимо было обустроить порты и создать максимально благоприятные условия для ведения торговли на острове. Генрих II очень быстро сориентировался и понял, что свою энергию он должен направить прежде всего на развитие международной торговли, ибо Кипр теперь мог поглотить значительную часть восточной торговли Генуи и Венеции. В-третьих, европейские государства, потерявшие позиции на материке, спешно пытались обустроиться на Кипре, требуя от короля поддержки и торговых привилегий. Четвертой причиной были сложные отношения с военно-рыцарскими орденами тамплиеров и госпитальеров[163], а также с сирийскими баронами, прибывшими на остров в общем потоке беженцев и требовавшими от Генриха, как от короля Иерусалима, компенсации утраченного и исполнения своих обязанностей сюзерена. Следует, впрочем, отметить, что наиболее дальновидные из них начали готовить для себя почву на Кипре задолго до падения Акры и к этому моменту уже имели на острове фьефы и пристанище. В том хаосе, в который оказалось ввергнуто Кипрское государство на рубеже XIII–XIV вв., королю требовалось сохранять бдительность перед лицом вполне возможного и ожидаемого на Кипре мамлюкского вторжения. Ему нужна была твердая воля и хладнокровие, дабы решить проблему с беженцами и с неизбежной в этой ситуации преступностью; как сюзерен он был обязан компенсировать потери сирийских баронов, военно-рыцарских орденов и латинского клира, прибывшего на остров вместе с латинским патриархом Иерусалима; следовало удовлетворить претензии торговых республик (прежде всего Венеции и Генуи), соблюдая при всем при том интересы собственного государства. Несмотря на тяжелейший недуг (Генрих страдал эпилепсией), несмотря на предательство со стороны своего младшего брата Амори и своего родственника Балиана Ибелина, принца Галилейского, которые на несколько лет сместили его с трона (1306–1310), Генрих остался сильным по характеру человеком и, самое главное, верным себе политиком. Обвинения в его адрес великого итальянского поэта Данте Алигьери[164], а также некоторых современных исследователей, называющих этого короля больным, слабым, безвольным, безразличным к опасности со стороны сарацин и генуэзцев, полным трагизма несчастным человеком, "rex inutilis" ("непригодный король")[165], кажутся необоснованными. Современные историки в данном случае идут за средневековыми авторами XIV в. Кипрские события, кажется, действительно широко обсуждались в Европе. Они были предметом разбирательств не только в папской курии или при дворах европейских королей, но и попали в художественную литературу и трактаты университетских преподавателей. Из строк Данте, Боккаччо, Бенвенуто Рамбальди да Имола исследователи выводят образ малодушного короля Кипра Генриха II, хотя никто из названных авторов прямо не называет его имени[166]. В кипрской хронистике образ Генриха действительно нарисован в трагических красках. Только краски эти одного тона: кипрские хронисты изображают его глубоко страдающим из-за предательства брата Амори. При этом симпатии всех хронистов остаются на стороне законного монарха — благородного и мужественного, не смирившегося со своей участью изгнанника. Именно ему глубоко сочувствуют кипрские авторы. Более того, Леонтий Махера даже пытается доказать, что тяжелые недуги и болезни — не помеха для мудрого государя. Хронист передает слова, якобы самого Генриха II, сказанные им о Балдуине IV Иерусалимском, страдавшим, как известно, проказой: "Бог, пославший ему болезнь, может послать ему также и выздоровление"[167]. Деяния Генриха II, с точки зрения кипрских хронистов, оказываются самым ярким доказательством правильности данного суждения. У Боккаччо король, за которым, правда, явно читается имя Ги де Лузиньяна, из малодушного превращается в сильного и мужественного[168]. Можно, конечно, настаивать, что год от года его здоровье все более ухудшалось, и управление постепенно переходило в руки его матери, дяди — сенешаля Филиппа Ибелина и жены Констанции Арагонской-Сицилийской, дочери короля Сицилии Фридриха II и Элеоноры Анжу-Неаполитанской. Однако именно Генрих II справился с невероятными трудностями на рубеже XIII–XIV в., именно он заложил основы для экономического процветания Кипрского государства. Выработанные как раз в его правление принципы внешней политики были восприняты и претворялись в жизнь его прославленными преемниками Гуго IV и Пьером I Лузиньянами.

Итак, возросшая численность населения в городах Кипра, особенно в Фамагусте, концентрация в них иностранного купечества вызвали необходимость создания системы экономических и политических мер по государственному регулированию торговли. Первоначальной задачей Генриха II было установление административного и финансового контроля за деятельностью иностранных предпринимателей на острове. Торговля была призвана пополнять королевскую казну путем налогообложения и откупов, предоставления монополий, продажи домениальной сельскохозяйственной продукции. Создается четкая система налогообложения кипрской торговли. Наиболее крупные и сильные в финансовом и военном отношении государства Средиземноморья получили от короля полные или частичные налоговые льготы на въезд и выезд (ввоз и вывоз), на передвижение по королевству. Однако при купле-продаже каждый товар облагался налогом (в среднем 10 %), каждый товар прежде, чем поступить на рынок, подлежал взвешиванию и оценке, за что взималась отдельная плата. Армия королевских чиновников — сборщиков налогов, судей, рыночных приставов — строго следила за соблюдением всех налоговых правил, занималась регистрацией товаров, проверяла количество проданного, разбирала конфликты между сторонами на рынках. Таким образом, была создана своеобразная налоговая инспекция[169].

Генрих II не имел ни сил, ни средств, ни времени для строительства специальных зданий и обустройства факторий других государств в городах королевства. Он решил проблему очень просто, отдав все права на сооружение жилых и административных построек, постоялых дворов, церквей, бань, хлебопекарен, словом: всего необходимого для нормальной жизни общины, — представителям заинтересованных в Кипре западноевропейских государств, прежде всего Генуи и Венеции. Однако Генрих II не повторил ошибки иерусалимских королей и не позволил иностранцам создавать собственные кварталы внутри кипрских городов: все "нации" проживали в них, соседствуя и вперемешку. В то же время не все беженцы оказались под крылом богатых торговых республик. Положение многих бежавших из Сирии было достойно сочувствия, и многие были доведены до крайней нищеты, о чем пишут современники событий[170]. Немало иерусалимских рыцарей переживало трудные времена. Кипрский король принимал их в свою армию, выделял средства и делал все, что было в его силах, чтобы облегчить их участь. В 1296 г. Генрих II издал свой знаменитый ордонанс об ограничении роста цен на хлеб и об их государственном контроле[171]. На свои средства король строил приюты для обездоленных и лишенных крова. В одном из писем папа Бонифаций VIII благодарит кипрского короля за постройку и передачу в дар церкви приюта для бедных и неимущих[172]. Реализуя свои замыслы, король начал обширные строительные работы в порту Фамагусты, которые позволили превратить город в крупнейший международный торговый центр. Одновременно началось строительство собора св. Николая в Фамагусте, ставшего самым большим и самым величественным готическим сооружением не только на Кипре, но и во всей Латинской Романии[173]. При Генрихе II начинается также сооружение крепостных стен столицы королевства Никосии[174]. Столица, как и прибрежные города острова, должна была быть готова к отражению возможной атаки восточных соседей.

Из сказанного до сих пор может создаться впечатление, что после падения Акры в 1291 г. Кипр стал скорее служить коммерческим целям западноевропейского купечества, чем быть базой для осуществления крестовых походов[175], что кипрские короли практически забыли об идеях крестоносцев. Естественно, это не совсем верно. Невозможно отрицать рост экономического значения Кипра для европейского купечества после падения Латино-Иерусалимского королевства, но нельзя не заметить, насколько активными были кипрские монархи конца XIII — первой половины XIV в. в организации крестовых походов против неверных. Лузиньяны и кипрские бароны всегда чувствовали свою ответственность за то, что происходит в Святой Земле и не отделяли свое королевство от Иерусалимского. Разница, и существенная, по сравнению с XIII в. была лишь в том, что Генрих II, Гуго IV и особенно Пьер I Лузиньяны чаще всего были инициаторами и организаторами новых локальных крестоносных экспедиций, а не просто примыкали к войскам европейских лидеров, как это случалось с их предшественниками. На протяжении всего правления Генриха II не покидала надежда вернуть Иерусалим. Как и многие его современники на Западе, он строил планы и призывал папу к организации новой экспедиции. Генрих сам предпринял ряд мер для воплощения в жизнь своих идей. Показательным в данной ситуации является то, что Лузиньяны всегда искали союзников против султана Египта не обращая внимания на вероисповедание этих самых союзников. Главная цель — победа над врагом при соблюдении интересов своего королевства. Именно поэтому ничто не помешало королю дважды отправлять посольства к монгольскому ильхану Газану Махмуду с просьбой о помощи против Египта[176]. Переговоры не увенчались успехом, и союз не состоялся, но главным образом из-за разногласий среди самих христиан. Сам хан в 1299 г. вторгся в Сирию и своими силами разбил египтян под Газой. Газан Махмуд отправил посла к кипрскому монарху с предложением присоединиться к нему. Однако короля не поддержали тамплиеры и госпитальеры, и предложение монголов осталось без ответа. После взятия Дамаска хан вернулся назад в Персию. В 1300 г. монголы вновь вторглись в Сирию. На сей раз христиане оказались более подготовленными и отправили войско под командованием брата короля Амори Лузиньяна в район Тортозы. В грамоте 1306 г. сказано, что он с войском ожидал татарского хана Газана на острове Антераден (Тортоза). Однако и на этот раз надежда на татар оказалась тщетной. В конце концов, у киприотов закончились съестные припасы; Амори был вынужден отправить гонцов на Кипр, чтобы попросить пополнить его продовольственные запасы[177]. А тем временем, к несчастью для киприотов, хан заболел и его заменил его эмир. В результате слаженных действий христиан и монголов снова не получилось[178]. Таким образом, использовать монголов как основную ударную силу против Египта не удалось. Но победы Газана Махмуда, несомненно, очень вдохновляли Генриха II. Его противники мамлюки понесли серьезные военные потери. В надежде ослабить врага экономически Генрих строго следил за соблюдением европейскими купцами торгового эмбарго против Египта, наложенного папой Николаем IV на стратегические товары (строевой лес, оружие, железо, смола, рабы) в 1289 г. сразу после падения Триполи, а после падения Акры ужесточенного им же до полного запрета торговли с неверными — запрета, неоднократно повторявшегося впоследствии преемниками этого понтифика[179].

Естественно, планы привлечения сил крестоносцев с Запада также существовали. Сразу же после падения Акры папа Николай IV был всерьез обеспокоен возможностью вторжения мамлюков и на Кипр. Незадолго до смерти в апреле 1292 г. он успел сформировать флот, состоявший из двадцати галер, который под командованием генуэзца Мануэле Дзаккариа был направлен на Восток. На Кипре к нему присоединились пятнадцать галер, снаряженных кипрским монархом. Христиане даже совершили дерзкий рейд против Александрии, который, тем не менее, не имел серьезных последствий для Египта. Несмотря на то, что в этот момент султан аль-Ашраф Халил был убит его же приближенными, христианам не удалось воспользоваться ситуацией и добиться какого-либо успеха[180]. После смерти папы Николая IV его инициативы организации крестового похода были заброшены, а последовавшая затем в 1293 г. война между Венецией и Генуей значительно ослабила позиции христиан, оставшихся фактически без флота. Между тем, ситуация требовала незамедлительных действий и большей слаженности и организованности среди христиан. К 1294 г., несколько оправившись от ударов, Ордена тамплиеров и госпитальеров начинают сами снаряжать корабли для отражения натиска мамлюков. Однако очевидно, что их силы не могли сравниться с возможностями крупных итальянских морских республик. Тем не менее, Кипр ждал помощи с Запада и не мог остаться без нее. Хотя в данном случае нельзя не согласиться с мнением П. Эдбери, что помощь французской короны могла быть небезопасна для Кипрского королевства, ибо в случае успеха крестового похода, естественным предводителем которого виделся французский король, в Святой Земле неминуемо установилось бы анжуйское или французское правление[181]. Не столь давно папа освободил кипрского монарха от, пусть и формальной, вассальной зависимости от германского императора, Лузиньяны преодолели в конце концов претензии на иерусалимскую корону Карла I Анжуйского и было бы совсем обидно теперь оказаться под властью французской короны. Ведь самостоятельная роль кипрскому монарху в замыслах французского похода по обыкновению не отводилась, как того хотелось бы Генриху II Лузиньяну. А ему не только хотелось включиться в священную войну для отвоевания потерянных территорий на континенте в ряду других крестоносных войск. У него было собственное видение того, как следует организовать новый "passagium generale". Он был одним их тех латинских авторов, кто представил папе свой план спасения Святой Земли. Его идеи были изложены в меморандуме, представленном папе Клименту V послами короля на церковном соборе в Вьенне в 1311–1312 гг.[182] Однако в отличие от других авторов, Генрих II был не просто теоретиком, но королем и обладал пусть и небольшими, но все же собственными силами. Кипрский монарх полностью поддерживает экономическое эмбарго, санкции (prohibitiones) против мамлюков, о чем мы уже сказали, введенные Римской курией сразу после падения Акры: экономическое давление способно нанести едва ли не больший ущерб Египту, чем война. Он уповает на силы итальянских морских республик, ибо новый поход мыслится не иначе как морской, и военную мощь Ордена госпитальеров. Сам он готов присоединится к вновь собранной эскадре, в которой должно насчитываться не менее 20–25 галер. Он предлагает использовать татар, как силу традиционно враждебную султану Египта. Он просит организационной и финансовой помощи Апостольского престола. В этом плане идеи Генриха ничем не отличаются от идей его европейских современников Марино Санудо Торселло или Рамона Луллия[183]. В то же время, в словах кипрского монарха звучит серьезное предупреждение о нарушении эмбарго "плохими, фальшивыми, неверными христианами" (mali, falsi, infidi Christiani) и о борьбе с ними киприотов. В качестве примера он рассказывает случай задержания госпитальерами генуэзского корабля, возвращавшегося с товарами из Александрии. Но главное, король, сам живущий на Востоке, хорошо представляет себе положение дел в Египте, источники его богатства и процветания, слабые стороны его экономики, на которые и предлагает обратить особое внимание. Он справедливо замечает, что питающей артерией всего Египта является Нил. Из строевого леса, который контрабандой поставляется в Египет, делаются не только корабли, используемые в войне против христиан, но и каналы для ирригации египетских сельских угодий. Без системы орошения, как точно оценивает кипрский монарх, все сельское хозяйство Египта немедленно придет в упадок. Нужно лишить Египет всех источников питания, получаемых как от собственного сельского хозяйства, так и от торговли. Строевой лес, железо, смола ни при каких условиях не могут поставляться в Египет, ибо используются для оснащения армии и флота. Не меньшую опасность представляет поставка живой силы (т. е. рабов), привозимых из Турции и Причерноморья (de Turquia et mari Pontico), из которых султан формирует свое войско[184]. В данном случае кипрский монарх повторяет все товары, запрещенные к ввозу в Египет папскими буллами. Новое, на чем он настаивает, заключается в том, чтобы Кипр, а не Армения, Сирия или другие земли стал бы местом сбора и базой для крестоносцев. Эта мысль идет вразрез с идеями европейских теоретиков крестового похода. Марино Санудо, например, предупреждает о невозможности использования острова как базы крестоносцев, памятуя о море армии Людовика IX Святого[185]. Кипрский же король наивно полагает, что остров отделен от Египта морем, и султан не сможет узнать о сборе крестоносцев и их планах. Крестоносное войско, таким образом, нанесет внезапный удар с моря, в то время как татары одновременно будут действовать с суши. Кипр расположен в 5–6 днях пути от Египта, и отсюда можно быстро и почти беспрепятственно снабжать крестоносную армию всем необходимым[186].

Кипрское общество видело необходимость борьбы с мамлюками не столько для того, чтобы вернуть Святую Землю, сколько для того, чтобы защитить собственную территорию. Король в данной случае казался кипрским баронам недостаточно активным, требовавших принятия более решительных и срочных мер. Это, наверное, было главной причиной совершенного ими политического переворота 1306 г. и отстранения Генриха II от власти. После потери латинянами сирийских земель и падения Акры Амори вместе с другими беженцами ретировался на Кипр и здесь возглавил партию кипрской знати, недовольной политикой Генриха II. Эта партия была поддержана тамплиерами, Генуей и Арменией. В 1306 г. недовольным удалось сместить с трона законного монарха и провозгласить Амори ректором и правителем Кипра ("rector et gubernator Cypri"). Не исключено, что на сторону Амори тайно склонялась и Римская курия. В ватиканском архиве сохранилась копия грамоты об избрании кипрскими баронами Амори Лузиньяна, принца Тирского, регентом королевства Кипр от 1307 г.[187] Это значит, что папа был поставлен в известность о смене власти на Кипре и принял ее. Мы не видим никакой выраженной отрицательной реакции с стороны папы — верховного сюзерена, третейского судьи, гаранта закона и стабильности в королевстве крестоносцев, как того следовало бы ожидать. Генриха II, в свою очередь, поддерживали госпитальеры, другая часть кипрского нобилитета и высший клир королевства. Позиция Венеции, как всегда, была двойственной, осторожной и выжидательной. На самом деле, в данном случае трудно обвинить кого-либо в измене или предательстве интересов крестоносцев. Напротив, общество и кипрское, и европейское судорожно искало выход из затянувшегося ближневосточного кризиса. Коллапс Иерусалимского королевства порождал бесконечное чувство страха, что то же самое случится и с Кипрским королевством. Далее эта же участь может постигнуть и другие латинские земли на Востоке. Поскольку западные христиане, как мы уже видели, не сумели сплотиться и не нашли никаких реальных возможностей защитить латинские владения на Востоке, кипрское общество, неудовлетворенное бездейственностью местных и западных крестоносцев, было готово выдвинуть лидера из своей среды. Таким человеком оказался не король, а смелый, решительный, амбициозный и авантюристичный Амори Лузиньян. В грамоте об избрании Амори регентом королевства ясно сказано: "И многие христиане, которые проживали в королевстве, видя, что не принимаются меры при такой нужде и стремительно развивающейся опасности нашим королем, отчаявшись, покинули родину и перешли к врагам веры, чтобы не погибнуть от голода и не пропало имущество"[188]. При этом, заметим, Амори не был провозглашен королем и, следовательно, формально не совершал государственного переворота и не являлся в полном смысле узурпатором. Между тем, несмотря на все попытки, крестоносным планам и Генриха II, и кипрских баронов не суждено было осуществиться, как и всем другим планам его современников. Мечты о новом "passagium generale" против Египта для возвращения Святой Земли навсегда остались лишь мечтой.

I.2. Кипр в новой парадигме крестоносного движения первой половины XIV в.

В начале XIV в. на Востоке поднимается новая сила, заставившая латинских правителей Востока и Запада задуматься о создании широкой коалиции для борьбы с ней. Этой силой стали турки. Прежде никто особенно не обращал внимание на мелких, разобщенных турецких правителей Малой Азии и не чувствовал серьезной угрозы с их стороны. С турками торговали, нанимали в войско, заключали союзы с одними турецкими правителями, чтобы выступить против других, хотя и не так искусно, как это делали византийцы, но их не боялись настолько, чтобы провозглашать против них крестовый поход. В конце 20-х — начале 30-х годов XIV в. становится очевидным, что на Востоке есть более опасный враг, чем схизматики-греки или арабы Египта. Завоевание Акры мамлюками Египта в 1291 г. порождает затяжной политический и экономических кризис на Леванте (1291–1344), грозивший европейскому купечеству большими финансовыми потерями и обернувшийся для европейских правительств, особенно для итальянских морских республик, долгим поиском компромисса с мамлюками и римским папой[189]. В конце концов, Римская курия, сама заинтересованная в развитии восточной торговли и получавшая от нее коммерческие выгоды, уступает нажиму итальянского и южно-французского купечества и смягчает наложенные на торговлю с Египтом запреты. С начала XIV в. на мамлюков смотрели скорее как торговых партнеров, а не как на врагов веры. Торговый путь, ведущий из Западной Европы к Кипру, а затем к рынкам Египта продолжал функционировать и после падения Акры. Александрия, Бейрут, Триполи по-прежнему являлись основным поставщиком дорогих товаров бассейна Индийского океана[190]. Кроме того, через их территорию проходили пути паломников, на их земле находились святые места для христиан. С этой точки зрения тоже было выгоднее сохранять мирные отношения с мамлюками, нежели воевать с ними. А вот турецкая экспансия, не замечать которую стало уже невозможно, напротив, заставила латинян переосмыслить задачи крестоносного движения в целом. Изменение политической ситуации в регионе совпало с временем правления на Кипре Гуго IV Лузиньяна (1324–1359), племянника и наследника Генриха II Лузиньяна.

Именно на время правления Гуго IV приходится разворот крестоносной политики Европы в сторону Турции. В 1329 г. византийскому императору еще удалось отвоевать Хиос у Бенедетто Дзаккариа[191], а в 1330 г. папа еще пишет о том, что Родосу угрожают греки[192]. Однако защита латинских владений от турок становится более важным делом, чем борьба со схизмой, возвращение Иерусалима или Константинополя. Сначала наибольшая военная опасность исходила от турецких правителей Анатолии. Из-за нее еще в 1319 г. госпитальеры Родоса заключают альянс против турок Айдина с братьями Марино и Бенедетто Дзаккариа, управлявшими Хиосом[193]; в 1327 г. венецианцы пытались вовлечь в антитурецкую коалицию Византию и госпитальеров вместе с Марино Дзаккариа[194]. В 1329 г. Умар Айдин отвоевал крепость Смирну у Марино Дзаккариа[195]. Участились рейды и нападения анатолийских турок на Родос, Крит, Хиос, Кипр, Пелопоннес, не говоря уже о малых островах Эгеиды, постоянно страдавших от их опустошительных набегов. В 1340-е годы вся Романия страдала от нападений турок. Кантакузин пишет, что к 1341 г. почти все население Эгейских островов было захвачено турками. Они опустошали Фракию, Македонию, Элладу (т. е. континентальную Грецию) и Пелопоннес[196]. Согласно Никифору Григоре, христиане особенно страдали от набегов эмира Лидии и Иконии, который со своим флотом терроризировал Негропонт, Крит, Родос, Пелопоннес, доставалось и Фессалоникам, и даже Константинополю[197]. Турецкие рейды происходили невзирая на многочисленные «мирные» соглашения и договоры о торговом сотрудничестве, заключенные и заключавшиеся ими с латинскими правителями[198]. «Восточный вопрос» постепенно все больше становился именно «турецким вопросом». Первоначально латинянам Востока противостояли прежде всего эмираты Ментеше и Айдин, а в середине XIV в. к ним присоединились еще и османы, из-за которых было кардинально переориентировано все крестоносное движение позднего средневековья. В 1354 г. они захватили стратегически важный пункт в Дарданеллах — Галлиполи, в 1369 г. — уже Адрианополь и его округу, а к началу XV в. османский султан Баязид I (1357–1403) контролировал значительную часть Балкан[199]. Турецкие источники XIV в. полны сообщений о священной войне против христиан Эгейских островов и греческих континентальных территорий. Турки, несомненно, смотрели на латинян и византийцев как на врагов и как на неверных; византийцы и латиняне платили им взаимностью. Знаменитый арабский путешественник и купец Ибн Баттута рассказывает, что, странствуя по Анатолии (1325–1354), он встретил большое количество легистов, «святых людей», священнослужителей и светских правителей, которые проповедовали джихад — священную войну против неверных христиан. Об одном из них, эмире Айдина Умаре, он впоследствии писал следующее: «набожный принц… который постоянно был занят джихадом — священной войной, который постоянно нападал и грабил христиан, захватывал добычу и пленников, и который умер «мученической смертью» во время атаки латинян на Смирну в 1348 г.[200] Таким образом, активность крестоносцев XIV в. фокусируется уже не в Святой Земле и на Леванте, а все более смещается в Эгеиду. Не мамлюки Египта и Сирии, а турки Малой Азии отныне представляют основную военную угрозу. Соответственно, с появлением нового типа мусульманской опасности, возникает и новый тип реакции: морские союзы европейских государств, созданные специально для борьбы с нею. Лига была учреждена в 1334 г. папой Иоанном XXII после долгих переговоров, споров, обид и взаимных обвинений в предательстве. Ее постоянными участниками стали римский папа, Венеция, Родос и Кипр[201].

Реальной силой для действенного сопротивления туркам обладали два латинских государя Востока — король Кипра и Великий магистр Ордена госпитальеров Родоса. Но и они постоянно нуждались в помощи и поддержке западноевропейских государств и римского папы. В одиночку противостоять туркам было не под силу ни одному европейскому государству. Даже Венеция в 1337 г. согласилась платить дань эмиру Ментеше после ряда его атак на Модон, Корон и венецианские острова Архипелага. Примеру Венеции последовали вскоре жители Милета и Бруссы, генуэзцы и византийцы[202]. Никколо Санудо, сеньор Наксоса, заключил соглашения с турками Ментеше и Айдина еще раньше, в марте 1332 г., и начал платить им дань[203]. В 1333 г. данником эмиров становится Негропонт[204]. Итак, из всего вышесказанного следует, что турецкий вопрос к 1330-м годам обретает международное звучание и становится одним из самых актуальных в международных отношениях в Средиземноморье. Для Кипра усиление турок, помимо всего прочего, грозило свести на нет его роль как связующего звена между европейским купечеством и мамлюками, а значит — сократить прибыль, получаемую в рамках международной торговли.

В 1316 г. на Апостольский престол взошел папа Иоанн XXII, который проявлял очень большой интерес к делам на Востоке и был настроен весьма решительно и против мамлюков Египта, и против анатолийских турок. В 1322 г. Иоанн XXII и кардиналы принимают решение о выделении сначала 1000, а потом еще 12000 золотых флоринов в качестве субсидии для защиты Кипра, Армении и заморских земель (Oltremare) от турок[205]. Вся деятельность папы в отношениях с Востоком была пронизана духом и рвением крестоносца против неверных. Провозгласив в очередной раз невыполнимое эмбарго на торговлю с мамлюками[206], папа в конце 20-х — начале 30-х годов всерьез взялся за создание крупной коалиции, «Святой лиги» ("Sancto Unio"), против турок.

Летом 1333 г. папа Иоанн XXII написал множество писем к европейским правителям, госпитальерам Родоса и Византии, призывая их вступить в лигу "Sancto Unio" против турок и гарантировал индульгенции тем, кто выступит против неверных[207]. Король Франции, по обыкновению, мыслился предводителем крестового похода[208]. Были направлены письма к императору Византии с призывом заключить унию церквей и вместе выступить против турок[209]. Среди получивших письма папы был и король Кипра Гуго IV[210].

Однако создание лиги оказалось непростым делом прежде всего из-за того, что между потенциальными участниками коалиции не было согласия и единства, несмотря на то, что каждый из них осознавал всю серьезность ситуации и необходимость совместной борьбы с турками. В 1331–1333 г. венецианский Сенат неоднократно обсуждает проблему безопасности своих владений на Востоке и говорит о необходимости искать союзников для борьбы с турками, среди которых называются Великий магистр Родоса, король Кипра и император Византии. Кроме того, отмечается необходимость консолидировать все силы венецианцев Леванта, сеньоров Архипелага, среди которых особые надежды возлагаются на сеньора Тиноса и Миконоса Бартоломео Гизи и сеньора Наксоса Никколо Санудо; также посылается приказ о мобилизации сил для защиты венецианских владений на Востоке дуке Крита и совету Негропонта[211]. В июле 1332 г. Сенат отправляет послов в Константинополь для ведения переговоров с императором Андроником III о его участии в военном союзе против турок[212]. В конце концов, представители Византии, подстрекаемые Венецией, появились на Родосе и формально согласились вступить в антитурецкую лигу вместе с латинянами[213]. Договор о пятилетнем союзе между Венецией, Родосом и Византией был подписан в Родосе в сентябре 1332 г. Предполагалось, что лига начнет действовать с апреля 1333 г., когда на Негропонте соберется объединенный флот: 10 галер от Византии, 6 — от Венеции и 4 от госпитальеров[214]. Но в апреле на Негропонте флот не собрался из-за разногласий между Византией и Родосом и взаимных обвинений в сотрудничестве с турками.

Турецкие правители часто воевали между собой, используя при этом христиан в качестве наемников, вступая в союзы с христианскими правителями или получая от них ежегодную дань. Поддержка турок и заключение с ними временных союзов, продиктованных интересами собственного государства, были неотъемлемым методом дипломатии латинских государей на Востоке и постоянной причиной разногласий и раздоров среди потенциальных участников лиги. Параллельно с созданием лиги против турок латиняне пытаются найти среди них и союзников, дабы использовать одних турецких правителей против других. В октябре 1333 г. из писем Великого магистра госпитальеров и дуки Крита в Венеции стало известно, что «среди турок происходят какие-то раздоры». Поэтому магистр советует правительству Венеции установить контакт с эмиром Ментеше Орханом и, по крайней мере, нейтрализовать его действия против латинян, чтобы было легче бороться с другими турками. Целью этих переговоров провозглашается следующее: «… добиться преимуществ для лиги и для защиты Негропонта, Крита и других венецианских территорий в Романии»[215]. В декабре 1333 г. в Сенате Венеции обсуждается проблема проведения переговоров и заключение союза с эмиром Карамана, «который, возможно, будет содействовать лиге»[216]. В том же 1333 г. Великий Магистр в борьбе, разгоревшейся между самими турками, вместе с венецианцами принял сторону эмира Ментеше Орхана, в то время как византийский император фактически выступал на стороне врага Орхана эмира Айдина. А в довершение всего, госпитальеры вместе с другими латинянами в 1333 начале 1334 г. атаковали византийский остров Лесбос[217]. Последнее событие явно отвернуло от участия в лиге Византию, но не остановило ее вдохновителя Иоанна XXII, которого активно поддерживала Венеция. В ноябре 1333 г. венецианцы говорят, что необходимые для лиги галеры будут готовы к маю 1334 г. Одновременно были отправлены письма к Великому магистру Родоса и императору Византии с сообщением о том, что венецианский посол находится на пути во Францию. Он должен был официально предложить королю Франции Филиппу VI присоединиться к лиге[218].

Латинские правители Востока, понимавшие, насколько хрупок мир в регионе и насколько он необходим для нормального существования их государств, были всегда более осмотрительнее с началом военных предприятий против соседей-мусульман, чем их западноевропейские коллеги. Без острой необходимости защиты собственной территории, торговых путей или рынков своего государства крестовые походы против мусульман ими не инициировались. Гуго IV, наверное, одним из первых принял подобную линию поведения, вступая в ту или иную военную кампанию против мусульман. Великий магистр Ордена иоаннитов также демонстрировал осторожность и сдержанность в отношениях с мусульманами.

Великий магистр госпитальеров (в 1330-е годы им был Элион де Вильнев) занимал в вопросе создания лиги против турок двойственную позицию. С одной стороны, он никогда не отказывался от участия в коалиции. Основная функция Ордена состояла в защите интересов и территорий латинян на Востоке от посягательств неверных. Эту функцию братия всегда строго выполняла, хотя, замечает Э. Лэттрелл, как правило, без особого энтузиазма, но профессионально и компетентно[219]. С другой стороны, Великий магистр никогда не являлся инициатором создания лиги, не форсировал событий, постоянно заставляя сомневаться Венецию и папу в своем участии. Его политика в этом вопросе казалась последним несколько непредсказуемой и недосказанной. В связи с этим решения венецианского Сената полны сомнений на его счет. На Родос постоянно отправляются послы, в задачу которых входит не только обсуждение организационных проблем, но и уговоры принять участие в лиге, а затем и уяснение главного: останется ли Великий магистр в лиге или нет[220]. Реально это означало: продолжит ли лига существовать или она будет распущена. Возможно, Великий магистр вызывает подозрения у Венеции потому, что отношения между Родосом и Адриатической республикой никогда не складывались гладко[221]. Даже в момент создания лиги в 1332–1334 гг. Венеция вынуждена протестовать против притеснений и нарушения прав ее граждан в столице Ордена Родосе[222]. В интересах Великого Магистра, несомненно, была организация защиты собственного государства. Для этого на Родос привлекались прежде всего поселенцы-латиняне, которые могли стать потенциальными воинами, а также использовались наемники[223]. Среди последних в 1340-х гг. появляются киприоты и сирийцы, присутствие которых фиксируется в различных гарнизонах острова[224].

Не менее осторожную и выжидательную позицию, чем госпитальеры, в отношении создаваемой антитурецкой лиги занимал король Кипра Гуго IV. Экономика королевства во время его правления функционировала как никогда четко и слаженно[225]. Сосредоточив в своих руках немалые финансовые ресурсы, Гуго действовал на политической арене как политически независимый государь. Он мог себе позволить (со всеми вытекающими из этого материальными затратами и обязательствами перед союзниками) роль равноправного участника международных военных союзов. Однако он не мог позволить себе рисковать хотя бы относительным миром с мусульманами, который всегда был весьма хрупким на Востоке. Поэтому в «турецком вопросе» он действовал предельно сдержанно и осмотрительно. Не позволяя никому усомниться в своей готовности присоединиться к лиге, король, как и Великий магистр Родоса, старался не форсировать событий, анализировать ситуацию и разрешил союзникам потратить некоторое время на уговоры присоединиться к коалиции[226]. Его политика в отношении турок нашла отражение в четырех основных документах, касающихся деятельности коалиции христианских правителей против турок — «Святой лиги», в которых ярко проявилось значение Кипра в международных делах как сильного Средиземноморского государства: 1) договор от 8 марта 1334 г., заключенный в Авиньоне между римским папой, Венецией, королем Франции, королем Кипра и Великим магистром Родоса, о союзе и совместных действиях против турок[227]; 2) договор от 8 августа 1343 г., согласно которому союз между папой Климентом VI, Великим магистром Родоса, королем Кипра и Венецией против турок был поддержан Генуей, Пизой, Каталонией и императором Византии[228]; 3) мирный договор между турецкой стороной и военным блоком Кипра, Венеции и Родоса от 18 августа 1348 г.[229]; 4) договор от 11 августа 1350 г., также заключенный в Авиньоне, между Папской курией, Великим магистром Родоса, Венецией и королем Кипра о совместных действиях против турок[230]. Новые соглашения между этими же державами от 1353, 1356 и 1357 гг. представляют собой ратификацию и возобновление союза 1350 г.[231].

Договор 1334 г. является первым официальным документом о заключении военного союза латинян против турок. В нем предусмотрены чисто практические меры по отражению их натиска. В 1334 г. папа, призывая всех христиан принять участие в крестовом походе, говорит о необходимости снаряжения 40 галер: 10 от Венеции, 10 от госпитальеров, 6 от короля Кипра, 6 от императора Константинополя и 8 от Римской курии[232]. Византия на сей раз, несмотря на все уговоры и активную дипломатию Венеции, участия в "Лиге" не приняла, возможно, потому что в 1333 — начале 1334 г. госпитальеры вместе с другими латинянами атаковали византийский остров Лесбос[233]. Поэтому объединенное войско получилось несколько меньше предполагавшегося изначально; оно состояло из 30 галер, 32 миссерий (mysserii — лодки) и 800 рыцарей, из которых Кипр предоставил 6 галер, 4 миссерии и 100 конных рыцарей. Важно подчеркнуть, что во вводных параграфах договора не упоминается о присутствии при подписании документа представителя короля Кипра. Участие Кипра выражается в его военных обязательствах. Объединенный флот должен был собраться на Негропонте в мае текущего года. Однако реальные военные действия против эмиров Пергама, Айдина и Ментеше начались только в сентябре 1334 г. Несмотря на ряд значительных побед над турками на море, союзу, который планировал организацию крупномасштабного нового крестового похода, не суждено было состояться из-за смерти его вдохновителя папы Иоанна XXII (4 декабря 1334 г.). Но победы латинян на некоторое время остановили турецкую экспансию в Эгеиде и установили относительное спокойствие в регионе, что позволило европейскому купечеству, имевшему коммерческие интересы в турецких землях, быстро возобновить торговые связи с турками. Уже в декабре 1334 г. венецианцы как ни в чем ни бывало торговали в Ментеше[234].

Формально союз не был распущен. Вскоре Гуго IV берет инициативу в свои руки, самостоятельно выступает против турок, пытается возбудить интерес папы Бенедикта XII к своим действиям ради реанимации союза. В 1336 г. он отправил 12 галер против турок, в 1337 г. — 21 галеру. Были ли эти корабли направлены против турок Эгеиды или против Карамана из источников не ясно. В то же время очевидно, что Гуго удалось одержать ряд морских побед над турками. В 1341 г. немецкий паломник Лудольф фон Зухен (фон Зюдгейм), посетивший Кипр, пишет, что все прибрежные города Малой Азии, а именно, Алайя (Канделоро), Атталия, Анамур, платят дань Гуго IV[235]. Отсюда видно, что экспедиции Гуго IV были направлены против анатолийских турок и что киприотам удалось одержать ряд морских побед над ними. Вероятно, именно эти успехи стали основным аргументом в пользу возобновления союза в 1343 г.

Инициативы Гуго IV имели широкий резонанс в Европе. Папа, как мог, старался приободрить кипрского монарха для продолжения его борьбы с турками и одновременно призывал западноевропейских правителей к созданию нового военного блока. В 1336 г. Бенедикт XII пишет Гуго IV очень любезное письмо, в котором выражает свое удовлетворение его благоразумием, благородством и преданностью католической церкви и Апостольскому престолу[236]. В 1338 г. папа говорит об испытанном удовольствии от победы кипрского монарха: "Воистину, сын любезнейший, при чтении твоего письма одержанная тобой победа заслуженно доставила нам радость и веселье, а потери — скорбь. Эта славная победа над нечестивыми и имени христианскому противными турками, как и над неверностью тех поддельных христиан, которые хотя и объявляют себя таковыми, сами суть противники веры католической, и над теми турками, которые, судя по твоим письмам, против тебя и народа твоего правоверного восстают и наносят ему ущерб на море, была дарована тебе небом. Воистину, сын дражайший, пока ты унижаешь вышеупомянутых турок, которые порождены, чтобы содействовать смущению и истреблению крови Христовой, ты стоишь не только за одного себя, но и за того, кто ради искупления рода человеческого сам себя предал кресту, из чего тебе предпосылается такая надежда и предстает такое упование, что самому тебе, движимому чистыми помыслами, никоим образом сил недостаточно, но для укрепления и направления дела твоего Он тебе от своего всемогущества необходимую помощь уделит… чтобы против упомянутых неверных врагов и их приспешников, помощников и сообщников, если только таковые поддельные и враждебные христиане существуют, сильнее и крепче десница Господняя совершила бы должное через твою доблесть…"[237].

Выступить против турок короля заставила отнюдь не его личная жажда военных подвигов или чувство солидарности с соседними христианскими правителями. Необходимость похода была продиктована сильнейшим давлением на Кипр со стороны турок. Кипрский монарх прекрасно осознает серьезность опасности как в политическом, так и финансовом отношении. Кипрское государство не располагало ни достаточными военными, ни материальными, ни людскими ресурсами для длительного сдерживания турецкой угрозы. Поэтому в письмах к папе Гуго IV не столько сообщает о своих победах, сколько предупреждает о грозящей опасности всему христианскому миру и объясняет необходимость создания коалиции для войны против турок, поскольку никто, как он справедливо полагал, не может сопротивляться им своими силами. "Враги не мешкают, — пишет Гуго IV в ноябре 1341 г. — Они, используя свою превосходящую мощь, топчут христиан и опустошают христианские острова и места их. И до того довели, что нет никого, кто мог бы сопротивляться своими силами, если только не призвать для поддержки другое средство: божественную благодать, а также вспомоществование святой церкви и правоверных христиан. Лишь таким образом могут спастись местные жители, подавленные и приведенные в беспорядок столь ненавистной дерзостью вероломных турок. А поскольку еще и не такие беды предвидятся, то следует быстро и хорошо подготовиться, ведь потом будет слишком поздно для приготовления лекарства… А так как в течение долгого времени мы предвидели будущий ход дел, то не медлили прилюдно издавать наши возгласы и стоны, дабы все, видя столь явную опасность для божественной веры, помогли бы, явившись дружно и в большом числе". Не преминув подчеркнуть свои собственные заслуги, Гуго все же надеется на помощь Запада. Киприоты же со своей стороны "…готовы ради почтения к Богу и святой матери церкви, а также к нашей святой вере, соединившись с подмогой от других христиан," спасти христианский мир и обуздать "наглость турок", защищая собственное государство[238]. В то же время Гуго IV направил посольство в Венецию, прося помощи против турок. Посол короля епископ Лимассола Ламберт во всех красках живописует ужасы, исходящие от нечестивых турок: как они разрушают (distruunt), продают (vendunt), грабят (spoliant) и облагают данью (обременяют — molestant) все земли в округе и их жителей. В связи с этим Кипр взывает о помощи и призывает дожа Венеции, папу и Великого магистра Родоса к активным действиям против грозного врага[239]. Но тогда Сенат дал очень неясный и весьма туманный ответ. Однако в начале 1342 г. Сенат решил помочь дуке Архипелага Джанули Санудо и дал лицензию на поставку оружия и материалов, необходимых для снаряжения флота, для защиты его владений от турок[240]. Еще в 1341 г. его предшественник Никколо Санудо вместе с Бартоломео Гизи просили у республики помощи для защиты Негропонта[241].

Военные успехи и дипломатические инициативы Гуго IV возымели действие. Усилия Гуго IV были активно поддержаны новым папой Климентом VI (1332–1352), который проявлял большой интерес к делам на Востоке и, взойдя на престол, немедленно начал переговоры сначала с Венецией, а затем с Великим магистром Родоса и королем Кипра об организации крестового похода. Прозвучал призыв присоединиться к крестоносцам и к императору и народу Константинополя[242]. Не жалея красок, Климент VI пишет потенциальным участникам крестового похода, как страдают от турок правоверные христиане, как опустели и почти совсем уже обезлюдели христианские земли на Востоке из-за «поганых» (infideles pagani)[243]. В 1343 г. Климент VI издает буллу с приказом скорейшего сбора десятины в Англии, Франции «и других странах мира», поскольку деньги срочно необходимы для организации экспедиции против турок. В 1345 г. булла Климента VI о сборе средств для латинян Востока выпускается повторно. На сей раз деньги необходимы уже для защиты отвоеванных у турок территорий[244], о чем речь пойдет чуть ниже. Тогда же, в августе 1343 г. Климент VI приказывает своему легату на Востоке, патриарху Константинопольскому приложить максимум усилий для организации сил крестоносцев именно на латинском Востоке: Кипре, Родосе, Крите, Наксосе, Негропонте и др. областях Латинской Романии[245]. Одновременно папа призывает всех христиан присоединиться к крестовому походу и, как обычно в таких случаях, обещает его участникам отпущение грехов[246].

В начале 1340-х годов обострились отношения Венеции с эмиром Айдина, который нарушал торговые соглашения с Республикой и поднял для ее граждан пошлины. Следовательно, у Венеции также были все основания для недовольства и и призыва всего христианского мира к новом крестовому походу[247]. Таким образом, в 1343 г. при активном содействии папы Климента VI был создан новый военный блок, результатом деятельности которого был крестовый поход против Смирны и захват города 28 октября 1344 г.[248]

Сначала объединенный флот, как и в 1334 г., собрался на Негропонте[249]. После непродолжительных военных действий в Эгеиде корабли направились к эмирату Айдин, и в октябре 1344 г. крестоносцы атаковали и взяли Смирну, которая стала папским городом. Однако цитадель города сразу завоевать не удалось. Это произошло несколько позже. Но уже в декабре 1344 г. папа Климент VI с полным правом мог выразить свое удовольствие и радость, а также поздравить всех крестоносцев с победой над турками[250].

Крестовый поход 1344 г. оказался исключительно локальным и направленным против эмира Айдина. Данное победоносное выступление крестоносцев скорее можно охарактеризовать как давление силой оружия на эмира Айдина с целью обретения свободы и выгоды торговли в его землях. В то же самое время купцы из Венеции и Крита спокойно приходили в Ментеше, закупали там зерно, продовольствие, необходимое в частности для обеспечения Крита, лошадей и, вероятно, другие товары[251]. Эмир Ментеше не только не оказал помощи братьям по вере против крестоносцев, но и продолжал поддерживать экономические связи с государствами, воевавших в этот момент с соседним турецким эмиратом. Итальянской торговле, проходившей через Кипр, военные действия у берегов Малой Азии никак не препятствовали. Как раз с 1342 г. отмечается быстрый рост инканти венецианских галер Кипра. В порту Фамагусты, как всегда, находились итальянские корабли и купцы, которые вели оживленную торговлю на Родосе, Кипре и на Востоке[252].

Завоевание Смирны мало изменило ситуацию и, конечно, не положило конец турецкой экспансии в регионе. Вряд ли этого вообще можно было ожидать от локального единовременного выступления крестоносцев. Однако этот крестовый поход, пожалуй, достиг главной цели — обстановка на Леванте стала немного спокойнее; турки прекратили на некоторое время бесцеремонно нападать на земли латинян; европейские предприниматели очистили для себя путь к малоазийским рынкам. Вскоре начались переговоры о мире, поскольку купечество, особенно венецианцы, было кровно заинтересовано в восстановлении торговых связей. В 1348 г. папа был вынужден одобрить подписание перемирия между турецкой стороной и коалицией крестоносцев. Для нас же важно подчеркнуть, что Кипр вместе с Венецией и Родосом в договоре 1348 г. назван среди наиболее крупных морских сил в Восточном Средиземноморье: "Item, promittimus et juramus quod quelibet generatio Sancte Unionis, videlicet Cipriana, Venetorum et Hospitalis…"[253]. Пожалуй, такое признание было для Кипра самым главным дипломатическим результатом его участия в военном блоке против турок. В 1353 г. был подписан мир между дукой Кандии и эмиром Айдина, а в 1358–1359 г. между Критом и Ментеше[254].

Активность "Святой лиги" после 1348 г. скорее можно назвать вялотекущей войной оборонительного характера. В 1360 г. Венеция даже жалуется Иннокентию VI, что легат "лиги" практически разоружил галеры альянса, чем поставил под угрозу турецкого завоевания всех христиан региона[255]. Сам же Кипр, отчасти собственными силами, а отчасти благодаря помощи других средиземноморских государств, решил главную задачу — отвел турецкую угрозу от своих берегов. Тотальное же наступление против турок, захват их земель в планы Гуго IV никогда не входили, как не планировались и затраты на их удержание. Как только угроза отдалялась от острова, в интересах короля было немедленно отступить. Кипрское королевство по-прежнему оставалось членом лиги, по-прежнему выполняло свои союзнические обязательства, но вклад каждой из сторон стал значительно меньше, чем в 1330-е годы. Так, по договору 1350 г. Кипр предоставлял всего 2 галеры, Родос и Венеция — по 3 галеры. И хотя в соглашении 1350 г. содержатся условия как оборонительного, так и наступательного характера ("… для защиты христиан, территорий и владений, которые они удерживают за собой, а также для того, чтобы разбить турок и неверных, существующих в их землях"[256]), вряд ли кто-то с флотом, сократившимся, по крайней мере, в три раза, мог рассчитывать на проведение крупных военных операций. Да и об этом папе Клименту VI, а затем и его преемнику на Апостольском престоле Иннокентию VI приходилось постоянно напоминать членам "Лиги" и обращаться к ним с просьбой о незамедлительном снаряжении необходимых для защиты Смирны галер. Венеция, отягощенная враждой с Генуей и войной Проливов, постоянно вызывала беспокойство папы, опасавшегося, что она не сможет выполнить взятых на себя обязательств. В этой ситуации Климент VI возлагает особые надежды на Гуго IV и госпитальеров. В 1350 г. он пишет королю письмо с просьбой поскорее прислать галеры, необходимые для защиты Смирны: «Прекраснейшему во Христе сыну Гуго, светлейшему королю Кипра, приветствие наше. Любезнейший сын, знатный муж Андреа Дандоло, дож Венеции, написал в своих письмах, что у него нет трех галер, которые он должен снарядить, согласно имеющемуся договору, поскольку он опасается, что любезнейшие генуэзцы из-за войны между ним и генуэзцами, которая начата, нападут. Однако мы особенно настаиваем, чтобы дож в любом случае не откладывал со снаряжением галер, но все же в случае если, против нашей надежды, он не снарядит и не пришлет галеры, ты, сын любезнейший, а также любезнейшие магистр и братья госпитальеры из Ордена св. Иоанна Иерусалимского скорее пришлите свои галеры, которые вы снарядите для самого большого блага… Ведь верующие подвергаются многочисленным опасностям, и уже отчаялись и потеряли всякую надежду на помощь, в то время как враги веры набрались дерзости и уже по обыкновению там (на Востоке — С.Б.) опустошают огромные области. Поэтому мы с особой настойчивостью и любовью просим и умоляем твою светлость ради милосердия нашего Господа и пролитой драгоценнейшей крови его те галеры, которые ты должен снарядить, согласно условиям договора, как можно быстрее прислать… для защиты города Смирны»[257].

Трудно ожидать согласия в рядах участников альянса, если они позволяли себе не только ссориться между собой, но и открыто нападать друг на друга. Так, в 1357 г. папа Иннокентий VI направляет протест в Геную, в котором выражает недовольство пиратскими действиями Франческо Гаттилузи, сеньора Митилен (о. Лесбос), позволявшего нападать на земли и корабли кипрского монарха Гуго IV[258]. С денежными инвестициями также, видимо, дело обстояло не лучшим образом. В 1349, 1350, 1356, 1359, 1360 г. Венеция жалуется на большие издержки и затраты на эту войну. В 1350 г. она подчеркивает, что для защиты Смирны необходима армия в десять раз большая, чем имелась в распоряжении лиги. Эти дополнительные силы, с точки зрения Адриатической республики, должны были прийти с Кипра и из других районов Романии[259]. Госпитальеры, видимо, тоже не слишком стремились в одиночку защищать Смирну, хотя и выполняли взятые на себя обязательства и ежегодно выделяли на ее оборону 3000 флоринов[260], как и другие участники лиги. Не случайно несколько позже Филипп де Мезьер говорит об упадке госпитальеров и обвиняет их в том, что они не столько служат на Родосе, сколько защищают свои обширные владения на Западе[261]. Римской курии не раз приходилось взывать ко всем участникам лиги, в том числе и к королю Кипра, и к Великому магистру Родоса, и просить деньги (3000 флоринов), которые они должны были ежегодно выделять, согласно условиям договора[262]. Венеция, однако, никогда не оставалась в накладе. Именно у нее покупали необходимые для войны галеры латинские правители Востока[263], принося "союзнику" немалые прибыли. Тем не менее, несмотря на все трудности с организацией обороны Смирны, латиняне удерживали город вплоть до 1402 г. Вообще, следует заметить, что в начале XIV в. с появлением турецкой угрозы в крестоносном движении все более наступало время заключения локальных союзов латинских правителей Востока между собой, направленных на защиту собственных территорий. Это была ежедневная борьба за выживание в изменившихся условиях Востока, когда надеяться на помощь Запада возможно было далеко не всегда.

В борьбе с турками Гуго IV Лузиньян предстает перед нами как настоящий крестоносец, носитель уже многовековой крестоносной традиции, по-прежнему верующий в спасение души, в помощь Господа воинам Христовым и в разные чудеса, от него исходящие. Кажется, мистики во время его правления хватало. Не случайно Леонтий Махера большую часть своего повествования о правлении Гуго IV посвящает чуду св. Креста, явившегося миру именно в это время[264]. Кипрский король и сам был готов рассказывать разные чудесные истории, приключившиеся с его воинами во время войны с турками. В одном из писем 1345 г., адресованном королеве Сицилии[265], Гуго IV рассказывает о чудесном явлении воинам Христовым некоего посланника, с помощью которого они одержали победу. Гуго пишет: "Вдруг появился всадник на белом коне с белым знаменем, на котором был красный крест, который, сияя чудесным красным светом, возвышающийся над всеми. Он был одет в верблюжью власяницу, у него было длинное и худое лицо с широкой бородой, и звучным голосом он взывал, говоря следующее: «О верные, не бойтесь! Ведь Господь показался в небесах и ведет нас к неотвратимой победе, поднимайтесь, и он даст силы. Смело идите в бой вместе со мной! Ведь те немногие из вас, которые будут убиты, обретут вечную жизнь. И с его помощью мы достигли успеха и сражались как никогда. Мы снова напали на турок и сражались всю ночь; и не было ночи, ибо солнечный луч светил нам всю ночь. Днем же те из турок, которые остались, ослабели у нас на глазах. И с Божьей помощью в этом бою мы одержали победу." И далее читаем: "Мы же лично тогда спросили, кто из вас так много сделал для нас, чтобы мы могли известить от вашего имени всех христиан. И он ответил — я тот, кто сказал «Вот агнец Божий, уносящий прегрешения мира». И произнося эти слова, он исчезает, источая приятнейший аромат, благодаря которому мы удивительным образом в течение ночи и дня восстановили силы, хотя и изнывали без пищи и питья. На следующий день мы действительно решили посчитать, сколько погибло христиан, и когда мы пришли на поле битвы, мы обнаружили около каждого длинную палку без листьев, а в изголовье белый цветок, соответственно обрезанный, и покрытый золотыми буквами «Я — Христианин». Тогда, собрав их тела от неверных, мы захотели почтить их перед святыми и услышали бесчисленное множество голосов с неба. Звучала чудеснейшая мелодия, так что каждому казалось, что жизнь вечна. И трижды они пропели до конца, повернувшись в сторону почитаемого великого отца моего"[266]. Справедливости ради надо отметить, что войско Гуго IV понесло большие потери. Он сильно преувеличивает цифры, чтобы особо подчеркнуть значимость своей победы. Со стороны турок, по его представлениям, на поле брани было 1 млн. 200 тыс. человек, в то время как со стороны христиан только 200 тыс. При этом христиане потеряли в бою 70 тыс. Все названные цифры нереальны, но потери в треть войска вполне можно принять. Даже после такой кровавой победы Гуго не замедлил сообщить о ней в самых пафосных выражениях западным правителям: "Король Кипра королеве Сицилии шлет привет. Возрадуйтесь и возблагодарите вместе с нами и со всеми верующими, принявшими крест для битвы с нечестивыми турками из благоговения к Иисусу Христу, который за нас пожелал быть распятым. Рыдайте и взывайте, дабы на небесах были услышаны ваши голоса. Воздадим же благодарности и хвалу Господу и преславной Деве Марии за ту безмерную милость, оказанную мне ныне, а именно 24 июня. Мы вместе с другими христианами, принявшими крест, двинувшись на эту битву с турками, собрались на равнине между горами и взгорьем, и у турок было 1200 тыс. воинов"[267].

Средневековые европейские авторы подчеркивают набожность и благочестие короля. Филипп де Мезьер в одном из своих сочинений замечает, что Гуго был "самым католическим королем из всех королей в христианской мире (Catholicus inter omnes reges Christianorum)"[268]. Паломник Джакомо ди Верона, посетивший Кипр в 1335 г., называет Гуго IV "добродетельным, милосердным и благочестивым"[269]. Подобные оценки в устах средневековых авторов являются высшей похвалой для короля крестоносного государства, ибо ставят его в один ряд с идеальным крестоносцем, основателем Иерусалимского королевства Готфридом Бульонским. Именно указанными качествами в первую очередь наделяли хронисты эпохи крестовых походов Готфрида, ставшего образцом для всех крестоносцев. На закате эпохи Гуго IV становится вторым Готфридом, носителем и продолжателем крестоносной традиции на Востоке.

Итак, Гуго IV проводил очень осторожную и взвешенную внешнюю политику. Он не позволил втянуть свое королевство в опасные и разорительные предприятия, но сумел создать сильное и процветающее государство. Он был, наверное, одним из самых выдающихся представителей своего рода и весьма незаурядной личностью среди современников. Блестящий дипломат, стратег, мудрый политик, при котором Кипрское государство засияло яркой звездой на международной политической арене, наполнилась государственная казна и экономика достигла небывалого расцвета. В то же время и на долю этого правителя выпало немало "священных" войн с мусульманскими соседями, в которых кипрский король стал одной их ключевых политических фигур в истории крестоносного движения второй четверти XIV в.

К сожалению, кипрские источники оставили нам немного сведений об этом короле и о времени его правления. Леонтий Махера больше рассказывает о чудесах, стихийных бедствиях или нашествии саранчи, нежели о деяниях короля. Истории о побеге королевских сыновей с Кипра ради знакомства с миром и о кровавой расправе с пиратами[270], рассказанные Леонтием Махерой, долгое время заставляли исследователей видеть в Гуго IV жестокого тирана, некоего pater familias, не допускавшего ни малейшей свободы даже для собственных сыновей. История о пиратах, кроме того, полна вымысла и фактических нестыковок. Махера пишет: "В июле 1327 [1325] г. король Гуго приказал повесить сто человек… Все эти люди были ворами, пиратами и разбойниками". В это можно было бы легко поверить, ибо в водах Кипра действительно пиратство всегда процветало, если принять датировку события венецианской рукописи — 1357 г… Однако, как представляется, под "пиратами" скрываются политические соперники короля. Оксфордская и равеннская рукописи указывают на 1325 г., т. е. время непосредственно после коронации. Следовательно, вероятнее предположить, что Гуго IV расправился либо с еще оставшимися врагами своего предшественника Генриха II, которые, вряд ли, оказали поддержку и ему самому, либо с "новой" оппозицией его собственной власти. Подобную датировку и предположение подтверждают Ф. Бустрон и Ф. Амади. Они рассказывают, что в самом начале правления Гуго IV в Кормакитии собралась группа рыцарей, недовольных его восшествием на престол и являвшихся прежде врагами его предшественника Генриха II. Гуго тогда поставил вопрос в Высшем Совете королевства об осуждении этих рыцарей как изменников и о лишении их фьефов, но, правда, не жизни[271]. Возможно, именно с ликвидацией заговора рыцарей Кормакитии и связаны те казни, которые Махера представляет борьбой короля с пиратами, и их объяснением будет его самоутверждение как короля, безжалостного к своим врагам. Показательный характер казни становится знаком для непокорных и предупреждением, гласящим, что Гуго не допустит узурпации власти кем бы то ни было, как это произошло при Генрихе II. Кроме того, хронист отмечает важную деталь: казни проходили во всех крупных городах Кипра. Кажется не слишком логичным, чтобы королевские власти сначала выловили сотню пиратов, а потом распределили их по разным городам, чтобы казнить. А вот проведение арестов неугодных королю по всей стране и их устранение на месте представляется весьма правдоподобным. Да и вряд ли Гуго начинает свое правление с очистки акватории Кипра от пиратов: дело это, несомненно, важное, но не первостепенное. Пиратов, как мы уже сказали, всегда хватало в водах Кипра и периодически Лузиньяны направляли против них корабли, обеспечивая безопасность торговых путей. Столь широкомасштабный "отлов" пиратов, о котором рассказал Махера, означал бы, в действительности, настоящую войну против них, и, несомненно, нашел бы отражение в разных источниках. Тем не менее, этого не случилось. Цифры, которые приводит Махера, также кажутся значительным преувеличением. Ведь когда он конкретизирует, сколько "пиратов" было казнено в разных городах, оказывается, что их число сильно не дотягивает до сотни[272]. Однако эти поступки стоили Гуго IV репутации в глазах историков на долгие годы.

Традиция представлять Гуго IV слабым политиком и деспотом, почти фанатиком, полным религиозных предубеждений была заложена английским историком Дж. Хиллом в середине XX в.[273]. Тем не менее, авторитет историка довлел над последующими поколениями исследователей настолько, что до конца столетия никто не опровергал его весьма односторонний взгляд на личность Гуго IV Лузиньяна. Точка зрения английского ученого была полностью принята в историографии[274], и лишь в 1991 г. Питер Эдбери отверг построения Дж. Хилла[275]. Роль настоящего адвоката короля взял на себя кипрский историк К. Шейбел, который настаивает на необходимости реабилитации Гуго IV и называет этого короля "Гуго Справедливый". Даже в суровом обращении короля с сыновьями автор видит проявление справедливости и непредвзятости[276]. К. Шейбел, несомненно, прав в том, что Гуго IV всегда находился в тени славы своего легендарного сына Пьера I Лузиньяна, и это не позволяло историкам увидеть в нем личность не менее яркую. М. Кампаньоло называет "меркантильным", но мудрым правление Гуго IV, при котором Кипр достиг экономических высот, главным образом, благодаря мирному сосуществованию с Египтом и другими соседними странами[277]. Со своей стороны, мы также неоднократно подчеркивали в своих предшествующих работах необыкновенный талант Гуго IV Лузиньяна как политика и правителя[278]. Утвержденный им на международной арене имидж Кипра, а также сохраненная и приумноженная государственная казна очень помогли в дальнейшем его сыну и преемнику Пьеру I Лузиньяну в проведении крестовых походов против Египта и турок, навсегда прославивших имя этого короля.

В начале 1360-х годов основной проблемой для Кипра вновь стал Египет. Он грозил не вторжением на территорию королевства, а представлял угрозу процветающей на тот момент кипрской экономике. Поэтому главной заботой нового короля Пьера I в восточной политике был именно Египет. Основной задачей его политики было ослабить экономическую мощь мамлюкского Египта. Экономика стала определять вектор развития крестоносного движения в регионе. Формальным обоснованием военного выступления против мамлюков прекрасно служила крестоносная идея борьбы с неверными; формальным предлогом призвать папу и европейских правителей помочь в этом деле Кипру была угроза со стороны турок, а заодно и мамлюков, всему христианскому миру.

I.3. Крестоносец века — король Кипра Пьер I Лузиньян (1359–1369)

Король Кипра Пьер I Лузиньян был одной из самых ярких и легендарных личностей эпохи поздних крестовых походов. При жизни отца Гуго IV Пьер имел титул графа Триполи (1347–1358). Тогда же он впервые появляется на политической арене. Миру предстал красивый и сильный человек: он был высокого роста, со светлыми волосами и голубыми глазами, человек необузданной энергии, невероятной отваги, склонный к авантюризму, путешествиям, воинским подвигам, увлекающийся, готовый объять необъятное, поставив под свои знамена европейское рыцарство и повести их в крестовый поход против неверных. С его именем связана блестящая победа латинян над мамлюками и завоевание Александрии в 1365 г. Крестовые походы в Египет, рейды в Сирию и Малую Азию прославили этого кипрского короля. Он стал не просто королем, а легендарным кипрским героем. Ему посвящают свои поэмы трубадуры, им восхищаются итальянские гуманисты Петрарка и Сатютати, о нем с восторгом рассказывают хронисты, на него с надеждой смотрят мечтатели-идеалисты в Европе, строившие планы крупного крестового похода против неверных, несмотря на то, что времена экспедиций, подобных походам конца XI–XII вв., давно прошли. При Пьере I Лузиньяне Кипр превращается из маленького островного государства, расположенного на окраине христианского мира, в славное королевство, известное всей Европе. Его поход против мамлюкского Египта, захват и разрушение Александрии в октябре 1365 г. виделся современникам и последующим поколениям выдающимся событием европейской истории середины XIV в. Ведь христиане под его командованием нанесли мамлюкам самое сокрушительное, позорное поражение за всю историю их сосуществования на Востоке. Это была не просто победа маленького островного государства над грозным и сильным соседом. Это была победа всего христианского мира над неверными сарацинами. После этого события Пьера I представляли почти легендарным героем, одержимым идеей возвращения христианам Иерусалима и Святой Земли. Говорили и о том, что королевство Иерусалим является его законным наследством, которое он желал возвратить себе. Несомненно, подобные восторги исходили от сподвижников и единомышленников Пьера I. Взятие Пьером Александрии вселило большие надежды в сердца крестоносцев-идеалистов, которые еще остались среди европейцев. Такими людьми были прежде всего фанатик-крестоносец Петр Томас из Ордена Кармелитов, латинский патриарх Константинополя и папский легат на Востоке, венчавший Пьера I короной Иерусалима в Фамагусте в 1360 г. и находившийся в войске короля в 1365 г.[279]; Филипп де Мезьер — апологет Пьера I, его канцлер Кипра, затем канцлер Франции при Карле V, для которого кипрский монарх был "самым победоносным королем (victoriosissimus rex)" и самым совершенным рыцарем его времени и лидером всего христианского мира[280]; и известнейший шампанский трубадур Гийом Машо, посвятивший поэму своему кумиру и считавший его подвиги равными подвигам Геракла и Александра Великого[281].

Молва о великой победе христиан над сарацинами облетела не только всю Западную Европу, но даже достигла далекой русской земли. О походе Пьера I на Александрию сообщают Троицкая и Никоновская летописи, правда под 1366 г. Летописцы отражают представления русских людей о силе кипрского войска и об огромных разрушениях, причиненных кипрским монархом Александрии и ее жителям. "В лето 6874 (1366). Бысть убо тогда въ та лъта Кипръ князь Андрей, нарицаемый Пигоръ, имъя силу многу кипрьскаго воиньства и плъни многихъ окрестъ себя сущихъ, также осилевъ наипаче и поиде ратью на Александрию Египетьскую, и изби и пожже и плъни всъхъ тамо живущихъ Сарацынъ, Татаръ, Аравитъ и Армены, и Торки, и Фрязъ, и Дикаты, и Формасы, и Черкасы, и Бармены и Жиды"[282].

Но верил ли сам кипрский король в возможность завоевания и удержания Иерусалима? Ставил ли он вообще перед собой такую задачу? Можно ли считать Пьера I лишь мечтателем, "заблудившимся рыцарем из давно прошедшей эпохи," похожего на несчастного героя какого-то средневекового рыцарского романа, каковым видит его М. Дабровска? Можно ли говорить о том, что Пьер I был последним европейским монархом, одержимым идеей "священной войны" и являвшийся "непоколебимым приверженцем крестоносной идеи"?[283] Действительно ли кипрский монарх мечтал превратить Кипр в базу для отвоевания Святой Земли, и этот идеал жил на острове и после падения Акры в 1291 г.?[284] Или все же он был трезво мыслящим политиком, пытавшимся решить проблемы своего государства и действовавшим в интересах своего королевства? Для того, чтобы ответить на поставленные вопросы, нужно обратить внимание на внутриполитическую ситуацию на Кипре, на поездки Пьера в Европу и переговоры с западноевропейскими монархами об организации экспедиций на Восток, на характер его походов и на его отношения с султаном Египта.

Кипрское королевство в период правления Пьера I Лузиньяна стало не участником экспедиции крестоносцев против мамлюкского Египта, а ее организатором и проводником, причем весьма удачливым. Отец Пьера I Гуго IV Лузиньян (1324–1359) был, как мы уже видели, одним из наиболее активных участников военного блока против турок в 1330–1350-е годы. Пьер I, на первый взгляд, по характеру и методам своей политики был прямой противоположностью своему отцу. Вспыльчивый и импульсивный он не дожидался какого-либо приглашения в европейские военные союзы, он сам делал все возможное для их организации и вовлечения в них европейских правителей. Его энергии хватало на все: и на военное руководство войском крестоносцев, и на длительные путешествия по странам Европы для организации крупной экспедиции на Восток, и для строительства и снаряжения собственно кипрского флота, и на праздники и развлечения, которых он тоже был далеко не чужд: "…по своей натуре, — говорит Махера, — он был лев: он был прекрасен телом, храбрым, умным и мудрым, к нему был милостив Бог, и он был необыкновенным"[285]. Он обладал, по всей видимости, незаурядным талантом убеждать окружающих в своей правоте. Ему действительно удалось зарядить энергией крестоносца многих из его современников. Однако за этим рвением крестоносца, как мы далее увидим, стояли чисто практические цели и необходимости его королевства.

Леонтий Махера, Гийом Машо, папские документы и постановления венецианского Сената свидетельствуют, что еще в 1349 г. Пьер и его брат Жан, принц Антиохийский, невзирая на запрет отца, тайно покинули Кипр и отправились в Европу[286]. По словам Махеры, они отправились в Европу, чтобы "посмотреть мир и попробовать жизни на чужбине, которая очень сладка для каждого, кто ее еще не отведал, и горька для того, кто ее уже видел"[287]. Король-отец приказал найти беглецов, вернуть их на Кипр и сурово наказать их и их пособников. Пьер и Жан были заключены в тюрьму в Кирении, пособники казнены[288]. Но не во время ли этого побега в голове будущего короля Пьера I зародился план его военных экспедиций на Восток? Гийом Машо рассказывает о том, что еще до вступления на престол для борьбы с мусульманами он организовал свой рыцарский "Орден Меча"[289]. Если это действительно так, то подобный поступок будущего короля указывает не только на его склонность к военным подвигам, но и на понимание того, что для ведения успешной войны против мусульман он будет вынужден обращаться за помощью к западноевропейскому рыцарству[290]. Другие источники умалчивают об этом весьма любопытном и примечательном факте биографии Пьера I. Косвенным доказательством основания им военного ордена, по мнению М. Кампаньоло, с которым трудно не согласиться, служит изображение короля на его монетах "гроссах" с мечом в руках. Действительно, став королем, Пьер I заменил скипетр, традиционный символ власти, на меч, который он держит в правой руке. Однако трактовка М. Кампаньоло "побега" как бунта против отца, как проявление нестабильности личности будущего короля, которая в конечном итоге "привела к совершению произвольных актов насилия и не позволила Пьеру I Лузиньяну стать поистине великим королем", представляется необоснованной гиперкритикой, а еще более попыткой во что бы то ни стало найти доказательства тому психиатрическому диагнозу, который автор вынесет в итоге своего исследования: "параноидальная мегаломания"[291]. Однако в той шалости юности, о которой повествует Махера, нет и намека на эмоциональную неустойчивость Пьера I. Для нее в данный период его жизни не было ни малейших причин. Клинический диагноз, может быть, и возможен, но только в конце жизни легендарного кипрского монарха, когда он, покинутый всеми, переживал глубокое разочарование. На его глазах рушились все дела его жизни, и он, понимая свое бессилие что-либо сделать, находился в состоянии глубокой депрессии, которая, как известно, также является серьезной психологической болезнью.

Политику Пьера I никак нельзя назвать осторожной, а иногда и тщательно продуманной. В нем всегда в первую очередь говорил не дипломат, а воин. Многие проблемы Кипра, в отличие от своего отца, он предпочитал решать быстро, а это было возможно только с помощью оружия. Гуго IV оставил своему сыну богатое наследство в виде полной государственной казны и хорошо отлаженного экономического механизма, дав тем самым ему возможность, как никому другому из Лузиньянов, осуществлять самостоятельные и достаточно крупные военные проекты. Однако Пьер I не мог не замечать, что с середины XIV в. в экономике Кипра появляются кризисные явления. Первым, кто обратил внимание на экономическую подоплеку крестоносной активности Пьера I Лузиньяна, был П. Эдбери[292].

В первую очередь кризисом для экономики Кипра грозило отклонение торговых путей в сторону Красного моря и Александрии, с одной стороны, и в сторону Тавриза и Южного Причерноморья — с другой. Из-за этого в 1350-е гг. Фамагуста постепенно теряла свое ведущее положение в качестве основного торгового центра Леванта. Подобное явление было губительно для кипрской экономики, поскольку государственная казна зависела в первую очередь от товарооборота кипрского рынка. В связи с этим кипрские монархи первой половины XIV в. Генрих II, Гуго IV и Пьер I удивительно единодушны в своих действиях: все они обнаруживают постоянное стремление удержать за Кипром, особенно за Фамагустой, позиции главного торгового центра Восточного Средиземноморья путем установления кипрского контроля за торговлей с мусульманами и защиты безопасности левантийских торговых путей. Папские запреты на торговлю с мамлюками, о которых мы неоднократно говорили выше, давали кипрским королям формальное право претендовать на роль посредников в торговле европейцев с Востоком, поскольку именно на территории их королевства находился рынок, способный предложить те же товары, что и рынки мамлюков, и восточнее которого европейские купцы теоретически продвигаться не имели права. Лузиньяны первой половины XIV в. смогли извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации и обратить утрату в конце XIII в. христианских земель в Сирии себе на пользу[293]. Но как раз ко времени вступления на престол Пьера I экономическая конъюнктура начала меняться не в пользу Кипра. Эта проблема стала для нового монарха одной из важнейших и должна была им как-то решаться. Он счел необходимым и самым правильным преодолеть ее силой оружия. Разрушение основных рынков должно было привести к экономической, а возможно, и политической дестабилизации в Египте, которая входила в планы кипрского короля.

Однако все восторги и восхваления отваги Пьера I, все радужные мечты были уже после его славных побед. А сначала кипрскому королю нужно было не только отстоять право быть предводителем крестового похода, но и доказать свое право занимать сам кипрский престол. Провозглашение Пьера I королем Кипра вызвало недовольство на Западе, особенно короля Франции и римского папы. Его право на трон оспаривалось внуком короля Гуго IV Гуго де Лузиньяном, от чьего имени выступал король Франции Иоанн II. Не успел Пьер I получить корону Кипра и Иерусалима, как французский король, отстаивая интересы своего родственника принца Галилейского Гуго де Лузиньяна (оба были праправнуками Людовика IX и являлись троюродными братьями друг другу), обратился к папе с требованием разобраться в законности престолонаследия на Кипре[294]. Дело в том, что Пьер I являлся сыном Гуго IV от второго брака. Первым сыном Гуго был Ги, женатый на дочери герцога Людовика I Бурбона Марии. От последнего брака в 1343 г. родился Гуго, принц Галилеи. В тот же 1343 г. Ги умер, освободив таким образом возможность престолонаследия своему сводному брату Пьеру I, потому что по "Ассизам Иерусалима и Кипра" престол передается от отца к сыну, если таковой имеется в живых, а не к внуку. Кроме того, как показывает практика, в государствах крестоносцев вообще, как правило, предпочтение отдавалось королю, жившему в данной среде, а не какому-то неведомому, возможно никогда не бывавшему на Востоке человеку из Европы. С этой точки зрения было совершенно логичным провозглашение Советом кипрских баронов королем Пьера I. В то же время существовал еще брачный договор о союзе Ги де Лузиньяна и Марии Бурбон, заключенный в 1328 г. между королем Франции и Людовиком I Бурбоном, с одной стороны, и королем Кипра Гуго IV Лузиньяном — с другой. В момент заключения брака Марии было 12, а Ги — 14 лет. Согласно договору, в случае смерти Ги де Лузиньяна родившийся от их брака сын должен наследовать кипрский трон. Мария в случае смерти мужа становилась свободной, могла покинуть Кипр и снова выйти замуж. Это действительно произошло. Она покинула Кипр и увезла с собой сына, несмотря на глухое недовольство и реальные протесты своего свекра, вероятно, не желавшего отпускать с острова возможного наследника престола. Создается впечатление, что только после неоднократных просьб к кипрскому королю папы Климента VI Мария получила возможность уехать с Кипра. Папа между тем обращался к королю Кипра лишь с просьбой разрешить его внуку посетить родину матери. При этом подчеркивалось, что именно Гуго, принц Галилеи, является наследником кипрского престола[295]. До воцарения Пьера I ни Мария, вышедшая в 1347 г. снова замуж за Роберта Тарентского и жившая главным образом в Неаполе, ни ее сын Гуго не бывали на Кипре[296]. Но о своем родстве с монархами Кипра и о праве на королевский престол они не забыли. Тем более, что в Западной Европе вряд ли кто-то мог усомниться в законности претензий принца Галилеи на кипрский трон. Именно поэтому воцарение Пьера I имело на Западе широкий резонанс, именно поэтому он не мог не отреагировать на притязания своего племянника и не попытаться уладить конфликт. Пьер был вынужден отправить к папе Иннокентию VI (1352–1362) представительное посольство с широкими полномочиями и богатыми дарами, призванное отстаивать его права на престол. Для исполнения деликатной миссии в 1360 г. были избраны Жан де Морфу и Томас де Монтолиф. Однако все их старания, разъяснения, ссылки на кипрские законы были тщетны. С точки зрения папы и французского короля брачный договор, заключенный в 1328 г., сводил на нет кипрские ассизы по вопросам престолонаследия. Наверное, не последнюю роль в улаживании конфликта сыграл личный контакт Жана де Морфу с принцем Галилеи Гуго. Жан де Морфу предложил Гуго руку своей дочери Марии и получил от последнего согласие. Тогда же Гуго согласился на предложенное ему киприотами ежегодное содержание в 50 тыс. белых безантов Кипра в обмен на отказ от кипрского престола. В 1363 г. Пьер I будучи в Авиньоне ратифицировал данный договор. Гуго, принц Галилеи, не только принес оммаж кипрскому монарху, но судя по всему стал его активным сторонником. Мы видим его рядом с королем во время похода на Александрию в 1365 г., в 1367 он рядом с Пьером в Атталии, а затем во Франции[297].

По вступлении на престол Пьер I продолжает политику своего отца в отношении турок. В начале 1360 г., едва вступив на престол, он взял под свое покровительство город-крепость Корхигос, расположенный на побережье Киликийской Армении, воспользовавшись призывом местного армянского населения о помощи и защите. (Город оставался под юрисдикцией Кипра до 1448 г.). В следующем 1361 г., заручившись поддержкой генуэзцев и госпитальеров, он направил свой флот против Атталии, расположенной на малоазийском побережье. Выгнав из города мусульманского правителя, кипрский король разместил в нем свой военный гарнизон. Все попытки турок отбить город, предпринимавшиеся в 1361, 1362, 1370 гг., были тщетны. Лишь в 1373 г. с началом кипро-генуэзской войны город был потерян киприотами.

Но главная задача, которую ставил перед собой Пьер I, — ослабить экономическую и политическую мощь другого своего соседа мамлюкского Египта. С 1362 по 1365 г. Пьер I находился в Западной Европе. Он искал поддержки у папы и европейских правителей в организации крестового похода на Восток, который был объявлен в 1363 г. папой Урбаном V. Однако и папе и многим западноевропейцам предводителем похода сначала виделся не Пьер I Лузиньян, а король Франции Иоанн II. Заключенный в ходе Столетней войны мир с Англией в 1360 г. позволял многим надеяться на оживление крестоносного движения под руководством именно французского короля, которого, видимо, уже традиционно рассматривали лидером крестоносцев. Кроме того, возможно выступление в роли предводителя крестоносцев было выгодно и самой французской короне, которая могла бы значительно поднять свой авторитет, заметно пошатнувшийся из-за поражений в начале Столетней войны, и получить финансовую поддержку. Однако в 1364 г. Иоанн II умер, и Пьер I Лузиньян перехватил инициативу и роль лидера крестового похода. Скорее всего для папства этот шаг кипрского монарха был довольно неожиданным. До 1364 г. в папских документах не содержится ни малейшего намека даже на то, что кипрский король присоединится к войску крестоносцев. На флорентийской фреске, на которой изображен совет предполагаемых участников экспедиции, имевший место при дворе папы Урбана V в Авиньоне в марте-апреле 1363 г., Пьер I Лузиньян помещен лишь на второе место по правую руку от папы[298]. Но два сохранившихся письма Пьера I, адресованных первое — правительству Флоренции, второе — сенешалю Неаполитанского королевства и написанных незадолго до его отплытия с Кипра в октябре 1362 г., свидетельствуют о том, что предстоящая война стояла у него на первом плане[299].

Мнение Леонтия Махеры, что Пьер I покинул Кипр по требованию папы явиться лично в Римскую курию, дабы доказать законность своего восшествия на кипрский престол в связи с претензиями его племянника принца Галилеи Гуго, о чем мы уже говорили, оказывается неверным. Кроме того, покинув остров, Пьер I отнюдь не спешит появиться перед папой. Его путь сначала лежит в Венецию, а затем в Милан и Геную. Везде, наверное не случайно, он ведет разговоры об опасностях со стороны турок и мамлюков, которые угрожают христианам на Востоке. Он формально подтверждает привилегии генуэзцев на Кипре, данные им еще Генрихом I Лузиньяном в 1232 г. Однако он гарантировал привилегии, которые, судя по всему, и не собирался выполнять, потому что уже в следующем году генуэзцы выдвинули целый список претензий и требований тех же самых привилегий, о чем подробно пишет и Махера[300]. Обещания привилегий на Кипре, несомненно, были нужны Пьеру I для достижения сиюминутных целей — формирования крестоносного войска и подготовки войны против мамлюков. В Авиньоне кипрский король появляется только 29 марта 1363 г. А двумя днями позже король Франции принял крест и провозгласил крестовый поход. То же самое сделал и кипрский монарх. Начало похода было намечено на 1 мая 1365 г.[301].

Пьер I оставался при папском дворе до конца мая 1363 г., а затем отправился далее по Европе, призывая монархов и сеньоров принять крест. Его путь лежал через Францию и владения Плантагенетов на Западе Франции в Англию, где он встречался с английским королем Эдуардом III, затем (уже после смерти Иоанна II в апреле 1364 г. и будучи вождем предстоящей экспедиции) он проехал через Германию, Богемию и Польшу, откуда снова вернулся в Венецию 11 ноября 1364 г.[302] В июне следующего года кипрский монарх покинул Венецию и в августе был уже на Родосе, где встретился с кипрским войском, приведенным туда его братом принцем Антиохийским Жаном. Всего Пьер провел в Европе около двух с половиной лет.

Призывы кипрского короля выступить против неверных нашли отклик в сердцах многих европейцев, пожелавших присоединиться к войску кипрского короля. Одновременно доверенные лица короля в Европе вели набор рекрутов в войско кипрского короля. Очевидно, что сил собственной армии короля для крупной экспедиции не хватало. Кипрские власти должны были периодически пополнять людские ресурсы за счет европейцев. Перед крестовым походом проблема армии встала особенно остро, и ее, судя по всему, удалось решить. Махера сообщает, что в 1360 г. король отправил в Европу Джованни ди Верона, который должен был набрать для королевской армии рекрутов за ежемесячное жалование (εις το μηνίον). Тогда же послы короля, возвращаясь из Рима, смогли рекрутировать большое количество новобранцев в Ломбардии[303]. Хронист также рассказывает о службе сицилийцев в королевской армии (σολδάτοι του ρηγος Σιτζιλιανοί)[304]. В 1365 г. на Кипре присутствуют арбалетчики из Монпелье (balestiers)[305]. C идеологической точки зрения, самое главное, чего удалось добиться кипрскому монарху, это придать предстоящей экспедиции форму крестового похода. Гийом Машо не раз называет воинов Пьера I "воинами Христа", которые несли знамя Креста против неверных более грозное, чем любое другое, когда-либо существовавшее[306].

Но возникло две проблемы, которые чуть было не поставили предстоящую экспедицию под сомнение. Во-первых, восстание на Крите против венецианского правительства летом 1363 г., из-за которого Республика не могла предоставить крестоносцам ни флот, ни военную помощь, во-вторых, обострение отношений с генуэзцами на самом Кипре. Антивенецианское восстание на Крите не на шутку напугало правительства всего региона. Папа Урбан V, король Кипра, король Венгрии, королева Сицилии и Неаполя, великий магистр Родоса и дож Генуи выразили готовность оказать помощь Венеции и сообщили ей об этом в соответственных письмах. Были изданы запреты для граждан и подданных названных стран вести торговлю и иметь какие-либо контакты с восставшими[307]. На Родосе, Кипре, в Константинополе, Неаполе были изданы строжайшие запреты помогать восставшим и поставлять им продовольствие. Таковые случаи, как видно, имели место быть[308]. Однако в следующем, 1364 г., венецианское правительство, справившись с трудностями на Крите, сообщает, что готово отправить кипрскому королю свое войско, состоявшее из 1000 всадников и 2000 пехотинцев[309].

Во-вторых, в 1364 г. в Фамагусте разгорелся скандал по поводу наказания двух генуэзских моряков, дезертировавших с кипрского корабля. Из-за них произошла отчаянная драка, поставившая Кипр и Геную на грань войны. Понятно, что в таких условиях было невозможно рассчитывать на помощь двух крупнейших морских республик, от которых, в конечном счете, зависел исход предстоящей экспедиции на Восток. Лишь в апреле 1365 г. кипрский король, движимый единственным желанием выступить против мамлюков, пошел на уступки генуэзцам и обещал удовлетворить все их требования, т. е. реально подтвердить привилегии 1232 г. Уже 23 июля 1365 г. папа Урбан V обращается к Генуе с предписанием снарядить для похода на Александрию 6 галер[310]. К этому времени и Венеция преодолела трудности на Крите, связанные с народным восстанием против ее господства.

9 октября 1365 г. флот Пьера I приблизился к стенам Александрии. Этот город был не только одним из крупнейших портов и рынков Средиземноморья, но и великолепной крепостью с двойным поясом стен и мощнейшими башнями. Александрия казалась совершенно неуязвимой и, тем не менее, уже 10 октября сдалась кипрскому монарху практически без боя. Было ли войско крестоносцев столь многочисленным, как говорят современники событий, сказать трудно. Леонтий Махера полагал, что с Кипра на Родос отплыли 108 кораблей[311]. Филипп де Мезьер считал, что их было 60[312]. В венецианских анналах Доменико Малипьеро сказано, что их было 100[313]. Всего же, по данным Махеры, на Родосе под командованием кипрского короля собралось 165 кораблей. Амади и Флорио Бустрон говорят, что среди этих 165 кораблей галер было только 33. Остальные навы, барки, лодки были предназначены для перевозки грузов и сопровождали боевой флот[314]. По сведениям Филиппа де Мезьера войско Пьера I состояло из 10 тыс. человек, из которых 1000 были знатного происхождения ("nobiles armati"), и 1,4 тыс. лошадей[315]. Столь огромные цифры, которым иногда безоговорочно доверяют современные исследователи[316], кажутся маловероятными, когда авторы хроник и документы называют конкретные цифры. Арабские хронисты говорят о 70–80 кораблях, которые появились в октябре 1365 г. в гавани Александрии. Очевидец событий аль-Нуваири называет при этом все суда венецианскими торговыми кораблями (tuggar al-Banadiqa). Из них, по его сведениям 14 были снаряжены и укомплектованы собственно венецианцами, 2 — генуэзцами, 10 — принадлежали госпитальерам Родоса, 5 — Франции, на остальных располагались кипрские войска. Последующие мамлюкские хронисты, аль-Айни и аль-Макризи, практически повторяют версию аль-Нуваири. Однако аль-Нуваири говорит все же о 70 военных кораблях, появившихся под стенами Александрии. По его сведениям, на их борту находилось более 30 тыс. «франков». По версии аль-Макризи из 70 или 80 кораблей 24 принадлежало венецианцам, 2 — генуэзцам, 10 — Родосу, 5 — Франции, остальные — королю Кипра[317]. Согласно кипрским и европейским источникам, Генуя отправила от 4 до 6 галер, Великий Магистр Родоса снарядил 4 галеры и 100 рыцарей[318]. Большая часть галер, видимо, были собственно кипрские. Сам Махера иногда говорит о 16 галерах, находившихся в распоряжении кипрского короля[319]. Последняя цифра представляется более вероятной. Скорее всего боевых кораблей в распоряжении Пьера I было в действительности около 30. Таким образом, цифра Амади и Ф. Бустрона оказывается более реальной. Во всяком случае, патронами галер, отплывших с Кипра на Родос, Махера называет 30 человек, а также к ним прибавляется два отряда, выставленных архиепископом Никосии и епископом Лимассола, которые вполне могли располагаться на собственных кораблях[320]. Кроме того, к ним прибавлялись транспортные корабли для перевозки лошадей, орудий и продовольствия и некоторое количество купеческих кораблей, примкнувших к крестоносцам. В любом случае остается впечатление, что флот и войско формировались прежде всего собственными силами киприотов, к которым присоединились некоторые западноевропейцы, большинство из которых находились на Кипре еще до начала организации похода: это маршал Шампани Луи де Рокфор, Иоанн Ласкарис Калофер, действовавший от имени папы как его легат, итальянцы Пьетро Малочелло и Пьетро Гримани, Франческо Спинола и Франческо Каттанео, находившиеся на службе и при дворе кипрского монарха. Остальные действующие лица, капитаны галер, принадлежат к кипрской знати. Фраза Леонтия Махеры: "Узнав о победе христиан Кипра, правители Запада преисполнились рвением, держали совет, дабы организовать экспедицию и идти на Кипр на помощь королю в Сирии",[321] — при серьезном анализе оказывается сильным преувеличением. Желание короля Франции Карла V и герцога Савойского "помочь киприотам покончить с сарацинами"[322] так и осталось простой декларацией. Кажется, что ни тот ни другой с самого начала не спешили к берегам Кипра. Еще до взятия Александрии 29 января 1364 г. венецианцы сообщали Пьеру I, что намерены переправить на Крит войско герцога Савойского, где он присоединится к венецианскому, готовому выступить против мусульман[323]. Однако герцог Савойский, столь громко выражавший желание принять участие в крестовом походе Пьера I, что об этом знала вся Европа, так и не появился на Кипре. В рассказе Махеры речь об отправке на Кипр "большого войска" короля Франции и отряда герцога Савойского заходит только после взятия Александрии. Более того, едва герцог Савойский, король Франции, да и другие европейские правители прослышали от венецианцев о возможном заключении мира между Кипром и Египтом, мгновенно "у них пропало желание идти на помощь королю Кипра"[324], как ни взывал к папе Урбану V и французскому королю Карлу IV папский легат Петер Томас немедленно собрать силы для продолжения начатого крестового похода, главную цель которого он видел в отвоевании Иерусалима[325]. Вопреки всем призывам Амадей Савойский направил свои войска к Константинополю и в 1366 г. отвоевал у турок Галлиполи[326]. Некоторые участники штурма Александрии покинули кипрского короля сразу же после случившегося. Одними из первых, судя по всему, были английские и гасконские крестоносцы, оставшиеся вполне удовлетворенными собой и добычей, полученной в Александрии, и не видевшие перед собой дальнейших целей похода. Именно об этом повествует один из английских хронистов Томас Уолсингем, когда он говорит, что англичане и гасконцы вернулись из Египта "с тканями, шитыми золотом, шелками и великолепными редкими драгоценными камнями, которые являются свидетельством достигнутой победы"[327]. Единственными постоянными союзниками короля Кипра, разделявшими его чаяния и стремления, были госпитальеры Родоса. Их мы видим рядом с Пьером и в Александрии, и в Сирии. Великий магистр Раймон Беренгарий прославился своей отвагой, участвуя вместе с королем Кипра в кровавом разграблении Александрии (il sacco sanguinoso… alla citin d'Alessandria), и уничтожением большого количества вражеских кораблей в ее порту. Именно этим он прежде всего запомнился потомкам — братьям иоаннитам[328].

Невозможно не заметить, что многоязычное войско кипрского короля, на самом деле, представляло собой совершенно традиционное крестоносное войско без жесткой дисциплины, без единого командования с едиными целями и задачами.

Западноевропейское купечество, особенно венецианцы, генуэзцы и каталонцы, прежде, по крайней мере, не препятствовавшие проведению крестового похода, стали выражать почти паническую озабоченность и беспокойство из-за прерванных торговых связей с Египтом. Филипп де Мезьер называет их "лживыми и жадными купцами (falsi et avari mercatores)"[329]. Венецианцы по собственной инициативе отправляют посольство в Каир с целью уладить свои дела в землях султана. Они предлагают себя в качестве посредников в переговорах о заключении мира между Египтом и Кипром и даже выражают готовность возместить королю Кипра его затраты на войну[330]. Столь велика оказывается заинтересованность Венеции в сирийско-египетских рынках. Буквально через три месяца после захвата королем Кипра Александрии в январе 1366 г. папа Урбан V был вынужден написать дожу Венеции письмо, в котором напоминает, что экспедиция крестоносцев еще не завершена, а по сему он запрещает Венеции самостоятельно вести переговоры о мире с султаном Египта без особого на то позволения Апостольского престола[331]. C некоторым раздражением, обидой и презрением пишет Махера и поведении венецианцев: «когда республика Венеция узнала новости об Александрии, то очень опечалилась, потому что почти вся прибыль от торговли поступала оттуда и из всей Сирии. Сразу же они отправили послов и просителей к султану, чтобы сказать ему, что без совета с ними был приведен флот в Александрию; они же не знали об этом и не помогали [королю], и хотят иметь с ним мир, как и прежде, и что это не принесло им пользы. Галера пошла в Александрию; и они направили посланника в Каир, который исполнил свою миссию с великой покорностью и мольбами»[332]. Однако и кипрский хронист признает, что у венецианцев «нет другого места, где они могли бы торговать и получать такие прибыли, кроме Сирии»[333]. После того как дипломатические усилия Адриатической республики оказались тщетными, после отказа султана вести какие-либо переговоры с посредниками и его требования прямых переговоров с королем Кипра Венеции оставалось одно: убедить папу повлиять на Пьера I и остудить его пыл крестоносца. Ведь все видели и знали, что король готовит новую экспедицию в земли султана. Наконец, исчерпав все средства и возможности уговоров, Венеция в мае 1367 г. решила объявить экономический бойкот государствам-крестоносцам: Кипру и Родосу. Венецианским купцам и патронам кораблей было запрещено находиться на Кипре и на Родосе и вести там торговлю под угрозой огромного штрафа: 1000 дукатов с корабля и по 100 лир с каждого члена экипажа. Исключение делалось только для подданных кипрского короля, женатых на венецианках, и некоторых граждан республики, находившихся на службе у кипрского короля, как, например, Федерико Корнаро. Приказ Сената о бойкоте от 1 мая 1367 г. повторяется еще раз 14 марта 1368 г.[334] А в 1370 г. уже после смерти Пьера I венецианский Сенат даже потребует от регента Кипра принца Антиохийского Жана Лузиньяна и королевы Элеоноры возмещения ущерба венецианцам, которые находились в Александрии во время ее штурма кипрским монархом в октябре 1365 г. Они якобы "были ограблены и понесли ущерб" (fuerunt deraubati et damnificati") из-за неисполнения королем своего обещания не приходить в Александрию как раз в течение октября месяца ("rex non servavit promissiomen nobis et per eum factam de non eundo in Alexandriam usque per totum mensem octubris tunc tempore")[335].

Не отставали от венецианцев в своих просьбах к папе генуэзцы и каталонцы[336]. Кроме того, и кипрское купечество, особенно купечество Фамагусты, которое традиционно имело торговые интересы в Сирии, не выражало особой радости по поводу королевских побед[337]. Еще в первой половине XIV в. арабские источники рассказывают о кипрских купцах, которые проживали в Бейруте, имели там свои торговые склады и вели весьма оживленную торговлю между этим крупнейшим сирийским рынком и Фамагустой[338]. В 1361 г. венецианцы использовали кипрских посредников (fattori) в торговле с Дамаском[339]. Незадолго до крестового похода в Александрию в марте 1365 г. от папы Урбана V киприоты получили лицензию торговать в Александрии и других городах султана Египта. Исключение, как всегда, составляли «стратегические» товары: оружие, железо, строевой лес[340]. Купцы Фамагусты, пишет Махера, чрезвычайно огорчились, как только узнали новость о предстоящей экспедиции короля против султана Египта, поскольку их благосостояние напрямую зависело от торговли с Сирией[341]. Однако со своими подданными королю, видимо, было не так сложно справиться. Всем киприотам был дан строгий королевский приказ вернуться из Сирии на Кипр[342]. Забавна неуклюжая и наивная попытка кипрского хрониста оправдать кипрских купцов, находившихся в землях султана накануне экспедиции их короля в Александрию: «ведь они же не знали об экспедиции короля, который тайно хотел высадиться на землю султана и причинить ему ущерб. Ведь нужно было предупредить киприотов, чтобы они покинули Сирию"[343]. Силы королевского приказа однако оказалось недостаточно. В 1366 г. на борту венецианских галер в Александрии также встречаются киприоты. В это же время в Александрии кипрские купцы имеют свой фондако — «фондако коммуны киприотов "Han de la Mozé". Арабский автор аль-Нуваири, оставивший нам свидетельства о разграблении Александрии киприотами в 1365 г., называет этот кипрский фондако khan al-muza[344]. В 1368 г. Пьер I Лузиньян требует от султана Египта гарантий безопасности этого фондако[345]. В 1370 г., когда шли переговоры о мире с султаном, Махера пишет о том, как радовались этому купцы Фамагусты, имевшие торговые интересы в Сирии и Египте[346].

Значительно позже взятия Александрии кипрским королем и после его разрушительных рейдов вдоль побережья Сирии, во время переговоров киприотов с султаном о мире один из эмиров султана якобы воскликнул: "Господа, дозвольте мне узнать, откуда христиане набираются наглости и посылают так много богатств и товаров в твою (султан — С.Б.) страну, и так много купцов находятся в твоем городе"?[347] Эти слова отражают истинную ситуацию: даже во время военных действий против Египта, сразу после взятия Александрии часть кипрского и европейского купечества продолжала находиться в Сирии и как ни в чем ни бывало вести торговлю на рынках мамлюков. Коммерческий интерес превышал страх ареста во владениях султана и заставлял забыть об идеалах крестоносцев. По расчетам Э. Аштора генуэзский товарооборот с Сирией и Египтом в 1367–1368 гг. составлял 150000–170000 дукатов в год, в первой половине 1369 г. (до возобновления военных действий против Египта регентом Кипра Жаном Лузиньяном, принцем Антиохийским — С.Б.) резко возрастает и достигает 400000 дукатов. Документы 1366–1367 гг. свидетельствуют об активной торговле венецианцев в Александрии[348]. Венецианский Сенат в 1366–1368 гг. посылает в Александрию и Бейрут конвои из 16 галер. Кроме них, туда отправляются конвои венецианских кокк, рассчитанных на погрузку большого количества тяжелых товаров, прежде всего хлопка[349]. Огромные деньги вкладывались в торговлю перцем. Например, только одна инвестиция в 1366 г. в перец в Александрии составила 3000 дукатов[350]. По-прежнему действовал торговый путь Александрия — Фамагуста[351].

Кроме купцов, в сирийско-палестинских землях традиционно находились христиане, как православные, так и католики, также предпочитавшие жить в мире с властями Египта, также пострадавшие из-за военных действий Пьера I и также выражавшие недовольство их продолжением[352]. Так например, захват Александрии повлек за собой арест и гибель в тюрьме Дамаска 16 братьев францисканцев. Одновременно францисканцы выражают озабоченность по поводу своих владений в Святой Земле, а именно: монастыря на Горе Сион, монастыря св. Гроба в Иерусалиме, монастырей в Вифлееме и Бейруте. Лишь в 1369 г., уже после смерти Пьера I, ситуация стабилизируется, и францисканцы сообщают о покупке дома на Горе Сион за 1750 серебряных драхм[353].

Любопытнейшую деталь о пленении султаном Египта многих христиан, среди которых оказались представители высшего православного духовенства во главе с патриархом Антиохийским, сообщает русская Троицкая летопись. Это обстоятельство заставило вмешаться в конфликт византийского императора Иоанна V. Он отправил к султану посольство, как и положено в византийской дипломатической практике, с богатыми дарами и просьбой об освобождении пленников. Дипломатические усилия византийцев, согласно русской летописи, возымели действие: "Того же лъта (1366 — С.Б.) князь кипрьскый поплъни градъ, нарицаемый Александръю Египетьскую и изби вся ту живущая Срацыны и Басермены, Насавиты и Армены, и Турки, и Фрязы, и Черкасы, и Жиды… слышавъ же по семъ благочестивыи царь царегородскии, нарицаемый Иванъ яко салтанъ египетскш елико зло сътвори глаголемыхъ христианомъ и священникомъ и церковникомъ, и всъмъ епископомъ и митрополитомъ, пачеже и самому патриарху Михаилу Антюхшскому, съжали си о семъ умилосердися зъло, печалуя и промышляя паче же добро творя и помогаа хриспаномъ посла послы своя къ салтану египетскому о миру со многыми дары, онъ же миръ сотворивъ патриарха и митрополиты и прочая епископы отпусти въ свояси, а церкви имъ пакы предасть а взя у нихъ двадцать тысячь рублевъ серебромъ, кромъ иного узорочья и многыхъ даровъ"[354]. Сообщение русской летописи тем ценнее, что другие источники умалчивают о византийском посольстве к султану во время войн Пьера I Лузиньяна.

Тем временем, после того как прошла эйфория от взятия Александрии, перед королем должны были встать многие вопросы. Что дальше? Сирийское побережье? Иерусалим? Крестовый поход ради освобождения Гроба Господнего? Следовательно, крупномасштабная война с мамлюками без всякой реальной помощи извне? Ведь король Кипра не мог не отдавать себе отчет, что его государство втягивается в войну с Египтом один на один.

Едва вернувшись из Александрии, Пьер I начинает готовиться к походу на Бейрут. С неутомимой энергией он принялся снаряжать флот для новой экспедиции. Только противодействие венецианцев, по мнению Махеры, заставило короля отложить поход. Тем временем, король решил развернуть свой флот против турок. Он якобы обратился к адмиралу своего флота со словами, в которых фактически выражено намерение уничтожить турок, причинив им колоссальный ущерб: "Давай, — говорит король, — причиним такой ущерб туркам, который только возможно причинить." И кипрские корабли совершили стремительный рейд вдоль турецкого побережья, разрушили гавань Алайи, но не смогли взять сам город, а затем вернулись в Фамагусту. По всей видимости, поход и не планировался как длительный. Махера подчеркивает, что киприоты "были ограничены во времени." В этом, с его точки зрения, кроется основная причина, не позволившая кипрскому королю завоевать город[355]. На самом же деле, как представляется, Пьеру I было необходимо обезопасить свое государство с Севера, дабы свободнее и увереннее чувствовать себя во время войны с Египтом. Кроме того, отклонение торговых путей в сторону малоазийских портов было также весьма некстати для Кипрского королевства. Но и во время рейда к малоазийским берегам кипрский монарх не оставлял намерения отправиться в Сирию. Приготовления к походу в Сирию не прекращались ни на день. 23 ноября 1366 г. Пьер I направил письмо дожу Венеции Марко Корнаро, в котором сожалел, что венецианцы стремятся сохранить хорошие отношения с султаном, осуждал установление мира с Египтом и напоминал, что торговля с мамлюками запрещена папой. Особенно подчеркивалось, что венецианцы пользуются на Кипре привилегиями и благосклонностью кипрского короля. Тем самым отмечалось, что их благоприятные условия пребывания в Фамагусте есть милость кипрского монарха. Кроме того, Пьер I выдает себя за защитника интересов всех христиан на Востоке. Он говорит: "… чтобы никто не потерпел ущерба в землях султана, мы вышли с оружием"[356].

Обращает на себя внимание тот факт, что вскоре после взятия Александрии Пьер I был готов подписать мир с Египтом. Он даже согласился пойти на некоторые уступки султану и освободить пленников, захваченных им в Александрии. Посредниками в переговорах между Кипром и Каиром выступали все те же венецианцы и каталонцы. Однако после освобождения пленников и отмены экспедиции западноевропейских рыцарей на Восток султан те только отказался заключить мир с королем Кипра, но даже пытался захватить в плен кипрского посла и галеру, доставившую в Александрию "египетских рабов". Не жалея красок, хронисты рисуют султана вероломным, коварным и жестоким. Однако не меньше, чем султана, в срыве договоренностей между Кипром и Египтом обвиняют венецианцев. Это они обманули короля, это они надсмеялись над ним, это они сорвали экспедицию западноевропейских рыцарей, "способную захватить много городов султана". Доверчивый же и благородный король с открытым сердцем и чистой душой выполнил все условия султана. Но как только король понял, что был жестоко обманут, он немедленно стал собирать флот для похода к берегам Сирии. Подготовка к экспедиции начинается в начале ноября 1366 г. с сообщения о нем на Родос и с просьбой о помощи. Причиной подготовки нового похода против Египта могли стать не только «обида» на вероломного султана и страстное желание заставить его согласиться с условиями киприотов, но и, вероятно, полученные на Кипре сведения, что египтяне в конце 1365 г. по приказу атабека Ялбуги аль-Умари начали строительство огромного флота с целью отомстить киприотам. В Бейруте была создана специальная верфь для строительства кораблей. Чтобы обезопасить верфь от возможного нападения франков, ее расположили на некотором расстоянии от берега. Верфь находилась под защитой усиленного военного отряда, размещенного между ней и берегом[357].

Госпитальеры безоговорочно поддержали короля и предоставили в его распоряжение 4 галеры и другие суда. Однако среди капитанов королевского флота появляются и венецианцы, и каталонцы, и папский легат[358]. Хотя еще в октябре 1366 г. папа дал понять Пьеру, что тот больше не получит от него никакой помощи и что он должен положить конец войне с Египтом. Оказывается, что "недовольные" королевской политикой "миротворцы" все же были вынуждены присоединиться к киприотам, ибо это было необходимо им самим. Как ни старались венецианцы и каталонцы установить прямые контакты с султаном Египта и убедить последнего в своей непричастности к походам кипрского короля, им это не удалось. И тем и другим пришлось сделать еще одну попытку преодолеть кризис в торговле с мамлюками силой оружия. В начале января 1367 г. королевский флот вышел к берегам Сирии. И в данном случае Махера называет колоссальные цифры (170 судов), говоря о флоте крестоносцев. И на этот раз приходится усомниться в сведениях, сообщаемых хронистом. Можно было бы считать, что данная экспедиция фактически не состоялась. Флот попал в сильный шторм, и большая часть кораблей, в том числе и королевская галера, вернулись на Кипр. До Триполи добрались только 15 галер под командованием гасконского рыцаря Флоримона де Леспарра, находившегося на службе у кипрского монарха. Сил 15 галер, а не 170 кораблей, оказалось вполне достаточно, чтобы взять Триполи и продержаться там около двух недель. Затем, не дождавшись подхода оставшейся части кипрского флота, Леспарр разграбил город и вернулся на Кипр[359]. Как видим, сценарий экспедиции исключительно совпадает с прежними походами киприотов в берегам государства египетского султана. И во время этой экспедиции никто не ставил цели удержать завоеванный город и укрепиться в нем. Пьер I никак не переживает о несостоявшейся экспедиции. Судя по всему, цель экспедиции была достигнута: заставить султана продолжить переговоры, которые возобновляются сразу же по возвращении Леспарра. Итак, экспедиция состоялась и имела для короля положительный результат. Ни о каком "фиаско"[360] в данном случае говорить не приходится. Что же касается строящегося флота в Бейруте, то он никак не мог пострадать от нападения киприотов. Кроме того, в конце 1366 г. атабек Ялбуга был убит и после его смерти египтяне сами отказались от своих планов вооружить флот против киприотов и забросили уже наполовину построенные корабли, в которые были вложены колоссальные деньги. Строевой лес и металл, столь ценные в Египте, с недостроенных кораблей благополучно растащили местные жители. Со смертью Ялбуги умер и его флот[361]. Тем не менее, решение египетских властей забросить строительство флота вряд ли поддается логическому объяснению. Традиционные утверждения, что Египет при Мамлюках не был морской державой и что они всегда значительно увереннее чувствовали себя на берегу[362], не проливают свет на решение свернуть уже начатое дорогостоящее дело. Как бы то ни было это странный поступок египетских властей оказался весьма выгодным Кипру. Угроза нападения Египта на Кипр на время миновала.

Египетская дипломатия, видимо, активно интриговала против кипрского монарха. Взятие Александрии сблизило турок Малой Азии и мамлюков. Султан пытался организовать лигу против христиан, особенно против Кипра и госпитальеров[363]. Не без участия египетской дипломатии были спровоцированы осада Корхигоса турками и, не исключено с ее же помощью, восстание против короля в Атталии[364]. И то и другое событие имели целью отвлечь силы короля в Малую Азию. А тем временем переговоры затягивались египетской стороной. Безрезультатность переговоров стала главной причиной, заставившей киприотов в конце сентября 1367 г. вновь выступить против Египта. Их путь лежал к берегам Сирии и Киликийской Армении, также находившейся в руках мамлюков. Кипрское войско стремительно прошло от Триполи до Айяса, грабя и разрушая все на своем пути. 5 октября киприоты уже были в Фамагусте. Причем Махера, рассказывая о неудачном штурме киприотами цитадели Айяса, оправдывает отступление Пьера I, говоря о том, что король просто-напросто не хотел рисковать людьми, хотя сарацины, находившиеся в крепости буквально сами падали от страха с городских стен, едва увидев приближение королевских войск: «Здесь (в Айясе — С.Б.), — пишет Махера, — находились турки Армении, но сарацины захватили его. Здесь было две крепости: одна около моря, а другая располагалась на суше. И обе были полны сарацинами. Король спустил на берег людей и лошадей. Люди сели на лошадей. Также он взял с собой много пехотинцев. Бог помог им так, что во время боя сарацины падали от страха с крепостных стен, а кто-то из них бежал, спасаясь. Они захватили город, убили много сарацин, и те, которые спаслись, пошли в крепость на суше. Король распорядился взять войско и идти против них, но было уже поздно, и он ждал, чтобы выступить утром. Сарацины прибежали отовсюду, чтобы защищать крепость. Утром попытались установить лестницы, но обнаружили, что крепость полна людей. Решили, что лучше отступить, чем подвергнуть людей такой опасности; бесполезно прилагать столько усилий. Так он и поступил. Протрубили сигнал, чтобы все люди пришли на корабли. Вот так они с честью ушли»[365]. Не правда ли, оправдание весьма схоже с тем, какое хронист придумал, повествуя об отступлении киприотов из Алайи?[366] И вновь начались переговоры о мире, оказавшиеся столь же безрезультатными, как и прежние.

Итак, все экспедиции Пьера I Лузиньяна: к берегам Малой Азии, в Александрию, первая и вторая экспедиции к берегам Сирии, — были очень кратковременными. Нежелание короля Кипра прилагать особые усилия для завоевания городов и крепостей мамлюков есть еще одно свидетельство тому, что присоединение завоеванных земель к своему королевству и размещение в завоеванных крепостях своих гарнизонов изначально не входило в его планы. Какую же цель преследовал кипрский монарх, что он надеялся получить от этих блицпоходов и зачем ему был нужен мир с Египтом? В хрониках мы не найдем ответов на эти вопросы. Вера некоторых современных историков в идеалистическое желание Пьера I отвоевать Святую Землю, о которых мы упоминали выше, приводит к неверному пониманию целей экспедиций кипрского короля. Все действия короля четко доказывают, что он никогда не ставил перед собой подобной цели и ни разу не послал свои войска хотя бы в направлении Иерусалима. Между тем, сохранились послания Пьера I к султану Египта и инструкции послам, которых предполагалось отправить в Каир, написанные в 1368 г., которые дают весьма определенные ответы. Требования короля к султану Египта сводились к следующему:

1) обеспечить судебно-административный иммунитет для кипрских купцов в землях султана. А именно: король требовал, чтобы во всех портах, городах и деревнях, куда приходили кипрские купцы, находились королевские консулы, которые должны были ведать делами торговли, суда и управления кипрскими факториями в Египте. В случае если киприот совершит преступление против сарацина, он должен быть наказан по закону Кипра. Аналогично, если сарацин совершит преступление против киприота на Кипре, его должно судить по египетским законам. Если киприот был схвачен египетскими властями, его надлежало передать кипрскому консулу. Последний мог бы пользоваться карцерами султана и имел бы право освобождать подданных короля, арестованных египетскими властями. При консуле должны были бы находиться два кипрских чиновника bastonerii (судебные исполнители). В случае ссоры между киприотом и сарацином, и разбирательства дела в суде Кипра или Египта, должно было устанавливаться наблюдение с обеих сторон.

2) Снизить коммеркии. Король требовал понижения коммеркиев для кипрских купцов на 50 %. Однако здесь он был готов пойти на компромисс и был согласен на снижение коммеркиев на ⅓ или даже на ¼. Кроме таможенных пошлин киприоты не должны бы платить никаких других налогов. Пьер I пытается оградить в сфере сбора налогов с иностранного купечества свое собственное государство от возможных обманов через подставных лиц и предлагает султану позаботиться о том же. Король предусматривает наказания для купцов, нарушивших кипрские законы о налогообложении. Он пишет султану о том, что "если сарацин придет на Кипр с товарами, спрячет или утаит их, или запишет под другим названием, согласно закону должен уплатить в качестве штрафа двойной коммеркии. Если же какой-либо киприот прибудет в земли султана и привезет с собой кипрские товары, которые принадлежат другому человеку, и запишет их на свое имя, а затем обнаружится обман, этот киприот должен заплатить в качестве штрафа коммеркий, согласно закону". Дело в том, что и кипрские и арабские купцы активно сотрудничали с западноевропейцами, особенно генуэзцами, венецианцами и каталонцами, которые пользовались торговыми привилегиями как на Кипре, так и в Египте. Во избежание нарушения закона об уплате таможенных пошлин киприотами и арабами, которые могут прикрыться именем западноевропейского купца, обладавшего правом беспошлинной торговли, Пьер I предусматривал следующее: "Если какой-либо сарацин или сарацины посылают товары с венецианцами, генуэзцами, каталонцами и другими, кто имеет франхизии на Кипре, а те… записывают эти товары на свое имя, и если будет обнаружен обман, то обманщик должен заплатить штраф, предусмотренный в торговле, и не больше." Если подобное совершит киприот в землях султана, он подвергается такому же наказанию.

3) Добиться свободы торговли и передвижения по территории государства султана. Король оговаривает право свободного передвижения и для кипрских купцов и для паломников. С целью поднять значимость кипрской торговли и увеличить доходы, поступавшие от нее в королевскую казну, Пьер I стремиться поставить под свой контроль египетских купцов, связанных с кипрскими рынками, требуя от них транспортировать товары на Кипр только на королевских судах. За фрахт королевских кораблей арабами предусматривалась такая же плата, как и для любого христианина.

4) Гарантировать безопасность кипрских купцов, их товаров и кораблей. Об этом должны были бы позаботиться власти Египта.

5) Получить помощь в случае кораблекрушения. Кипрское купечество, по замыслу Пьера I, должно было бы себя чувствовать стабильно и уверенно и на море и в землях султана: "В случае если киприоты потерпят кораблекрушение на море или на суше (т. е. вблизи побережья — С.Б.) во владениях султана, он должен разрешить пострадавшим киприотам обращаться с жалобами к местным властям." Последние были обязаны предоставить всю информацию об имуществе потерпевшего кораблекрушение, которое он мог бы получить обратно. Подобное обязательство принимает на себя и кипрская сторона по отношению к египетским купцам на острове.

6) Оказание помощи друг другу в случае нападения турок[367].

Как видим, Пьер I требовал для кипрского купечества тех же привилегий в землях султана, какими обладали некоторые западноевропейские государства (особенно Генуя, Венеция) и на самом Кипре, и в Египте. Однако предположение Д. Якоби, что киприоты имели своего консула в Александрии и, возможно, даже какие-то торговые привилегии до 1365 г., остается всего лишь ничем неподтвержденной догадкой[368]. Кипрский король во время переговоров 1368 г. добивался от султана не только восстановления фондако, но в 1368 г. практически представил экономическую программу, являющуюся, на наш взгляд, реальным обоснованием причин начала войны с Египтом. Документы 1368 г. говорят как раз о том, что до войны киприоты не имели в Египте и Сирии ни собственного консула, ни собственной юрисдикции, ни торговых привилегий. Их нужно было завоевать. Э. Аштор также полагал, что претензии Пьера I были ни чем иным, как попыткой усилить конкурентоспособность кипрского купечества по сравнению с итальянским[369]. Однако мнение Д. Якоби, который солидаризируется с догадками Л. Мас Латри и В. Гейда, высказанными еще в XIX в., что реальной целью короля была «реставрация условий, существовавших в Александрии до его нападения на город в 1365 г.»[370], кажется просто нелогичным. В таком случае, зачем была нужна война, если киприоты и без нее имели привилегии в землях султана? Существование фондако еще не доказывает обладания кипрскими купцами широкими привилегиями. Вероятно, устройство фондако можно считать первым шагом на пути к организации фактории кипрского купечества в Александрии. Право устройства собственного фондако в городе султана само по себе привилегия, но из нее автоматически не вытекают широкие торговые льготы. Их следовало добиваться либо путем длительных дипломатических переговоров, что было не в характере правившего в 1360-е годы короля, либо силой оружия. Пьер I предпочел второй вариант. Напротив, документы 1368 г. и действия короля говорят об обратном. Основной целью кипрского короля было, скорее, превратить киприотов в торговую нацию, подобную генуэзцам или венецианцам, а его крестовые походы, таким образом, оказываются не чем иным, как торговыми войнами с Египтом. Не добившись ожидаемого результата после похода на Александрию, Пьер I был вынужден совершить еще несколько рейдов к берегам владений султана. Король не мог не осознавать, что все его усилия могут оказаться тщетными, не получи он от Египта удовлетворения своих требований. Однако Каир медлил с подписанием мира, из-за чего действия короля становились все более резкими и нетерпеливыми.

Пьер I тщетно пытался заставить султана дать киприотам гарантии льготной торговли силой. Крестовые походы Пьера I, несомненно, больно ударили по мамлюкским портам, но их результаты были недолговечны, а египетская экономика способна была их пережить. А тем временем война требовала все новых и новых средств. Неизбежно она влекла за собой увеличение налогов, поскольку королевская казна стремительно пустела. Стали раздаваться недовольные войной и политикой короля голоса и на самом Кипре. В сложившихся условиях нужны были решительные и неординарные меры. И король делает несколько экстренных попыток преодолеть кризис. 1) Для сбора денег в казну по всему Кипру было объявлено о возможности освободиться от уплаты подушного налога при условии внесения единовременной суммы в казну за себя и свою семью[371]. Махера обращается к этой теме дважды, и дважды его рассказ запутан и противоречив. Из его слов можно понять, что большинство населения королевства, как сельского, так и городского, платило подушный налог и из-за этого называлось перпериариями. Исключение, пожалуй, составляли только богатые сирийцы Фамагусты, пренебрежительно называвшие перпериариев сервами, несмотря на то, что среди последних было много состоятельных и уж конечно лично свободных горожан. Тем не менее, в сознании киприотов обязанность платить подушный налог действительно ассоциировалась с какой-то зависимостью, наверное, сравнимой с мусульманской джизьей на иноверных как отражением неполноправия. Именно поэтому Махера называет освобождение от налога выкупом свободы. По его словам, сумма "выкупа" сначала составляла 2000 белых безантов Кипра. Однако постепенно по непонятным причинам она сократилась до 200 б.б. за каждую семью. Последняя цифра представляется ошибочной. Тем не менее, уменьшение первоначально установленной суммы, наверное, действительно произошло. Страмбальди также называет сначала цифру в 2000, затем в 1700, а затем в 1000 б.б.[372]. В словах хрониста можно усмотреть лишь намек на особую нужду короля, из-за которой эта сумма могла быть несколько уменьшена. При этом дважды Махера подчеркивает, что главная (однако сиюминутная) цель была достигнута: королю удалось собрать большую сумму денег, ибо желающих получить "свободу" оказалось более чем достаточно, и большая часть населения Кипра "таким образом освободилась". 2) Король санкционировал пиратские действия против египтян и грабежи своих подданных в землях мамлюков. "Личные инициативы" подобного рода весьма поощрялись. Желающим выступить в земли султана Египта с целью грабежа даже гарантировалась выдача оружия из арсенала Фамагусты[373]. Часть награбленного, несомненно, доставалась королю. Таким образом, официально приостановленные военные действия против Египта король решил продолжить руками частных лиц. 3) Послов султана неоднократно арестовывали на Кипре ради оказания давления на Каир. (Впрочем, к подобным мерам прибегала и вторая сторона). 4) Наконец, в конце 1367 — сентябре 1368 г. король предпринимает второе путешествие на Запад. Это была отчаянная попытка найти помощь в войне против Египта

Маршрут короля был следующим: Родос, Неаполь, Рим, Милан, Флоренция, Венеция. Махера объясняет причину отъезда короля на Запад необходимостью явиться перед папой с оправданиями из-за какого-то спора, который возник между его приближенными Жаном Монстри, с одной стороны, и Рокфором и Леспарром — с другой. Король в этом споре поддержал Монстри. Ссора произошла летом 1367 г. во время их пребывания на Родосе. Из-за чего возникли разногласия, сказать трудно. Однако очевидно, что дело, названное Махерой спором, более походило на скандал, в результате которого Рокфор и Леспарр решили покинуть кипрского монарха. Более того, от Гийома Машо мы узнаем, что Флоримон де Леспарр и Пьер I Лузиньян договорились о поединке между ними, который должен был состояться при дворе французского короля. Понятно, что конфликт был столь серьезен, что потребовал личного вмешательства в него папы Урбана V, которому, впрочем, без труда удалось примирить конфликтующие стороны[374]. При этом реально король был больше обеспокоен тем, что интерес к его военным действиям на Востоке в Западной Европе уже прошел. Несмотря на все его усилия, несмотря на то, что везде ему был оказан весьма радушный прием, оживить крестоносный дух в сердцах европейцев Пьеру I не удалось. Более того, венецианцы и генуэзцы, едва узнав о появлении кипрского монарха в Европе, буквально бросились к папе, умоляя его положить конец войнам Пьера I против Египта.

Не получив реальной помощи западных государств, испытав в полной мере на себе давление папы, король был вынужден согласиться на возобновление переговоров с султаном Каира, закончившихся очередной неудачей. Посредниками выступали все те же генуэзцы и венецианцы. Судя по всему, Пьер I совсем не надеялся на положительный результат переговоров. Он уже не считает нужным любезно обращаться к султану, соблюдая правила дипломатии, а позволяет себе писать тому письма в весьма непристойных выражениях. Не стесняясь, он обвиняет султана в лживости и неблагородстве, недостойных монарха. Он открыто говорит, что султан для христиан есть наказание Божье "за грехи" их. Но коль скоро это случилось, он обязан поступать так, как подобает поступать королям. Пьер I угрожает начать новую войну против Египта и выражает уверенность в победе: "Нашему дорогому другу султану Вавилонии. Твой личный друг король Кипра с многочисленными приветствиями. Знай, я чувствую себя очень обиженным тобой, потому что ты по своему собственному желанию и согласно собственной потребности написал мне, что ты заключаешь мир. Я это делаю по требованию генуэзцев, венецианцев и каталонцев, которые [на меня оказывали давление] и очень просили, чтобы я укрепил мир. Когда к тебе прибыли мои послы, некоторых повалили на землю и избили в твоем присутствии, [других ты попытался убить;] и это я должен был терпеть? То ты просишь о мире, то меняешь свое решение и отдаляешь дело. Так не делают благородные правители. Покажи же, что ты правитель, который возвышен судьбой. Поскольку Бог позволил этому случиться за наши грехи и дал тебе власть, ты должен поступать так, как поступают правители — короли, имеющие власть по праву своего рождения. Прежде всего, посовещайся с твоим советом и с собственным народом, и лишь потом сам по своему разумению, если ты намерен заключить мир, ищи его и проси о нем. Но просить о мире, чтобы затем разорвать его, [занятие для низких людей. Итак,] я клянусь тебе своей верой, поскольку я христианин, что правители Запада отдали приказ своим официалам, чтобы подготовить крупную экспедицию и выступить против тебя. Я обманут венецианцами, но я обманул своих добрых родственников, правителей, говоря им, что между нами есть прочный мир. Поэтому они остались и не пришли. Я поверил твоим словам, будто это были слова короля, выпустил из тюрем моих рабов сарацин и отправил их тебе, а ты держишь христиан в тюрьмах. Поэтому, если Бог даст сделать, как я хочу, [я пойду по воле Бога на Запад, а ты жди меня]. Я выступлю против тебя [и навещу тебя]. Я дам тебе знать, что я за человек. И я уверен, что Бог даст мне победу"[375]. Тем не менее, самому королю было уже очевидно, что подобные угрозы — всего лишь риторика. Его второй визит в Европу подходил к концу, и он возвращался на Кипр совершенно один.

Деятельность венецианцев и генуэзцев, направленная на прекращение воины с Египтом, отказ западноевропейских правителей в военной и финансовой помощи, опустевшая казна, безрезультатные переговоры с Каиром, превращавшие все прежние победы над мамлюками в безрезультатные и бесполезные, делали короля все более раздражительным, нервным и резким. Он не мог не почувствовать, что оказался в изоляции, один на один со своими проблемами и в королевстве и за его пределами. Его ярость, в которую он приходит все чаще и чаще по поводу или без всякого повода, теперь выливается не только на презренного египетского султана или главных, с его точки зрения, виновников его неудач венецианцев, но и на своих приближенных, кипрских аристократов и собственных слуг. Невозможно не заметить психологической неуравновешенности, психологического дискомфорта, которыми отличался Пьер I после его возвращения из Европы на Кипр в 1368 г. Король явно переживал период крушения надежд и находился в состоянии глубокой депрессии. Прежние союзники, которые еще вчера ликовали и были готовы встать под его знамена, сегодня самодовольно наблюдали, как он один пытается справиться с трудностями. Его войны не достигли желаемого результата. Но он не был побежден или разбит на поле боя. Его войны запутались в дипломатических сетях, и у него не хватило сил или решимости, подобно Александру Великому, разрубить эти сети.

История его трагичной любви к придворной даме Жанне Алеманской, вдове кипрского сеньора Жана де Монтолифа, обнажившая острейшие противоречия и разногласия между королем и королевой Элеонорой Арагонской, усугубила депрессивное душевное состояние короля. Суть этой истории в следующем: Жанна Алеманская ждала от Пьера I ребенка, о чем было известно королеве. Последняя решила воспользоваться отъездом короля с Кипра в Европу в 1367–1368 гг. и расправиться с возлюбленной мужа. Жанна была подвергнута многим мучениям и истязаниям, у нее отняли едва появившегося на свет младенца, судьба которого никому неизвестна, ее продержали целый год в подземелье крепости Кирении, а затем вынудили уйти в монастырь св. Клары, находившийся на севере острова. Пьер I узнал о произошедшем на Кипре из письма одного из своих приближенных Жана Висконти. После разыгравшейся трагедии, которая по времени совпала с неоправдавшимися надеждами на помощь с Запада, король преисполняется злостью, желанием мести, жестокостью, недоверием, подозрительностью, ненавистью и, возможно, чувством безысходности. Махера, как может, пытается оправдать славного короля, говоря о том, что он был обманут демоном прелюбодеяния, который покушается на весь мир. Однако главным виновником в этой истории Махера считает не Пьера I, а коварную королеву Элеонору Арагонскую, которую он называет безбожной и злой. Король же вел себя как достойный рыцарь, самоотверженно защищавший свою Даму сердца. Из Европы Пьер I написал королеве гневное письмо, полное угроз по возвращении расправиться с ней. Едва появившись на Кипре, король совершает своеобразный объезд всех кипрских монастырей, в числе которых был монастырь св. Клары. Он требует от своей несчастной возлюбленной покинуть стены монастыря, ибо она приняла постриг против своей воли. Однако получает в этом отказ. На этом история королевской любви как будто заканчивается. Но именно после нее начинается период исключительной нестабильности в Кипрском королевстве, когда самого короля не покидало предчувствие опасности и угрозы его собственной жизни.

Вряд ли можно считать историю любви Пьера I и Жанны Алеманской саму по себе сколько-нибудь серьезной причиной, столь резко изменившей отношение к королю его свиты, приведшей в конце концов к дворцовому заговору и гибели самого короля. Тем более все хронисты называют и другую возлюбленную Пьера I Эшив де Сканделион. Однако все кипрское общество было абсолютно равнодушно к этой любви. Да и вряд ли общество XIV в. могло быть так озадаченно историей любви короля, чтобы столь яростно выражать свое возмущение по этому поводу. Истории подобного рода были совершенно обыденным явлением в средневековом обществе. Сама королева Элеонора Арагонская была изобличена в неверности с графом Эдессы Жаном де Морфу. По словам Махеры, весь народ, даже уличные мальчишки, только об этом и говорили. Хотя Махера и считает, что было совершено нечто противозаконное, тем не менее, никто из "виновных" не понес за это никакого наказания. Можно, конечно, все объяснить также, как и Махера: королева Элеонора происходит из известного каталонского рода. Если бы киприоты причинили какой-нибудь вред королеве, если бы король оставил свою жену и отправил ее назад к отцу, что он якобы намеревался сделать, ее "безжалостные" родственники могли бы взяться за оружие и прийти на остров с возмездием. Тогда Кипру и киприотам грозила бы огромная опасность. Следовательно, королеву трогать нельзя. Но какая опасность исходила от графа Эдессы Жана де Морфу? Кто мог отомстить за него? Между тем граф Эдессы сохраняет все свои прежние позиции в обществе, и его поведение вообще не является предметом обсуждения[376].

Причины конфликта Пьера I и кипрского общества в другом. Затянувшаяся война Пьера I с Египтом начала раздражать не только западноевропейское купечество, но и кипрское общество, на которое легло основное бремя расходов. Не может также не бросится в глаза, что Пьера I зачастую окружают иностранцы, которым он больше доверяет и на которых прежде всего опирается во время своих крестовых походов. Кипрские аристократы, которые по праву и по закону являлись советниками короля, оказались несколько отодвинутыми на второй план. Во-первых, иностранцы заняли многие командные позиции в армии Пьера I. Во-вторых, рыцарский орден, основанный Пьером I, был определенно замыслен для их привлечения к себе[377]. В-третьих, король щедро вознаграждает иностранцев за службу. Бремон де Ла Вульт, например, получает обширные поместья Полемидия и Агиос Регинос. Эти земли расположены в одном из самых плодородных районов Кипра — около Лимассола. Фьефы или ежегодные жалования получили в числе прочих византиец Иоанн Ласкарь Калофер, генуэзец Оттобуоно Каттанео, французские рыцари Жоффруа Лижье Люк и Флоримон де Леспарр. Вряд ли кто-то из кипрских аристократов мог быть доволен утратой своих политических позиций. Душевное же состояние короля, взбешенного отказом в помощи Западной Европы и противодействиями своих собственных подданных, не позволяло преодолеть внутренний кризис. Он, сам того не желая, делал все для его углубления. Для сохранения видимости добрых отношений между ним и его советом Пьер I фактически принес в жертву Жана Висконти, обвиненного членами королевского совета во лжи и наговоре на королеву и погибшего в тюрьме Кирении[378]. Однако это был последний шаг короля на пути к компромиссу и выходу из дворцового кризиса. Чувство страха за свою жизнь приводит к тому, что Пьер I начинает подозревать всех окружающих его людей, даже братьев, которые прежде были его опорой и доверенными лицами. Он бесцеремонно и высокомерно обращается со своими вассалами, он незаконно заключает в тюрьму неугодивших ему людей, из чувства мести он настаивает на браке знатной дамы и простолюдина, что, согласно Ассизам Иерусалима и Кипра, было совершенно невозможно, он позволяет себе нарушить все нормы приличия и морали в отношении жен и дочерей своих вассалов, наконец, он строит новую тюрьму для заключения в нее своих врагов, в число которых попадают и его братья. Поведение короля не могло не вызвать неудовольствия и противодействия со стороны его бывших соратников. Постоянно Махера подчеркивает, что все рыцари ненавидели короля, равно как и он их. Чувства страха и безысходности, охватившие короля, не были просто навязчивой идеей и оказались вполне оправданными. Среди его вассалов начало распространяться и крепнуть мнение, что король нарушил клятву, которая связывала их с сюзереном. Король из сюзерена превращался в тирана. Следовательно, никто более из его вассалов не обязан служить ему и соблюдать свою клятву. А это значит, что для многих из них заговор и отстранение Пьера I от трона отныне представляются единственной возможностью отстоять свои позиции и преодолеть кризис власти. В центре заговора встают братья Пьера I принц Антиохийский и коннетабль королевства Кипр Жан де Лузиньян и коннетабль королевства Иерусалим Жак де Лузиньян. Махера, как может, пытается оправдать братьев короля. По его словам, они поступили так против своей воли. Убийство совершенно не входило в их планы. Они лишь пытались облагоразумить короля, объяснить ему ситуацию, и их заставили выступить против него кипрские аристократы, недовольные политикой и поведением короля. Планы против Пьера I были реализованы. 17 января 1369 г. на рассвете завоеватель Александрии, прославленный король Кипра Пьер I Лузиньян был буквально растерзан в своей собственной спальне своими бывшими соратниками и приближенными. Со смертью Пьера I заканчивается блистательный век в истории Кипрского королевства и начинается новый период значительно более печальный и трудный, связанный с многими поражениями во внешней политике, финансовой зависимостью от других государств, утратой части территории собственного королевства. Заканчивается и эпоха кипрских королей-крестоносцев. Короли, опутанные долгами, не могли более восприниматься как союзники, способные противостоять мусульманам. Отныне борьба против турок в регионе будет вестись практически без участия Кипра.

Вялотекущие, перманентные переговоры о мире с Египтом между тем не приносили никаких результатов. Убийство Пьера I Лузиньяна в январе 1369 г. не изменило ситуации[379]. Мир с Египтом был подписан уже после смерти Пьера I Лузиньяна в 1370 г. Добился подписания мира скорее не Пьер II Лузиньян, сын и преемник Пьера I, а брат погибшего короля Жан Антиохийский, являвшийся тогда регентом Кипрского королевства. Последний, верный методам политики своего венценосного брата, совершил стремительный рейд вдоль побережья Египта, Сирии и Киликии. Любопытно, что в этом ему вынуждены были помочь венецианцы и генуэзцы, столь долго добивавшиеся прекращения войны с султаном Египта от Пьера I, а также Великий магистр Родоса. Вся проблема состояла в том, что европейское купечество не получило желанной стабильности и покоя во владениях султана и после смерти кипрского короля-крестоносца. Европейские купцы, как и прежде, постоянно рисковали жизнью и товарами, находясь в землях султана. Ни с того, ни с сего их арестовывали и конфисковывали их товары. Последствия войны Кипра и Египта итальянские купцы переживали еще многие годы. Правительство республик было вынуждено считаться с послевоенными проблемами своих соотечественников. Так, в 1380 г. дож Генуи и Совет старейшин приказывают соответственным службам не обременять налогами за 1368–1371 гг. Антонио Сальваиго, потому что в эти годы он находился в плену и содержался в сарацинских тюрьмах[380]. После очередного ареста генуэзских и венецианских купцов в Египте Генуя и Венеция в июле 1369 г. заключают между собой договор о совместных действиях против Египта. Каждая сторона должна была вооружить по 2 галеры и направить их в воды Александрии, где им приказывалось хватать и грабить всех сарацин подряд. Если эта мера давления не подействует на султана, нужно было перейти к открытым военным действиям, что однако считалось крайне нежелательным. Эти же галеры должны препятствовать торговле всех христиан с султаном. Любой христианский корабль, пытающийся торговать с подданными султана, должен быть задержан. Товар подлежал конфискации. Республики не без основания предполагают, что в этом деле к ним присоединится Великий магистр Родоса и король Кипра[381]. Расчет оказался верным. Только после рейдов кипрского регента, поддержанного на сей раз итальянскими морскими республиками, длительный и трудный раунд дипломатических переговоров, в которых, помимо Кипра, участвовали Родос, Генуя и Венеция, закончился подписанием мира с Египтом в декабре 1370 г.[382]

Во время крестовых походов кипрского короля Пьера I, как никогда прежде, проявился весь прагматизм, целенаправленность и локальность крестоносного движения позднего средневековья. И король, обуреваемый, казалось бы, крестоносной страстью, и папа, и уж тем более итальянские морские республики на деле демонстрируют жесткое подчинение своих крестоносных эмоций интересам собственных государств. Походы предпринимаются только в случае острой экономической или политической необходимости. С решением проблемы они немедленно завершаются. Главная их задача — не завоевание (или отвоевание) Святой Земли, а заключение очередного мирного договора с мусульманскими соседями с максимальной экономической выгодой для себя.

I.4. Закат крестоносного движения на Кипре: агония идеи

Пьеру I формально наследовал его единственный сын Пьер II. Однако в год убийства Пьера I его наследник едва достиг десятилетнего возраста. Следовательно, при нем был создан регентский совет, в который вошли его мать Элеонора Арагонская и дядя, принц Антиохийский Жан. В 14 лет в 1372 г. Пьер II был коронован в Никосии короной Кипра и через год в Фамагусте короной Иерусалима. Во время церемонии в Фамагусте произошла самая крупная ссора между генуэзцами и венецианцами. Король не только ничего не смог сделать, чтобы погасить конфликт, но и позволил втянуть в него свое королевство. Невероятно плохие отношения между регентами, которые продолжали действовать и после коронации Пьера II, также не способствовали достижению мира на острове. Конфликт, начавшийся как столкновение между двумя итальянскими республиками, вскоре вылился в кипро-генуэзскую войну без всякого участия в ней Венеции. Война 1373–1374 гг. велась на территории Кипра и стоила киприотам великих потерь: оккупации генуэзцами Фамагусты — главного кипрского порта, приносившего основные доходы в королевскую казну; огромной контрибуции, опутавшей Кипрское королевство долгами настолько, что оно уже никогда не сможет от них освободиться и будет попадать во все большую финансовую зависимость от других государств, прежде всего от Венеции и Генуи[383]. Войны Пьера I опустошили королевскую казну, подорвали экономику государства, а кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. окончательно разорила страну и лишила ее возможности самовозрождения[384]. Опутанное долгами, экономически зависимое от Венеции и Генуи, королевство более не могло выступать на политической арене как сильное государство, играть сколько-нибудь заметную роль в каких бы то ни было политических и военных союзах в борьбе с турками или реально противостоять султану Египта. В сложившейся ситуации киприотам следовало навсегда забыть об идеях крестоносцев, или об участии и организации крестовых походов. Дальнейшая борьба европейских государств с турецкой угрозой и поддержание мира с султаном Египта будет проходить без видимого участия Кипрского королевства, которое отныне могло лишь взывать о помощи и для которого наступает длительный период агонии, защиты собственных границ и сохранения того, что у него осталось после войны с Генуей 1373–1374 гг.

После смерти Пьера II в 1383 г. его жена Валентина Висконти, добившаяся изгнания с острова королевы-матери Элеоноры[385], пыталась сама утвердиться на кипрском престоле. Другой претенденткой на трон была сестра короля Пьера I Маргарита. Но на этот раз одержала победу прогенуэзская партия. Бароны Кипра под сильным давлением Генуи провозгласили королем брата Пьера I Лузиньяна Жака I. Предводители так называемой "национальной партии" Пьер и Гийом де Монтолифы были арестованы, а затем казнены Жаком I. Однако до его появления на Кипре в 1385 г. престол королевства в течение трех лет после смерти Пьера II оставался фактически вакантным.

Жак I был венчан короной Кипра в мае 1385 г. в Никосии. Он стал первым из Лузиньянов, получившим корону Иерусалима не в Святой Земле, и не в Фамагусте, а в Никосии. Генуэзская Фамагуста перестала символизировать Святой Город и утратила свое былое значение и для киприотов, и для всего христианского мира. Жак I также стал первым из Лузиньянов Кипра, присоединившим к обычному титулу короля Иерусалима и Кипра еще и титул короля Армении. В 1375 г. последние земли Армении были завоеваны султаном Египта. Король Армении Леон V, внук узурпатора Амори Лузиньяна Кипрского попал в плен и провел в Каире несколько лет: 1375–1383 гг. После освобождения Леон проживал во Франции, получая пенсию как от короля Англии, так и короля Франции. Его требования к королю Кипра о возвращении ему фьефов на острове остались без ответа. После его смерти в Париже в 1393 г. корона Армении перешла к кипрской ветви Лузиньянов. Отныне их титул — "короли Иерусалима, Кипра и Армении", — выглядел особенно внушительно, амбициозно и как-то совсем по-крестоносному. На самом же деле, он мало что им давал. Святая Земля и Армения находились в руках мамлюков; лучший порт Кипрского королевства был отторгнут Генуей; королевство все более и более попадало в долговую зависимость от других государств; все попытки кипрских монархов преодолеть внутренний финансовый и политический кризис оставались тщетными. Тем не менее, Кипр продолжает оставаться восточной границей христианского мира. Даже в силу этого обстоятельства — государством крестоносцев. Быть крестоносным королевством отныне для Кипра означало — служить форпостом и сдерживать натиск мусульман на латинский мир. В XV в. этом было основное предназначение королевства Лузиньянов. Кроме того, за ним по-прежнему сохраняется функция паломнического центра. Путь пилигримов в Святую Землю, как и раньше, пролегал через весь остров Лузиньянов[386]. Даже в конце правления Лузиньянов паломники отмечают, что основным портом для пилигримов, отправлявшихся в Святую Землю, был Лимассол[387]. Однако экономическая сила королевства, позволявшая кипрским монархам быть полноправными участниками крестоносного движения в первой половине XIV в., остается лишь воспоминанием. Крестоносная активность кипрских монархов XIV–XV вв. становится едва заметной, но все же при необходимости имевшей место.

В период кипро-генуэзской войны Кипр, понятно, не принимается во внимание как потенциальный участник антитурецкой коалиции, хотя в 1373 г. папа Григорий XI был всерьез озабочен проблемой продвижения османов и созданием нового союза против них[388]. В ноябре 1372 и июне 1373 г. он пишет дожу Генуи Доменико Кампофрегозо о необходимости реанимировать деятельность лиги против турок и призывом присоединиться к ней (contribuere in unione facienda contra Turchos)[389]. Такие же письма с призывом присоединиться к новой лиге папа направляет королеве Сицилии и королю Венгрии[390]. Особая надежда возлагалась на присоединение к лиге императора Византии Иоанна V Палеолога, и речь шла о союзе греков и латинян против общего врага[391].

Тем не менее, турецкая опасность стояла перед Кипром столь же остро, как и перед другими латинскими владениями Леванта. Кипрские короли просто не могли ее игнорировать и зачастую были вынуждены самостоятельно искать пути для ее отвода от своих границ. В 1389 г. король Жак I делает отчаянную попытку обезопасить свое королевство от турецких вторжений. Он создает локальную коалицию с местными латинскими правителями Леванта: Франческо Гаттилузи, сеньором Митилен, Великим магистром Родоса, Маоной Хиоса и коммуной Перы. Каждая сторона, согласно договору, должна была снарядить по одной галере и прийти на помощь друг другу в случае нападения турок. Под турками понимаются не только османы, но и малоазийские турецкие правители. В договоре сказано: "omnes et singulos infideles Turcos." Однако силы этого флота были ничтожно малы, чтобы противостоять туркам, что, вероятно, понимали и сами участники союза. В соглашении сказано, что если флот турок увеличится до 25 кораблей, то стороны должны вооружить по две галеры. Лига, судя по всему, оказалась малоэффективной. Более того, участники лиги, видимо, предполагая возможные активные действия короля Кипра против турок Ментеше и Карамана, главных своих врагов, сделали все возможное, чтобы этого не допустить. Уже в текст договора 1388 г. о создании лиги они вносят условие, ограничивающее возможности короля Кипра Жака I первому начать военные действия и тем самым спровоцировать прямой вооруженный конфликт с турками[392]. Купцы Хиоса, Перы, Лесбоса, естественно, не имели никакого желания прерывать их торговые связи с турецкими рынками. Акт, как представляется, оказался благим намерением короля. Кипрские хронисты вообще не упоминают ни о ее создании, ни о ее деятельности.

С 1390-х годов и в дальнейшем для защиты своих владений на Леванте венецианцы считают необходимым объединять свои усилия с госпитальерами Родоса, императором Константинополя, Хиосом и Лесбосом. О Кипре либо вообще не упоминается, либо говориться отдельной строкой, что можно также пригласить короля Кипра присоединиться к коалиции[393]. В крестовом походе 1396 г. и в битве под Никополем киприоты участие не принимали. Событие никак не отражается и не комментируется в кипрских источниках.

В XV в. киприоты все более могли рассчитывать на помощь извне в защите собственного королевства, чем на свои собственные силы. В 1444 г. именно госпитальеры отвели от Кипра нападение эмира Алайи Лютфи Бея. А в 1448 г. киприоты потеряли последнее свое владение на континенте, завоеванное Пьером I, Корхигос. Эмир Карамана Ибрагим, несмотря на сопротивление госпитальеров, завоевал город. К Кипру, как и к другими областями латинского Леванта, все ближе подходила угроза османского завоевания.

Пожалуй, в последний раз королевство Лузиньянов сыграло заметную, хотя и весьма косвенную, роль в событиях, связанных с турецкими завоеваниями на континенте, после падения Константинополя 29 мая 1453 г., когда многие греки и латиняне, находившиеся в византийской столице и Пере, бежали из города и появились на Кипре. Киприоты сделали все возможное, чтобы принять их и разместить на своей земле. Особенно способствовала этому королева Кипра Елена Палеолог[394]. Анонимный продолжатель хроники Леонтия Махеры в 1458 г. записал: «Когда в 1453 г. нечестивый Турок овладел городом (Константинополем — С.Б.) 29 мая, королева Кипра была очень опечалена. И прибыли на Кипр многие знатные господа и монахи; и чтобы устроить их, королева на месте св. Георгия, называемого Монгана, основала и построила монастырь, а также дала им земли и значительные ренты»[395]. Генуэзцы Фамагусты также были готовы принять беженцев в своем городе[396].

Между тем, предчувствие беды оказывается невероятно сильным и пришло значительно раньше, чем можно было бы предполагать. Вовсе не случайно Филипп де Мезьер, писавший свое сочинение "Сон старого пилигрима" в конце XIV в., говорит о необходимости направить войска крестоносцев не только в Святую Землю, но и для защиты Константинополя, равно как и Сербии, Трапезунда, Болгарии, которые, с его точки зрения, уже завоеваны турками. "… принц Турции, — рассказывает Старый Пилигрим Филиппа де Мезьера, — разрушил большую часть островов Архипелага за грехи всех христиан… и покорил в результате войны и сражений империю Константинополя, империю Трапезунд, империю Болгария и королевство Сербия"[397]. Вряд ли слова Филиппа де Мезьера можно объяснить простой ошибкой или преувеличением автора — действительно фанатика крестовых походов против неверных, но долго жившего на Востоке, в королевстве Кипр, неплохо представлявшего себе ситуацию, разбиравшегося в ней и вполне осознававшего перспективу геополитического развития данного региона. Пример Филиппа де Мезьера показывает, что в сознании европейцев уже в конце XIV — начале XV в. появляется мысль, будто Византийская империя перестала существовать. Европейцы в начале XV в., видевшие, как день ото дня уменьшаются владения императора Константинополя и все больше входят в границы одного города, жили в постоянном ожидании завоевания турками всего византийского и латинского Востока. Поэтому значительно раньше падения Константинополя в 1453 г. приходит к ним, с одной стороны, осознание неизбежности потери своих владений на Востоке, но с другой — необходимости установления мирных дипломатических и, самое главное, экономических контактов с турками, насколько это было возможно в сложившейся ситуации.

Падение Константинополя, тем не менее, заставило вновь обеспокоиться защитой собственных владений всех латинских правителей Леванта в том числе и короля Кипра. Невозможно было не видеть, насколько близка и реальна опасность, нависшая над ними. Вновь во весь голос заговорили о создании общей линии обороны и защите своих территорий от турок. Все словно замерли в ожидании вторжения турок в Эгеиду. В июле 1453 г. Великий магистр Родоса, располагая сведениями о подготовке турками большого флота для войны, приказывает приору Германии мобилизовать все силы, находившиеся в его распоряжении, и как можно скорее прислать их на Родос. В сентябре того же года Великий магистр отправляет посла к папе Николаю V с сообщением, что Мехмед II начал выселение прежних жителей из Константинополя и заселение города людьми «из своей страны», т. е. из Анатолии. Тогда же венецианский флот отразил атаку турок на Негропонт. Турки, ретировавшись с Негропонта, совершили ряд набегов на острова, принадлежавшие госпитальерам Родоса, и на Кипр. В ноябре 1453 г. к папе прибыли послы короля Кипра, которые просили о помощи против турок, совершивших опустошительные нападения на остров[398]. Всерьез были обеспокоены проблемой обороны своей территории генуэзцы Хиоса. Для сбора денег, предназначенных для защиты острова, были подняты старые и введен новый турецкий налог[399].

В 1455 г. из под пера анонимного автора выходит поэтическое сочинение «Увещевание к христианскому миру против турок», в котором говориться о необходимости всем правителям Европы и Леванта, среди которых названы король Кипра и император Трапезунда, и вообще всем христианам собрать силы против Мехмеда II[400]. Здесь же сообщается, что в декабре 1454 г. в Европе распространилось известие о короле Кипра, тогда уже даннике турок: «в Турции всесильный Караман[401], захватил в плен короля Кипра, королевство которого должно было платить налоги и дань все годы и, несомненно, платило; однако король готов прийти на помощь правоверному христианскому миру против великого Турка»[402]. Следует заметить, что правитель Карамана Ибрагим Бек выступил тогда против короля Кипра в союзе с Египтом. В 1451 (1452) г. король действительно подписал с ним договор о мире и согласился платить дань. В 1451 г. об этом договоре упоминается в инструкциях венецианского Сената своему послу в Караман Франческо Веньеру и требовании от 1452 г. того же Сената к королю возместить затраты другому послу Марко Корнаро, отправившегося тогда же в Караман по просьбе короля, дабы примирить обоих государей между собой[403].

Первый порыв оказать настоящее сопротивление туркам, защитить свои территории, кажется, действительно был велик. Помимо правительств латинских государств Леванта и Европы в борьбу были готовы вступить частные лица и даже вложить в это благое для всех дело свои деньги. Так, в 1455 г. к дожу и Совету старейшин Генуи обращается гражданин республики Рафаэль Каррега и говорит, что события 1453 г. застали его непосредственно в Константинополе и Пере. Его же соотечественники пришли ему на помощь. Затем он и его компаньоны снарядили на свои деньги корабль Маврикия Каттанео, наняли экипаж, состоявший из 100 человек, и пошли на помощь защиту Перы, для которой великая опасность исходила от хорошо подготовленного войска «Великого Тевкра» (Мехмеда II — C.Б.)[404]. Помня о своих заслугах перед отечеством, в 1455 г. Рафаэль просит правительство Генуи воздать ему и его товарищам должное и возместить издержки[405].

Постепенно энтузиазм борьбы, смешанный с возмущением, страхом и ненавистью, ослабевает. Начав создавать в турецких землях экономическую базу задолго до падения Константинополя, научившись достигать компромиссов с турецкими правителями и уступать им в малом, чтобы не потерять все, европейцы ментально и, самое главное, политически были готовы к подобному исходу событий. Поэтому после падения Константинополя в 1453 г. европейское купечество довольно быстро смогло оправиться от удара и восстановить прервавшуюся торговлю. Не случайно после падения Константинополя особенно возрастает коммерческое значение левантийских островов как посредников в обеспечении стран Западной Европы товарами Востока[406]. Торговая навигация в мамлюкские и турецкие порты по-прежнему шла через Хиос, Крит, Кипр, Лесбос, а также генуэзскую Перу[407].

Что же касается военного отпора туркам, то европейцам и сразу после падения Константинополя, и в 1470-е годы, и позже, впрочем как всегда, так и не удалось создать реальной коалиции, способной противостоять турецкой экспансии. Каждый в итоге остался один на один с могучим и опасным соседом, вынужден был смириться, договариваться с ним и сосуществовать. Один за другим латинские правители Леванта становятся данниками Мехмеда. В начале 1454 г. Великий магистр Родоса, призывая братию европейских приорств собрать все силы против турок, буквально кричит в отчаянии, что после того как Пера, а за ней Хиос, Митилены, Сербия, Трапезунд и Каффа стали данниками султана, эта угроза нависла и над государством госпитальеров[408]. Король Кипра, как мы уже видели выше, стал данником турок еще раньше. В 1458 г. деспот Мореи Фома Палеолог обращается к Венеции с просьбой о помощи против турок. Однако республика вежливо отвечает, что в данный момент не может ее оказать[409]. Генуэзское правительство будет постоянно предупреждать своих соотечественников об опасности и выделять деньги на их защиту и оборону своих владений в Эгеиде на протяжении всей второй половины XV в.[410] Даже при явной поддержке и сочувствии со стороны митрополии, Генуи или Венеции, их граждане на Востоке в общем были предоставлены каждый сам себе перед лицом турецкой угрозы. Европейские купцы, которые несмотря ни на что продолжали торговлю на Леванте и во владениях султана, страдали от турецких пиратов, нередко попадали в плен и могли уповать на освобождение за выкуп. Участь пленников постигала без разбора и самих купцов, и членов их семей, и простых людей и весьма знатных. Так, в 1464 г. пленниками оказались дети и наследники представителя знатнейшей генуэзской семьи Дориа. Они были захвачены турками в Митиленах и выкуплены на деньги их отца[411]. Противоположным примером может служить история одного burgensis Хиоса, простого и никому неизвестного Бенедетто де Россильоне и его семьи. Последний в 1478 г. также сообщает, что все члены его семьи побывали в плену у турок и были освобождены судя по всему правительством Генуи. Бенедетто замечает, что все жители Хиоса находятся в постоянном страхе и подвергаются постоянной опасности, которая в ночное время исходит от мощных турецких кораблей. Т. е. семья Бенедетто была захвачена, вероятно, прямо на Хиосе. Однако когда дож и Совет старейшин принимают решение вернуть семью назад в Геную, Бенедетто де Россильоне просит отменить решение, поскольку не может этого сделать по причине своей крайней бедности[412].

Однако в 1470-е годы османы заставили европейцев вновь заговорить о необходимости объединения всех сил против них. Даже всегда осторожная и дипломатичная Венеция, не видя другого выхода, в 1470–1474 гг. начала настоящую войну против османов. Она забила тревогу еще в 1445 г. Между тем, если в 1445 г. ее посол в Риме Орсато Джустиниани, предупреждая папу о продвижении турок в Азии, Европе, информируя его об атаках на Негропонт, еще говорил о необходимости поиска возможностей заключения мира с султаном Мурадом II[413], то после завоевания турками Негропонта в 1470 г. — одной из жемчужен в имперской короне Венеции, Республика переходит к активным действиям по созданию крупной антиосманской коалиции. Венеция практически пытается возродить идею Священной лиги XIV в. и собрать ее в том же составе: Венеция, папа, Родос, Кипр, — чтобы "потушить пожар, который не только на всем Леванте, но и всем христианам приносил крайнее истощение…"[414]. Одновременно шли переговоры с королями Неаполя, Франции, Венгрии, с Флоренцией и другими европейскими государствами[415]. При этом Венеция не забывала подчеркивать, что предстоящая война будет вестись во имя веры, его святейшества папы и во благо всех христиан[416], что автоматически превращало любое выступление Лиги против турок в крестовый поход. Новизна идеи Венеции XV в., однако, состояла в том, чтобы, в отличие от XIV в., максимально использовать против турок не только силы христиан, но и все враждебные им региональные силы. Ставка делалась прежде всего на султана Ак-Коюнлу Узун Хасана, властелина Персии и Месопотамии, способного ослабить или даже угрожавшего крупнейшим мусульманским султанатам, которые граничили с его землями на западе. В борьбе с османами сам Узун Хасан был готов вступить в союз с Караманом и Венецией[417]. Его идея возвратить Трапезунд, находившийся с 1459 г. под его сюзеренитетом и захваченный османами в 1461 г., особенно стимулировала к поиску любых возможных союзников[418]. В данном случае интересы всех сторон полностью совпадали.

Определенная роль в планах Венеции отводилась Кипру. Пока Жак II был жив, она не могла не принять его во внимание, была вынуждена выстраивать с ним дипломатическую линию, учитывать его реакции в ее отношениях с Узун Хасаном, убеждать короля оказывать любую посильную помощь складывающемуся союзу. В 1472 г. венецианский Сенат и дож давали подробные инструкции своему послу Иосафату Барбаро, который вместе с послом папы и послом Узун Хасана, отправляясь на Восток к правителю Ак-Коюнлу, должен был сделать остановку на Кипре и употребить все свое красноречие, демонстрировать максимальное дружелюбие, заботу, поддержку и добрые чувства к королю, чтобы воодушевить и убедить его величество в необходимости участия в Лиге и чтобы он был готов "к общему и благостному походу"[419]. Король должен был вооружить галеру и присоединиться к флоту христиан, находившегося под командованием венецианского капитана. При этом Республика не столько принимала в расчет военные силы короля Кипра, сколько рассматривала остров как прекрасное место для сбора войск, координации действий участников альянса, словом: она, забыв о легендах и предрассудках ХIII–ХIV вв., о смертельно опасном для крестоносцев воздухе Кипра, но, напротив, оценив удобство его географического положения, возрождала роль острова как базы, плацдарма, первой линии для наступления коалиции на турок. Через Кипр Венеция планировала снабжать Узун Хасана оружием. Интересно, что речь идет прежде всего об осадном вооружении и специалистах, его обслуживающих: больших и средних бомбардах (пушках), стенобитных орудиях, ружьях и порохе и другом необходимом снаряжении и артиллерии. В марте 1473 г. дож Венеции в письме к венецианскому послу Иосафату Барбаро, постоянно находившемуся на Кипре, сообщает, что отправил в Фамагусту дополнительно снаряжение и все необходимое для передачи Узун Хасану[420]. Следовательно, союзники предполагали не столько обороняться от османов, сколько возвратить захваченные ими объекты, среди которых главным для Узун Хасана был, несомненно, Трапезунд[421].

Предложение вооружить четыре галеры и присоединиться к Лиге было направлено также к Великому Магистру Родоса[422].

Использовать же главного соперника османов в регионе — мамлюкский Египет оказалось невозможно хотя бы потому, что Каир был крайне озадачен союзом Венеции с Узун Хасаном. Последний воспринимался в Каире как угроза, как враг, и усиление его власти в регионе было недопустимо. Более того, из-за этого союза отношения Венеции с Египтом чрезвычайно обострились. После того как попытки Каира помешать венецианскому сотрудничеству с правителем Ак-Коюнлу провалились, Египет дал понять, что венецианские купцы являются нежеланными гостями на мамлюкских территориях и в любой момент могут быть арестованными. Венецианскому военному флоту, состоявшему из трех галер под командованием Пьетро Мочениго, по этой же причине было отказано в заходе в порт Триполи. Причины изменения отношения к венецианцам четко объясняются в одном из писем командующего египетской армией эмира Яшбака к Пьетро Мочениго, написанного в апреле 1473 г. В нем венецианцы обвиняются в нарушении договоров с Египтом и заключении союза с врагом. Несколько иронично выражается обида по поводу того, что венецианцы любят названного врага больше, чем египтян, которые всегда демонстрировали только дружбу и никогда не делали венецианцам ничего плохого: "Венецианцы никогда не терпели от нас ни вреда, ни войн, ни оскорблений в адрес их государства. Поэтому мы не знаем, какой порок они нашли в нас, который заставил их заключить союз с нашим врагом и любить его больше, чем нас". Ну а коли так, то пусть венецианцы ведут свою торговлю в землях Узун Хасана и на египетские порты больше не рассчитывают: "И когда мы увидели такие дела их, что они состоят в союзе против нас, мы в связи с этим предупредили, что галеры не подойдут к нашим берегам; и пусть они идут и ведут свою торговлю в земле этого Ассанбека Карайлыка[423] (Узун Хасана — С.Б.), пусть покупают и продают в его стране, как хотят, разорвав договор, который мы имели с венецианцами"[424].

Дожу Венеции срочно пришлось отправлять в Каир письма и посольства с объяснениями, что его связи с Узун Хасаном не направлены против Каира, но являются исключительно стремлением остановить османскую агрессию[425]. Однако антиосманская риторика Венеции, ее реальные военные действия, даже ее план прямой морской атаки Константинополя в июне 1473 г. при поддержке Узун Хасана с суши, судя по всему, не убедили султана Египта. Обострение отношений с Египтом, при всем том, было непозволительно для Венеции и может рассматриваться как провал ее дипломатии на Востоке. Сколь бы ни была важна борьба с османами и укрепление позиций Венеции на Кипре, без мамлюкских рынков экономика Адриатической республики не могла полноценно существовать и тем более развиваться. Ее политическая активность на Востоке становилась почти бессмысленной. Присоединение Кипра к ее владениям с экономической точки зрения также становилось бесперспективным. Без доступа к мамлюкским рынкам Кипр для венецианцев становился не более, чем простой, глухой и нерентабельной провинцией на окраине христианского мира, требовавшей крупных капиталовложений на ее содержание. К счастью для Венеции, в августе 1473 г. Узун Хасан был разбит османами и в связи с этим практически выбыл из антиосманского альянса. Это если не восстановило отношения Венеции с Каиром в прежнем объеме, то, по крайней мере, успокоило и стабилизировало ситуацию[426].

Таким образом, для Венецианской республики главным был результат войны. Она была не прочь использовать крестоносную риторику на Западе и одновременно демонстрировать голый практицизм на Востоке лишь бы отстоять свои левантийские владения и торговые привилегии. Вероисповедание союзников никогда особенно не волновали Сеньорию. В середине XV в. это уже никак не скрывалось и не вуалировалось. Венецианцы как будто предлагают создать армию новых крестоносцев: циничных, практичных, рациональных, современных, как они сами. Крестоносная риторика и идеология хороши только тогда и ровно в той степени, когда они необходимы и способны помочь в достижении цели: удержании политических и экономических позиций на Востоке.

Пожалуй последнюю и вновь неудачную попытку образовать общеевропейскую коалицию против турок в изучаемый нами период предпринимает папа Сикст IV (1471–1484). В 1475–1481 из Римской курии выходит несколько прокламаций против турок с призывом ко всем христианам встать на защиту христианских земель. В который раз за последние годы послания папы рассылались всем европейским правителям. Первыми защитниками христианских земель на Леванте традиционно виделись госпитальеры. В 1475 г. папа отправил большое письмо на Родос с призывом встать на пути турок в регионе[427]. Впоследствии буллы к Великому Магистру Родоса с подобными призывами повторялись[428]. Особая надежда возлагалась на императора Священной Римской империи, французского короля и итальянские республики Венецию и Флоренцию[429]. Обращение к дожу Генуи последовало чуть позже, в 1480–1481 гг.[430] Однако одних призывов было явно недостаточно. Для эффективной защиты латинских владений на Востоке, для организации военных экспедиций как всегда необходимы были деньги и стимул для их участников. Это хорошо понимал сам папа. Для сбора денег он объявил в марте 1475 г. о введении специальной десятины, предназначенной для Ордена Госпитальеров[431]. Для привлечения людей, а также их средств к Ордену в 1476 г. каждому, кто придет в церкви госпитальеров, обещалась индульгенция[432]. В 1480 г. французский король Людовик XI выступил в поддержку папы Сикста XI относительно Ордена и приказал своим подданным исполнять папские предписания, касающихся госпитальеров Родоса[433].

Причины для особого беспокойства папы, заставившие снова заговорить о создании единого союза против «нечестивых врагов христианства» были. Опасность нависла уже не только над левантийскими владениями христиан, но и над итальянскими городами и самим Апостольским престолом. Дело в том, что в 1480 г. турки вторглись непосредственно в Италию и захватили город Гидрунт (Отранто)[434] на восточном побережье Апулии, который к концу 1481 г. «милостью Божией владениям светлейшего короля Фердинанда[435] был возвращен»[436]. На самом деле, отвоеванию Отранто во многом способствовала не сила оружия и военные успехи христиан, а неожиданная смерть Мехмеда II в мае 1481 г. и начавшаяся после этого борьба за власть между его наследниками Баязидом и Джемом, которым было не до итальянских дел[437]. В прокламациях папы содержатся некоторые фактические противоречия. С одной стороны, он говорит, что «священная армада» для борьбы с турками уже готова, и он дает ей свое благословение. Но с другой — он подчеркивает, что необходимо собирать единый флот европейских правителей, к которому присоединятся и папские галеры. Кроме того, папа обращается к дожу Генуи с просьбой помочь святому делу финансами. Деньги предлагается собирать от налогов, габелл, взимать денежные штрафы с преступников, а также использовать последних на строительстве и снаряжении кораблей парусами, канатами, оружием и всеми другими необходимыми вещами[438]. Дож Генуи на словах полностью соглашается с призывом папы. Всем генуэзским властям в колониях и факториях, среди которых назван подеста Каффы (domino potestate Caffe) были разосланы соответственные письма, в которых излагалось содержание прокламаций папы[439]. Однако дело закончилось всего лишь ограничением генуэзской торговли в турецких землях, а отнюдь не крупномасштабным выступлением объединенной священной армады против них. Папе оставалось лишь выразить неудовольствие этой торговлей и еще раз напомнить о необходимости вести против турок непримиримую войну[440].

Итак, после падения Константинополя в 1453 г. крестоносная риторика в Европе была велика. Не утихла она и на рубеже XV–XVI вв. Один за другим появлялись проекты создания крупных коалиций, объединения сухопутных и морских сил, способных не только остановить турок, но и вернуть утраченные земли, особенно эгейские острова[441]. Однако когда дело доходило до реальных действий, каждый старался занять выжидательную позицию, сохранить нейтралитет, договориться с султаном в надежде, что турки обойдут стороной именно его владения. Каждый больше надеялся на хорошо оплаченную им милость победителя, чем на собственные или объединенные силы Европы. Это касается даже Ордена госпитальеров, который, казалось бы, существовал для борьбы с неверными врагами Христа[442]. Сразу же после провала планов крестового похода Пия II[443], стало очевидно, что объединение сил Европы против османов невозможно. С каждым новым завоеванием, с каждой новой победой османов в европейском обществе иллюзий оставалось все меньше и меньше. Даже после смерти Мехмеда II в 1481 г., когда мечты о победе над турками обретают, как многим тогда казалось, реальные формы, дальше риторических рассуждений и теоретических планов крестового похода дело практически не доходило. Это чувство безысходности и разобщенности христианского общества, разъедаемого сомнениями и страхами, в 1482 г. прекрасно выразил вице-канцлер Ордена госпитальеров Гийом де Каурсен: «Будучи неспособными открыть глаза, которые заволокло страстями, христиане отказываются от благоприятной возможности, предоставленной им, и каждый занят только своими делами. Воистину, кровь Христова в душах христиан холоднее, чем Сарматское море. Тот, кто должен кипеть, замерз больше, чем ледник»[444]. Отдельные военные успехи рыцарей госпитальеров при защите своего острова, как например, отражение атаки турками Родоса в 1480 г., снятие осады турками Белграда в 1456 г.[445], антитурецкие выступления Венеции 1470–1474 гг. или возвращение Гидрунта (Отранто) в 1481 г. не могли переломить ситуацию. Всем было понятно, что каждый должен был выживать самостоятельно. Но если в Европе, по крайней мере, думали о мерах защиты от турецкой экспансии и развивали теоретическую крестоносную активность, то Кипрское королевство, погрузившееся в собственные финансовые и внутриполитические проблемы и, кроме того, находившееся во второй половине XV в. несколько за границами непосредственного театра военных действий, осталось далеко в стороне от поиска решения турецкой проблемы, занимавшей во второй половине XV в. всю политическую авансцену Леванта.

Если антитурецкие войны латинян в конце XIV–XV вв. были продиктованы острейшей необходимостью защиты самих себя, а крестоносная идея служила в них объединяющим началом, то крестовые походы против Египта становятся уже абсолютным анахронизмом. Поэтому после крестоносных войн Пьера I Лузиньяна флаг крестовых походов против Египта больше не поднимался. Это не означает, что начинается какой-то совершенно бесконфликтный период отношений с Египтом, но военные столкновения с ним старались больше не облекать в форму крестовых походов.

Отношения Кипра с Египтом после 1370 г. в целом внешне казались достаточно мирными. Для средиземноморского купечества мир с Египтом 1370 г. и относительно спокойные отношения с турками Малой Азии в последней четверти XIV — начале XV в., не приводившие к прямым крупным военным столкновениям с ними[446], принесли некоторую стабильность в регион в целом, означали выход из экономического кризиса, поразившего европейскую торговлю с Востоком во время военных действий крестоносцев, способствовали быстрому развитию торговых контактов Генуи и Венеции с Сирией и Египтом. Сразу после заключения мира 1370 г. вновь была открыта церковь Св. Гроба в Иерусалиме[447]. К 1380-м годам увеличивается поток паломников в Святую Землю. Период между 1380–1420 гг. был особенно спокоен и благоприятен для совершения паломничества в Святую Землю[448]. В 1433 г. Святую Землю посетил Бертрандон де Ла Брокьер и Жак Кер. Брокьер впоследствии напишет, что в Дамаске он встретил многих паломников, направлявшихся в Мекку, а также европейских купцов, покупавших там специи[449]. В сирийских городах паломники не раз встречали христиан: как греков, так и латинян, постоянно или долгое время проживавших во владениях султана Египта. Многие из них прекрасно себя чувствовали в стране султана, вполне там адаптировались, обзаводились имуществом и недвижимостью и проживали в прекрасных условиях. Эта ситуация характерна и для XV[450] и для XVI в.[451]

Политическая стабилизация способствовала также активизации европейской торговли между Кипром и соседними мусульманскими странами. С арабами Египта, да и турками все больше предпочитали устанавливать экономические связи, чем воевать. И правительства Венеции и Генуи, и частные лица, граждане республик, искали возможности установить деловые контакты с правителями турецких и сирийско-египетских городов. Коммерция с мусульманским Левантом в последней трети XIV в. — начале XV в. достигает своего пика[452]. Все торговые источники: контракты, книги счетов, торговые практики, протоколы судебных дел, касающихся коммерции[453], — наглядно показывают высокую активность европейского купечества на рынках Галлиполи, Адрианополя, Бруссы, Александрии, Бейрута, Триполи, Дамаска. Турецкие рынки предлагали продукцию Малой Азии и Черноморского бассейна. В Турцию импортировали ткани, хиосскую мастику, кипрский сахар, вино, экспортировали оливковое масло, сладости, фрукты, в частности инжир и лимоны, хлопок и, конечно, квасцы[454]. Торговые центры султана Египта оказались основным и едва ли не единственным связующим звеном с Центральной Азией и бассейном Индийского океана, потому что традиционный путь к персидским рынкам был закрыт из-за нестабильной политической ситуации в самой Персии[455]; рынок Кипрского королевства был отчасти парализован из-за генуэзской оккупации Фамагусты. Тем не менее, кипрские купцы после 1370 г., видимо, также постепенно восстанавливают свои позиции в Египте и Сирии. Сразу после заключения мира с Каиром в 1370 г. кипрский фондако в Александрии, судя по всему, не был восстановлен. Аль-Нуваири говорит, что одна из колонн от этого фондако была использована для реставрации поврежденной мечети ас-Сарки (as-Sarqi)[456]. Однако в 1395 г. западноевропейский паломник Ожье VIII, лорд д'Англюр, посетивший тогда Александрию, свидетельствует о существовании в городе кипрского фондако[457]. В начале XV в. мы впервые встречаем в источниках упоминание о присутствии в Александрии кипрского консула. В 1422 г. в одном из венецианских нотариальных актов названо имя Петра Созомена, который в прошлом являлся кипрским консулом в Александрии (Petrus Zexomeno olim consulis Ziprianorum Alexandrie[458]). Заметим, что фамилия Созомен (Созоменос) принадлежит известному кипрскому роду греческого происхождения, которая начала подниматься как раз после кипро-генуэзской войны 1373–1374 г.[459] В 1404 г. Сенат приказывает венецианскому вицебайло в Никосии вернуть королю Кипра имущество и товары, похищенные гражданами Республики в порту Бейрута[460]. Д. Якоби склонен полагать, что после войны роль кипрского купечества в международной торговле королевства даже усиливается[461].

Конечно, не обходилось без мелких инцидентов; европейские купцы всегда находились под пристальным вниманием властей Египта, рисковали товарами, а нередко и жизнью. Так, в 1382 г. правительство Генуи в который раз было вынуждено отправить посольство в Каир, потому что генуэзские купцы попали в достаточно обыденную, но крайне неприятную ситуацию: они и их товары были арестованы во владениях султана[462]. Однако в целом дела складываются как нельзя лучше и благоприятнее для развития прямой итальянской торговли и получения больших прибылей именно в мусульманских владениях, минуя Кипрское королевство. Магистральный торговый путь из Западной Европы в Сирию и Египет по-прежнему проходил через Кипр, но отныне не через королевские порты, а через генуэзскую колонию в Фамагусте. Из Дамаска шел прямой торговый путь в порт Бейрута, а оттуда в Фамагусту, которая, как прежде, оставалась для итальянского купечества крупнейшим транзитным и торговым центром и крупнейшим рынком специй, базой и стоянкой для кораблей на пути в Сирию и Египет. В начале XV в. в Генуе была даже создана специальная комиссия " Officium Syrie et Cipri" или "Officium Cipri et Alexandrie", которая контролировала генуэзскую навигацию в земли султана Египта, проходившую через Кипр[463]. Само королевство по-прежнему нуждалось во многих товарах, доставлявшихся на остров европейскими купцами. Наконец, королевство по-прежнему предлагало свою продукцию на международном рынке, экспортировавшуюся и на Запад и на Восток: сахар, сахарную пудру, сладости, соль, камелоты[464]. Качество кипрского сахара было хорошо известно в странах Западной Европы, в Константинополе, Трапезунде, владениях султанов Турции и Египта[465]. Кипрские камелоты на протяжении всего XIV и XV вв. активно поставлялись венецианскими и генуэзскими купцами на рынки Западной Европы, Киликийской Армении, Византии, в венецианские и генуэзские фактории в Крыму, а также в Сирию и Египет[466], что в нашем контексте особенно важно.

Единственный крупный конфликт между Кипром и Египтом произошел в 1426 г., когда во время опустошительного набега на остров султана был взят в плен король Янус, а затем отпущен на свободу за огромный выкуп. Янус был, наверное, одним из самых несчастных монархов в том смысле, что ему дважды пришлось пережить горечь и унизительность плена: сначала в Генуе, а затем в Каире. Он же, наверное, был последним из Лузиньянов, кто, хотя бы косвенно, имел отношение к крестовому походу губернатора Генуи маршала Бусико, и последним, кто вел войну с Египтом.

Все остальное время официально стороны находились в мире. И та и другая сторона старалась избегать прямых военных столкновений, однако существовала масса неофициальных возможностей изрядно побеспокоить противника. И султан Египта, и король Кипра вполне поощряли пиратские действия своих подданных против соседей. Всегда король Кипра внимательно наблюдал за ситуацией в Египте и политикоэкономическими отношениями с Каиром европейских государств. От мира последних с мамлюкским султаном нередко зависел покой его собственного королевства. Не быть втянутым в прямой конфликт с Египтом на чьей бы то ни было стороне и сохранить видимость добрососедских и благожелательных отношений — было основной задачей политики кипрского монарха.

В 1402 гг. король Янус начинает осаду генуэзской Фамагусты. Губернатор Генуи маршал Бусико, узнав об этом, сначала посылает на защиту города флот, а затем в апреле 1403 г. и сам отправляется на Восток. Был Бусико на самом деле крестоносцем-фанатиком или крестоносцем-прагматиком большой вопрос. Однако следует признать, что он всегда проявлял живой интерес к делам на Востоке, принимал активное участие в борьбе с турками, имел постоянные контакты с императором Византии Мануилом II Палеологом. Он — рыцарь, выживший в битве под Никополем в 1396 г. и взятый тогда турками в плен[467]. В самой Генуе, видимо, определенная часть населения, заинтересованная в восточной торговле, с энтузиазмом приветствовала действия нового губернатора. В январе 1403 г. в Генуе на нужды экспедиции Бусико было собрано 32 тыс. флоринов. На эти деньги были снаряжены 9 галер, 7 нав, галеас и huissier. Вся сумма поступила от частных лиц, образовавших таким образом Новую Маону Кипра[468]. Находятся частные лица, которые заключают договор непосредственно с маршалом, на свои деньги нанимают воинов, вооружают их и предоставляют их в его распоряжение, чтобы вести войну против короля Кипра. Например, в декабре 1402 г. некий Вануччо да Масса берет на себя обязательство послать к Бусико сроком на четыре месяца полностью экипированный и вооруженный отряд под командованием рыцаря Пьетро да Вентимилья, состоящий из 25 конных и 25 пеших воинов. Он же обязуется выплачивать им жалование[469].

Маневры кипрского монарха около Фамагусты были прекрасным поводом выступить на Восток, чтобы, на самом деле, осуществить мечту маршала о крестовом походе против власти ислама. Его путь лежит сначала в Модон, а затем на Родос, где он заявляет не только о намерении защитить Фамагусту, но и идти в крестовый поход против неверных и атаковать Александрию[470]. Между тем, госпитальеры буквально накануне его визита, в апреле 1403 г., возобновили договор с султаном Египта от 1370 г. Великий магистр Филибер де Нелак просит маршала повременить с атакой Кипра и Александрии и весьма удачно подталкивает его к походу против турецкой Алании[471]. Эмануэль Пилоти даже говорит, что госпитальеры готовы были заплатить маршалу весьма значительную сумму денег — 40000 дукатов, в случае взятия им турецкого города[472]. Трудно сказать получил ли маршал обещанный гонорар, но город однако им действительно был взят. Местный эмир просит его о мире и обещает оказывать ему и генуэзцам всяческую помощь против короля Кипра. Ярый крестоносец против неверных маршал Бусико не отказывается от потенциального содействия мусульманского эмира против мятежного короля[473].

Одновременно Бусико отправил к королю Кипра своего друга и поверенного в делах л'Эрми де ла Файе с намерением потребовать от кипрского монарха сдать ему Кирению, прежде чем маршал прибудет на остров с генуэзским флотом[474]. Король ответил отказом, что для маршала означало начало новой войны между Кипром и Генуей. Лишь благодаря посредничеству госпитальеров удалось избежать нового конфликта между Лузиньянами и Генуей. Великий магистр Филибер де Нелак обещает Бусико лично отправиться на Кипр, обсудить ситуацию с королем Янусом и уговорить его принять условия генуэзцев. Когда Бусико согласился, "Великий магистр немедленно поднялся на борт своей галеры, и то же самое сделал л'Эрми де ла Файе, у которого была собственная галера, и вместе с галерой из Митилен, которая должна была к ним присоединиться, они отплыли на остров Кипр"[475]. Сам Бусико прибыл на Кипр после экспедиции в Малую Азию, т. е. не ранее конца июня 1403 г. По сведениям хроники Махеры он сошел на берег в Кирении, где был радушно встречен людьми короля Кипра[476]. О времени визита Бусико на остров кипрские хроники говорят очень неопределенно. Все они противоречат друг другу. В хронике Махеры явно неверно сказано, что визит Бусико на Кипр состоялся в 1401 г., что было явно невозможно, поскольку в 1401 г. маршал только становится губернатором Генуи и, как мы уже видели, его путь на остров Лузиньянов был значительно длиннее, чем казалось Махере. Флорио Бустрон считал, что маршал находился на Кипре уже в 1402 г., Амади справедливо называет 1403 г. Эта же дата известна из "Книги деяний" маршала. Однако все хронисты единодушно отмечают, что был заключен мир между Кипром и генуэзцами, потому что, — как сказано в хронике Махеры, — Бусико правил ими (о Πουτζεκατ εριξεν άπανω τους)[477]. Мир между сторонами был достигнут 7 июля 1403 г. и подписан в королевском дворце в Никосии[478].

Биограф Бусико сообщает, что маршал попросил у Януса две галеры и людей для участия в его крестовом походе против сарацин, которые ему "с радостью" были предоставлены кипрским монархом[479]. Антонио Морозини также пишет, что кипрские галеры должны были присоединиться к Бусико[480]. Тем не менее, кипрская сторона, видимо, не слишком желала присоединяться к маршалу и не разделяла его планов воевать против Египта. Киприоты скорее были вынуждены дать Бусико корабли, чем сделали это из добрых побуждений. Во всяком случае, одна из королевских галер, едва выйдя в море, немедленно покинула Бусико, потому что, как сказано в "Книге деяний", экипаж корабля состоял просто-напросто из пиратов[481]. Кроме того, участие кипрских кораблей в крестовом походе странным образом осталось незамеченным всеми кипрскими хронистами, что также свидетельствует о незаинтересованности кипрской стороны в данной экспедиции.

Маршал планировал отправиться в Александрию по стопам славного крестоносца XIV в. Пьера I Лузиньяна, завоевавшего этот важнейший египетский порт почти сорок лет тому назад. Бусико имел весьма строгий и продуманный план экспедиции с точными расчетами денежных средств, необходимых для ее проведения. Маршал представил одно из самых точных предложений о стоимости крестового похода со времен Санудо[482]. Он предусматривал участие 1000 воинов, 1000 рыцарей, 1000 арбалетчиков и 200 лучников. Армия, с которой Бусико собирался выступить на Восток, как видим, была весьма компактной. Она должна была бы отправиться из Генуи в апреле 1408 г. С собой предполагалось взять на корабли только 200 лошадей. Остальных нужно было закупить на Кипре. Количество кораблей, достаточное для похода, было следующим: 5 больших нав (grans naves), 2 галеры (galees) и 2 galees ussieres. Большую часть расходов составляли ежемесячные выплаты жалования: 5 флоринов лучникам и арбалетчикам; 10 флоринов воинам и рыцарям. По 10 флоринов в месяц было необходимо на содержание каждой лошади. Наем всех 4-х галер составлял 5000 флоринов в месяц: по 1250 флоринов в месяц за каждый корабль. Эта цифра отражает значительное повышение цены найма галеры со времен Санудо, на что 20 годами раньше жаловался Филипп де Мезьер[483]. Цена найма большой навы опущена у Бусико. Но из общей суммы понятно, что сумма в 5000 флоринов вполне ожидаема, т. е. каждая могла стоить около 1000 флоринов. Далее 10000 флоринов были необходимы на закупку провизии и еще что-то для «артиллерии и другого необходимого обмундирования»[484]. Таким образом, невозможно не согласиться с мнением Н. Хаусли, который назвал предполагаемую экспедицию маршала Бусико «профессиональной формой крестового похода»[485]. Однако этот поход (по разным причинам) не состоялся. В источниках сказано, что, когда из-за встречного ветра плавание к Александрии оказалось весьма затруднительно, он обратил свой взор на сирийское побережье[486]. Однако реально виной провалу экспедиции в Александрию был, видимо, не только ветер. Венеция была чрезвычайно обеспокоена агрессивными планами генуэзского губернатора. Проблема активно обсуждалась в Венеции. Венецианский Сенат отдал распоряжение адмиралу флота Карло Дзено вступать в вооруженное столкновение с генуэзцами только в случае их нападения на подданных Адриатической республики. Сам Дзено писал консулу Венеции в Александрии и предупреждал об опасности, исходящей от генуэзцев. Э. Аштор в связи с этим вполне справедливо замечает, что даже если переговоры по этому вопросу велись только между гражданами Венеции, новость вполне могла достичь и двора мамлюкского султана, который, несомненно, был информирован о планах Бусико и еще до начала его экспедиции принял меры по защите своих владений[487]. Мамлюкские войска ожидали крестоносцев и готовились к обороне Александрии. Пилоти сообщает также очень любопытную деталь о подготовке защиты города. Он рассказывает, что вместе с войском султан направил для защиты Александрии одного чрезвычайно богатого купца, который вел крупную торговлю специями и имел большой опыт торговли с европейскими предпринимателями, с огромной суммой денег. При нем было 500000 дукатов. Этих денег вполне бы хватило, чтобы попросту купить всех атакующих. Автор замечает, что все это он знал из первых рук, потому что названный купец был его другом и он его сопровождал в данном путешествии[488]. Рассказ Пилоти подтверждают арабские авторы[489].

Маршал отправился сначала в Триполи, где пробыл три дня, затем в Ботрон[490], Бейрут, Сидон и Лаодикию[491]. Как когда-то его предшественник Пьер I Лузиньян, Бусико не задержался ни в одном из названных городов, однако сильно разрушил, сжег и разграбил их. Поход Бусико против султана Египта изначально не мог иметь положительного исхода для крестоносцев. В отличие от экспедиций Пьера I Лузиньяна, имевших под собой экономические причины, но даже в этом случае, как мы уже знаем, не поддержанные европейскими торговыми государствами, предприятие Бусико, к тому же не имевшее реальных, четких целей и оснований, кроме борьбы против "врагов веры", было обречено на устранение от него итальянских морских республик, кровно заинтересованных в сирийско-египетских рынках, а потому в мире с султаном. Когда сразу после подписания мира с Кипром в июле 1403 г. Бусико объявил о своем намерении выступить против неверных генуэзцам, они в мягкой форме не советовали ему начинать войну с Египтом, хотя отношения Генуи с султаном в этот период складывались сложно. Еще до начала экспедиции Бусико, генуэзский посол Кароццо Чигала находился в Египте и вел трудные переговоры с мамлюкским правительством о компенсации ущерба, который генуэзские пираты нанесли подданным султана. Тем не менее, как ни пытались генуэзцы убаюкать султана и гарантировать со своей стороны безопасность мамлюкским купцам, их дурные намерения и лицемерие были поняты[492]. Пилоти говорит, что сами генуэзцы были против разграбления Бейрута и, пытаясь избежать конфликта с венецианцами, просили маршала этого не делать. Тем не менее, они находились под его властью и вынуждены были подчиниться[493]. Венецианцы же просто отказались его поддерживать[494].

Маршал совершил стремительный и краткосрочный рейд в Сирию. После чего ретировался в Фамагусту. Там он продал на аукционе награбленное в Бейруте имущество венецианцев. Источники сообщают, что венецианские купцы понесли огромный ущерб из-за экспедиции Бусико особенно в Бейруте, одном из основных центров венецианской торговли в землях мамлюков. Их убытки только в этом городе составили около 30000 дукатов. Известно также, что генуэзцы захватили в порту Александрии венецианскую галеру[495]. Вполне понятно, что действия маршала вызвали огромное негодование и ненависть граждан Адриатической республики[496]. Однако "подвиг" маршала с продажей в Фамагусте награбленных венецианских товаров биограф Бусико обходит молчанием. Затем Бусико отправился через Родос в Геную, вступив по пути в морское сражение с венецианцами у Модона в октябре 1403 г.[497]

Великий Магистр госпитальеров сначала сопровождал Бусико в Сирию, но затем удивительным образом гораздо раньше маршала вернулся на Родос[498]. Участие киприотов в крестовом походе Бусико было также невозможно, во-первых, потому что кипрское купечество не меньше европейского было связано с сирийско-египетскими рынками, во-вторых, потому что мир с генуэзцами не мог быть прочным. Его вполне можно назвать навязанным маршалом королю. Ни о каком взаимодействии говорить не приходилось. Король не оставлял надежду вернуть Фамагусту, что автоматически влекло за собой сложные и враждебные отношения с Генуей. В 1408 г. кипрский монарх вновь начал военные действия в районе Фамагусты. В ответ генуэзцы пошли походом на Лимассол и причинили большой ущерб основному королевскому порту[499].

Итак, крестовый поход Бусико против Египта провалился. Его результатом было лишь чрезвычайное осложнение отношений Генуи с Каиром, весьма затруднившие продолжение генуэзской торговли во владениях султана. Видимо, такой исход признавал и сам Бусико, который на обратном пути в Геную еще будучи на Родосе оправил посольство в Каир с просьбой о мире. После уплаты генуэзцами реституции в 30000 дукатов, формально мирные отношения между странами были восстановлены. Однако генуэзские купцы вряд ли могли чувствовать себя уверенно на рынках Египта и Сирии, поскольку их привилегии и свобода торговли не раз попирались мамлюкскими властями[500]. Между сторонами оставалось место для вражды, ненависти, открытой агрессии и вооруженных столкновений. Генуэзская торговля в Египте, вступившая в полосу кризиса еще до экспедиции Бусико, стала все больше уступать венецианской. Экспедиции маршала Бусико вполне тому способствовали[501]. После смещения Бусико с поста губернатора в сентябре 1408 г. маркизом Монферратским генуэзцы обвиняли бывшего правителя во всех своих бедах и представляли дело так, что маршал их просто вынудил их силой и хитростью выступить в поход на Фамагусту и Бейрут. Архиепископ Генуи Пилео де Марини не скупился на эпитеты в адрес маршала: хитрейший, алчный, жадный, наикорыстнейший, расточительный, нечестивый, недостойный занимаемой должности тиран. Архиепископ, кроме того, подозревает Бусико в тайном намерении захватить Кипр, чтобы самому стать там королем. Однако его экспедиция обернулась для генуэзцев колоссальными убытками и человеческими жертвами: "Он принудил нас потратить большие суммы на его дела и большое число наших граждан уплыть вместе с собой; все его досадные усилия и деньги оказались затрачены без пользы для тебя[502], но с опасностью. Сверх того, мы потеряли большое число тех граждан, которые в этой экспедиции погибли… Там, где мы понесли убытки и потери, он… большие богатства…" Однако главная потеря заключалась в обострении отношений с Египтом и нарушении генуэзской торговли в землях султана[503]. Таким образом, генуэзские купцы не могли простить французскому маршалу упущенных коммерческих доходов. В событиях начала XV в. отчетливо проявилось разное понимание крестоносной идеи генуэзскими торговцами и французским рыцарем Жаном II Ле Менгром Бусико. Последний ведет себя как рыцарь, носитель крестоносной идеи, для которого крестовый поход — часть его рыцарской культуры, рыцарского долга, способ самоутверждения в обществе и усиления политического влияния. Для генуэзского купечества крестовый поход, не приносящий прибыли, — ненужная, высокозатратная, разрушительная и губительная авантюра.

Кипрская сторона, как мы видели, также явно не поддерживала Бусико против султана Египта, однако действия кипрских пиратов против мусульманских купцов, судя по источникам, в начале XV в. были явлением обычным. Кроме того, остров Лузиньянов, так же как и Родос, в эти годы постоянно служил базой для каталонских пиратов, активно действовавших против мусульман. Впрочем, надо заметить, что от их активности страдали не только мусульманские, но и европейские корабли[504]. В 1424 г. правительство Генуи направляет письмо властям Фамагусты, Хиоса, Перы и Каффы с приказом принять меры по защите генуэзских владений на Востоке от каталонцев, потому что стало известно, что король Арагона собирается направить на Восток целый флот состоявший из 25 галер, который может причинить огромный ущерб генуэзцам в заморских землях[505]. В 1425 г. власти Генуи направляют весьма тревожное письмо капитану Фамагусты, в котором сказано, что от генуэзских купцов Сирии и Александрии стало известно, что какой-то каталонский корабль напал на "сарацин и мавров" в районе Митилен. Пиратские действия каталонцев, вероятно, были поддержаны и сеньором Лесбоса. Подданные султана Египта понесли большой ущерб. Однако и генуэзские купцы из-за пиратов попали в сложную ситуацию в районе Александрии. В связи с инцидентом правительство Генуи берет на себя обязательство уладить проблему с Каиром и одновременно приказывает капитану Фамагусты избегать любых провокаций против подданных султана, поскольку реально опасается ответных мер против граждан республики в Сирии и Египте[506].

В то время как европейские торговые государства стремятся уладить отношения с Египтом, кипрский король фактически провоцирует его на враждебные действия, предоставляя свои порты каталонским пиратам и поощряя захват мусульман в плен. Возможно даже, что в 1404 г. король Янус заключил с каталонцами некий союз, результатом деятельности которого стали пиратские рейды против Египта и захват многочисленных пленников[507]. Так продолжалось до тех пор, пока в 1414 г. султан Египта ал-Му-Айяд предлагает королю Кипра Янусу положить конец пиратству и противостоянию их государств друг другу[508]. Согласно арабским авторам, заключение договора с Египтом сопровождалось массовым освобождением мусульманских рабов на территории королевства[509].

Почти десятилетие стороны старались соблюдать с трудом достигнутое шаткое перемирие. Однако в 1425 г. новый султан Египта Барсбей (1421–1438) решил атаковать Кипр. Причины этого решения из кипрских хроник не совсем ясны. Сначала Махера все объясняет традиционной враждебностью Египта к Кипру и говорит, что постоянно мамлюки нападали на Кипр, грабили и убивали жителей, опустошали и жгли кипрскую землю[510]. Однако провокация, вероятно, исходила с кипрской стороны. Сначала в 1422 г. король Кипра захватил корабль, посланный Барсбеем с подарками турецкому султану Мураду II[511]. Затем в 1424 г. кипрские пираты фактически под командованием двух знатных киприотов: байло Лимассола Филиппа де Пиккиньи и коменданта крепости Алики Жана Газела, — направились к берегам Сирии и захватили пленников. Последним однако удалось бежать. Они добрались до Каира и рассказали султану о действиях кипрских пиратов. В ответ разгневанный султан обвинил короля в попустительстве пиратам и невыполнении условий мирного договора. Согласно ибн Тагрибирды, летом 1424 г. султан в ответ на пиратские действия «франков» приказал арестовать всех европейских купцов в Сирии, Александрии и Дамьетте. Тогда же к берегам Кипра были отправлены несколько кораблей с целью возмездия пиратам. Арабские источники свидетельствуют, что в апреле 1425 г. киприоты вновь совершили пиратское нападение на сирийское побережье и прошли от Тира до Триполи[512]. В августе 1425 г. султан начал военные действия на юге Кипра между Ларнакой и Пафосом[513].

До начала военных действий против Кипра Барсбей пригласил в Каир консулов Венеции и Генуи и обвинил их правительства в поддержке киприотов, которые вместе с каталонцами совершают пиратские рейды вдоль побережья Сирии и Египта, чего далее султан терпеть не намерен. Однако, благодаря дипломатическому искусству консулов, проблема была успешно обойдена, и султан обещал, что граждане республик по-прежнему могут свободно торговать в его владениях при условии, что они не будут оказывать никакого содействия королю Кипра. В арабских источниках также сказано, что войска Барсбея сначала готовы были направиться к Фамагусте, но генуэзцы убедили султана в своей дружбе и даже подняли над своим городом флаг султана[514]. Согласно арабским же авторам, корабли султана вставали на якорь в генуэзской Фамагусте и в 1424 и в 1425 гг. Мамлюки, если верить ибн Тагрибирды, всегда радушно принимались генуэзцами Фамагусты[515]. Махера пространно говорит, что войска султана «могли направиться к Фамагусте»[516]. Из кипрских хроник, тем не менее, очевидно, что в августе 1425 г. сарацины беспрепятственно прошли от Ларнаки до Лимассола, разграбили первый город и сожгли второй, а затем с большим количеством пленных и награбленным добром вернулись в Египет. Королевская армия практически не оказала врагам никакого сопротивления[517]. Многие киприоты были взяты в плен, которых потом несколько дней продавали на египетских рынках. Выручка от их продажи, если верить арабским авторам, составила 18 800 динаров[518].

Фамагусту арабские войска тоже не обошли стороной; и не просто ради "дружбы" с султаном генуэзцы подняли египетский флаг над своим городом. Очевидно, что генуэзцы опасались нападений на генуэзские владения и на граждан республики, находившихся как во владениях султана, так и в латинских землях: прежде всего в Фамагусте и на Хиосе. 2 января 1426 г. консул и "veterani" Каффы пишут письмо султану Египта о том, что им из писем капитана и жителей Фамагусты им стало известно о военных действиях его флота у берегов острова Кипр. "Возможно, султан имел законные основания для мести из-за правонарушений," — признают генуэзцы. Но ведь они же ни в чем не виноваты и являются истинными друзьями султана и его подданных. Тем не менее, граждане республики и жители Каффы понесли большой ущерб в Фамагусте. Были сожжены казалии около города и разграблено имущество генуэзцев. Признавая могущество султана Египта, выражая покорность, обещая всегда относится к подданным султана учтиво и доброжелательно в Фамагусте, они просят освободить генуэзцев, захваченных в городе, и возвратить имущество[519]. В 1427 г. генуэзский посол находится в Каире и снова просит освободить граждан республики, захваченных в Фамагусте[520]. 20 января 1427 г. правительство Генуи, обеспокоенное победой султана и "завоеванием несчастного острова Кипр (ex recenti victoria et capture infauste insule Cipri)", предупреждая граждан республики, находящихся на Родосе, об опасности, которая исходит от Египта, и призывая их к бдительности, поручает генуэзским купцам Конраду Джентиле, Каттанео де Катанеи, Каттанео де Камила и Бартоломео Дориа подробно разузнать о новых планах и приготовлениях султана Египта и сообщить в случае угрозы всем генуэзцам на Востоке: купцам и burgenses республики. Властям всех генуэзских колоний и факторий на Востоке, среди которых особенно выделяются Фамагуста, Хиос и Дамаск, приказывается принять необходимые меры для их защиты[521]. А 1 февраля того же года правительство Генуи сообщает капитану Фамагусты о решении снарядить и направить на Кипр дополнительные корабли с сильной командой (naves cum potenti comitiva) для охраны города и "ради блага острова" (ad tutelam… civitatis, verum etiam ad favorem insule prelibate). Одновременно капитану и массариям отдается приказ сохранять неусыпную бдительность (vigilantia) перед лицом грозного врага[522].

Каир возлагал вину за начало войны на короля Януса, что отражено в кипрских источниках. Похоже, киприоты и сами это осознавали. После рассказа о первом рейде султана в кипрских хрониках помещается текст письма шейха Дамаска, в котором обстоятельно объясняется его вина и раздаются призывы отказаться от его дурных и злых дел в отношении мусульман. В противном же случае, говорится в письме, весь остров будет завоеван и разорен; и тогда пострадают многие христиане, ибо султан Египта всемогущ. Он имеет богатства и армию, намного превосходящие скромные возможности короля Кипра. Под его властью находятся богатые города. Если же король не верит, пусть возьмет Карту Мира — «Mappa Mundi», — откроет ее и посмотрит на державу султана. Ради предотвращения дальнейшей вражды между двумя государствами шейх якобы отправляет с этим письмом на Кипр своего единственного сына[523]. На Кипре, однако, советы шейха восприняли как проявление слабости и страха султана Египта перед королем Кипра. Появилось даже вдохновение идти походом в земли султана, где без труда можно «захватить столько рабов, что ими будет заполнен весь остров (θέλομεν γεμώσειν το νησσίν)[524].

Первая экспедиция султана Барсбея со всей очевидностью показала всю слабость Кипрского королевства, его неспособность самостоятельно противостоять внешнему нападению и вселила уверенность в успехе в случае будущих атак острова. Единственное чего мог опасаться султан Египта — это помощи Кипрскому королевству со стороны европейских правителей. Но итальянским торговым республикам не было никакого резона помогать киприотам и тем самым, ставить по удар всю свою восточную коммерцию. Когда в 1425 г. король Янус обратился за помощью к Венеции против султана Египта, он получил жесткий отказ. Пять лет спустя он снова апеллировал к Венеции с этой просьбой. Реакция однако со стороны Адриатической республики была прежней[525].

Следующий рейд султана на остров состоялся в июле 1426 г. В его распоряжении было хорошо организованное и хорошо вооруженное войско, высадившееся на юге острова в районе Авдиму. 3 июля король Янус покинул свою столицу и, обладая едва ли 1600 рыцарями и 4000 пехотинцев, отправился встретить врага[526]. Предложение султана о мире заносчиво было расценено королем и его советом как проявление слабости; послы султана были схвачены, подвергнуты пыткам и казнены[527]. Этот бессмысленный и необдуманный поступок

приближенных короля осуждается и кипрскими хронистами. Махера говорит, что «злостное и вероломное отношение» неприменимо к послам[528]. Самоуверенность и дерзость киприотов дорого им стоила. А между тем, египетская армия, 3 июля захватив и разграбив Лимассол, начала наступление на Никосию. По свидетельству ибн Тагрибирды, мусульмане шли не стройными рядами, а растянулись на большое расстояние, ибо из-за жары передвигался кто как мог. Никто не ожидал, что путь преградит королевское войско[529]. Однако это произошло. 5 июля 1426 г. король занял позиции у Кирокитии, небольшой казалии, принадлежавшей госпитальерам, расположенной к западу от Ларнаки. Через два дня, 7 июля, состоялось сражение кипрского и египетского войска. Киприоты явно проигрывали египтянам не только численно, но и вооружением. Действия кипрского командования вряд ли можно назвать слаженными и согласованными. Моральный дух киприотов был подорван распространившейся новостью о взятии противником Лимассола. Вино в кипрской армии накануне сражения, судя по всему, текло рекой. И его даже не хватило. Король, — сказано в хронике Махеры, — был чрезвычайно зол на Подокатара, не поставившего армии достаточного количества вина[530]. Сам король явно нервничал и чрезвычайно надеялся на помощь извне и ждал, что она подойдет с минуты на минуту. Он просил о ней госпитальеров, равно как и другие государства, которые в хрониках не уточняются[531].

После первой атаки противника киприоты несколько отступили, но все же еще продолжали сопротивление. Когда же они увидели, как на них надвигается новая волна врагов, они бросились бежать. Отчаянные попытки короля Януса и его брата принца Галилейского Генриха остановить беспорядочно бегущее войско закончились неудачей. В сражении погибло много киприотов, в числе которых был принц Галилеи Генрих и другие представители кипрской знати. Сам король был ранен и схвачен врагом[532].

Между тем, рассказ арабского хрониста ибн Тагрибирды о том, что египтяне победили силами 70 человек, явно страдает натяжкой. Он же свидетельствует, что мусульманам пришлось ожесточенно сражаться. Если даже поверить ему, что кипрская армия первоначально вступила в бой с авангардом, элитной конницей султана, то вскоре к нему подтянулось остальное войско. Он сам далее рассказывает, что мусульмане, зайдя киприотам с тыла, многих уничтожили и взяли в плен, в том числе и кипрского короля[533].

Никосия была шокирована известием о поражении кипрской армии. Кардинал Гуго Лузиньян, архиепископ Никосии, братья и родственники короля, остававшиеся в столице, даже не пытались организовать оборону города. Получив печальную новость, они немедленно эвакуируют все ценности в Кирению, а затем и сами бегут из Никосии. Многие жители города пытались уберечь свои ценности в венецианской лоджии в Никосии, "поскольку сарацины находились в мире с венецианцами"[534].

11 июля 1426 г. египетская армия под командованием эмира Тагриберди аль-Махмуди беспрепятственно вступила в кипрскую столицу. Несмотря на то, что жителям города была обещана безопасность и было всем приказано заниматься своим делом, как прежде, многие горожане были убиты или захвачены в плен; сам город был сильно разграблен и разорен, великолепный королевский дворец разрушен и сожжен[535]. Через неделю после захвата Никосии с награбленным добром и огромным количеством пленных войско султана вернулось в Египет, не попытавшись продвинуться на север острова и завоевать крепость Кирении.

Эмир Тагриберди аль-Махмуди с триумфом возвращался в Каир. Население Египта ликовало. Султан осыпал победителей милостями. Ворота, дома, рынки Каира украшались для их торжественной встречи. В процессии победителя ехал верхом на муле с непокрытой головой, босой, с обнаженной спиной несчастный пленник, король Янус Лузиньян, на глазах которого волокли по земле поверженное знамя его королевства[536]. После публичного унижения, о котором кипрские хроники умалчивают, за пленного монарха султан потребовал огромный выкуп — 200000 дукатов. Половина этой суммы должна была быть выплачена немедленно, до того как король будет освобожден. Оставшуюся часть долга предполагалось погасить в течение года. Кроме того, Кипр становился данником султана Египта и должен был выплачивать ему по 5000 дукатов ежегодно[537]. Король Янус признал себя вассалом египетского султана. Кипру, разоренному войной, опутанному долгами Генуе[538], пришлось выкупать своего несчастного короля уже во второй раз в его жизни. По всей Европе начался сбор денег на выкуп кипрского короля из египетского плена[539], ибо денег в кипрской казне не было вообще[540]. Великий магистр госпитальеров и Конвент Ордена приняли решение даже просить ссуду у Венеции для сбора денег и выкупа кипрского короля. 6 декабря 1426 г. была подписана булла Великого Магистра Антония Флувиана и Конвента ("Bulla Magistri et Conventus"), скрепленная свинцовой печатью, об отправке в Венецию с этой целью специально назначенного прокуратора Ордена. Им стал Джакомо ди Алеманиа[541]. Лишь через десять месяцев египетского плена нужная сумма была выплачена и в мае 1427 г. Янус возвратился в свое королевство[542]. Даннические обязательства Януса впоследствии перешли не только к его преемникам, королям династии Лузиньянов, но и к венецианцам[543]. Кроме того, каждый новый король должен был получить одобрение султана на право носить корону Кипра.

Тем временем на острове в отсутствие короля начался хаос. Греческие крестьяне подняли восстание на юге острова и провозгласили королем некоего Алексея[544]; один из королевских наемников по имени Сфорца с находившимися под его командованием испанскими войсками объявил о своей независимости и попытался захватить Пафос[545]. Чтобы не допустить дальнейшего хаоса и восстановить порядок в государстве рыцари и горожане признали губернатором королевства кардинала Гуго Лузиньяна, который правил им до возвращения Януса в мае 1427 г.[546]

Тем не менее, допустить признание королевством Лузиньянов прямого господства султана Египта было невозможно для всех европейских стран, даже для Генуи. Поэтому по всей Европе начинается сбор денег, чтобы выкупить бедного кипрского короля. В организации сбора средств огромную роль сыграл папа Мартин V, который сначала объявил о продаже индульгенций. Деньги от данного предприятия предназначались для короля Януса. Затем папа активно призывал к пожертвованиям на сее благое дело частных лиц. Церквям Италии, Пьемонта, Савойи, Англии, Франции и Испании также было приказано внести свой вклад ради освобождения короля Януса[547]. Благодаря общим усилиям названная сумма была собрана, и король Кипра, находившийся в плену десять месяцев, получил свободу. Так бесславно закончилось противостояние кипрской короны египетскому султану. Но в который раз в истории латинского королевства Запад вспомнил о его принадлежности к крестоносному миру, а папа выступил как сюзерен, коим он действительно являлся, обязанный в трудную минуту помочь своему вассалу, и выполнял взятые Апостольским престолом еще в конце XI в. обязанности верховного духовного правителя Латинского Востока.

Итак, в результате кипро-египетской войны 1425–1426 гг. остров был фактически полностью сожжен и разорен. Особенно сильно тогда пострадал Лимассол, не раз подвергавшийся атакам и разорению войск султана. Тем не менее, невозможно говорить об оккупации острова арабами. Мы не видим постоянного присутствия египетской армии или администрации на острове. Речь может идти именно об опустошительных рейдах армии султана на Кипр. После каждого из них с победой и награбленным имуществом мамлюки ретировались в Египет. Киприоты, однако, были вынуждены признать сюзеренитет Египта, который реально выражался в обязательстве платить султану ежегодную дать и формальном получении от него признания королевских прав наследника по вступлении на престол.

Война с Египтом со всей очевидностью доказала неспособность королевства Лузиньянов самостоятельно противостоять внешней агрессии, а также решать сколь бы то ни было серьезные финансовые проблемы. Одновременно она же показала насколько нужен был Кипр Европе и Апостольскому престолу, действительно видевшего в острове восточную границу христианского мира. Она же показала, что война против Египта больше не облекается в форму крестового похода. Поле деятельности для крестоносцев XV в. осталось на турецких территориях.

С освобождением Януса и подписанием формального мира с Египтом угроза нового нападения с его стороны не прошла. Но впредь, получив хороший урок, киприоты были очень осторожны в отношениях с Египтом. Не случайно одним из первых политических шагов Жана II Лузиньяна, сына и преемника Януса, было посольство в Каир с сообщением о вступлении на престол нового короля и признанием политических и финансовых обязательств перед Египтом, взятых прежде. Однако и при Жане II по острову не раз разносились слухи о готовящемся новом нападении султана Египта. К счастью для Кипра, слухи остались только слухами. Тем не менее, король, видимо, психологически всегда находился в напряжении в отношениях с Каиром. Флорио Бустрон говорит, что в 1458 г., когда умер султан Египта, Жан II поспешил направить в Каир посольство с выражением верноподданнических настроений и уплатой дани. Когда в ответ Жан II получил от нового султана дружественное письмо, он был искренне обрадован[548]. Письмо, подобное тому, о котором упоминает Ф. Бустрон, но датированное 1453 г., сохранилось в итальянском переводе в одной из рукописей XVII в.[549] Последняя дата представляется правильной, а дата Бустрона ошибочной, ибо смена власти в Египте действительно произошла в 1453, когда умер султан Джакмак аль-Захир. В том же году в результате дворцового переворота был отстранен от власти сын и наследник Джакмака. К власти пришел султан Мелех аль-Ашраф (1453–1461). Именно имя этого султана названо в мюнхенской рукописи. В 1458 г., однако, умер кипрский король Жан II, и его преемница королева Шарлотта действительно, как было положено, отправляла посольство в Каир с сообщением о смене власти на Кипре с выражением верноподданнических чувств и для уплаты ежегодной дани. Возможно, поэтому появилась путаница с датами в хронике Флорио Бустрона. В письме султан отмечает свое удовлетворение, что на Кипре были устроены празднества в связи с его коронацией и восшествием на трон, о чем ему сообщил посол короля Пьетро Подокатар, а заодно благодарит короля за присланные ему камелоты[550]. (Заметим, последний "посольский дар" есть не что иное, как ежегодная дань короля султану.) Таким образом, киприоты ведут себя не просто как данники, но практически признают власть султана над собой и стараются ему всячески угодить. Султан же ведет себя "великодушно" по отношению к данникам. В ответ на уплату дани он отправляет королю Кипра роскошную изысканную шелковую ткань (drappo[551] forbitissimo) и коня из царской конюшни[552], подчеркивая таким образом свое благорасположение при выражении покорности киприотов, превосходство и щедрость победителя.

Если говорить об отношениях с Египтом в целом при Жане II, то они были достаточно спокойными, за исключением, пожалуй, начала 1440-х годов, когда обостряются отношения Египта и Родоса. В 1442 г. египтяне, следуя на Родос, изрядно потрепали и Кипр: и королевский и генуэзский. Об этом можно судить по большим потерям в живой силе и значительным разрушениям в городе, зафиксированным массарией Фамагусты 1443–1446 гг.[553] В 1459 г. вскоре после смерти Жана II на Кипре вновь ожидали нападения со стороны Каира, когда распространился слух, что султан уже отправил к берегам острова большой флот[554]. Что же касается войн с турками, которые не утихали в регионе и к участию в которых без конца призывал Апостольский престол, то они велись без участия в ней Кипра.

В истории королевства после кипро-генуэзской войны правление Жана II (1432–1458), наверное, было самым стабильным, спокойным и независимым, насколько это было возможно, от иностранных правителей, благодаря, главным образом, его советникам и приближенным. Жан II, сын короля Януса и Шарлотты де Бурбон, был коронован в Никосии в 1433 г. Это был человек приятной внешности, но болезненный, изнеженный, слабый, тучный, в конце жизни страдавший слоновостью настолько, что ему трудно было передвигаться, и, как говорят, помутнением рассудка (vecordia)[555]. Жана II нельзя назвать выдающейся и сильной личностью. Он родился в 1418 г. Вступив на престол несовершеннолетним, он сначала находился под влиянием регента графа Триполи Пьера Лузиньяна. Весьма заметную роль в его жизни и жизни его королевства также сыграли его дядя кардинал Гуго и его тетка Агнесса. Затем он попадает под влияние своей второй жены Елены Палеолог.

Вообще, следует заметить, что Жану долго "не везло" в женами. Еще в начале 1430-х годов король Янус озаботился проблемой брака своего сына. На Запад было отправлено посольство во главе с Баденом де Норесом. Наиболее вероятной партией был брак с польской принцессой Ядвигой. Однако она умерла едва успели заключить договор о возможности такого союза. Далее речь шла о браке с одной из дочерей императора Константинополя. Брак не состоялся по той же причине — из-за смерти невесты. После этого обсуждались варианты брака с арагонской, савойской и одной из немецких принцесс. В конце концов, инициативу в свои руки взяли дядя Жана кардинал Гуго Лузиньян и его тетка Агнесса, состоявшая в родстве с савойским домом. В 1440 г. они женили племянника на Медее Монферратской-Палеолог, дочери Жан-Жака и Жанны Савойской. Однако через два месяца после свадьбы Медея умерла. Правда, Жан не долго был вдовцом. В 1442 г. он женился на другой представительнице рода Палеологов Елене, дочери деспота Мореи Феодора Палеолога. От этого брака родились две дочери Шарлотта и Клеопа.

У Жана II был незаконнорожденный сын, называемый Апостолом и получивший это имя, поскольку занимал кафедру архиепископа Никосии. Также он известен как Жак Бастард. Его матерью была возлюбленная Жана II гречанка из Морей Мариетта Патрская. Их роман приходится на 1437–1438 гг. Жан заботился о Мариетте Патрской всю свою жизнь. А она в свою очередь старалась всячески поддерживать своего сына Жака Бастарда. Не удивительно, что ее отношения с королевой Еленой Палеолог были крайне напряженными. В 1476 г., когда фактическими правителями острова уже стали венецианцы, ее увезли в качестве заложницы в Падую, где она умерла в 1503 г. и там была похоронена. Итальянские авторы конца XV в. без всякого сомнения называют ее "королевой-матерью." Ее сын Жак Бастард доставил немало хлопот королевской семье. 1450-е годы — время постоянных ссор Жака Бастарда и правящей семьи Лузиньянов. Еще тогда, при жизни отца, он фактически дал понять, что он — сын короля — член королевской семьи, следовательно, он может претендовать на кипрский трон. Впервые в истории королевской династии Лузиньянов бастард открыто обнаружил столь высокие амбиции и вступил в борьбу за престол, права на который не имел. В 1452/1453 г., когда Жаку было всего лишь 14 лет (по сведениям Ф. Бустрона — 15), венценосный отец передал ему "in commenda" архиепископию Никосии[556]. После Великой Схизмы королевская семья рассматривала архиепископию Никосии, равно как и епископию Пафоса и Лимассола, как часть королевского домена. Следовательно, доходы от них должны были поступать членам королевской семьи[557]. Таким образом, за Жаком Бастардом признавалось право считать себя таковым.

В последний раз Египет сыграл первостепенную роль в политической истории Кипрского королевства Лузиньянов во время гражданской войны, разгоревшейся после смерти Жана II в 1458 г. Тогда на Кипре началась острейшая борьба за престол между его дочерью Шарлоттой, законной наследницей трона[558], и ее амбициозным сводным братом Жаком Бастардом. Их борьба разделила кипрское общество на два противоборствующих лагеря и означала начало гражданской войны в королевстве. На стороне Жака было большинство киприотов, Венеция и султан Египта. Шарлотту поддерживала прежде всего "савойская партия", Генуя и папа[559]. Как видим, иногда на Кипре смотрели на Египет не только как на врага, которого следует бояться и которому нужно платить дать, но и как на политического союзника. Жак II Лузиньян использовал, и не без успеха, султана Египта в борьбе за престол.

В 1459 г. Шарлотта вышла замуж во второй раз за своего кузена Людовика Савойского, сына Людовика Савойского и Анны Лузиньян. Последняя была дочерью короля Кипра Януса, сестрой Жана II, и, соответственно, доводилась Шарлотте теткой. (Первый брак Шарлотты был недолгим. Осенью 1456 г. она вышла замуж за принца Коимбры Хуана Португальского, который менее чем через год умер). Людовик Савойский прибыл на Кипр и получил от своей жены корону Иерусалима, Кипра и Армении. Таким образом, королевская ветвь Лузиньянов с передачей короны савойской ветви должна была закончиться. Однако Жак Бастард готов был с этим поспорить. Завоевав доверие большинства кипрской знати, среди которой господствовали антизападные настроения и даже ксенофобия, и заручившись поддержкой Венеции, он смело ринулся в бой. Когда Шарлотта отправила послов к султану, дабы возвестить о ее восшествии на престол и получить от него признание ее и ее мужа Людовика Савойского законными королями Кипра, а также заплатить ежегодную дань, Жак, находившийся тогда в Каире, перехватил у нее инициативу и добился пожалования королевства именно ему[560]. Борьба с Жаком Шарлотты и Людовика Савойского не увенчалась успехом и в 1461 г. они покинули Кипр. Шарлотта, находясь на Западе, тщетно взывала о помощи к различным европейским правителям, в том числе и к Великому магистру Родоса. Ее призывы не были услышаны. Единственный ребенок Шарлотты и Людовика умер малолетнем около 1464 г. Она сама, до конца дней своих называвшая себя королевой Кипра, умерла в Риме в 1487 г., где и была похоронена. С ее смертью закончилась легитимная линия Лузиньянов, правившая на Востоке почти три столетия.

К 1464 г. Жаку II удалось завоевать весь остров, когда пала Кирения — оплот сопротивления ему сторонников Шарлотты, и генуэзская Фамагуста. Жак II при активной помощи султана Египта стал полновластным правителем всего Кипра. Однако далее начинается постепенный, но день от дня все ускоряющийся процесс перехода королевства Лузиньянов под власть Венеции. Венецианская миграционная политика, проводившаяся на протяжении всего XIII–XV вв., возымела действие. Именно Республика св. Марка далее займет всю политическую авансцену Кипра. В водовороте событий 1460-х — 1480-х гг. никто на Кипре: ни последние короли, потомки первых крестоносцев, ни Катерина Корнаро, ни уж тем более венецианцы, демонстрировавшие прагматизм и рационализм на протяжении всего крестоносного движения, — не вспоминали о священной войне с неверными, крестоносных идеях и идеалах. Мусульмане Египта воспринимались исключительно как сильные и грозные соседи, с которыми научились договариваться. По отношению к ним идеи священной войны стали неприменимы. Турки скорее вселяли ужас. Их экспансия порождала почти панику среди латинян Востока, в том числе и на Кипре, ибо в XV в. все уже прекрасно осознавали всю степень турецкой опасности латинским территориям, да и не только им. В связи с этим и латиняне Востока, и европейцы были готовы искать любых союзников против турок независимо от вероисповедания. Ими вполне могли стать и египтяне, и монголы, и схизматики греки. Вместе с тем, османская экспансия XV в. проходила на некотором удалении от острова Лузиньянов и не затрагивала его напрямую. Поэтому кипрские монархи XV в. не проявляли особых антитурецких настроений и не спешили поддерживать европейские крестовые походы против них. На примере Кипра отчетливо видно, что крестоносное движение XV в. становится все более дробным. В нем реально участвуют те, кто видит наибольшую опасность от "врагов веры" для себя самого. Собрать крестоносные силы всей Европы против кого бы то ни было стало абсолютно нереально. Ни папство, ни кто другой больше не находили того нерва, потянув за который, можно было привести в движение все население Европы, как в конце XI в. В XV в. каждый потенциальный участник крестового похода соизмерял его необходимость с собственными интересами и собственными задачами. Крестоносные идеи все более становятся предметом интеллектуальных дискуссий, с одной стороны, и формальным лозунгом для поиска союзников, денег, организатора и координатора действий, коим по-прежнему оставался Апостольский престол, при проведении "нужной" войны — с другой. "Священная" война все более становится войной по необходимости — необходимости защищать себя, свою территорию, свою власть, свою экономику и не более того.

Глава II.

Кипр и Генуя в XIII–XV вв.

II.1. Генуэзцы в королевстве Лузиньянов до кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг.: от фактории к собственной колонии в Фамагусте

В истории Кипрского королевства генуэзцы всегда играли едва ли не ключевую роль. С самого начала Лузиньяны были многим обязаны генуэзцам, которые оказали им столь необходимую для утверждения их власти на острове финансовую и, возможно, военную помощь. Кипрский хронист Леонтий Махера не сомневается, что Ги де Лузиньян получил королевство "с помощью Бога и генуэзцев". Далее он уточняет, что обретение Кипра Ги произошло только благодаря предоставленному генуэзцами большому займу, на который и был выкуплен остров у тамплиеров[561]. Несмотря на услугу, однако, о каких-либо торговых или юридических льготах граждан Генуи на острове до 1218 г. ничего не известно. Только тогда был заключен первый межгосударственный договор между Кипром и Генуей, и именно тогда Лигурийская республика стала первым европейским государством, получившим от новых правителей острова первые торговые привилегии. В 1232 г. прежний договор был подтвержден и расширен. Полнота предоставленных генуэзцам привилегий поражает. Прежде всего, это право беспошлинной торговли на Кипре, а заодно и в Бейруте, свобода передвижения по всей территории острова, важнейшее для обустройства собственной фактории право экстерриториальности с собственной судебной курией и лоджией в Никосии, Лимассоле и Фамагусте, с собственной, не подчиняющейся королю администрацией и правом самостоятельного разбирательства дел, касающихся граждан республики, за исключением дел о государственной измене, убийстве и насилии. Обустройство факторий в крупнейших кипрских городах: Никосии, Фамагусте, Пафосе и Лимассоле, — предполагало возможность строительства в этих местах по одной хлебопекарной печи и домов на выделенных земельных участках в Лимассоле и Фамагусте, а также владение одной казалией (деревней) Деспуар в районе Лимассола[562]. Заметим, что основным международным портом королевства в XIII в. был Лимассол[563], а не Фамагуста, подъем которой начинается только после падения Второго Иерусалимского королевства в 1291 г.[564] Оба договора были подписаны в период правления Генриха I Лузиньяна. Что же заставило именно этого короля пойти на беспрецедентные уступки другому государству в его королевстве?

Причинами уступок является ослабление центральной власти, связанного с малолетством короля и переходом управления королевством в руки королевы-матери Алисы Шампанской и регентского совета во главе с всесильным на латинском Востоке родом Ибелинов. Именно они определяли курс внешней политики Кипра, направленной на союз с генуэзцами[565]. Привилегии 1232 г. были гарантированы Генуе в самый критический момент войны Ибелинов и местной знати с Фридрихом II Гогенштауфеном во время его крестового похода. Генуэзцы в этом противостоянии выступили на стороне Ибелинов, помогли им перебросить войска из Сирии на Кипр для участия в решающем сражении при Агирде (Агриди), на севере острова, в июле 1232 г.[566], когда впервые в истории крестоносного движения европейские крестоносцы потерпели сокрушительное поражение от своих же единоверцев — крестоносцев Востока, оказавшись незваными гостями в государствах последних. Отказав в поддержке европейским крестоносцам и сделав ставку на местную латинскую знать, генуэзцы во время крестового похода германского императора продемонстрировали поразительный прагматизм, доходящий до высшей степени цинизма. Зная положение дел на Востоке, расстановку политических сил в Иерусалимском и Кипрском королевствах, степень влияния в них рода Ибелинов, генуэзцы ни на минуту не усомнились в превосходстве местного войска над войском Фридриха II. Прирожденные торговцы точно рассчитали, от кого в конечном счете зависят их прибыли на рынках Востока и благодаря кому будет процветать их дело. И это был отнюдь не Фридрих II. Сразу после битвы в знак благодарности Генрих I Лузиньян подписал новый договор c генуэзцами за то, как объясняют кипрские хронисты, что "они до конца сопровождали его" в войне против Фридриха II[567]. В следующем 1233 г. сеньор Бейрута и Кесарии Жан Ибелин закрепил союз с генуэзцами, даровав им вдобавок привилегии в своих континентальных владениях. Стороны гарантировали друг другу безопасность, защиту людей и имущества, соблюдение прав подданных обоих государств в королевстве Иерусалим и Кипр сроком на пять лет[568]. Таким образом, генуэзцы, в силу оказанной помощи новому режиму заложили основы для процветания собственной торговли на Кипре и надолго оттеснили на второй план всех конкурентов, прежде всего венецианцев. Когда речь шла о значительных торговых прибылях, о крестоносной идее следовало забыть. Генуэзские купцы, как и их коллеги из других итальянских торговых государств, оставались крестоносцами ровно в той мере и до той поры, пока военные действия не нарушали ритма их коммерческой активности. Главная задача правительств итальянских торговых республик состояла в правильном расчете, понимании расстановки сил и последствий военных действий при внешней демонстрации христианского благочестия и своей полезности крестоносному движению. Активность генуэзцев на Кипре и получение привилегий в начале XIII в., их помощь местной власти против европейских крестоносцев вполне можно рассматривать как реванш за упущенные возможности Четвертого крестового похода и проигранный венецианцам Константинополь[569]. Однако противопоставить себя общеевропейской тенденции политического развития, связанного с крестоносным движением, никто из итальянских купцов или правителей позволить себе не мог. Это означало бы вызов всей Европе, Риму, церкви, вере, Богу. В конце концов, генуэзец — такой же средневековый человек, имеющий страх Божий и ищущий спасения. Однако торговец не был бы торговцем, если бы не умел получать прибыль от войны, если бы не умел использовать силу чужого оружия себе во благо. Принять крест, стать участником экспедиции, исполнить христианский долг, оказать помощь крестоносцам, перевозя людей и оружие (заметим, не бесплатно), поучаствовать в военных действиях ради обретения рынка Востока, — все это встраивало генуэзцев, равно как и другие итальянские торговые нации, в общую парадигму развития крестоносного движения Западной Европы эпохи средневековья.

В то же время, не следует преувеличивать помощь генуэзцев первым Лузиньянам. В случае предоставления льгот Генуе в 1232 г. король уже не в первый раз в истории еще совсем молодого Кипрского королевства продемонстрировал приверженность принципу вознаграждать иностранное государство в форме концессий за помощь прежде всего военного характера. Дело в том, что генуэзцы стали первыми европейскими обладателями торговых привилегий на Кипре, но не первыми вообще. В 1210 г. король Гуго I Лузиньян гарантировал братьям Ордена госпитальеров освобождение от налогов на всем острове при покупке товаров, предназначенных для нужд Ордена, а также при продаже его собственной продукции, равно как и право свободного входа кораблей Ордена (cum omnibus vasselis propriis) во все порты острова для их перевозки[570]. Конечно, главными и постоянными военными союзниками Лузиньянов было местное латинское рыцарство и военно-рыцарские ордена, находившиеся рядом и связанные с латинскими королями Востока жизненными интересами. Вполне естественно, что именно на них делалась основная ставка и от них получалась основная военная помощь, за которую следовало вознаграждать. Финансовая помощь не считалась сверхуслугой и могла рассматриваться скорее как заем, кредит, предполагающий и требующий возвращения, но не отплаты в виде концессий в королевстве. До 1218–1232 гг. генуэзцы выступали скорее кредиторами Лузиньянов, чем военными союзниками. Именно поэтому за генуэзской финансовой поддержкой Ги де Лузиньяна, позволившей ему купить остров у тамплиеров, не последовало, тем не менее, пожалования привилегий Генуэзской республике в королевстве Кипр. До тех пор пока они не оказали Лузиньянам услуг военного характера, речи о торговых привилегиях в Кипрском королевстве быть не могло.

Пальму первенства у генуэзцев пыталось оспорить провансальское купечество. Существует один документ, долгое время ставивший исследователей в тупик. Речь идет о привилегиях на Кипре, предоставленных купечеству Марселя на заре истории Кипрского королевства еще в 1198 г. Согласно этому документу, льготы марсельцев на острове столь обширны и столь беспрецедентны для этого времени, что не могут не вызывать удивления. А именно, король Иерусалима и Кипра Амори II Лузиньян жалует Марселю право беспошлинной торговли, отменяет налоги не только при ввозе и вывозе товаров, но и при купле и продаже, гарантирует полную свободу передвижения по всей территории королевства, дарует некую казалию Флация, местоположение которой не идентифицируется, а вдобавок осыпает марсельцев еще и деньгами, передав им 2800 сарацинских (т. е. золотых) безантов[571]. Предоставление торговых привилегий, денег, земли другому государству настолько противоречит политике первых Лузиньянов в целом, что не могло не заставить усомниться в их подлинности. Однако существование документа 1198 г. заставляло с ними считаться[572], пока Г.Е. Майеру не удалось доказать его фальсификацию, предпринятую при короле Генрихе I в 1236 г. Впоследствии подделка была повторена и подтверждена папой Иннокентием IV в 1250 г.[573] В то же время, невозможно не заметить реального стремления провансальского купечества утвердиться на острове еще в первой половине XIII в. Согласно венецианской описи этого времени, провансальцы имели в Лимассоле дом и две станции (два постоялых двора со складами)[574]. Следовательно, город являлся для них, по меньшей мере, центром транзита товаров. Отсюда становится понятным и стремление провансальского купечества доказать свои древние и законные права на особое положение в королевстве. При всем том, трудно предположить, что идея фальсификации беспрецедентных привилегий возникла спонтанно и совершенно безосновательно. Провансальцы не могли не знать и не учитывать интерес к Кипру прежде всего генуэзцев, равно как и венецианцев, вполне способных оспорить их претензии, чего, однако, не случилось. Не могли они развернуть столь явный фальсификат и перед кипрским королем, канцелярия которого все же, наверное, имела представление о документации и дипломатических отношениях своего государства с другими странами за последние сорок лет (не столь уж длительный период). Документ датирован 1198 г. Это чрезвычайно сложное время в истории правления Амори II Лузиньяна на Кипре (1194–1205) и в Иерусалимском королевстве (1197–1205). Он получил остров в наследство от брата Ги де Лузиньяна еще в 1194 г. Однако стать в нем королем он смог только благодаря помощи и поддержке германского императора Генриха VI, вассалом которого Амори признал себя в октябре 1195 г. Кипрского престола домогался также король Иерусалима Генрих Шампанский (1192–1197)[575]. Шаткость престола, несомненно, заставляла Амори Лузиньяна искать поддержки как местной, так и европейской знати. Вполне естественно и традиционно должно было выглядеть его обращение за помощью к соотечественникам в Южную Францию, откуда происходил род Лузиньянов. Кроме того, южнофранцузское рыцарство было едва ли не самым активным участником крестоносных экспедиций на протяжении всего XII в. Очевидно, что провансальцы могли появиться на службе Амори Лузиньяна, оказав ему поддержку в укреплении власти на Кипре. За службу кто-то из них, вероятно, и получил от кипрского короля привилегии, феоды или денежные вознаграждения. Память об этом казусе осталась у их потомков, которые впоследствии использовали его как основание для выдвижения претензий к кипрскому королю. Фальсификация документа, таким образом, виделась не как грубая подделка, а как торжество справедливости, как запись, пусть и задним числом, того, что принадлежит провансальцам, согласно праву и обычаю, что вполне согласуется с юридической практикой средневековой Европы этого времени. Апелляция к прецеденту, письменно представленному в названном документе, не прозвучала, таким образом, как наглая ложь ни для короля, ни для юристов Римской курии, ни для генуэзских, венецианских или любых других конкурентов провансальцев на острове и не требовала опровержения. Другое дело, насколько король услышал и удовлетворил претензии провансальцев. Частично, да. Их недвижимость в Лимассоле тому доказательство. Кто-то вполне мог получить подтверждение владельческих прав на землю, скрывающуюся в документе под казалией Флация. Однако ни о каких торговых привилегиях южнофранцузского купечества на острове до конца XIII в. говорить не приходится. Вплоть до падения Акры в 1291 г. генуэзцы сохраняли абсолютный приоритет в этой области. И они сделали все возможное, чтобы удержать его и впоследствии.

Итак, Генуя вступила в XIV в. с осознанием собственного превосходства над всеми соперниками, обладая широчайшими привилегиями и свободами в Кипрском королевстве[576], в незыблемости которых она не сомневалась. Торговая политика Генуи на Кипре мало отличалась от той, которую она проводила в других областях Романии. Ее главной задачей было обеспечение бесперебойности судоходства и торговли для ее граждан при максимальной легкости и скорости получения прибыли, оборота капитала, маневра сил и средств[577]. К этому, впрочем, стремились и ее конкуренты. В достижении целей Генуя, однако, отличалась большей прямолинейностью, импульсивностью и меньшим терпением, чем ее основная соперница Венеция. Ее гораздо меньше, чем Венецию, интересовали другие области экономики в заморских землях, кроме торговли и использования местных ресурсов, опять же востребованных на международном рынке. Ярким тому примером является монопольная эксплуатация фокейских месторождений квасцов родом Дзаккариа, полученных им в концессию от византийского императора Михаила VIII Палеолога около 1268 г. После заключения династического брака между Дзаккариа и Дориа эти два могущественных генуэзских клана монополизировали практически всю торговлю названным полезным ископаемым[578]. То же самое можно сказать о постоянном стремлении генуэзцев получить доступ к кипрским салинам ради торговли кипрской солью на международном рынке[579].

Местом особой концентрации генуэзского населения на Кипре с конца XIII в. становится Фамагуста. Об этом свидетельствуют не только нотариальные акты, но и хронисты и паломники, представляющие образные, живые и эмоционально окрашенные картинки и оценки реальности. Риторическая гипербола Леонтия Махеры, который передает якобы слова подеста Генуи, обращенные к адмиралу Кипра, во времена правления Пьера I: "Не кажется ли тебе, господин, что если вы вырежете всех генуэзцев, которые находятся в Фамагусте, вы убьете всех генуэзцев в мире?"[580], — ярко и выразительно подчеркивает доминирование генуэзцев в главном торговом городе королевства в середине XIV в. Тогда же глава генуэзской администрации на Кипре жестко указывает представителю короля, что граждане Лигурийской республики не подчиняются кипрскому монарху: "И не думай, что мы твои крестьяне!"[581] В этих словах звучит признание киприотами многочисленности, силы и независимости генуэзцев на острове и одновременно сквозит их психологический страх перед мощью генуэзского государства — потенциального источника бед и несчастий. Киприоты неоднократно сталкивались, как им казалось, с проявлением коварства, дерзости, надменности и высокомерия граждан Лигурийской республики в королевстве, периодически выливавшихся в открытое неподчинение властям и столкновения с местными жителями или венецианцами. В XIV в. до кипро-генуэзской войны на острове пережили не одно опасное для власти выступление генуэзцев: то Гуго IV в конце 1320-х — начале 1340-х годов был вынужден неоднократно отправлять посольства к папе римскому, прося его о примирении киприотов и генуэзцев, между которыми постоянно возникали разногласия и ссоры[582], то киприоты сожгли генуэзский корабль в порту Фамагусты[583], то 2 генуэзца дезертировали с королевской галеры в Фамагусте, спровоцировав в 1363 г. резню между киприотами и генуэзцами[584], то схлестнулись генуэзцы с венецианцами в Фамагусте в 1368 г.[585] Демонстрация исключительности, которая выделяла граждан Лигурийской республики среди других иностранцев на Кипре, не могла не вызывать раздражения Венеции. Тем не менее, она была вынуждена до поры терпеть и мириться со сложившимся положением вещей.

На протяжении XIII — первой половины XIV вв. кипрским монархам удавалось балансировать между интересами иностранных купцов, сдерживать их противостояние на территории своего королевства, а также их агрессию друг против друга. Это время наивысшего политического могущества и экономического расцвета Кипрского королевства. У кипрских властей были тогда и силы, и средства, и противовесы в лице конкурентов, чтобы пресекать чрезмерные претензии генуэзцев. Оказавшись в политических ножницах между Лузиньянами и Венецией, Генуе было крайне важно постоянно напоминать о своей инаковости, требовать подписания новых договоров с подтверждением прежних льгот и не допускать нарушения ее привилегий.

Из-за неисполнения условий договоров XIII в. неблагоприятно складывались отношения Лигурийской республики с королями Гуго IV и Пьером I. В 1329 г. генуэзцам удалось настоять на подписании договора, из которого становится понятным, чего они лишились на острове. Король обещал им вернуть "все земли, владения, дома, здания и лоджии" (omnes terras et possessiones, domos, hedificia et logias), которые они прежде имели на острове. В Никосии генуэзцам возвращалась их прежняя баня (balneum). Помимо этого, король возвратил им все свободы и франхизии, которыми они обладали, согласно договору 1232 г. Стороны уверили друг друга в дружбе, стремлении к взаимному миру и согласию, обещали никогда впредь не наносить друг другу ущерба и не предпринимать друг против друга каких-либо враждебных действий[586]. Что же заставило Геную требовать возобновления договора 1232 г. и что заставило короля Гуго IV согласиться на его подписание? Условия договора могли бы показаться весьма странными и почти необъяснимыми, ибо король гарантирует генуэзцам ровно те права и свободы, которыми они пользовались на острове уже столетие, если бы не включенные в него счета. Оказывается, сумма долгов и ущерба, нанесенного гражданам Лигурийской республики киприотами, в общей сложности, согласно договору, составила 339561 белый безант. Сумма ущерба только за одну сожженную киприотами генуэзскую кокку[587] с товарами равнялся 210 тысячам безантов. Однако стороны, будучи не в состоянии выполнить условия нового договора, в 1330 г. обратились за правосудием к папе Иоанну XXII. Из достигнутого при посредничестве папы "компромисса" становится понятным, что главной причиной разногласий между сторонами было неисполнение генуэзцами эмбарго на торговлю с мусульманами и стремление киприотов воспользоваться, казалось бы, законным правом арестовывать имущество нарушителей. Отсюда рост сумм ущерба и количества пострадавших на Кипре генуэзцев. Счет долгам генуэзца! вели со времен правления Генриха II и узурпатора Амори. Граждане Лигурийской республики, в свою очередь, не гнушались пиратства и, таким образом, наносили убытки уже подданным кипрского монарха. В тексте "компромисса" названы 27 имен генуэзских граждан, сумма претензий которых равнялась 106398 безантам. Аналогичную претензию выдвигают и киприоты. Тогда папа предложил ввести налог в 2 денара с каждой лиры (0,83 %) ввозимого и вывозимого с Кипра товара, чтобы в течение 5–6 лет полностью погасить долги друг другу. Налог касался и генуэзского, и кипрского купечества[588]. Таким образом, именно счета, долги послужили послужили основанием для претензий Генуи к королю Кипра в 1329–1330 гг., они же стали причиной сговорчивости последнего. В который раз в истории дипломатических отношений королевства с другими государствами монарх пошел на уступки только под давлением серьезных внешних обстоятельств: в данном случае финансовых.

Однако, несмотря на все заверения и обещания короля, условия названного договора и "компромисса", судя по всему, не слишком соблюдались. Спустя всего девять лет, в 1338 г., стороны были вынуждены снова повторить обязательства друг перед другом в новом договоре. Текст, подписанный в Никосии, сам по себе очень необычный. Во-первых, он составлен на двух языках: латинском и французском. Во-вторых, его стиль — скорее стиль протокола переговоров, диалога между сторонами, чем стиль межгосударственного договора, а именно: на выдвигаемые претензии генуэзцев даются ответы короля. В-третьих, король далеко не всегда соглашается с рекламациями генуэзцев и официально письменно отвергает их требования. Страсти в этот время, кажется, накалились настолько, что для разрешения конфликтов и накопившихся проблем, стороны опять обратились за помощью к папе, теперь уже к Бенедикту XII, на решения которого они постоянно ссылаются. Отдельной строкой упоминаются некие несправедливости, ущерб, оскорбления (injures, damages et octrages), нанесенные генуэзцам в Фамагусте, принесшие страдания и смерть. После краткого подтверждения условий прежних соглашений[589], обязательств бороться с пиратством в водах Кипра и возвратить товары, незаконно присвоенные людьми короля в результате нападений или найденных на кипрском берегу в случае кораблекрушения, стороны опять обсуждают, главным образом, финансовые проблемы, долги и суммы убытков, понесенных генуэзцами на Кипре со времен правления Генриха II. Общая сумма исков на сей раз составляет 175965 безантов. Необычным является и то, что стороны разбирают конфликты между частными лицами: гражданами Генуи и подданными короля. Речь не идет о межгосударственных финансовых обязательствах. Тем не менее, несмотря на то, что большая часть финансовых претензий была отвергнута королем, стороны явно пришли к определенному согласию. Под договором стоят подписи короля и высших чиновников королевства, равно как и посла Генуи. При его обсуждении и подписании присутствовала практически вся кипрская знать[590]. Следовательно, стороны принимают его условия и берут на себя обязательства их соблюдения. В 1344 г. генуэзцы, тем не менее, вдруг снова требуют от Гуго IV признания их права иметь собственную пекарню. Опять же право, которое, казалось бы, было им гарантировано еще в 1232 г. В эти же годы они настаивают на праве иметь на острове собственные тюрьмы[591], что должно было стать очередным подтверждением и признанием их права экстерриториальности на острове.

Непосредственно перед началом крестового похода Пьера I против Египта король вдруг снова подписывает практически тот же договор 1232 г., исходя из вновь возникших многочисленных претензий генуэзцев к кипрским властям. В 1363 г. король фактически дословно повторил договор 1232 г. Тем не менее, в следующем 1364 г. генуэзцы вновь выдвинули целый список все тех же требований[592]. Следовательно, условия соглашения 1363 г. не получили силы и не соблюдались. Мощнейшим средством давления на короля и апофеозом вражды между сторонами стало объявление Генуей экономического бойкота острова в октябре 1364 г.; конфликт не удавалось разрешить в течение нескольких месяцев. В феврале 1365 г. правительство Генуи снова заявляет о полном бойкоте и выводе всех генуэзцев с острова. Поведение генуэзского подеста на Кипре свидетельствует о крайней степени его раздраженности происходящим: "… подеста, — пишет Махера, — вернулся в свою лоджию, швырнул хлыст, который держал в руках, и объявил, что все генуэзцы должны покинуть Кипр в течение октября 1364 г."[593] Чувства тревожности и опасности не покидали и киприотов. Согласно Махере, "многие были убиты"[594] в первой половине 1360-х. Вследствие перманентно сложных отношений между двумя государствами в сознании киприотов, постоянно ожидавших от генуэзцев ссор, смут, драк и скандалов, вызревают и укореняются негативные характеристики лигурийских гостей.

Искусство дипломатов обеих сторон, однако, состояло именно в том, чтобы не допустить открытого столкновения. Король отдавал себе отчет в том, как наполняется его казна благодаря генуэзской торговле и капиталам; генуэзцы, в свою очередь, прекрасно осознавали, что без кипрских портов их торговля на Востоке будет парализована. Ведь в 1350–1360-е годы кипрская Фамагуста, как и на рубеже XIII–XIV вв., по-прежнему связывала их с рынками Египта, Сирии, Малой Азии, куда в большом количестве поставлялись шерстяные ткани из Фландрии, Франции, Прованса, Ломбардии, а в обратном направлении доставлялись разнообразные специи в самые отдаленные уголки Европы[595]. Экономические санкции, бойкоты и столкновения были не в интересах обеих сторон. Кроме того, генуэзцы прекрасно осознавали способность кипрских монархов контролировать ситуацию в государстве, поэтому они никогда не заходили в своих требованиях слишком далеко и были готовы к компромиссам. Словом, бойкоты были испытанным и действенным средством экономического давления на короля, но они никогда не были направлены на углубление политического кризиса, который бы грозил полным разрывом отношений между названными странами и войной друг против друга[596]. Бойкот был своеобразным приемом генуэзской дипломатии в экономической политике и на Кипре, и в других восточносредиземноморских государствах.

Помимо финансовых причин, были и военные. Нельзя забывать, что Кипрское королевство — это государство крестоносцев со всеми вытекающими отсюда последствиями, угрозами и опасностями со стороны мусульманских соседей. Генуя всегда мыслилась как потенциальный военный союзник, терять которого Лузиньяны не хотели и не могли себе позволить. С особой силой последнее обстоятельство проявилось во время крестовых походов Пьера I Лузиньяна. Махера говорит, что король очень стремился к миру с генуэзцами, ибо нуждался в военной и финансовой помощи для осуществления своих крестоносных планов[597]. Именно это обстоятельство заставило его вновь гарантировать генуэзцам широкие административные и торговые привилегии на острове. Договор был подписан в Генуе в апреле 1365 г.[598], куда он прибыл с целью агитации присоединиться к готовящемуся крестовому походу. Папа Урбан V, Венеция и Великий магистр Родоса, сами занятые организацией нового крестового похода, со своей стороны, как могли, способствовали восстановлению мирных отношений между Кипром и Генуей. Незадолго до подписания кипро-генуэзского договора папа, в феврале 1365 г., призывал Пьера I удовлетворить требования генуэзцев и возместить им весь ущерб, понесенный от его подданных, дабы не навредить собственному королевству[599]. В который раз генуэзцы сыграли на нуждах королевства и добились от кипрской стороны выполнения всех своих требований: права судебно-административной экстерриториальности, собственной лоджии и собственного судопроизводства, права свободного входа во все порты острова и такого же выхода, свободы передвижения по территории королевства и, главное, права беспошлинной торговли. Ни в одной ситуации король не имел права ареста генуэзца, его имущества или товара. Экономический шантаж Генуи не замедлил принести и дополнительные дивиденды. Подтвержденные старые привилегии генуэзцев на Кипре становятся еще более развернутыми, наполняются еще большим содержанием, большей свободой и независимостью. В них вносятся уточнения, которые отражают изменения, произошедшие в положении генуэзцев на острове. Новшества, внесенные в договор 1232 г., можно считать несомненной дипломатическом победой Лигурийской республики.

В первую очередь изменения коснулись трактовки, кто является генуэзцем и кого должно считать таковым. Дело в том, что попытки выходцев из других итальянских городов выдать себя за генуэзцев с целью использования их привилегий были нередки. Они являлись незаконными и наносили прямой ущерб кипрской казне. Поэтому в договор 1365 г., с одной стороны, вносится требование короля к генуэзцам разобраться, кто является их гражданином, а кто нет, с другой — опять признается правило, что если подеста Кипра, его Совет или два свидетеля подтвердят гражданство индивида, то его следует считать генуэзцем, несмотря на то что ранее он таковым мог и не быть[600]. Подобный пункт присутствует еще в кипро-генуэзских договорах 1218, 1232 и 1329 гг. Однако если раньше речь шла о "генуэзцах, названных генуэзцах, детях генуэзцев, происходящих из них" (Januenses, dicti Januenses, filii Januensium, descendentes ex eis)[601], т. е. о гражданах и тех, кого признавали генуэзцами, кто вступил под покровительство республики (dicti et filii)[602] и кто обычно проживал в округе Генуи[603], то в 1365 г. к ним добавляются[604]:

omnes habitantes civitatis Janue et totius districtus et rippariarum a Corvo usque Monachum inclusive, et etiam omnium locorum et terrarum, qui et que per commune Janue distringuntur seu distringentur… qui habitatores in civitate Janue sive locis…

все жители города Генуи, округи и прибрежной полосы от Корво до Монако включительно, а также всех мест и территорий, которые принадлежат коммуне Генуи или  будут принадлежать… проживающие в городе Генуя или в местах…

non habitatores in dictis locis qui pro Januensibus se tractant / subeunt… onera realia seu personalia

не проживающие в этих местах, кто берет / принимает на себя в пользу генуэзцев имущественное или подушное налоговое бремя

alii de Gibeleto

другие лица из Жиблета

alii… arbitrio potestatis Januensium et sui consilii… expediti et tractati fuerunt

другие лица… которые подлежали и подпадали под суд подеста и его совета

filii naturales et spurii Januensium et etiam servi eorum et liberi manumissi a Januensibus, portantes onera Januensium post manumissionem

незаконнорожденные и внебрачные дети генуэзцев, а также их слуги и либертины, отпущенные на волю генуэзцами, исполняющие повинности генуэзцев после освобождения.

Как видно из текста, для того чтобы стать генуэзцем, достаточно было принять на себя обязательство платить генуэзские налоги и исполнять повинности. Таким образом, среди "новопровозглашенных" оказываются подданные короля, многие их которых являлись сирийцами (de Gibileto) или те, кто служил генуэзцам на Кипре. В названном контексте понятными становятся слова Махеры, которые утверждает, что некоторые подданные короля переходили к генуэзцам по причине своей бедности (άπό τήν πτωχιάν τους). Естественно, это вызывало протест с кипрской стороны, требовавший от генуэзцев не принимать их в свой состав[605], ибо из-под королевской юрисдикции и фиска выводилась определенная группа людей.

Махера, однако, ошибается, не понимает и не видит начала процесса натурализации местного населения генуэзцами. Под покровительство республики готовы были вступить отнюдь не только беднейшие представители кипрского населения, которые, по существу, были бесполезны для генуэзского правительства. Статус "белых" генуэзцев, равно как и "белых" венецианцев[606], предоставлялся в первую очередь торговому населению острова. Недаром среди "белых" генуэзцев и венецианцев оказалось много сирийцев — преимущественно городских жителей, занятых торговлей и ремеслом. Отсюда понятен пункт договора 1365 г. о выходцах из Жиблета (alii de Gibileto). По своему юридическому статусу они, с одной стороны, являлись зависимыми от республики, подлежали ее юрисдикции и пользовались привилегиями граждан в любом месте генуэзской Романии, но не в самой метрополии, с другой — по-прежнему оставались подданными короля[607]. Привилегией "белых" генуэзцев в XV в. обладали известнейшие, влиятельнейшие и богатейшие кипрские семьи сирийского и греческого происхождения Биби, Гурри (Урри), Даниэле, Подокатаро. Они явно стремятся в генуэзцы не по причине своей бедности. Скорее наоборот, благодаря названному статусу перед ними открывались финансовые возможности генуэзского рынка и банковской сферы. Натурализация — явление, характерное для всей Латинской Романии, была порождена стремлением местного торгового населения заручиться поддержкой и защитой крупнейших итальянских республик для более выгодного ведения собственных коммерческих дел, инвестиций, для использования фискальных привилегий, коими обладали итальянцы. Генуэзское правительство, со своей стороны, расширяло собственную социальную базу в кипрских городах, создавало "единое ядро преданных людей, которые обеспечивали беспрепятственное продолжение их торговой деятельности"[608] и канал влияния на кипрского монарха. Натурализация отражает определенный уровень взаимодействия местного и итальянского купечества. В ней морские республики видели важнейший инструмент торговой политики, средство укрепления фактории через поддержку части местного населения, возможность теснее связать международный и внутренний рынок и получить от этого дополнительные доходы в казну[609]. Неудивительно, что в договоре 1365 г. генуэзцы выделили данную категорию своих новых граждан особой строкой. Следовательно, процесс натурализации части кипрского населения Генуей становится в 1360-е годы уже заметным и требует юридической фиксации.

Одновременно на Кипре появляется еще одна и тоже новая категория генуэзцев — граждан республики, которые служат кипрскому монарху, получая от него жалование (stipendii), феоды, земельные владения (feudalia, fundum ab ipse domino rege), и даже называются королевскими лигиями (т. е. вассалами) — "homines ligii". Генуэзское правительство вовсе не против такого положения вещей с одной лишь оговоркой, что такие генуэзцы продолжают оставаться гражданами республики и подлежат юрисдикции подеста. Относительное исключение составляют лишь держатели земельных феодов. За королем любезно сохраняется право предоставлять или лишать их феодов, а также доходов от них по собственному усмотрению[610]. Сам факт предоставления феодов иностранным подданным — явление новое в политике кипрского короля. О фактах владения генуэзцами фьефами (la feauté, les fiés) на Кипре известно и в более раннее время. В договоре 1338 г. сказано о соглашении между Жаном де Жиблетом, человеке короля (homme de roi) и генуэзцем Grif d'Amar, citeen de Jene, который имел в качестве фьефа доход в 2000 безантов. Генуя требуют от короля и его Совета проследить, чтобы впредь возможная служба ее граждан его лигиям (home liges) своевременно оплачивалась[611]. Однако, 1) речь шла всего лишь о фьеф-ренте; 2) о договоре между частными лицами: генуэзцами и вассалами короля. Фактов держания генуэзцами земельных феодов от короля в первой половине XIV в. нам, по крайней мере, неизвестно. Даже при Пьере I, когда открылись широкие возможности получить феоды от короля, развить новую тенденцию в колониальной политике на Кипре генуэзцы, в отличие от венецианцев, не смогли или не захотели. В будущем мы не видим обширных земельных поместий генуэзцев на острове равных, например, владениям венецианской фамилии Корнаро. Несмотря на то, что Генуя в данный период обладала явно большими средствами воздействия на короля и имела потенциальную возможность закрепить за своими гражданами земли, постепенно превращая их в анклавы, практически неподвластные королю, она, в отличие от Венеции, этого не сделала. Следовательно, ни сама Лигурийская республика, ни ее отдельные граждане не демонстрируют стремления к колонизации аграрной периферии острова. Она им просто не нужна, она интересует их лишь до той поры, покуда приносит прибыль. Она — лишние хлопоты и бремя, мешающие свободе торговли. Ярчайшим образом эта особенность генуэзской восточной политики проявится во время кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., о чем мы скажем чуть позднее.

Согласно договору 1365 г., значительно расширяются права самого подеста Генуи на Кипре. Во-первых, за ним утверждается право иметь слуг и сержантов в количестве 10 человек. Во-вторых, право иметь собственные карцеры. В-третьих, и что самое важное, он, его семья и его слуги-сержанты получают право носить оружие не только оборонительного, но и наступательного характера (possint portare arma offendibilia et deffendibilia)[612].

Генуэзцы добиваются принципиального согласия от кипрской стороны на строительство новой лоджии и дворца для подеста в Фамагусте. Важнейшее завоевание Генуи состоит в том, что в договор попадает выражение "территория коммуны Генуя" (territorium commune Janue). В прежних договорах речь шла только о местах в кипрских городах, выделенных под генуэзскую застройку самим королем. В договоре 1365 г. появляется совершенно новая интонация. Генуэзцы вносят в текст выражение, утверждающее наличие у них прав на определенную территорию в Фамагусте, которую они называют своей. Это полностью противоречит кипрскому закону, запрещавшему иностранному государству иметь территориальные владения в королевстве, заниматься строительством домов и тем более крепостей без позволения монарха[613]. Между тем, именно на своей земле генуэзцы хотели возвести новое здание. Оно должно было быть построено в двух уровнях, на первом из которых располагалась бы лоджия, на втором — проживал бы подеста с семьей. Новое здание должно было отстоять минимум на 12 пальмов от городской стены; его размер в длину, ширину и высоту согласовывался с кипрской стороной (distet a muro civitatis palmis duodecim ad minus; in comoda altitudine et in latitudine et longitudine concedenti). Данными ограничениями стороны пытаются привести названный пункт договора хотя бы в относительное соответствие с кипрским законом. Ведь большое здание, присоединенное к городским укреплениям, уже можно рассматривать как полукрепость. Воины короля вряд ли бы получили свободный доступ к подобной генуэзской части городской стены. Вполне понятно, что при подписании договора генуэзцы явно не были уверены в согласии короля на названное требование (si forte dominus rex non esset contentus) и готовы были на компромисс. В таком случае речь могла идти о кардинальной перестройке и расширении старой лоджии за счет близлежащих строений (domuncule que sunt ex opposito logie Januensium), которые король должен продать (vendantur) генуэзцам за устраивающую их цену (pro comuni Janue precio condecenti) и разрешить соединить их между собой аркой и сводами (archus sive volta) для беспрепятственного перемещения в "генуэзском пространстве" без выхода на улицу. В случае несогласия на передачу этих строений за генуэзцами закрепляется право строительства нового здания на своей территории[614].

Относительно использования мер и весов в договоре сказано, что сохраняется условие прежнего (т. е. 1232 г.) договора[615]. Между тем, Махера говорит, что генуэзцам удалось добиться права пользования собственными мерами и весами на острове и закрепить взвешивание товаров граждан за чиновниками республики. Хронист также замечает, что генуэзцам удалось доказать ('δεΐξαν — удостоверить, подтвердить документально), что это право было закреплено за ними еще в договоре 1232 г.[616] Т. е. все оказывается несколько сложнее. С 1232 г. за генуэзцами всегда признавалось лишь право не платить налог при обязательном для всех иностранцев измерении количества товара королевскими чиновниками в случае его ввоза: "… не должны ничего платить при измерении ни нам, ни нашим преемникам или кому-либо другому" (nullam mensuragium nobis vel nostris successoribus vel alicui persone solvere teneantur). В то же время отмечалось, что "если кто-то из генуэзцев купит товар на Кипре: вино, пшеницу, ячмень, бобы или что-либо другое, — что подлежит взвешиванию или измерению, и пожелает, чтобы его измерили наши служащие, которые будут назначены для проведения такого рода взвешивания и обмера, то за каждые замеренные 10 модиев этот генуэзец должен заплатить им только один динар. Также за вино, с каждых 10 безантов следует заплатить только один динар. Также за каждый квинтал любого другого товара — только один динар. И названные наши служащие должны за эту сумму все взвесить и обмерить"[617].

Как видно, генуэзцы явно воспользовались обтекаемостью формулировок прежнего договора и добились расширения его трактовок по многим позициям: в понимании "гражданин" республики; перехода части местного населения под свою юрисдикцию; укрепления социальной базы и расширения фактории; упрочения власти и независимости подеста; передачи под свой контроль всего ведомства измерения товаров для своих граждан. Единственное, в чем было отказано генуэзской стороне, это в изгнании с острова адмирала Кипра Жана де Сюра и байло Фамагусты Жана де Суассона[618]. Король не согласился в данным требованием, внесенным в договор, несмотря на настояние генуэзской стороны, считавшей их виновниками столкновения между генуэзцами и киприотами в Фамагусте в 1363 г.[619] Накануне крестового похода в Египет лишиться лучших воинов было для него непозволительной роскошью. В ответ на сделанные уступки король, естественно, ожидал ответных услуг и получил их. Генуэзские галеры во главе с подеста Кипра входили в состав объединенного кипрского флота, штурмовавшего Атталию в 1361 г. и Александрию в 1365 г.; генуэзские капитаны кораблей Франческо Спинола, Пьетро и Джованни Гриманте, Франческо Каттанео состояли на службе у короля и командовали галерами во время всех его крестовых походов[620]. Наконец, генуэзские послы вместе с венецианцами вели переговоры с султаном Египта о заключении мира, в определенной степени представляя таким образом и интересы короля[621].

Следует заметить, что не только генуэзцы воспользовались ситуацией, связанной с крестоносной активностью кипрского короля и его нуждой в оружии, деньгах и живой силе. Не отставали от них и другие торговые "нации" Средиземноморья. Купцы Монпелье подписали договор с Кипром буквально через два месяца после генуэзцев 14 июня 1365 г., хотя ему не предшествовали ни скандалы, ни столкновения, подобные тем, что разыгрались между киприотами и генуэзцами. На их стороне, однако, действовал папа Урбан V. Не без его помощи им удалось подтвердить все свои привилегии на Кипре, полученные при Генрихе II и Гуго IV: 2 % коммеркии, наличие постоянного консулата на Кипре, право юрисдикции консула в уголовных и гражданских делах для граждан города. Именно снижения коммеркиев с 4 % до 2 % и восстановления всех традиционных привилегий купечества Монпелье требует папа от кипрского короля в 1362 и 1365 гг.[622]. Аналогичное подтверждение своих привилегий, но на четыре года раньше генуэзцев, получили венецианцы[623].

При всех уступках другим государствам король, тем не менее, смог сохранить главное: политическое единство своего королевства, экономическую независимость, утвердить престиж Кипра на международной арене как крестоносной державы. Ситуация начала стремительно меняться только после кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., когда важнейший кипрский город Фамагуста перешел в руки генуэзцев. Обратимся теперь к истории кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. и посмотрим, каковы были ее последствия для экономики Кипрского королевства и его политического развития.

II.2 Кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. и аннексия Фамагусты

II.2.1. От праздника к войне

Кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. стала поворотным событием в истории королевства Лузиньянов в целом и его взаимоотношений с Генуэзской республикой в особенности[624].

Внутриполитическая ситуация на Кипре после смерти в 1369 г. Пьера I Лузиньяна была весьма сложной. Глубокий внутриполитический кризис, начавшийся в последние годы правления Пьера I[625], после его трагической гибели только усугубился. До 1372 г. реальная власть в государстве принадлежала братьям убитого короля Жаку и Жану Лузиньянам. Последний был провозглашен Высшим Советом Кипра регентом при несовершеннолетнем Пьере II, сыне Пьера I. Весь 1371 г. и начало 1372 г. папа Григорий XI (1370–1378) был обеспокоен проблемой передачи трона законному наследнику и сыну прежнего короля Пьеру II Лузиньяну. Папа писал письма регенту Жану Лузиньяну, Жаку Лузиньяну, королеве-матери Элеоноре Арагонской и настаивал на том, что власть должна быть передана законному наследнику. Причем если в марте 1371 г. папа еще мягко призывал регента и королеву-мать позаботиться о благе их короля (ad bonum regis Cypri), то в мае того же года он открыто требует провести коронацию. С этой целью на остров отправляются папские легаты (ut coronatur dictus rex)[626].

Наконец, 12 января 1372 г. Пьер II Лузиньян, граф Триполи, был коронован как король Кипра в соборе св. Софии в Никосии. Однако с его коронацией иерусалимской короной почему-то медлили. В результате папа Григорий XI фактически был вынужден напомнить регенту, что Кипр, как государство крестоносцев, всегда находился в вассальной зависимости от Рима[627]. Это значит, что повеление папы — закон для кипрского правителя, и он обязан привести королевство под власть Римской Курии (inducat regem Cypri ad tenendum in curia Romana). То же самое послание он отправил и королю[628]. Спустя почти год, 12 октября 1372 г., состоялась церемония венчания Пьера II короной Иерусалима в соборе св. Николая в Фамагусте. Тогда весь кипрский двор, многочисленные гости, послы других государств, богатейшие купцы съехались в Фамагусту. Все, естественно, ожидали многодневного великолепного и пышного празднества. В городе все было готово для роскошного приема гостей, проведения рыцарского турнира, пира и величественного бала. Однако вместо веселого праздника получилась великая трагедия. Многолетняя вражда Венеции и Генуи вылилась во время коронации в жестокое кровопролитие. Как говорят кипрские хронисты, поводом для конфликта послужил всего лишь простой спор между генуэзцами и венецианцами о том, кому какое место следует занимать около короля во время церемонии коронации. Венецианцы встали справа от короля, в то время как, согласно традиции, они должны были стоять слева. Справа же было место генуэзцев. Последние не только сочли действия противников дерзкими и незаконными, но и усмотрели в них посягательства на их древние привилегии, в связи с чем громко заявили свой протест. Венецианцы якобы попытались воспользоваться тем, что в тот момент их граждан в городе было больше, чем генуэзцев, поскольку в порту стоял большой венецианский корабль. Это придавало венецианцам смелости и подталкивало к активным действиям против соперников[629]. Однако демарш венецианцев спровоцировал беспорядки, которых кипрские власти не ожидали. В первый момент они растерялись и немного испугались скорее за короля и его личную безопасность, чем за то, что ситуация в городе может выйти из под их контроля. Махера говорит, что "когда принц (т. е. принц Антиохийский Жан Лузиньян — С.Б.) увидел, что началось великое волнение (την ταραχή μεγάλη), он оттеснил в сторону генуэзцев и венецианцев и сам взял под уздцы королевскую лошадь. С ним также находился сенешаль[630]… Слева от короля шел сеньор Арсуфа"[631]. Так они проводили короля от собора св. Николая до королевского дворца[632]. Триумфального шествия короля по городу не получилось. В целом же сначала приближенные короля восприняли конфликт как простое и очередное столкновение между венецианцами и генуэзцами и были уверены, что его удастся без особых усилий урегулировать. Хронист сначала называет произошедшее столкновение просто "волнением" или "скандалом" (ταραχή, σκάδαλον)[633]. Казалось достаточным расставить всех по своим местам: генуэзцев справа, венецианцев слева, — как беспорядки прекратятся сами собой. Никто не собирался отказываться от веселого праздника, увлекательного рыцарского турнира, обильного ужина и бала.

После коронации все гости собрались в королевском дворце. Начался пир, во время которого каждый занял место, согласно своему статусу и традиции. Казалось, все проблемы решились сами собой. Однако венецианцы и генуэзцы не столько вкушали угощенья, сколько, по словам Махеры, "скрежетали зубами и угрожали друг другу". Наверное, лишь присутствие короля и атмосфера праздника сначала как-то сдерживали представителей двух республик и не дали им сразу же наброситься друг на друга. Хотя и те и другие пришли на пир с оружием. Стоило королю ненадолго удалиться, чтобы переодеться и вернуться к началу танцев (τα ρχήσματα), как соперники начали драку. В данном случае кажется особенно странным, что король, по словам Махеры, отправился переодеваться не в покои своего дворца, а в дом одного из богатых горожан Фамагусты сира Дени Петера, поскольку дом последнего находился рядом с королевским дворцом. Амади, правда, говорит, что король все же отправился с этой целью в покои собственного дворца[634]. Как бы то ни было, возникает ощущение, что короля на самом деле увели с праздника под каким-то благовидным предлогом. Кто и зачем это сделал, источники умалчивают. Гостям же было объявлено, что королю перед танцами необходимо поменять наряд. Данная версия, которая со временем обросла еще и некоторыми легендами типа того, что дом сира Дени был соединен с королевским дворцом неким мостом, по которому обычно переходили из одного здания в другое[635], и была передана кипрским хронистом.

Попытки приближенных короля разоружить зачинщиков драки и погасить конфликт оказались безрезультатными[636]. События развивались стремительно. Сразу же конфликт вылился на улицы города, и горожане Фамагусты не остались сторонними наблюдателями. Сначала все выбежали посмотреть, что случилось, потом жители города весьма охотно приняли участие в драке и разграблении лоджии генуэзцев, в которой особый интерес представлял ящик с документами (το σεντούκιν των γραψιμάτων). Многие граждане Лигурийской республики были убиты в первые же часы конфликта, другие были вынуждены спасаться бегством. Разграблению подверглась не только лоджия генуэзцев, но и, конечно, купеческие лавки и склады[637]. Простая драка очень скоро переросла в настоящее восстание против генуэзцев. В нем проявилась вся ненависть киприотов к генуэзцам, все антигенуэзские настроения, которые копились в отношении их не одно десятилетие. В народе бытовало мнение, что генуэзцы не только грабят Кипр и его население, но и хотят захватить остров. Недаром Леонтий Махера характеризовал генуэзцев как "надменный и коварный" народ, который всегда старался "прибрать Кипр к своим рукам"[638]. Таким образом, в конфликт, который начался как простой раздор между гражданами двух итальянских республик, сразу же были вовлечены киприоты. Однако следует учесть, что антигенуэзские выступления в Фамагусте 1372 г. были исключительно стихийны. Впоследствии генуэзские хронисты попытаются переложить всю вину за уличную резню на кипрских аристократов, и особенно на принца Антиохийского, как наиболее могущественного из них, который якобы отдал приказ о нападении на генуэзцев[639]. Между тем, сначала не было ни малейшего намека на какие бы то ни было организованные действия сторон друг против друга. В первый момент никто не мог и предположить, какие последствия будут иметь эти события для Кипра и для всей геополитической ситуации на Леванте. Никто на Кипре не предполагал, что Фамагуста на много лет станет яблоком раздора в отношениях двух государств: Кипрского королевства и Генуи. Никто, конечно же, не мог и подумать, что остров разделится надвое: Кипр королевский и Кипр генуэзский.

Примечательно поведение короля в событиях октября 1372 г. При первой вспышке конфликта при выходе короля из собора св. Николая сразу после церемонии, как мы видели, его постарались побыстрее проводить во дворец и как бы спрятать за его стенами. Во второй раз Пьера II просто оставили в одной из комнат дворца, где, вероятно, он чувствовал себя в большей безопасности и ждал, когда его дядья, как и прежде, решат за него неожиданно возникшую проблему. Бездействие, пассивность, нерешительность и беспомощность молодого короля с самого начала не предвещали для будущего королевства ничего хорошего. Слабый, безвольный, неопытный в политике новый король не обладал ни политическим чутьем своего деда Гуго IV, ни политической волей импульсивного, энергичного, властного и невероятно смелого отца Пьера I, который в любой ситуации оставался королем и воином, вникал во все дела, лично являлся вдохновителем и проводником своей политики. Пьер II, получив корону, напротив, не освободился от прежней зависимости от родственников, братьев отца, а также не вышел из под влияния своей матери Элеоноры Арагонской. Интересы же последней не совпадали с политикой братьев ее мужа. Это были два полюса, два противоположных политических лагеря в Кипрском государстве, между которыми всегда будет находиться Пьер II. Киприоты однако, согласно Махере, боялись вмешательства в дела королевства Арагона, и принц Антиохийский на этом основании не рискнул арестовать королеву-мать или отправить ее в ссылку[640]. Таким образом, Кипрское королевство в течение нескольких лет после смерти Пьера I и до генуэзского военного вторжения на остров переживало острейший внутриполитический кризис. При таких обстоятельствах отсутствие у Пьера II собственной четкой позиции в государственных делах сыграет в скором времени самую негативную роль в истории Кипрского королевства.

Сразу после коронации Пьер II явно пребывает в состоянии эйфории. Он не только не осознает всей опасности происходящего, но и сам невольно разжигает пламя скорой войны. Через несколько дней после коронации и начала конфликта Пьер II, согласно традиции, жалует своим приближенным титулы и должности Иерусалимского королевства. Самые высокие из них получали, естественно, члены королевской семьи. Так, Жак Лузиньян, дядя короля, сохраняет за собой должность коннетабля Иерусалимского королевства, которую он занял как младший сын Гуго IV еще при жизни отца[641]; свой собственный титул графа Триполи новый король передал своему кузену и сыну принца Антиохийского Жаку Лузиньяну; Леон де Лузиньян[642] стал сенешалем королевства[643]. Одновременно по требованию своей матери король жаловал многочисленные фьефы ее сторонникам. Казалось бы, в этом нет ничего удивительного. Однако новый монарх, как обычно, не учел сложившихся при дворе отношений и своими действиями породил еще один конфликт, который назрел уже внутри правящей фамилии. Дядья короля, узнав о новых пожалованиях, "дабы предотвратить гибель королевства и вред, который они бы сами себе причинили (δια να μεν ξηλοθρευτη το ρηγάτον, και ή ζημία πέση άπάνω τους) уговорили Пьера II аннулировать его решение о раздаче фьефов на том основании, что он еще не достиг двадцатипятилетнего возраста. Естественно, непоследовательность короля провоцировала ненависть Элеоноры Арагонской к братьям ее покойного мужа[644] и могла лишь разъединять кипрское общество в борьбе с хорошо организованным и сильным врагом, каковым в очень скором времени станет для Кипра Генуя. Итак, все условия для будущей войны были заложены в первые же дни правления Пьера II, и они были в значительной степени созданы самим королем.

После того как страсти на улицах Фамагусты несколько утихли, король призвал к себе подеста Генуи Антонио де Нигроне, который, кстати, постоянно находился при дворе во время королевских "празднеств". Именно он, согласно Махере, отдал приказ своим соотечественникам придти на королевский пир с оружием[645]. И именно его без особых разбирательств король опять же устами своего дяди принца Антиохийского обвинил в случившемся. При этом главное обвинение состояло в том, что подеста Генуи и граждане республики испортили королю праздник. От него потребовали письменных объяснений о случившемся. После этого торжества по поводу коронации продолжились, как ни в чем не бывало. Вся свита короля спокойно отправилась к столу ужинать[646]. Создается впечатление, что для короля конфликт был исчерпан, и он о нем просто забыл. Вскоре состоялся рыцарский турнир и великие празднества[647]. Король был столь занят торжествами, что не нашел больше времени принять генуэзского подеста с его объяснениями случившегося. Дальнейшее общение между Пьером II и подеста Генуи проходило только через посредников. Была потеряна последняя возможность урегулировать конфликт путем переговоров, как это всегда делали предшественники Пьера II. Таким образом, конфликт, начавшийся как простая драка между генуэзцами и венецианцами, вскоре стал проблемой, которая должна была решаться исключительно между Кипром и Генуей.

Думается, было бы не совсем правильно рассматривать события 1372 г. как одно из звеньев постоянных столкновений Кипра и Генуи, а начавшуюся в 1373 г. войну воспринимать как проявление давно назревшей угрозы на том основании, что генуэзские власти в первой половине XIV в. не раз призывали своих граждан к бойкоту Кипра[648]. Призывы генуэзского правительства никогда не приводили к реальному бойкоту Кипра. Многие граждане республики как ни в чем ни бывало продолжали свои дела на острове и не собирались эвакуироваться, возможно, потому, что им реально ничто не угрожало. Никогда обострение отношений, обиды, ссоры и угрозы бойкотов, коих в XIII — первой половине XIV вв. было немало, не приводили к военным действиям друг против друга.

В 1372 г. ситуация вышла из под контроля короля. Фактически, в одночасье страна погрузилась в политический хаос. Действия кипрских властей были не только необдуманными, но и провокационными, направленными не на устранение конфликта, а на его углубление. Через несколько дней после произошедших событий генуэзцы, оправившись от шока, потребовали от короля компенсировать им весь ущерб, вернуть похищенные из их лоджии документы и наказать виновных. В ответ король приказал арестовать всех генуэзцев на том основании, что в день коронации они пришли ко двору с оружием. Среди арестованных оказались генуэзские нобили Франческо Скварчафико и Джулиано де Камилла[649]. Естественно, в сложившейся ситуации генуэзская торговля была полностью парализована. Под угрозой оказалась сама жизнь генуэзцев, остававшихся на острове. Не удивительно, что многие граждане республики, не дожидаясь, когда конфликт будет улажен, покидали остров. Они увозили с собой семьи, имущество и самое главное капиталы. По оценке хронистов, генуэзцы увезли с острова два миллиона дукатов (т. е. 7,5 млн. белых безантов)[650]. Последнее обстоятельство было губительно для кипрской экономики, ибо королевская казна пополнялась, главным образом, за счет торговых налогов и оборота капиталов иностранных купцов на кипрском рынке. Большая же часть этих капиталов принадлежала именно генуэзцам[651]. Отток этого капитала мог весьма быстро обескровить кипрскую экономику и опустошить королевскую казну, которая и так, после многолетних крестовых походов Пьера I, была далеко не полной. В связи с этим король и его советники серьезно забеспокоились. Именем короля было объявлено, что генуэзцы сохраняют все свои привилегии на острове, что, как и прежде, они могут вести торговлю на всем острове, что никто не смеет причинить вред генуэзцу. Нарушителю грозило наказание — отсечение правой руки. Все арестованные генуэзцы были освобождены, и им были принесены извинения[652]. "Все было сделано, — пишет Махера, — чтобы смягчить гнев генуэзцев и намазать им рот медом"[653]. Однако все усилия кипрских властей были слишком запоздавшими. Отчаянная попытка закрыть ворота Фамагусты и силой остановить эвакуацию граждан республики с острова также оказались безрезультатными. Генуэзцы спешно покидали остров, а подеста республики на Кипре слал далеко недружественные по отношению к киприотам донесения в Геную[654]. Леонтий Махера всячески пытается оправдать молодого и неопытного короля. Он несколько меняет хронологию событий и рассказывает, что король сначала объявил о подтверждении привилегий генуэзцев на острове и гарантировал им защиту, а после этого генуэзцы вдруг начали эвакуацию. Остальные кипрские хронисты: Амади, Флорио Бустрон, Страмбальди, — лишь следуют за Махерой. Однако объяснения Махеры кажутся по меньшей мере странными и противоречат логике. Реальные события развивались, как мы видели, в прямо противоположной последовательности.

Кипрская сторона постепенно начала осознавать, что эвакуация генуэзцев грозила ей не только потерей собственных доходов, но и крупным международным скандалом. Маленькое и в сущности слабое Кипрское государство на окраине христианского мира, со всех сторон окруженное мусульманскими странами, не только в финансовом, но и в политическом отношении никогда не могло существовать изолированно, без связей и помощи Западной Европы. Будучи государством, основанным крестоносцами и на протяжении веков оставаясь форпостом крестоносцев на Востоке, оно всегда находилось в тесном контакте с Римской курией и в политических делах в зависимости от нее. Государство крестоносцев, каковым являлось Кипрское королевство, по традиции и согласно крестоносной идеологии, должно было находиться под покровительством Рима. С практической точки зрения только папа мог организовать в случае опасности крестовый поход для защиты латинского государства на Востоке, только он мог донести голос Церкви до всех уголков Европы и воспламенить души европейцев на богоугодное дело. Наконец, только он мог благословить крестоносцев и придать экспедиции форму настоящего "законного" крестового похода. Только тогда поход европейской армии на Восток обретал смысл и значение священной войны. Наконец, только тогда можно было привлечь силы и средства для защиты далекого от Европы средиземноморского острова. Это значит, что арбитром в кипрских политических делах всегда оставался папа. Так было прежде, даже при столь независимом и непредсказуемом Пьере I, так должно было произойти и во время кипро-генуэзского конфликта 1372 г.

Вполне понятно, что, как только генуэзцы начали бойкот острова, кипрские власти поспешили исправить положение. Король немедленно, дабы опередить неприятеля, направил посольство к папе, чтобы представить произошедшее в выгодном для Кипра свете[655]. Одновременно киприоты попытались заключить союз с Византией.

Неповоротливый, безвольный, капризный, слабый, неспособный противостоять проблемам "толстяк", как его называли современники, слыл, несмотря ни на что, завидным женихом среди кипрских аристократов. Действительно, когда бы еще представилась возможность породниться с королевским домом, если не в годину политических неудач и потерь? Поэтому многие из них начинают активно интриговать. Несомненно, первенство на этом пути принадлежит амбициозному графу Эдессы Жану де Морфу. Мы уже упоминали его имя в связи с урегулированием конфликта о престолонаследии Пьера I, когда ему удалось выдать замуж за представителя рода Лузиньянов принца Галилеи Гуго свою старшую дочь Марию. Сам Жан являлся любовником королевы Элеоноры Арагонской. Эта история, как мы уже упоминали, в свое время вызвала большой скандал и пересуды на Кипре. С воцарением Пьера II в 1372 г. в голове Жана созревает план выдать замуж свою вторую дочь Маргариту за самого кипрского короля. Заметим, что род Жана де Морфу не был столь уж знатен. Поэтому брак с королем Кипра должен был стать великой партией для его семьи. Однако на этот раз мечта осталась всего лишь мечтой. Позже в 1385 г. Маргарита вышла замуж за представителя королевского рода, сеньора Бейрута Жана Лузиньяна. Не отставал от графа Эдессы и туркопольер Кипра Жак де Норес, также стремившийся выдать за Пьера II одну из своих дочерей. При этом он обещал королю дать за ней большое приданое, столь нужное короне в условиях войны. Кипрское королевство было разорено войнами предыдущего короля и стояло на пороге еще более опасной войны с Генуей. В такой ситуации киприотам нужна была абсолютно беспроигрышная партия.

Они начали переговоры с Константинополем о династическом браке между королем Пьером II Лузиньяном и византийской принцессой, единственной дочерью императора Иоанна V Палеолога Ириной, которая к тому же слыла красивейшей и высоко образованной женщиной тогдашнего мира. Согласно кипрским источникам, посольство из Константинополя прибыло на остров вскоре после коронации. Послами были Георгий Бардалис и некий немецкий рыцарь[656]. Кипрские авторы представляют дело таким образом, что инициатива о заключении брака исходила, разумеется, из Константинополя. Кипрская же сторона затягивала с ответом из-за того, что король был чрезвычайно занят делами в Фамагусте. На самом же деле ситуация была не столь однозначна. Король действительно был обременен проблемами в Фамагусте. Но, думается, именно эти проблемы и стали реальной причиной того, что брак между кипрским королем и византийской принцессой не состоялся. Вероятно, после того как послы из Константинополя оценили сложившуюся на Кипре ситуацию и поняли, что в Фамагусте произошла не простая драка, и Кипр втягивается в серьезную войну с сильным врагом — Генуей, они предпочли покинуть остров и вернуться в Константинополь без позитивного результата. Реакция византийских послов вполне понятна. Объяснения Махеры, что киприоты беспокоились о безопасности и благе византийской принцессы, кажутся наивными. Кроме того, во всех кипрских хрониках есть хронологическая ошибка. Махера, Флорио Бустрон и Амади говорят, что сразу после отъезда византийского посольства на Кипр прибыла дочь герцога Милана Валентина Висконти[657], и был заключен брак между ней и Пьером II Лузиньяном[658]. На самом деле, брак Пьера II с Валентиной Висконти был заключен только в 1378 г.[659] Это было также хорошо известно хронистам. Они пишут об этом еще раз и уже правильно, указывая 1378 г.[660] Махера говорит, что дочь герцога прибыла на Кипр тайно (κρυφά). Довольно странно. Возможно, Кипр действительно начал какие-то тайные переговоры с Миланом сразу после неудачи с посольством из Византии. Поэтому рассказ о браке с Валентиной Висконти появляется на страницах хроник раньше, чем это событие на самом деле произошло. Хронологическая ошибка в кипрских хрониках явно указывает на лихорадочный поиск союзников против генуэзцев в конце 1372 г. Переговоры с Миланом растянулись на длительное время, поскольку никто не хотел втягиваться в войну с Генуей. Даже Венеция, которая начала конфликт, оставила, в конце концов, Кипр наедине с этой проблемой. В конце 1372 г. и начале 1373 г. венецианский Сенат отправлял посольства в Геную с целью разобраться в конфликте между киприотами и генуэзцами. Главной задачей послов было добиться гарантий безопасности венецианской торговли и соблюдения привилегий на Кипре даже в случае, если конфликт перерастет в полномасштабную войну. О провокации конфликта, исходившей именно от венецианцев, в решениях Сената, конечно же, ни слова[661]. Тем самым, венецианское правительство ясно дает понять, что Венеция — не сторона конфликта. Чуть позже, в 1373 г., кипрскому послу ответили, что Адриатическая республика слишком занята собственной войной, чтобы оказать помощь Кипру. Также было заявлено, что Венеция отправила собственное посольство в Геную ради достижения согласия между конфликтующими сторонами. Одновременно был дан пространный «дружественный» совет, который, тем не менее, сводился к следующему: король и принц Антиохийский должны сами решить проблему своего королевства[662]. Таким образом, результат этого посольства был нулевой. Мы можем лишь сказать, что Венеция, также как и другие страны, заняла выжидательную позицию. Геную же заставил вступить в борьбу страх, что Кипр попадет под влияние Венеции.

Папа Григорий XI (1370–1378) сначала был полностью на стороне киприотов. Он выслушал кипрских послов. Для урегулирования конфликта он назначил посредников, среди которых был Филипп де Мезьер. Он призвал к себе генуэзцев и потребовал от них объяснений. Одновременно королеве-матери и всем баронам и рыцарям королевства приказывалось заботиться о короле и ему подчиняться (obediant Petro regi Cypri)[663]. Если все было действительно так, как рассказывали кипрские послы, то генуэзцам пришлось бы заплатить киприотам в качестве компенсации ущерба сто тысяч дукатов (375000 белых безантов). Дожу Доменико Кампофрегозо и Совету старейшин Генуи было приказано не допускать каких-либо враждебных действий против киприотов[664]. Одновременно папа призвал дожа не предпринимать ничего против короля Пьера II, поскольку тот ни в чем не виноват. Реальная же вина, по мнению папы, лежала на принце Антиохийском Жане Лузиньяне[665]. В письме папских нунциев от 20 февраля 1373 г. даже сказано, что было будто бы достигнуто двустороннее согласие (concordia) между Кипром и Генуей[666]. Однако вскоре генуэзские послы, среди которых особую роль играл кардинал Генуи, представили свою версию случившегося, по которой уже генуэзцы становились пострадавшей стороной. В результате папа приказал киприотам наказать венецианцев, спровоцировавших погромы и убийства, и вернуть генуэзцам все имущество, захваченное у них во время беспорядков в Фамагусте[667].

Положение на Кипре осложнялось еще и тем, что королева-мать Элеонора Арагонская решила использовать создавшуюся ситуацию и генуэзцев в своих интересах и захватить власть в королевстве в свои руки. Для достижения цели она при посредничестве своих влиятельнейших родственников в Арагоне обращается к папе Григорию XI. Ссылаясь на то, что реальная власть в стране остается в руках прежнего регента, принца Антиохийского Жана Лузиньяна, она просит помощи против принца у своего отца, францисканца Педро Арагонского[668], чтобы якобы на деле, а не на словах возвести на трон законного короля, своего сына Пьера II Лузиньяна, и одновременно отомстить за смерть своего мужа Пьера I. Именно в таком свете представляет брат Педро Арагонский ситуацию на Кипре римскому папе. В связи с этим он просит папу разрешить генуэзцам «помочь» королеве[669], т. е. оказать ей военную поддержку. Кроме того, она действует через Иоанна Ласкаря Калофера, папского легата, обласканного в свое время Пьером I Лузиньяном и пострадавшего от принца Антиохийского[670], и своего посланника при папском дворе Альфонса Ферранда[671]. Следовательно, заручившись поддержкой папы, королева Элеонора Арагонская получила полное моральное право призвать своего кузена, короля Арагона Педро IV (1336–1387) и королеву Джованну Неаполитанскую присоединиться к экспедиции генуэзцев против Кипра[672]. Едва ли возможно было придумать лучшее оправдание вторжения генуэзцев на Кипр — «справедливая» война ради восстановления на престоле законного монарха.

Киприоты понимали, что им не удастся избежать войны с Генуей. Все дипломатические возможности были исчерпаны. Кипр готовился к обороне. В первую очередь срочно укреплялись фортификации Фамагусты и Никосии. Были арестованы все генуэзские корабли, находившиеся в порту Фамагусты, и имущество граждан республики, еще остававшихся на острове. Одновременно всем генуэзцам было запрещено покидать остров и увозить свое имущество[673]. Последний поступок был отчаянной попыткой киприотов остановить отток генуэзских капиталов с острова и, возможно, желанием причинить еще больший ущерб гражданам Лигурийской республики. Таким образом, при дворе явно царила паника. Действия короля день ото дня становились все менее логичными и обдуманными. Все попытки киприотов защититься, организовать сопротивление, собрать материальные и физические силы, найти союзников против Генуи, были безуспешными. Приказ короля всем генуэзцам, остававшимся в Фамагусте, немедленно прибыть в Никосию со всем их имуществом и в случае неповиновения арестовать всех граждан республики, находившихся на острове[674], был просто бессмысленным. Возвращение туркам Атталии, завоеванной Пьером I в 1361 г. и остававшейся к 1373 г. последним кипрским владением на континенте, также оказалось бесполезным. Кипрские хронисты объясняют это тем, что с началом войны против Генуи королевству особенно были необходимы деньги, люди и оружие, в том числе гарнизон, остававшийся в Атталии. Кроме того, киприоты опасались, что город может быть захвачен генуэзцами и использован как база в войне против Кипра. Поэтому, согласно кипрским хронистам, лучше было отдать город туркам, чем ненавистным генуэзцам. Послы короля отправились к Текке Бею, предложили ему город, взамен чего потребовали принесения клятвы верности королю и уплаты дани. На что тот немедленно согласился[675]. Киприоты, несомненно, таким образом пытались заручиться поддержкой турок против генуэзцев. Однако эта попытка оказалась явно неудачной. Уплата дани, которую вполне можно назвать платой королю за «подаренный» город, по всей вероятности, оказалась единовременной. После договора о передаче Атталии мы ничего не слышим о какой-либо поддержке киприотов турками или уплате ими дани. Кроме того, передача туркам Атталии вызвала недовольство папы Григория XI[676]. Таким образом, отсутствие у киприотов единого командования, несогласованность действий, постоянные раздоры при дворе между «партией братьев Пьера I Лузиньяна» и «партией Элеоноры Арагонской» значительно облегчали задачу для генуэзцев в войне против Кипра.

Итак, в результате несомненно успешной деятельности генуэзской дипломатии и интриг королевы-матери Элеоноры Арагонской ситуация складывалась следующим образом: 1) согласно решению папы, генуэзцы объявлялись пострадавшей стороной; 2) они посчитали себя вправе отправиться на Кипр для восстановления справедливости и для оказания помощи законному монарху. 3) при посредничестве и с одобрения Римской курии они могли рассчитывать на поддержку Арагона.

Следует, однако, заметить, что со стороны папы никогда не звучал призыв к войне. Напротив, Григорий XI делал все возможное, чтобы уладить конфликт миром. Папа просил Великого магистра Родоса отправиться вместе с генуэзцами на Кипр, чтобы уладить их конфликт с киприотами[677]. Летом 1373 г. Григорий XI обратился к королеве Неаполитанской и к Великому магистру Родоса с просьбой не оказывать военной помощи генуэзцам в организации экспедиции против Кипра[678]. Папские легаты, в числе которых был Иоанн Ласкарь Калофер, неоднократно направлялись в Геную и на Кипр с целью примирения сторон[679]. Одновременно папа призвал кипрского короля немедленно заключить мир с Генуей[680]. В то же время маршал Ордена Госпитальеров отправился на Кипр и безуспешно пытался наладить переговоры между киприотами и Дамиано Каттанео, уже стоявшего под стенами Фамагусты со своей эскадрой. Переговоры провалились, не успев начаться[681]. Осенью того же года, когда война была в самом разгаре, Григорий XI обратился к дожу Венеции с предложением стать посредником в примирении сторон[682]. Активное противодействие папы названной войне объясняется не только заботой о благе киприотов. В это время значительно более важной задачей было создание военного союза против турок. С этой целью папа рассылает письма к правителям Европы, среди которых были королева Сицилии, король Венгрии, император Византии и дож Генуи Доменико Кампофрегозо[683]. Война Генуи с Кипром препятствовала решению главной проблемы, оттягивая материальные и людские ресурсы.

Тем не менее, папские уговоры генуэзского дожа не начинать войну, а кипрского короля уступить и заключить мир с Лигурийской республикой, провалились. Генуя могла праздновать дипломатическую победу и готовиться к "справедливой" войне с Кипром. В самой Генуе, кажется, царил энтузиазм и эмоциональный подъем. Все верили, что киприоты совершили злодеяния (scelera), которые должны быть наказаны, и что генуэзцы должны отправиться к берегам Кипра ради совершения возмездия (ad vindictam)[684]. Немедленно начали формировать флот под командованием адмирала Пьетро Кампофрегозо, брата дожа Генуи Доменико Кампофрегозо, для отплытия на Кипр. Одновременно была организована финансовая компания, "Маона Кипра", которая финансировала экспедицию на Кипр и поставляла правительству продовольствие и корабли[685]. Именно Маона инвестировала фантастическую сумму в это предприятие — 400 000 золотых дукатов[686] (т. е. 1,5 миллиона белых безантов Кипра). Махера и Страмбальди даже говорят, что Маона собрала названную сумму среди вдов убитых в Фамагусте генуэзцев[687]. Это сомнительно. Однако доля истины в их словах действительно есть. Стелла свидетельствуют, что Маона провела среди граждан республики принудительный заем, в результате которого было собрано 104 тыс. лир[688]. Несомненно, все в Генуе ожидали от предстоящей войны большие прибыли, поэтому, наверное, действительно было нетрудно собрать столь значительную сумму за столь короткое время. Многие частные лица, торговые корпорации и лигурийские коммуны были готовы вкладывать свои деньги в эту войну. Список участников Старой Маоны, составленный в августе 1374 г., содержит 222 имени тех, кто вложил свои деньги в кипрскую войну. Среди них представители самых известных генуэзских семей (alberghi), которые являлись владельцами кораблей, предоставленных Генуэзскому государству для военных действий против Кипра[689]. Взнос коммуны Савоны состоял из двух галер и одной двухпалубной навы[690].

Сначала к берегам Кипра отправилась небольшая эскадра, состоявшая из семи галер, под командованием Дамиана Каттанео. Он появился под стенами Фамагусты в апреле 1373 г. и находился в водах Кипра до прибытия главных сил генуэзского флота в августе того же года в составе 36 галер под командованием адмирала Пьетро Кампофрегозо, к которому он со своей эскадрой тогда присоединился[691]. Формально Каттанео было приказано атаковать Фамагусту только в том случае, если король не выполнит требований генуэзцев. Согласно генуэзским источникам, Каттанео даже попытался начать переговоры с королем. Однако все его предложения были отклонены кипрской стороной. Более всего в «несговорчивости» генуэзцы обвиняют принца Антиохийского[692]. На самом деле, всем было изначально понятно, что король (или, правильнее сказать, его окружение) не пойдет на компромисс с Генуей. Киприоты были не склонны выплачивать Генуе требуемые 350 тысяч дукатов в качестве компенсации ущерба и передавать крепость Фамагусты под протекторат ее купцов[693]. Прибытие эскадры Каттанео к берегам Кипра было явной демонстрацией серьезности намерений Генуи начать войну. Силами небольшой эскадры невозможно было атаковать неприступную крепость Фамагусты. Однако еще до прибытия основного флота генуэзцы сильно разорили и разграбили округу города[694], совершили стремительный рейд на Лимассол и сожгли его, без особого труда захватили Пафос[695], т. е. все основные порты Кипра были парализованы еще до официального начала войны. Сам Каттанео впоследствии рассматривал свою миссию исключительно как военную. Всю оставшуюся жизнь он искренне верил, что наводил ужас на киприотов одним своим появлением. «Враги, завидев вторжение его галер в порт Фамагусты, его дела и действия, просто не могли этому поверить, — говорит он через 20 лет о себе, жалуясь дожу Генуи Антонио де Монтальдо и Совету старейшин в 1393 г., — и поэтому сдали ему замок (castrum) Фамагусты…»[696] Последнее утверждение является сильным преувеличением. Крепость Фамагусты была захвачена не штурмом, а хитростью, благодаря виртуозной игре Пьетро Кампофрегозо на противоречиях в среде кипрской элиты и неумению короля оценить ситуацию и организовать сопротивление врагам[697]. В октябре 1373 г. киприоты под командованием дяди короля Жака Лузиньяна[698] совершили успешную военную операцию против генуэзцев, высадившихся у Фамагусты, и заставили их ретироваться на корабли. Однако затем, вместо того, чтобы продолжить наступление, Жак вернулся в Никосию и принял на себя реальное руководство королевством, оставив Пьера II в осажденной Фамагусте[699]. Поведение Жака на первый взгляд может показаться нелепым, если не учитывать разделения кипрской элиты на различные политические группировки и их претензии на власть. Кроме того, в среде кипрской знати постоянно бродило мнение о необходимости проведения переговоров. Судя по всему, об этом были хорошо осведомлены генуэзцы. Они сначала предложили киприотам провести переговоры на борту их галер. Такая возможность была отклонена. Тогда генуэзцы выдвинули новый более изощренный и, как оказалось, исключительно опасный для киприотов план: провести переговоры в замке (castrum)[700] Фамагусты при условии полной эвакуации оттуда королевского гарнизона. На переговорах должны были присутствовать по пять человек, уполномоченных вести переговоры, и по двенадцать вооруженных людей с каждой стороны. План был принят окружением короля. Лишь несколько человек, говорит Махера, выразили недоверие генуэзцам[701].

Принц Антиохийский Жан и Жак де Лузиньян, понимая всю опасность предложений генуэзцев, несмотря на требования короля и явное нарушение вассальной присяги, категорически отказались принять участие в переговорах. Жак наотрез отказался покидать Никосию сначала под предлогом болезни, а потом на том основании, что население боится остаться без руководства и не выпускает его из города[702]. В итоге кипрскую делегацию возглавлял Жан де Морфу, имевший в кипрском обществе не самую лучшую репутацию. План проведения переговоров в замке Фамагусты был действительно ловким маневром Пьетро Кампофрегозо. Едва генуэзцы оказались в пустом замке, они сразу же затеяли драку, уничтожили находившихся там киприотов и открыли путь своим войскам для наступления на город. Махера обвиняет в предательстве Жана де Морфу, что он якобы был подкуплен генуэзцами. Именно он, как кажется кипрскому хронисту, убедил короля принять названный план переговоров и именно он, а также Раймонд Бабин, которого он расположил к себе обещанием заключения матримониального союза между семьями, были виноваты в падении Фамагусты, точно так же, «как Иуда нес вину за Христа» (ώς γιον έμετανωσεν ό Ιούδας με τον Χριστόν)[703]. Итак, Фамагуста была захвачена; король, королева Элеонора, принц Антиохийский Жан, который все же прибыл в Фамагусту по приказу короля чуть позднее событий в замке, а также многие бароны королевства оказались пленниками генуэзцев. Путь к завоеванию всего острова был для генуэзцев фактически открыт. К концу 1373 г. почти весь остров, включая столицу Никосию, был в их руках.

Королева сразу же после взятия Фамагусты начала свою лицемерную игру в отношениях с генуэзцами. Она не замедлила выразить надежду, что генуэзцы отомстят за убийство ее мужа, Пьера I Лузиньяна. Благодаря этой «лояльности» к завоевателям, ей и ее сыну было позволено оставаться под домашним арестом, в то время как принц Антиохийский был закован в кандалы и помещен в тюрьму[704]. На самом деле, всем было очевидно, что ни король, ни его мать не представляют серьезной угрозы для генуэзцев. Более того, паническое поведение короля было только на руку генуэзцам. Своими действиями он вносил лишь дальнейший хаос и усугублял ситуацию. Он отправил нелепый приказ Жаку Лузиньяну, единственному из королевской семьи, кто остался на свободе и мог оказать хотя бы какое-то сопротивление, явиться в Фамагусту вместе с его вассалами. Однако повиноваться королю и остаться верным присяге — означало добровольно отправиться в плен[705]. Это не входило в планы опытного политика и воина. Оставаться в Никосии было также невозможно. Стены города были неспособны выстоять против сил генуэзцев. Поэтому вскоре после падения Фамагусты он вместе с женой, дочерью и своими вассалами бежит из Никосии и укрывается в Кирении[706]. Приблизительно в то же время принцу Антиохийскому удалось бежать из Фамагусты и добраться сначала до Кантары, а затем до крепости Сант Илларион, находившейся высоко в горах на севере острова неподалеку от Кирении[707]. Укрепившись в Кирении, киприоты оказали отчаянное сопротивление генуэзцам. Все попытки последних «воздействовать» на Жака Лузиньяна через короля и заставить его сдать город оказались безрезультатными. Если верить Махере, Жака активно поддержало местное армянское, сирийской и греческое население. Киприоты постоянно вступали в стычки с врагом и нападали на небольшие генуэзские отряды. Самым же крупным выступлением Жака против генуэзцев был его поход на Никосию[708]. Принц Антиохийский играл свою роль в борьбе с врагом, защищая высокогорную крепость Сант Илларион. Попытки генуэзцев «повлиять» на него через Элеонору Арагонскую, которую они взяли с собой в поход на Сант Илларион, провалились. Несмотря на постоянные обвинения ее в предательстве и сотрудничестве с генуэзцами, звучащие в кипрских хрониках, она как оказалось, не собиралась подчиняться завоевателям и бежала от них при первой же возможности к принцу Антиохийскому, против которого она еще совсем недавно так активно интриговала. Генуэзцы же были вынуждены отступить из горных почти непроходимых для них мест[709]. Таким образом, дядья короля смогли сохранить контроль над наиболее укрепленной частью острова. Кроме того, через порт Кирении у киприотов оставалась единственная связь с внешним миром. Эта пусть небольшая победа, тем не менее, положила конец надеждам генуэзцев, что они так просто смогут диктовать условия кипрской стороне. Обладание Киренией оставляло для Кипра хотя бы небольшую возможность для отстаивания своих интересов при проведении переговоров[710]. В феврале 1374 г. генуэзцы предприняли последнюю безуспешную и отчаянную попытку взять Кирению, после чего обе стороны выразили готовность начать переговоры[711].

Итак, война для Кипра была проиграна. Оставалось только заключить послевоенный мир на условиях победителя — Генуи. Какие же выгоды принесла эта война Генуе и генуэзским гражданам, насколько оправдались их надежды и чего стоила эта война кипрскому королю и его государству?

II.2.2. Последствия войны

Кипро-генуэзская война 1373–1374 г. слишком дорого стоила Кипрскому королевству. Она, несомненно, была столь разрушительна для государства, принесла ему такие материальные потери и проблемы, что оно не смогло справиться с ними вплоть до конца своего существования, наступившего в 1489 г. Пьер II Лузиньян, втянувший свое королевство в эту войну, пережил ее и оставался королем до своей смерти в 1382 г. Его королевство, однако, было повержено; некогда цветущие города были разрушены и пришли в упадок. Некоторые области так и не будут восстановлены вплоть до конца правления Лузиньянов на острове. Махера говорит, что сильно пострадали Фамагуста, Никосия, Пафос, Лимассол[712]. Европейские паломники видели последствия войны и ее разрушения спустя много лет после ее окончания. В 1395–1396 гг. французский паломник, побывавший в Лимассоле, пишет следующее: «Этот город Лимассол, который сейчас по большей части не заселен (qui est la pluspart deshabitée), был когда-то сильно разрушен генуэзцами в то время, когда они вели войну с королем Кипра»[713]. Блеск Фамагусты первой половины XIV в. и ее нищета после войны были столь разительны, что сразу бросались в глаза людям, побывавшим на острове во второй половине столетия.

О богатстве довоенной Фамагусты ходили легенды, о которых долго помнили и после войны. Европейцам этот город казался настоящим "раем"[714], а его жители виделись им самыми богатыми из людей. Бертольду фон Зухену даже казалось, что любой горожанин Фамагусты превосходил своими богатствами французского короля. Он говорит, что, когда какой-либо горожанин выдавал замуж свою дочь, то драгоценные камни ее венца сверкали больше и оценивались французскими паломниками более дорогими, чем все украшения французской королевы[715]. Миф о всеобщем богатстве города и его жителей активно поддерживали и сами киприоты, которые при случае не прочь были рассказать об этом какую-нибудь увлекательную историю. Например, кипрские хроники, начиная с Леонтия Махеры, пишут о фантастических богатствах семьи Лакка. Эта семья стала на Кипре своеобразным символом богатства и процветания жителей Фамагусты. Махера говорит, что у него даже не хватает слов, чтобы описать все богатства, которыми они владели. Он видит в доме Лакка множество драгоценных камней, золота, серебра, дорогих шелковых тканей и ковров. Он говорит о крупной торговле, которую вели Лакка в Фамагусте, и свидетельствует о том, что эта семья не раз являлся крупным кредитором короля[716]. Однако Леонтий Махера, будучи не просто хронистом, но и хорошим аналитиком, справедливо замечает, что источником всех этих богатств является рынок Фамагусты. Кипрскому хронисту также абсолютно очевидно, что немало способствовала обогащению жителей Фамагусты политическая ситуация, сложившаяся в регионе после завоевания сирийского побережья мамлюками и после издания папских запретов вести торговлю с неверными[717]. "Это (причина богатства рода Лакка — С.Б.) из-за того, — пишет Махера, — что христиане, которые прибывали с Запада, не осмеливались вести свои дела где-либо, кроме как на Кипре, из-за приказов и запретов святейшего папы, чтобы бедные киприоты могли получать прибыль, ибо они жили словно на утесе в море, с одной стороны которого сарацины, а с другой — турки. А так как Сирия находится недалеко от Фамагусты, люди обычно отправляли свои корабли и переправляли товары в Фамагусту; и когда приходили корабли из Венеции, Генуи, Флоренции, Пизы, Каталонии и всех других стран Запада, то (европейские купцы — С.Б.) находили здесь специи, загружали свои корабли всем, что было им необходимо, а затем возвращались на Запад. Поэтому жители Фамагусты и были столь богаты [и таковым же был весь остров]"[718]. Весь город был словно превращен в огромный и богатейший восточный рынок, где"… приобреталось тонкое золото Аравии, драгоценные камни, специи, прекрасная корица, благовония, златотканые материи, шелк и все богатства мира, которыми был милостиво вознагражден весь христианский мир, нуждавшийся во всем этом"[719]. В столь же восторженных тонах говорит о богатстве довоенной Фамагусты Ф. Амади[720].

После кипро-генуэзской войны город стал быстро приходить в запустение. Его покидали местные жители. Николо Мартони, посетивший Фамагусту в 1395 г., рассказывает о разрушенных и заброшенных домах не только в городе, но и в его округе. Между тем, ему было известно, что прежде вокруг Фамагусты было много густонаселенных деревень. К 1395 г. жители покинули их; они обезлюдили и пришли в запустение[721]. В 1450 г. немецкий паломник Стефан фон Гумпенберг также, с одной стороны, поражен размерами Фамагусты. Он говорит, что вместе с пригородами город вполне сравним с Нюрнбергом. В самом городе он находит многочисленные прекраснейшие дома и "здание", под которым, вероятно, понимается дворец капитана (die schonsten Hause und das schonste Gebauw). В то же время, он не может не отметить, что и пригороды и многие районы в самом городе разорены и превращены в заброшенное и пустынное место (die Vorstatt ist gar zerstort; den mehrerteil stehet alles einod und wüst)[722]. В 1476 г., т. е. вскоре после отвоевания города кипрским королем Жаком II (1464–1473), венецианец Антонио Лоредано пишет, что город безлюден и разрушен[723].

Кроме материальных потерь, разрушения экономики и инфраструктуры Кипрского государства война оставила глубокий след в сознании киприотов и генуэзцев, исключительно негативно повлияв на их взаимные представления друг о друге. Генуэзцы нередко жаловались на плохое к ним отношение на Кипре. Кипрские хроники также переполнены словами ненависти и обвинений генуэзцев во всех несчастьях Кипра. Леонтий Махера называет их жадным, злопамятным, нечестивым (οι πόνηροι Γενουβίσοι), жестоким (δύνατοι), высокомерным и коварным народом, «который всегда пытался прибрать Кипр к своим рукам и всегда старался найти и нашел предлог для ссоры». Кипрская земля, с его точки зрения, стала объектом зависти генуэзцев, и потому была ими разорена[724]. Филипп де Мезьер также обвиняет генуэзцев в упадке Кипрского королевства и говорит, что великая трагедия и плач произошли на Кипре из-за дожа Генуи и его коммуны. Это они разрушили королевство Кипр на христианском Востоке[725].

Невозможно посчитать количество погибших во время войны киприотов. О многочисленных жертвах среди населения, видимо, было хорошо известно папе Григорию XI. Незадолго до окончания войны, в августе 1374 г., он призывал генуэзцев воздержаться от действий, приводящих к гибели населения[726]. Сильно пострадала и кипрская аристократия, что также находит свое подтверждение в папских документах. Григория XI сильно тревожила судьба кипрских нобилей, захваченных в плен и отправленных в Геную. Папа упоминает о высокой смертности среди пленников[727]. Исключительно пострадало и купеческое население Фамагусты. Некогда известные купеческие фамилии города, богатствам которых поражались иностранцы и о которых рассказывали легенды, были полностью разорены. Некоторые были вынуждены заняться мелкой розничной торговлей в городе. Обеднела некогда богатейшая семья Лакка. «Когда генуэзцы захватили Фамагусту, — пишет Махера, — разграбили ее и захватили в плен население… Георгий (Лакка — С.Б.) убил человека в Фамагусте, затем бежал в Никосию и поступил в Госпиталь. Он был так беден, что обычно звонил в колокола в Госпитале, и за это ему давали еду. Иосиф (Лакка — С.Б.) занимался торговлей в Фамагусте. Он ездил по деревням, торгуя в розницу сладостями. Он часто приезжал в столицу и оставался со своим бедным братом»[728]. Как видно, незавидная судьба постигла не только греческое купечество, но и сирийское, с которым прежде генуэзцы традиционно имели активные торговые отношения[729].

Положение осложнялось к тому же продолжающимися распрями при дворе между Элеонорой Арагонской и принцем Антиохийским[730]. Король по-прежнему находился между двумя политическими полюсами. Несамостоятельность короля в принятии решений, судя по всему, была всем известна. Не случайно в чрезвычайно ответственный для кипрской политики момент заключения мира с Генуей папа пытается как бы оправдать молодого короля и возложить ответственность за случившееся на «чужую дерзость и прегрешения»[731]. В 1375 г. принц Антиохийский был убит в результате заговора, в организации которого почти открыто обвиняли Элеонору Арагонскую. Последняя, устранив конкурента, получала прямой доступ к власти[732]. Король оставался под влиянием матери почти до своей смерти в 1382 г. Лишь в 1380 г., повинуясь требованию своей жены Валентины Висконти, он решился отстранить мать от кипрской политики и отправить ее назад в Арагон. Вот в таких политических условиях, в октябре 1374 г. между Кипром и Генуей был подписан мирный договор.

Согласно миру 1374 г., Пьер II Лузиньян помимо передачи генуэзцам уже оккупированной ими Фамагусты брал на себя и своих преемников на троне следующие обязательства: 1) выплачивать Генуэзской республике по 40 тыс. флоринов в год в качестве компенсации ее затрат, предназначенных для усмирения острова Кипр и подавления мятежей, т. е. эти деньги предназначались для утверждения системы безопасности генуэзцев на острове; 2) в течение 12 лет Кипр должен был выплатить Маоне Кипра, которая финансировала войну генуэзцев против королевства, контрибуцию в 2 012 400 золотых флоринов. 3) выплатить к 1 декабря 1374 г. 90 тыс. золотых флоринов для содержания генуэзского флота, находящегося на Кипре; 4) ежегодно выплачивать обещанные феоды генуэзцам; 5) возместить убытки, которые генуэзские граждане понесли на Кипре в результате войны; 6) генуэзцам разрешалось свободно передвигаться и жить на острове, иметь своего консула и сохранить за собой все прежние привилегии, гарантированные им королями Кипра XIII–XIV вв. 7) генуэзцам позволялось свободно приобретать недвижимость на острове и гарантировалась защита со стороны короля им и их имуществу; 8) король в качестве гарантии выполнения договора отдает генуэзцам Фамагусту со всей юрисдикцией над ней, за исключением налоговых доходов от города и порта. Кроме того, обещает выплачивать ежегодно 120 тыс. золотых флоринов на содержание города и крепости. 9) Цвет кипрского рыцарства во главе с коннетаблем Иерусалима Жаком Лузиньяном отправляются на Родос, а затем в Геную в качестве заложников. 10) В случае невыполнения условий договора в залог могло быть отдано все королевство Кипр, и Фамагуста осталась бы в руках генуэзцев. В случае же полной выплаты всей суммы Фамагуста могла снова перейти королю Кипра. 11) Для обеспечения большей безопасности на Кипре Генуя требует передать крепость Буффавенто под контроль рыцарей госпитальеров[733]. Таким образом, в течение 12 лет киприоты должны были выплатить генуэзцам 4 022 400 золотых флоринов (или 16 089 600 белых безантов Кипра). Все это не исключало выплат генуэзцам ежегодной ренты за их феоды и компенсации ущерба частным гражданам, сумма которых не называется. Сразу же после подписания мира некоторые граждане Генуи не замедлили выдвинуть претензии к королю о компенсации ущерба, понесенного во время войны[734]. Понятно, что уплатить такую контрибуцию Кипрское королевство было не в состоянии. Для сравнения: пленение Англией французского короля Иоанна II во время Столетней войны и наложение выкупа за него в 1360 г. в три миллиона экю поставило на колени экономику такой страны как Франция[735]. Кипр подобное финансовое бремя осилить не мог. Следовательно, генуэзцы имели блестящие перспективы установить свой контроль над всем островом[736].

Кроме того, за Пьером II сохранялись долги его отца Пьера I, которые тот должен был выплатить своим прежним сторонникам. Из Римской курии постоянно звучали призывы сначала к регенту королевства Жану Антиохийскому, а затем к Пьеру II возвратить все прежние долги частным лицам. Среди них граждане Генуи, Венеции, папский нунций Иоанн Ласкарь Калофер, принц Галилейский Гуго Лузиньян. Причем папа Григорий XI не уставал повторять эти требования как до, так и во время войны[737]. Долги исчислялись тысячами и тысячами белых безантов. Всем было очевидно, что их выплата в сложившейся ситуации абсолютно невозможна. Вышеназванные требования были невыполнимы.

Киприоты не могли не осознавать всю опасность ситуации, в которой они оказались. Поэтому уже в следующем 1375 г. возникает, во-первых, идея искать финансовую помощь у другого государства, которым вполне логично могла стать Венеция, во-вторых, попытаться силой отвоевать Фамагусту у генуэзцев, поскольку реально это была единственная возможность возвратить город кипрской короне.

Что касается попыток отбить у генуэзцев Фамагусту, то они предпринимались всеми кипрскими королями, начиная с 1375 г. Однако осуществить эту мечту удалось только последнему из Лузиньянов, правивших на Кипре, Жаку II в 1464 г. При Пьере II предпринимались две попытки осады Фамагусты — в 1375 и 1378 гг. Причем первую из них можно считать частной инициативой кипрского рыцаря Тибальта Бельфаража, который, собрав войско, состоявшее по большей части из наемников, и получив благословение короля, направился к стенам Фамагусты. Кипрские источники говорят, что Бельфараж своей осадой довел генуэзцев Фамагусты до полной нищеты[738]. Тем не менее, город выстоял и остался генуэзским. Т. е. сообщения кипрских хронистов являются явным преувеличением. Однако поход Бельфаража на Фамагусту, видимо, имел резонанс в Авиньоне. В декабре 1375 г. папа просит Филиппа де Мезьера отправиться в Геную для урегулирования кипро-генуэзских отношений. В папском письме даже сказано «для достижения мира между королем Кипра и генуэзцами» (ad tractandam pacem inter regem Cypri et Januenses)[739]. Вторая весьма слабая попытка была предпринята в 1378 г. совместными силами короля и Венеции, к которым присоединились каталонцы. В задачу короля входила осада Фамагусты с суши. Эта попытка также закончилась неудачей. Венецианский флот отступил к берегам Сирии, а затем вернулся на Запад. В провале же операции венецианцы обвинили короля Кипра Пьера II[740]. Безнадежные усилия Пьера II переломить ситуацию с помощью экономических мер также оказались безрезультатными. Согласно Махере, король отправил на Родос нарочного с заявлением, что любой купец, который придет в гавань Кирении, не должен будет платить никаких налогов[741]. Несомненно, была сделана попытка создать противовес Фамагусте и переориентировать иностранное купечество, которое прежде концентрировалось в восточном кипрском порту, на Кирению. Согласно королевскому плану, поток товаров и капиталов отныне должен был бы проходить через Кирению, и новый международный порт был призван приносить те же доходы в королевскую казну, какие прежде поступали из Фамагусты. Однако этому плану не суждено было осуществиться.

В XV в. особенно опасны для генуэзцев были две осады города: при Янусе в 1402 г. и при Жаке II в 1464 г. Первая из них спровоцировала экспедицию против Кипра маршала Бусико и завершилась для короля неудачей; вторая — положила конец генуэзскому господству на острове. Между названными событиями однако киприотами был предпринят еще ряд достаточно серьезных атак. В 1408 г. неугомонный король Янус предпринял второй поход на Фамагусту. В ответ генуэзцы напали на Лимассол и, по сведениям кипрских хронистов, нанесли городу значительный ущерб[742]. В 1441 г., в правление Жана II (1432–1458) была сделана очередная попытка отвоевать Фамагусту. Киприоты предприняли три штурма города. После их провала король Кипра вновь был вынужден заключить с генуэзцами мир[743].

Генуя со своей стороны предпринимает ряд мер для того, чтобы обезопасить себя от враждебных действий со стороны короля, которых, видимо, постоянно ожидали и в любой момент были готовы к новым военным столкновениям. Так, 29 ноября 1374 г., т. е. сразу же после подписания мира, Папа Григорий XI призывает правительство Генуи отложить отправку на Кипр двух галер с воинами, потому что король отправляет нунция, Тибальта Бельфаража (того самого, который в скором времени будет атаковать Фамагусту), для заключения с ними «согласия» (concordia). После выполнения миссии Бельфараж должен был явиться с отчетом к папскому двору[744]. Однако лучшим способом для достижения цели укрепления своих позиций на Кипре было: 1) опутать короля долгами и 2) взять в заложники представителей самых знатных кипрской родов. В Геную отправились Жак Лузиньян — будущий король Жак I (1382–1398), два сына принца Антиохийского, от 60 до 72 рыцарей из сорока четырех кипрских аристократических фамилий. Цифры, приводимые хронистами несколько разнятся. Махера говорит о 65 заложниках, Амади, Флорио Бустрон и Страмбальди называют цифру 75, Стелла свидетельствуют о 60 киприотах знатного происхождения[745]. Список пленников, сохранившийся в рукописном собрании Баварской Государственной библиотеки, содержит 60 имен[746], что согласуется с данными Джорджо и Джованни Стелла. Назад на Кипр из них возвратятся далеко не все. Восемнадцать знатных фамилий навсегда исчезнут из списков кипрского нобилитета. Среди самых знатных родов Латинского Востока, чей закат приблизила война, был род Ибелинов[747]. В Генуе, предположительно в конце 1374 г. или начале 1375 г., у Жака Лузиньяна родился сын Янус. Таким образом, заложником Генуи стал еще один будущий король Кипра Янус (1398–1432). Кто-то из пленников женился и осел в Генуе. Махера сообщает о браке Яното де Нореса и дочери адмирала Генуи Пьетро Кампофрегозо, а Луи де Висконти породнился с известной фамилией Чибо[748]. Однако и к ним свобода пришла далеко не сразу: только после избрания Жака I Лузиньяна королем и достижения договоренности о его возвращении на Кипр[749]. Так, брак Яното де Нореса и Андриолы Кампофрегозо был заключен в июне 1383 г.[750]

После смерти Пьера II в 1382 г. Совет баронов Кипра провозгласил королем Жака Лузиньяна. Но прежде чем отпустить новопровозглашенного короля на Кипр, Генуя выдвинула ряд условий. 19 февраля 1383 г. был заключен новый договор, условия которого были для Кипра еще более обременительными, чем по договору 1374 г.: 1) Фамагуста и прилегающая к ней округа полностью переходили к Генуе со всеми правами, ранее принадлежавшими королю, налогами и габеллами. 2) Кирения отдавалась генуэзцам в залог; 3) Фамагуста стала единственным портом на Кипре, куда имели право заходить иностранные корабли, за исключением тех, которые следовали из Турции. Им разрешалось сделать пристань в Кирении. 4) Продукция местного производства могла загружаться на корабли в Лимассоле. 5) Король обещает восстановить генуэзцам все их фьефы на Кипре. Плюс к прежней сумме добавлялись еще 5 % в год за все прошедшее время. 6) Генуэзцы в свою очередь обещали кипрской стороне не строить и не восстанавливать на острове какие-либо крепости, кроме Фамагусты; 7) Кипрские рыцари также сохраняли за собой все свои владения. 8) Сумма, которую король должен был заплатить как выкуп, составила 952 тыс. золотых флоринов[751]. Допускалась выплата денег в рассрочку. Был составлен своеобразный календарь выплат, согласно которому король был обязан производить оплату дважды в год: в январе и июле. Сумма выплат для каждого года оговаривалась особо. Полное погашение задолженности планировалось произвести к 1395 г. График выплат был следующий[752]:

Таблица. II. 1.

Чуть позже однако, в 1386–1387 гг., в результате переговоров адмирала Кипра Пьера де Кафрана, как представителя короля Жака I, с генуэзцами, прежде всего с протекторами Маоны Кипра, была достигнута договоренность о выплате денег в рассрочку — по 50 тыс. флоринов в год[753]. За освобождение второго наследника престола Януса Кипру вскоре пришлось платить дополнительно 125 тыс. золотых флоринов в качестве выкупа. Янус возвратился на Кипр из Генуи только в 1392 г.[754] Итак, кажется, после подписания договора 1383 г. Генуя действительно становилась бесспорным победителем. Король был опутан такими долгами, что он навсегда попадал в финансовую зависимость от Генуи. Республика могла рассчитывать на значительные доходы от Кипра, диктовать условия кипрской стороне, обустроить свою колонию в Фамагусте и, таким образом, контролировать торговые пути и рынок Восточного Средиземноморья. Следовательно, после войны складывается совершенно новая политическая ситуация не только на Кипре, но и во всем Левантийском регионе. Генуэзцы, закрепив официально за Фамагустой статус единственного международного порта на острове, становятся главными посредниками в левантийской торговле. Они берут на себя ту роль, которую прежде играли кипрские короли. Перспективы складывались для Лигурийской республики как нельзя лучше. Однако получила ли она все, на что рассчитывала, и оправдались ли надежды генуэзских граждан, которые с таким энтузиазмом приняли участие в войне?

Судьбы отдельных людей, участников войны, позволяют судить о последствиях войны именно для конкретных людей, о ее влиянии на их частную жизнь. Среди тех, кого война не обошла стороной, оказываются и граждане Генуи, и подданные короля, и сам король. Некоторые участники войны, действительно, не только прославились сами, но и обеспечили себе и своим потомкам сильные политические позиции в самой Генуе. После войны стремительно растет политические влияние рода Кампофрегозо. Пьетро Кампофрегозо, принесший Генуе победу в войне, называется в генуэзских источниках не иначе, как славным, смелым, честным, добродетельным и т. п. Его сын, Томмазо, в девятнадцать лет стал капитаном Фамагусты, а в сорок пять, в 1415 г., - дожем Генуи[755]. Стелла при этом отмечают, что помимо его собственных заслуг и достоинств, не последнюю роль в его избрании дожем сыграла слава его отца[756]. Однако для многих война стала не триумфом, а катастрофой, обернулась чрезвычайными убытками не только для короля Кипра, но и для многих из тех генуэзцев, которые отправились к берегам острова, мечтая прославиться, обогатиться, получить на острове земли и доступ к доходам от кипрской экономики, а в результате, — пережили крушение своих надежд: вместо славы, богатств и земель они обрели многолетнее хождение по судебным инстанциям, материальные потери и постоянные моральные терзания.

Тяжба Дамиано Каттанео, героя войны 1373–1374 гг. — показательней всего. Выше мы уже говорили о его весьма заметной роли в прошедшей войне. Однако через двадцать лет после ее окончания мы видим этого человека среди пострадавших. Он выступает в роли истца против дожа Антониото Адорно. Каттанео, присоединившись со своей эскадрой к флоту Пьетро Кампофрегозо, оставался в Совете адмирала в течение 23 месяцев, не получая, по его словам, за службу никакого жалования. По возвращении в Геную он претендовал не только на компенсацию затрат, связанных с экспедицией и пребыванием у берегов Кипра, но и на значительное вознаграждение в 2000 золотых флоринов, которое ему явно было обещано. Однако очевидно и то, что на его экспедицию были выделены средства. Документы дела Каттанео упоминают свидетельства об этом, содержащиеся в картулярии Маоны Кипра за 1373 и 1374 гг., сделанные рукой нотария Антонио де Гави. Судьи, рассматривавшие казус, включили эти факты в документацию как относящиеся к делу. Это неудивительно. Маона являлась главным финансистом войны, и названные свидетельства из ее бухгалтерии, несомненно, должны были касаться именно финансирования экспедиции Каттанео. Утверждение Дамиано, что он за время войны изрядно поиздержался и не получал никаких средств на еду и одежду, выглядят, мягко говоря, не совсем правдоподобно. По возвращении в Геную (скорее всего в июле-августе 1375 г.) он, судя по всему, получил и положенное ему жалование, и названную премию, о чем распорядился дож Доменико Кампофрегозо. Затем, после прихода к власти в 1378 г. Антониото Адорно, который, согласно словам Дамиано, разжег против него ненависть, истец был лишен премии, и названные 2000 флоринов были с него удержаны на основании закона, что «Ректоры или официалы не могут принимать премии или exenia"[757]. В начале XV в. архиепископ Генуи будет обвинять губернатора Бусико в том, что он принимал дары и разнообразные подношения от короля Кипра, чем наносил ущерб и королю Франции, от имени которого правил, и самой Генуэзской республике[758]. Однако капитаны галер — не ректоры и не представители генуэзской администрации. Поэтому, строго говоря, данный закон к ним не относился. В 1385 г., т. е. при очередном отстранении Адорно от власти, Каттанео попытался вернуть отобранное, подав первый иск. Поначалу его жалобы оставались тщетными. И только в 1393 г., т. е. почти через 20 лет после войны, дож Антонио де Монтальдо и Совет старейшин Генуи вынесли постановление о незаконности наказания Дамиано Каттанео. Согласно их решению, удержанные с него 2000 флоринов должны были быть возвращены. Другими словами, «война с Кипром» для Дамиана Каттанео тянулась почти 20 лет. Понятно, что при таких обстоятельствах вряд ли можно говорить о ее благополучном для него исходе. Кстати говоря, Дамиано был не единственным представителем рода Каттанео, принимавшим участие в войне. Махера называет еще двух членов этой семьи: Бернабо Каттанео и Антонио Каттанео, которые прибыли к берегам Кипра вместе с Дамиано и были капитанами галер, входивших в его эскадру[759].

Некоторые граждане республики получили после войны от короля Кипра денежные феоды. Новый тип продвижения своих экономических интересов на Кипре породил и проблемы, ранее незнакомые генуэзской дипломатии. Выдача королем феодов генуэзским гражданам и возмещение ущерба, понесенного ими во время войны на острове, предусматривались условиями мирного договора между Кипром и Генуей, заключенного в октябре 1374 г.[760] Теоретически, за королем сохранялось право выкупа фьефов, переданных генуэзцам. Однако практически, это было нереально. Огромная послевоенная контрибуция, наложенная на королевство, и постоянно пустая государственная казна не позволяли даже мечтать об этом. Кроме того, в том же договоре 1383 г. предусматриваются меры, способные оградить генуэзских граждан от нежелательных выкупов. Сами генуэзцы считали, что король не обладает правом выкупа феодов, поскольку он сам «должен и обязан передать эти феоды названным генуэзцам в Фамагусте и других местах, которые были уступлены коммуне Генуи»[761].

Правительство Генуэзской республики всячески поддерживало стремление своих граждан получить феоды и доходы на острове, считая их, несомненно, частью компенсации материального и морального ущерба, понесенного во время войны. Можно было бы ожидать, что для получивших такие феоды война завершилась как нельзя лучше. Однако реальность оказывалась иной. Попытки воспользоваться редкими для Европы этого времени денежными фьефами Лузиньянов породили многочисленные неудовольствия. Король, и без того опутанный колоссальными долгами самой Генуэзской республике, был практически не в состоянии выполнять финансовые обязательства перед отдельными ее гражданами, как бы принятыми на королевскую службу. В то время граждане республики через свое правительство требовали от короля их оплаты; генуэзские послы также делали все, что от них зависело, чтобы заставить короля выполнять свои обязательства не только перед республикой, но и перед ее гражданами. Каждый раз во время переговоров и при заключении нового межгосударственного договора они не забывали напомнить об этом королю. Пункт о возвращении генуэзцам всех их фьефов был включен в кипро-генуэзский договор, утвердивший аннексию Фамагусты от 19 февраля 1383 г. В качестве гарантии интересов держателей фьефов устанавливался размер пени в 5 % годовых[762]. В этой связи следует заметить, что только по названной статье долги короля тянулись десятилетиями. Соответственно — «счастливые» обладатели фьефов, как и сама республика, десятилетиями ждали возврата долгов. Однако, по сравнению с генуэзским правительством, положение граждан формально было более выгодным. Им было куда жаловаться. Они и жаловались, и десятилетиями ходили по инстанциям с исками против короля. Это ярко демонстрируют наши источники.

Самый ранний имеющийся в нашем распоряжении документ о предоставлении генуэзцам фьефов на острове после кипро-генуэзской войны, относится к 1395 г., последний — к 1453 г. Однако почти в каждом из них речь идет именно о событиях, последовавших за войной, и о заключении частных договоров с Пьером II Лузиньяном о получении фьефов. Один из этих документов был составлен 29 мая 1374 г. в Фамагусте рукой вице-канцлера короля Джакомо де Сан Микеле[763], т. е. еще до окончания войны и официального подписания мирного договора между Кипром и Генуей в октябре 1374 г. Документ говорит о предоставлении фьефа генуэзцу Клименту де Премонторио ценой в 1000 белых безантов Кипра. Такой доход должна была приносить красильня и мастерская по производству камелотов, находившиеся в Фамагусте. Подчеркнем, что Климент де Премонторио приобрел названный фьеф сам, купив его у кипрского аристократа и вассала короля Симона де Монтолифа за 6000 белых безантов Никосии. Итак, наиболее расчетливые граждане республики начинают самостоятельно приобретать собственность на острове, вероятно, понимая, что исход войны уже предрешен. Король в сложившейся обстановке этому не сопротивлялся. Климент после уплаты денег Симону де Монтолифу получил королевскую грамоту о привилегии, скрепленную королевской печатью. Впоследствии генуэзцы, имевшие привилегии на Кипре, подобно Клименту де Премонторио, ссылаясь на условия мирных договоров Кипра и Генуи от 1374 и 1383 гг., требовали их выполнения на совершенно законных основаниях. Однако, как оказалось, получить привилегию совсем не означало ее реализовать. За 21 г., т. е. с 1374 г. по август 1395 г., к моменту подачи иска в Оффицию Меркантие, Климент де Премонторио вместо положенной 21 тысячи безантов смог получить только 100 безантов, да и те только при посредничестве своих прокураторов, через доверенных лиц и особенно благодаря ходатайству генуэзских послов перед королем Кипра, о чем он сам и говорит в иске. За двадцать лет Климент де Премонторио написал не одно письмо королю Кипра; поручения по названному делу давались капитанам Фамагусты и послам; Климент обращался с жалобой и к дожу Франческо Джустиниани. Однако на протяжении многих лет все просьбы оставались без ответа, а король наотрез отказывался выполнять договор. Потерявшему терпение истцу оставалось только просить право репрессалий против короля и его подданных, которое и было ему предоставлено членами названной Оффиции в августе 1395 г. Однако уже в марте 1396 г. оно было аннулировано дожем Антониото Адорно и Советом старейшин[764]. Текст о кассации репрессалий был написан и приложен к делу Климента де Премонторио.

Конечно, дело Премонторио можно рассматривать как частное и попытаться все объяснить личной неприязнью короля или его понятным нежеланием выплачивать ренту за фьеф, находящийся в Фамагусте, которая ему уже не принадлежала, или антипатией к истцу генуэзского дожа, отказавшим в репрессалиях. Однако в подобной ситуации оказалось множество людей. Практика невыплат предоставленных фьефов характерна не только для Пьера II, но и для его преемников: Жака I, Януса, Жана II. Эта же участь постигла и фамилию Кампофрегозо. В июле 1377 г. герой кипро-генуэзской войны, бывший адмирал генуэзского флота Пьетро Кампофрегозо получил на острове фьеф-ренту. В 1397 г. уже его потомки и наследники, подобно Премонторио, ведут судебное дело против короля Кипра и требуют выплаты 14800 белых безантов за названный фьеф[765]. В 1438 г. Томмазо Кампофрегозо, дож Генуи, поручает своим прокураторам обратиться к королю и потребовать выплаты феода за 18 лет. Этот феод в 2 тыс. безантов в год был гарантирован ему королем Янусом[766]. Заметим, что речь идет не о наследстве его отца Пьетро Кампофрегозо, который имел на острове значительные финансовые интересы, а о приобретении феода им самим. Однако он не получил ни одного безанта за все это время, и к 1438 г. сумма долга достигла 36 тыс. безантов. Доверенные лица дожа требуют возместить весь долг за прошедшие годы. Что же касается будущего, то источником выплат фьефа, по мнению генуэзцев, может стать доход от одной из кипрских казалий[767], что предоставило бы прекрасную возможность для граждан республики проникнуть еще и в аграрную сферу кипрской экономики. В 1453 г. знатный генуэзец, доктор медицины Томас Бальби через своего прокуратора также заявляет протест королю Кипра Жану II из-за просроченной оплаты его феодов 1) с 1441 по 1444 гг. в размере 2158 безантов 8 каратов (по 616 безантов 16 каратов в год) от мансионариев Ордена св. Иоанна на Кипре; 2) от кипрского аристократа Пьера Лазе за 1435–1452 гг. в размере 812 безантов (47 безантов 18,5 каратов в год); 3) от Джованни де Мартини за 1450–1451 гг. в размере 2026 безантов (1013 безантов в год)[768]. Несмотря на то что феоды получены не от короля, а по существу переданы в субаренду третьей стороной, претензии по долгам предъявляются непосредственно кипрской власти.

Проблемы, связанные с получением доходов от фьефов, не были единственными. Генуэзцы многократно сталкивались с тем, что короли Кипра не возвращали долги кредиторам. Фактов кредитования ими кипрских королей в документах немало[769]. Естественно, генуэзские граждане оказывали помощь кипрскому монарху отнюдь не из альтруизма. В каждом подобном случае от него ждали не только возвращения кредита, но и хорошего вознаграждения в виде пожалования земель, производственных площадей (мастерских по производству камелотов и красилен), доходных статей кипрской экономики. Так, в 1441 г. король Жан II Лузиньян при посредничестве и активном участии кардинала Гуго Лузиньяна передал во фьеф с доходом 1000 безантов Никосии озеро Агро и две казалии, расположенные в районе Фамагусты, Маттео Ломеллини с правом передачи их по наследству[770]. Некоторых из генуэзцев, действительно, становились жертвами несправедливости или, можно сказать, королевской неблагодарности. Однако последние категории — моральные, но отнюдь не финансовые.

В 1440-е годы исключительно активными в торгово-политических делах на острове были представители знатной генуэзской фамилии Грилло. Первых представителей этой династии мы встречает в Фамагусте сразу же после ее аннексии. В 1376 г. патроном кокки, которая курсировала между Александрией, Фамагустой и Генуей был Джованни Грилло[771]. В 1440-г годы его потомок Антонио Грилло практически полностью контролировал торговые потоки между Никосией и Фамагустой и был одним из основных кредиторов короля Жана II и нес при этом ответственность за свою деятельность перед Маоной Кипра[772]. После смерти Антонио в процессе дележа его имущества с королем Кипра стало известно, что Грилло был еще и "благодетелем" короля Януса. В 1450 г., т. е. спустя много лет после освобождения Януса из египетского плена и уже при его преемнике Жане II, наследники Антонио, его братья, подают жалобу дожу и Совету старейшин, в которой рассказывают свою печальную историю. В 1426 г. Грилло при посредничестве Бенедетто Палавичино вложили деньги в комменду для выкупа Януса из плена у султана Египта. Об этом были сделаны соответственные записи в картулярии о выкупе. За «помощь» король обещал вознаграждение и письменно это подтвердил. Однако после освобождения, по словам Грилло, Янус не только отказался вернуть деньги, но и ничего не сделал, чтобы освободить из плена одного из представителей семьи Грилло, который сам оказался в плену в Дамаске. Произошло это якобы из-за короля. В результате, родственники дамасского пленника сами были вынуждены отправиться в Сирию и выкупать его за собственные деньги. Поскольку Грилло, как они считали, понесли из-за короля Кипра значительный ущерб, они отправились искать правды к своему правительству. Однако в 1450 г. мы видим уже их потомков и наследников, которые добиваются компенсации по названному делу как от нового короля Жана II, так и содействия от генуэзского правительства. Заметим, что Грилло излагали историю с выкупом в свою пользу и были, видимо, не всегда справедливы по отношению к кипрскому монарху. В их жалобе сказано, что в 1437 г. Янус передал Бенедетто Палавичино сроком на десять лет доходы от каких-то королевских казалий. Из них Палавичино смог компенсировать собственные затраты и должен был расплачиваться с кредиторами, в том числе и с Грилло. Однако король, не дождавшись истечения десятилетнего срока «вырвал из рук наследников» Палавичино те казалии и доход и передал их другим лицам. В результате Грилло понесли значительный ущерб. Тем не менее, нам известно, что позднее договор о владении казалиями был подтвержден Жаном II. Таким образом, должны были возобновиться и поступления от них семье Грилло. Вероятно, по каким-то причинам этого не произошло. Но, наверное, в несчастьях Грилло следовало бы обвинять не только короля, но и собственного компаньона Бенедетто Палавичино, получившего, по их же словам, все? Тем не менее, они решили добиваться права репрессалий против короля и его подданных. В этой просьбе им было отказано на основании вышеназванного закона об оказании гражданами услуг иностранному государю[773].

Итак, граждане Генуи обращались обычно за помощью к своему правительству, но сами же осознавали, что его возможности весьма ограничены. Генуя не могла и не хотела прибегать к крайним мерам против кипрских королей. Граждане же на свой страх и риск готовы были прибегнуть к «точечному» силовому воздействию, т. е. к ограблению кого-то из подданных Лузиньянов, чтобы компенсировать свои убытки. Для этого требовалось немного: 1) получение права респессалий против короля и его подданных, т. е. формальное согласие дожа и Совета старейшин на пиратские действия, и 2) уверенность в собственных силах.

Право репрессалий являлось ничем иным, как письменным одобрением генуэзского разбоя на Кипре. Правительство Генуи снимало с себя всякую ответственность за решение проблем граждан и перекладывало все на их собственные плечи. Как гражданин будет практически осуществлять нападения на подданных короля Кипра, на суше или на море, генуэзское государство не интересовало. Единственное, что делали генуэзские власти, — уведомляли, как было положено по закону, о праве репрессалий его получателя и всех чиновников Генуи в заморских колониях и факториях. Заметим, что дож и Совет весьма неохотно шли на предоставление репрессалии. Их считали, действительно, крайней мерой, применимой лишь тогда, когда все другие способы убеждения были исчерпаны, а также, когда сама Генуя не опасалась нежелательных последствий. Генуэзская администрация на Кипре и в других областях Романии ставилась в известность о решении дожа и Совета и была обязана следить за его выполнением[774]. При первой же возможности право репрессалий аннулировалось. В праве репрессалий всегда отказывали генуэзцам, которые находились при дворе иностранных государей или как частные лица оказывали им финансовую поддержку, продавали им драгоценности, предоставляли средства для выкупа государя из плена, как это было в случае с Янусом Лузиньяном[775]. Подобные услуги граждан Генуи другому государю считались частной инициативой, за которые правительство ответственности не несло. В данном случае, действия генуэзского правительства не удивляют. Генуя всегда поддерживала частные контакты своих граждан с местными правителями на Востоке, как христианскими, так и мусульманскими. Она никогда ничего не имела против их службы иностранным государям. Более того, всегда охотно использовала их личные контакты в собственных интересах: в политических и дипломатических отношениях с государствами Востока. Однако если подобные личные отношения граждан с местными государями осложнялись, правительство обычно не вмешивалось[776].

Для того, чтобы репрессалии стали ultima ratio, требовался не один год после подачи иска. Реализация названного права всегда была связана для его обладателя со значительным риском. Он рисковал не только невыплаченным ему долгом, но и деньгами, которые он должен был вложить в реализацию своего права. Предпочитали совершать разбойное нападение на киприотов на море с целью захвата товаров, ибо суммы, подлежавшие компенсации, всегда были значительными. Для этого нужно было как минимум нанять корабль и его команду. Успеха, естественно, никто гарантировать не мог. Если уверенность в нем была слабой, то лицензия на разбой могла использоваться как средство устрашения и давления на короля Кипра, как последнее «дипломатическое оружие». Таким образом, репрессалии как средство решения финансовых проблем применялись скорее не в юридической и внешнеполитической практике Генуэзского государства, а в жизни отдельных его граждан, вынужденных постоять за себя сами. Право репрессалий можно рассматривать как своего рода средство «народной дипломатии», легко претворявшееся в вооруженное столкновение.

Пострадать, однако, можно было не только от короля Кипра, но и от родной республики, которой постоянно требовались средства для защиты своих владений на острове. В связи с этим правительство было не прочь воспользоваться возможностями собственных граждан. Иногда граждане фактически принуждались к тому, чтобы финансировать государство. Например, в 1409 г. капитан генуэзской армады Конрад Дориа заставил гражданина Генуи, патрона корабля Мелькиона Марозо (Marozus, Marosus, Maroxus) дать в камбий огромную сумму — 1765 лир и 15 солидов, необходимую для «нужд генуэзского флота», посланного против короля Кипра. Дориа официально уведомил о заключении сделки губернатора и Совет старейшин Генуи. Согласно документам, составленным в Генуе в 1410 г., названные деньги должны были возвращены кредитору. Однако этого не случилось. Спустя несколько десятилетий, в 1440–1442 гг., наследники Мелькиона Марозо добиваются от правительства компенсации названной суммы[777]. В деле Мелькиона Марозо есть любопытная ссылка на декрет от 1415 г., согласно которому, кредитор коммуны не может добиваться какой-либо оплаты во время войны[778]. Поскольку Генуэзское государство находилось, фактически, в состоянии перманентной войны, то названное постановление, видимо, было вполне законным основанием для невозвращения полученного кредита. Очевидно, сам Мелькион не надеялся на скорое возвращение долга, поэтому, недолго думая, решил компенсировать ущерб собственными силами. В порту Родоса он ограбил другого купца флорентийца Конрада де Альбертиса, захватив его корабль и находившиеся на нем товары. В качестве оправдания своих действий Мелькион использует довод «государственной важности»: товары необходимы для нужд генуэзского флота под командованием Конрада Дориа, посланного против короля Кипра. Обращение флорентийца за справедливостью к правительству Генуи тоже оказалось безрезультатным[779].

При чтении генуэзских документов остается ощущение удивительной бесцеремонности и даже цинизма кипрских королей по отношению к гражданам Лигурийской республики. Лузиньяны с легкостью раздавали фьефы генуэзцам, подписывали привилегии, но при этом, кажется, заранее не собирались что-либо платить. Понимали ли эту игру сами получатели фьефов или кредиторы короля? На что они надеялись, если неуплата долгов королями была обычным явлением? Чем реально могла грозить подобная тактика Кипру в его отношениях с Генуей? Надо ли считать, что поведение королей Кипра выходило за рамки их личных контактов с гражданами республики и касалось именно отношений между государствами? Наконец, до какой степени доходило терпение Генуи и что реально она могла предпринять, кроме бесконечных уговоров и дипломатической риторики о необходимости платить по долгам не только отдельным гражданам, но и множества государственных долгов королевства[780]. Ведь генуэзское правительство, Маона Кипра и Банк Св. Георгия тратили не меньше сил и времени на взыскание возрастающих год от года долгов с королей Кипра, чем частные лица.

Не следует однако думать, что Генуэзское государство ничего не получало по долговым обязательствам кипрских королей. При Жаке I и в первые годы правления Януса долги выплачивались достаточно регулярно. Согласно Массарии Фамагусты 1391 г., в 1390 г. массарии получили в счет королевского долга 229460 белых безантов, из них 11470 безантов и 6 каратов составили королевские доходы от габелл ворот Никосии[781]; за 1388 г. было получено 229708 белых безантов и 53 карата[782]; за 1387 г. оставались неоплаченные счета, по которым массарии получили от Кипра 22438 безантов. Из них 14000 безантов были собраны от названной габеллы (rex dedit nobis pro cabelle quas colligere facit in Nicosia omnibus januensibus impediendo in kalendis marcii proxime preteriti de LXXXVII ad racione de bisantiis 14 000 de Nicosia in anno[783]). Остававшиеся по предыдущим счетам долги, естественно, обрастали процентами. Так, в 1387 г. король должен был заплатить по одному из счетов 23000 безантов. Однако по каким-то причинам деньги не были выплачены полностью. Остался долг в 666 безантов, который в 1390 г. был возвращен с учетом процентов и составил 743 безанта 8 каратов Фамагусты[784]. Следовательно, в случае несвоевременной уплаты долга его сумма увеличивалась на 3, 86 % в год. В массарии 1407 г. сказано, что ежегодно король должен выплачивать коммуне Генуи 14 тыс. безантов Никосии[785].

Финансовые проблемы Кипра особенно усугубились в правление короля Януса после его неудачной попытки атаковать Фамагусту в 1402 г.[786] 7 июля 1403 г. был подписан новый договор между кипрским монархом и губернатором Генуи, маршалом Бусико, по которому к прежним долгам добавлялась новая контрибуция "за все потери и затраты, которые понесли генуэзцы". Согласно названному соглашению, Янус обещал Новой Маоне Кипра постепенно выплатить 150000 золотых дукатов. Ежегодная выплата составляла 15000 дукатов. Кроме того, кипрский монарх должен был оплатить расходы на экспедицию Бусико на Восток[787] до момента подписания договора. В качестве гарантии Янус был вынужден заложить Великому магистру Родоса и госпитальерам драгоценные камни, золото и серебро на сумму 70000 дукатов. Эта собственность должна была вернуться Лузиньянам только после выплаты всей суммы. Имущество короны служило залогом остальных 80000 дукатов. Гарантом соглашения выступал Великий магистр Родоса. Пленников и захваченное имущество во время осады Янусом Фамагусты в 1402 г. стороны возвращали друг другу. Помимо этого, Янус обещал выплачивать 121000 "золотых безантов Никосии" Старой Маоне Кипра. Это были старые долги короны генуэзцам. В данном случае долг также растягивался на несколько лет[788].

В 1426 г., помимо выплат Генуе, Кипр будет вынужден искать деньги на выкуп своего короля из египетского плена. Сумма выкупа составляла 200000 дукатов[789]. Однако Генуя и во время, и сразу после войны с Египтом требует с разоренного королевства ежегодную плату за причиненный ей ущерб (ex summa peccunie dannificatorum). В современной историографии даже встречается мнение, что выкуп, требуемый султаном, не идет в сравнение с "вымогательствами христианской Генуи"[790]. Так в январе 1426 г., капитан и массарии Фамагусты переводят через Джакомо Джустиниани в Геную 3125 безантов (ок. 488 генуэзских лир), в то время как номинальные выплаты должны были быть несравнимо выше. В феврале-июле 1426 г. правительство Генуи приказывает капитану и массариям Фамагусты передать Джакомо и Винченцо Ломеллини 17500 безантов (2734 генуэзских лир). Деньги предполагалось получить от Кипрского королевства в счет уплаты контрибуции и доставить их в Геную. 12 марта 1427 г. правительство Генуи приказывает капитану Фамагусты выплатить Лодизио Грилло или Андреа Палавичино 800 золотых дукатов, полученными в счет долга короля республике[791]. Таким образом, мы видим, что переводимые в 20-е годы XV в. в счет погашения долгов суммы ничтожно малы по сравнению с концом XIV в.

Следует, однако, отметить, что в дипломатии с Кипрским королевством Генуя скорее использует тактику психологического давления, чем предпринимает реальные и грубые меры по взысканию долгов. Конечно, она периодически требует их своевременной оплаты, посылает ради этого к королю своих чиновников, ведет бесконечные переговоры с королем, идет на уступки, иногда мягко угрожает, но чаще взывает к добрым чувствам. Блестящей иллюстрацией этого служат длительные переговоры Лигурийской республики о погашении долга короля Януса, имевшие место на Кипре и в Генуе в 1423–1430 гг.[792] Суть дела состояла в следующем: в 1424 г. представитель Генуи, Банка св. Георгия и Новой Маоны заявил прокуратору короля Кипра Януса, что, согласно трем публичным актам, король является должником. Он потребовал от Януса предоставить все документы, касающиеся выплат Старой Маоне Кипра. Общая сумма долга составляла 150 тыс. дукатов. Король был обязан выплачивать в счет этой суммы Новой Маоне Кипра ежегодно 15 тыс. дукатов. Это условие, как мы видели выше, вытекало из договора от 7 июля 1403 г., подписанного между Янусом и маршалом Бусико. Затем данное обязательство короля было дважды документально подтверждено: в 1410 и 1416 гг.[793] Кроме того, в 1410 г. при подписании в Никосии очередного договора о мире и согласии Янус подтверждает генуэзской стороне все прежние обязательства Кипра, зафиксированные в «старых и новых мирных соглашениях и конвенциях, заключенных покойным Пьером де Кафраном, в прошлом адмиралом Кипра, с представителями Маоны Кипра в Генуе[794]. В 1425 г. сумма долга в 150 тыс. дукатов зафиксирована также в актах Банка св. Георгия[795]. Однако из документов из собрания "Diversorum Comunis Ianue" видно, что названные договоры имели продолжение. В них сказано, что республика "из милосердия, человеколюбия и доброты" сначала увеличила втрое срок выплаты долга, согласившись на то, что король будет платить Новой Маоне по 5 тыс. дукатов ежегодно. Затем этот срок был продлен еще вдвое, и сумма ежегодных выплат упала до 2500 дукатов[796]. Несложный подсчет показывает, что выплата только одного этого долга должна была растянуться на 60 лет! Понятно, что никто реально не надеялся получить названную сумму обратно. Тем не менее, Генуя активно использовала это дело как способ давления на короля, как напоминание о его финансовой зависимости от республики, как возможный повод для вмешательства во внутренние дела Кипрского государства.

Ведя своеобразную психологическую атаку, Генуя постоянно напоминала королю, что он родился в Генуе, поэтому должен питать к ней дружеские чувства, тогда как он, напротив, не только не платит по счетам, но еще и замышляет ограбить республику и Новую Маону. Янус, забыв об уважении к самому себе, о королевской добродетели, нарушает собственное слово и мирный договор, заключенный между его отцом Жаком I и Генуей, неоднократно возобновлявшийся во времена его отца и ратифицированный им самим. Республика подчеркивала, что не подобает ей брать на себя судебные разбирательства и заставлять короля заботиться о соблюдении условий мирных договоров, ибо их нарушение грозит королевству многочисленными бедами и разорением. "Пусть Янус подумает", — предупреждает Генуя, — какие опасности выпадали на долю этому королевству по сравнению с королевством его предшественников, из-за неподобающего и негуманного обращения с генуэзцами на Кипре. Генуя призывает короля также подумать, "…при каких простых обстоятельствах возникают крупные разногласия, когда не только разрушались частные дома, но и приходили в упадок обширнейшие территории, богатейшие королевства и могущественные империи, как растущие разногласия не только стесняли эти государства, но и как на самом деле их уничтожала дряхлость, прежде чем они давали побеги". Не стоит доводить дела до того, чтобы "раздувались людские разногласия, распространялся и разливался их яд…, поскольку растущая рана вряд ли лечится железом и огнем". Генуя при этом неоднократно утверждала, что давала деньги исключительно из доброго отношения к королю, веря его королевскому слову, невзирая на враждебность, которую генуэзцы ощущают в Фамагусте, хотя в ответ любая другая коммуна, завоевав Фамагусту, срыла бы ее стены, ввела войско и навела порядок силой оружия. Справедливости ради нужно отметить, что подобная риторика не соответствовала интересам самой Генуи. Стены крепости Фамагусты гарантировали безопасность ее собственных граждан, а рынок приносил прибыль. И это было понятно всем.

Генуэзское государство мирилось (или было вынуждено мириться) с существующим положением вещей, возможно, потому, что Кипр мог просить о помощи против него третью сторону, например, Венецию или Родос. Теоретически такой ход событий был не исключен, но практически маловероятен. В мирное время, особенно в XV в., мы нередко видим и рыцарей Ордена, и венецианцев при дворе кипрских королей. Они являлись посредниками в переговорах, сотрапезниками монарха, его советниками, юристами, иногда состояли на военной службе. И Венеция, и Родос, как правило, охотно принимали участие в любого рода переговоров Кипра с другими странами, в том числе и с Генуей, но, как показала кипро-генуэзская война, в военные конфликты предпочитали не вмешиваться. Теоретически Кипр мог обратиться (и обращался) к Венеции за материальной помощью. Однако и в финансовых отношениях с Кипром Адриатическая республика занимала очень осторожную позицию. Если оказание помощи Кипру грозило осложнением и без того непростых отношений с Генуей, Венеция предпочитала отойти в сторону и найти предлог для отказа. Так было во время кипро-генуэзской войны, когда королю было отказано и в военной, и в финансовой помощи. Так случилось и позднее, когда в 1390 г. кипрский посол Пьер де Кафран напрасно просил в Венеции денег для выкупа у Генуи королевского сына Януса[797].

Проявленное Генуей терпение в отношениях с Кипром было ее платой за обладание Фамагустой. Ведь помимо долгов, Генуя опасалась за соблюдение королями статьи договора 1383 г., дававшей исключительный статус порту Фамагусты: разгрузка кораблей в любом другом порту Кипра, кроме Фамагусты, была недопустима. Исключение составляли лишь случаи, когда товары предназначались для личного пользования короля и его семьи. Так, в 1424 г., когда генуэзским властям стало известно, что во владениях Корнаро в Пископи были разгружены какие-то венецианские корабли, они заявили решительнейший протест и в очередной раз указали, что единственным портом на Кипре является Фамагуста. Заверениям Януса, что требования Генуи несправедливы, т. к. на этих кораблях были привезены грузы для него самого, правительство Лигурийской республики явно не верило[798].

Обеспокоенность Генуи была вполне объяснима и имела чисто финансовую подоплеку. Совершенно очевидно, что во время войны 1373–1374 гг. Генуя без особого труда могла завоевать весь остров. Однако она этого не сделала. Более того, как только была взята Фамагуста, генуэзцы поспешили подписать с королем мир и закончить войну, но специально заложили в договор 1374 заведомо невыполнимые для кипрской стороны финансовые условия. Завоевание всего острова не входило в планы торговой нации. Торговые контракты, заключенные едва была взята Фамагуста, являются лучшим доказательством тому, что все мысли генуэзцев были сфокусированы на городе, а не на острове. Им нужен был именно рынок Фамагусты, с его налаженными связями с левантийскими коммерческими центрами и стабильными, высокими доходами. Так, нотариальные акты Ладзарино де Ерценис (Lazzarino de Erzenis) свидетельствуют о том, что генуэзские воины уже в 1374 г. активно заключали в городе договоры камбия, комменды, mutuum, ожидая, несомненно, от них прибыли[799]. Территориальное завоевание всего острова потребовало бы существенной перестройки всей экономики метрополии, создание сложной системы управления, значительных материальных затрат, урегулирования отношений с местным населением. А в результате — весьма сомнительная негарантированная отдача от кипрского сельского хозяйства[800]. Генуэзцы никогда не были склонны к длинным и долгоокупаемым инвестициям, коим являлась аграрная экономика. Поэтому фьефы генуэзцев на Кипре, о которых часто упоминается в договорах и юридических документах, есть не что иное, как денежные ренты или производственные площади (мастерские по выработке камелотов и красильни) в самой Фамагусте и ее округе. Генуэзцы предпочитали не отдаляться от Фамагусты, несмотря на то, что имели полную свободу передвижения по всему острову. Стены крепости охраняли и защищали от любых опасностей, подстерегавших на территории королевского Кипра. В результате генуэзцы не вкладывали большие капиталы в кипрскую деревню, не заботились об организации в ней производства продукции, ориентированной на международный рынок. Их фьефы — есть чисто техническая, механическая эксплуатация кипрской земли, формальные держатели которой сами ею не управляли. Отсюда постоянные разговоры в источниках о фиксированном, гарантированном королем доходе: 500, 1000, 2000 безантов в год. Владелец собственной земли при расчете ее доходности не мог не учитывать уровень урожая, который не может быть из года в год одинаковым хотя бы потому, что зависит от капризов природы. Генуэзского "феодала" на Кипре эти вопросы не интересовали. Он имел договор о фиксированных ежегодных выплатах и требовал его исполнения. Ответственность же за выплату фьеф-ренты, с его точки зрения, несет власть независимо от того, кто является реальным собственником земли или кто ею управляет. Власть же должна заботиться о сборе дохода от земельных владений и передачи его генуэзскому "держателю".

Лигурийская республика избежала лишних проблем, связанных с организацией аграрной периферии острова, получив весомый и наиболее доходный сектор кипрской экономики: международный рынок, уже сконцентрированный и обеспеченный инфраструктурой в Фамагусте. Генуя получила в свои руки главный экономический и финансовый узел острова. Победа в войне и условия договоров 1374 и 1383 гг. дали ей контроль над всеми потоками западноевропейской торговли с Ближним Востоком. Поэтому удержание Фамагусты (следовательно — сохранение доминирующих позиций в восточносредиземноморской экономике) было, несомненно, более важным, чем взыскание королевских долгов или организация сельского хозяйства. Финансовая зависимость Лузиньянов эксплуатировалась генуэзским правительством, чтобы обезопасить себя от любых претензий с их стороны на Фамагусту и чтобы обеспечить покой для генуэзцев, пребывающих на острове. Долги короля стали прекрасным инструментом политического давления, используемым генуэзской дипломатией. Однако реальным источником постоянной прибыли должна была стать для генуэзцев именно Фамагуста, как когда-то для королей Кипра[801]. Обладание Фамагустой и ее нормальное функционирование как торгового центра стоило большего, чем долги Лузиньянов. Именно этим объясняется долготерпение Генуи, когда дело касалось долгов короля ей и ее гражданам.

Дипломатия генуэзцев в отношении Кипра была полна психологической риторики. Претензии Генуи пересыпаны заверениями в добрых намерениях, призывами к прощению и умиротворению с намеками на возможность применения силы. Подобный стиль общения устраивал и кипрскую сторону. Король на словах охотно соглашался с претензиями противоположной стороны и делал вид, что всячески готов к сотрудничеству, дабы оттянуть время выполнения обязательств. Однако за дипломатическими словопрениями и той и другой стороны стояли конкретные прагматичные цели: киприотам были необходимы мир, хотя бы относительный, генуэзские капиталы и доступ к их хорошо отлаженной финансовой системе, а генуэзцам — кипрский порт и рынок в Фамагусте.

Таким образом, кипро-генуэзская война положила конец экономическому процветанию Кипрского королевства, навсегда поставив его в долговую зависимость от других государств, принесла разорение городов и инфраструктуры. Многие разрушенные и заброшенные во время войны земли полностью так и не возродились. Экономический коллапс обусловил политический упадок государства. С конца XIV в. Кипр перестает восприниматься на политической арене Средиземноморья как сильное государство, способное участвовать в крупных военных союзах и крестовых походах европейских государств против турок или Египта, как это было во времена Гуго IV и Пьера I. Кипрское королевство смогло просуществовать еще немногим более столетия только благодаря дипломатической игре киприотов на интересах генуэзцев на Кипре, а также их конкурентов из других средиземноморских государств, особенно Венеции. Однако последствия войны были далеко не однозначны и для победившей стороны — для Генуи. Ее отношения с местной властью складывались далеко не гладко. Тем не менее, большинство проблем долго и трудно, но все же решалось на дипломатическом уровне. Экономические перспективы, связанные с Фамагустой, казались слишком заманчивыми и должны были компенсировать проблемы отношений с киприотами.

Глава III.

Генуэзская Фамагуста

В 1383 г. лучший кипрский порт в Фамагусте и богатейший левантийский рынок, который еще недавно регулярно наполнял королевскую казну, как казалось, навсегда стал генуэзским. Генуя, несомненно, надеялась получать от Фамагусты такие же доходы, какие некогда имели от нее Лузиньяны. Республика, как никто другой, знала возможности главного кипрского рынка. Больше столетия она боролась против конкурентов за право им обладать. Она добилась от короля Кипра официального признания за Фамагустой особого юридического статуса, сделав ее единственным международным портом на Кипре[802]. Она сделала короля своим финансовым заложником и фактически лишила его всякой возможности получения доходов от международной торговли, потоки которой проходили через его остров. Киприоты, как и все иностранцы, имели доступ к международному рынку только через Фамагусту при посредничестве генуэзцев. Граждане республики, напротив, сохранили за собой право свободного передвижения и торговли на всей территории острова. Следовательно, Генуя получила потенциальную возможность контролировать не только товарооборот с Сирией и Египтом, но и внутренний кипрский рынок. Фамагуста была включена в систему Генуэзской Романии и стала одним из ее составных звеньев вместе с Хиосом, Перой, Каффой и другими владениями генуэзцев на Востоке, в области «Великого моря» или «Империи Газарии и Романии», как они обычно называются в генуэзских источниках XV в.[803] Теоретически, все складывалось для Генуи на Кипре как нельзя лучше. И она сразу же после войны, не жалея средств, энергично начинает обустраивать свою колонию на востоке острова. Никто не думал и не предполагал, что что-то может осложнить пребывание генуэзцев в Фамагусте, что блестящие экономические перспективы для многих могут оказаться фикцией, что радость победы очень скоро омрачиться материальными потерями, которые ни коммуна, ни граждане не ожидали. Никто не представлял, каких средств стоит содержание Фамагусты и что эти затраты лягут на плечи самих генуэзцев. Платежеспособность короля, который был обязан выделять деньги на содержание города, окажется весьма сомнительной. Кроме того, постоянной заботой генуэзского правительства станет снабжение города продовольствием, его оборона и создание системы безопасности. Именно эти проблемы сразу же после войны выступают на первый план. Однако, для того чтобы колония могла эффективно функционировать как торговый центр региона, сначала необходимо было выстроить правильную структуру ее управления, с одной стороны, по образу и подобию с теми, которые уже имелись в других областях Романии, с другой — следовало учесть кипрскую специфику ее развития в условиях постоянной военной угрозы.

III.1. Структура городского управления в Фамагусте

III.1.1. Принципы управления колонией

Об организации управления Фамагустой следует сразу сказать то же самое, что и о любой законодательной и политической активности центрального правительства: ее конечной целью было обеспечение процветания и могущества Генуэзской республики. Отсюда одна из задач историка, посвятившего себя изучению не только истории Кипра, но и истории левантийской торговли итальянских морских республик в целом, заключается в том, чтобы, отдавая себе отчет в том, какова была эта конечная цель, понять, почему средневековые управители считали, что предпринимаемые ими организационные меры работают на процветание республики, и какие экономические, социальные и политические механизмы были ими задействованы при законодательном регулировании жизни генуэзских поселений на Востоке.

В работах, посвященных и генуэзской, и венецианской торговой экспансии на Леванте, анализирующих экономические условия и даже бюджеты отдельных торговых форпостов, всегда опускается одна очевидная составляющая — все эти предприятия были частью общегосударственной экономики, и их значимость для государства нельзя осознать, прибегая лишь к внутрирегиональному анализу.

Целесообразность административных и военных вложений на Востоке определялась не тем, как складывается судьба Фамагусты, Хиоса или Каффы, а тем, какую отдачу имеет их существование в точке фиксации прибыли, т. е. в самой Генуе. Политическая, военная и дипломатическая активность метрополии при любом режиме преследовала в конечном итоге лишь одну цель — обеспечить гражданам республики условия для наиболее продуктивного обогащения себя, а посредством этого и самого государства. Экстенсивный путь реализации цели — увеличение числа колонистов, был столь же приемлем, как и интенсивный — увеличение объемов капиталов на Востоке. Этими двумя путями разные социальные слои коммуны в обстановке, которую они сочли для себя более перспективной, нежели на родине, не только поддерживали свое существование, но и умножали ее могущество.

Способствовать обогащению граждан по мере возможностей было обязанностью центрального правительства, и оно не могло не применить к своим заморским владениям те административные наработки, которые зарекомендовали себя либо в самой Лигурии, либо в прошедшие годы на Леванте. Сразу же надо сказать, что, не отказываясь от основополагающих принципов администрирования, власти Генуи коррелировали свою позицию в соответствии с запросами времени и историческими реалиями. Административное устройство Фамагусты является лишь одним, пусть и немаловажным, показателем для иллюстрации приведенного тезиса.

Первое, о чем нельзя забывать и что упускают из вида те исследователи, которые описывали "коммуну Каффы" или "коммуну Фамагусты", — генуэзские поселения на Леванте не были коммунами. За термином «коммуна» стоит вполне определенный для Италии тип государственного и политического устройства, из которого вытекают дочерние формы организации административного управления. «Коммуна Фамагусты», как и «коммуна Каффы» по сути лишь наукообразное определение городских общин, способное затемнить суть их административного устройства. Официальное и полностью отражающее статус этих поселений название было «Communa Ianue in Famagusta», «Communa Ianue in Caffa». Те органы управления и должности, которые возникали в Левантийских поселениях, даже если они назывались по аналогии с коммунальными (как подеста или Совет), формировались по принципам, ничего общего с собственно коммунальными не имевшими.

У Советов не было прерогатив по избранию глав администрации. Наоборот, на главу генуэзской администрации возлагались обязанности по формированию технических административных Советов. Главы администраций, как бы они не назывались, подеста, консул или капитан, были чиновниками, ответственными перед центральным правительством; именно центральное правительство их и назначало. Наделение Советов колоний правом (и обязанностью) выбирать главу администрации в случае кончины действующего капитана или консула, естественно, нельзя рассматривать как нарушение прерогатив метрополии. Подобная процедура была технической, призванной обеспечить преемственность административного управления, и любой избранный по нужде, должен был либо пройти утверждение в Генуе, либо уступить место присланному вновь главе администрации. Подобное правило действовало не только применительно к высшим официалам колоний, но и по отношению к рядовым социям или среднему звену администрации: писцам и нотариям курии, кастелянам, капралам, министралам, членам оффиций. Следует, конечно, отметить, что для Фамагусты оно было более актуально, чем, скажем, для Каффы, которая, в отличие от Фамагусты, при формировании корпуса социев в значительно большей степени могла опереться на полиэтничные людские ресурсы консулата на регулярной основе[804].

Воспроизводя в Фамагусте привычную для себя административную структуру, метрополия не могла не повторить там привычное распределение функций между членами администрации. Подобно избираемому дожу, назначаемый капитан был в пределах своей юрисдикции верховным главой генуэзцев, прибывавших на Кипр и проживавших там. Еще не реализованный в XIV в. принцип разделения властей (его впрочем, в анклаве Фамагусты и не было бы смысла проводить) оставлял главе генуэзской колонии полномочия, как в административных, так и в судебных или фискальных делах. Сохранившийся за ним с довоенной поры 1374 г. титул подеста объемлет все перечисленные функции. И все же утвердившееся накрепко именование главы Фамагусты — "капитан Фамагусты" — определяет и подчеркивает тот вид деятельности, который был первым для главы генуэзского форпоста, находившегося в недружелюбном окружении.

Даже поэтому провести строгое разграничение между административной системой Фамагусты и системой ее обороны трудно. В действительности мы имеем дело с системой, военно-административной по своему характеру или, по выражению Л. Баллетто и Дж. Пистарино, военно-политической[805]. Более того, в подчинении у капитана находятся не только военные специалисты, но и генуэзцы с профессиями двойного назначения. Труженики вполне мирных профессий: цирюльники и врачи, плотники и сапожники, портные и скорняки, — становились стипендиатами коммуны наравне с арбалетчиками и бомбардирами, поскольку армию и флот нужно было обеспечивать обмундированием, такелажем, ремонтировать суда и укрепления, лечить матросов и военных. Двойственность положения ряда других официалов: массариев или капитана ворот Лимассола, — как хорошо известно, выражается в том, что на одних возлагались фискально-финансовые, а на других — военные обязанности. Тем не менее, казалось бы, по сути военные должности кастеляна (коменданта "Замка") и капитана ворот Лимассола трактуются в документах как должности не военные, а чиновничьи, и перечисляются в ряду прочих официалов Фамагусты.

Все чиновники Фамагусты: капитан, его викарий, два массария, кастелян, капитан ворот Лимассола, писари курии, массарии и министралы назначались только в Генуе и только на один год[806]. В редчайших случаях чиновник мог получить назначение на должность сразу на два года. Например, таковое назначение получил в 1426–1427 гг. Карло Пинелли на должность капитана Фамагусты, или Якопо Кастаньоло на должность министрала, или Доменико де Телиа на должность капрала[807]. Как правило, все вновь назначенные чиновники отправлялись на Кипр вместе с новоизбранным капитаном Фамагусты и завербованными на Кипр военными[808]. Оффиция попечения Романии, следившая за исполнением ими своей должности, могла лишь рекомендовать граждан на исполнение должностей. Они двигались по служебной лестнице и могли, в конце концов, даже получить должность капитана города. Путь от массария к капитану прошли в 1422/1424 гг. Джованни де Андреа, Джорджо де Франки в 1427 г., Лука Джамбоно в 1428 г., Пьетро де Вернациа в 1433 г.[809] У граждан Генуи была также возможность купить одну из должностей, как это сделал в 1424 г. Дамиано де Виали, купивший за 150 лир должность кастеляна Фамагусты сроком на один год[810]. Когда граждане республики покупали должности в Фамагусте, у них, естественно, была не только задача вернуть вложенные деньги через стипендию, но и надежда хоть на какие-нибудь дивиденды. Практика продажи должностей в Фамагусте была запрещена только в 1447 г. Банком св. Георгия, не столь чувствительным к проблеме кредитования, как само правительство, ибо покупка с последующей выплатой стипендии была не чем иным, как кредитом частного лица государству[811].

Итак, общим правилом при избрании высших должностных лиц главных генуэзских поселений на Леванте была их ежегодная сменяемость. С одной стороны, это был способ удовлетворить запросы множества группировок внутри генуэзского истэблишмента, а с другой — очередная защита от кумовства и коррупции, которые непрестанно взрастали на почве заморской торговли. Независимый подбор членов административной команды, которая ежегодно должна была отправляться в Фамагусту вместе с вновь назначенным капитаном, в какой-то мере также служил этой цели. Кроме того, чтобы избежать коррупции и использования служебного положения в личных интересах, чиновникам Фамагусты — капитану, массариям, субмассариям, писцу курии — было запрещено принимать участие в габеллах или в торговых операциях в Фамагусте или других городах Кипра. Они не имели права этого делать ни сами, ни при посредничестве третьих лиц[812]. Существовало также правило, что генуэзские чиновники и ректоры не могут получать за службу какого-то вознаграждения или премии. Данный закон был зафиксирован 2 августа 1373 г. синдиками в отношении адмирала Пьетро Кампофрегозо, командовавшего генуэзским флотом при взятии Фамагусты[813]. Статуты Фамагусты 1448 г. добавляют к этому еще и запрет принимать подарки стоимостью дороже 10 безантов[814]. Помимо этого, исполнение некоторых должностей сразу двумя лицами: два массария, два субмассария, четыре синдика, работавших парами, — связано не с тем, что один человек был не в состоянии справиться с объемом работ, но было призвано обеспечить взаимоконтроль чиновников и, таким образом, "морализировать" их деятельность.

На назначениях чиновников, которые производились в Генуе, не могли не сказываться политические и групповые интересы. Отдавая себе отчет в том, что эти интересы могут усложнить успешное управление заморскими территориями, метрополия пыталась выработать процедуры, которые позволили бы обезопасить Фамагусту от некомпетентного руководства. Очередной механизм выбора капитана расписан в статутах Фамагусты, составленных в связи с передачей города в управление Банку св. Георгия сроком на 29 лет в 1447 г. Хотя последнее слово, выбор, оставались за дожем, кандидатов предлагали лица, непосредственно заинтересованные в получении кипрских доходов. Семеро из держателей компер, выбранных, так сказать, в первом туре попечителями Банка св. Георгия, выбирали для второго тура семерых кандидатов на должность капитана. Достаточно длинный список должен был гарантировать, что среди них не окажутся лишь члены одной группировки. Другие двадцать четыре человека, призванные для того, чтобы послужить перстом Божьим, и очищенные клятвой, тянули жребий, после которого число кандидатов сокращалось до четырех. Из них дож должен был сделать окончательный выбор, а протекторы Банка ратифицировать избрание[815].

Тем же целям служила и процедура избрания капитана в непредвиденных, но нередко случавшихся обстоятельствах. Выборы капитана могли проводиться на Кипре в случае кончины капитана для исполнения обязанностей. Чтобы город не остался без главы, в течение четырех дней администрация вместе с генуэзскими купцами Никосии и Фамагусты — Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium, а также виконт курии сирийцев, выбирали временного капитана. Он исполнял свои обязанности до прибытия из Генуи очередного капитана, выбранного по описанной выше процедуре[816].

За рамками процедуры, описываемой и предписываемой законодательством Генуи, остаются более существенные моменты, необходимые для понимания положения капитана Фамагусты. Они уводят нас далеко за пределы проблемы левантийской торговли. Речь идет о функционировании политической системы средневековых государств в целом. За ответом на, казалось бы, малозначимый вопрос — требовалось ли согласие граждан на выдвижение их кандидатуры на должность капитана — скрыты объяснения того, чем была эта должность. С одной стороны, мы можем ожидать, что исполнение должности капитана Фамагусты сулило множество благ, что от желающих занять этот пост не было отбоя, оставалось лишь подобрать наиболее достойных. С другой стороны, хотя мы, наверное, можем представить себе какого-нибудь венценосного государя, испрашивающего согласия у своего вассала при назначении того на какую-нибудь должность, считать это нормой монархического устройства трудно. Республиканское устройство Генуи, естественно, предполагало иную степень свободы для индивида, нежели в сугубо феодальной иерархии, но почему мы должны считать, что формирование государственного аппарата в республике зависело лишь от желания "низов"? На наш взгляд, наоборот, члены генуэзской элиты представляли собой интеллектуальный ресурс, которым администрация республики, как и монарх, была вправе распоряжаться по своему усмотрению.

Сохранившиеся в регистрах коммуны и Банка св. Георгия сообщения о том, что кто-то из избранных кандидатов отказывался от должности, говорят нам сразу о двух вещах. Во-первых, гражданин, действительно, не был обязан принимать назначение (неважно по какой причине), но то, что здесь важнее — процедура избрания не базировалась на желании кандидата; то есть администрация априори предполагала, что принятие назначения — долг каждого гражданина. Такая постановка вопроса принципиально меняет подход исследователя к вопросам формирования колониальной администрации. Выполнение гражданского долга никогда не рассматривалось в историографии в качестве причины, побуждавшей нобилей, ремесленников и торговцев отправиться на Левант в качестве официалов коммуны. Историкам было достаточно думать, будто те наверняка знали, что их высокий статус открывает для них в Фамагусте и Каффе, на Хиосе и в Пере бескрайние возможности для обогащения.

Каковы были "бескрайние" возможности нам неплохо известно из расследований, которые проводили синдики. "Бескрайними" они становились тогда, когда чиновник не просто переступал через те препоны, которые законодательство ставило на пути кумовства и коррупции, а отбрасывал их в сторону напрочь. Положение высших магистратов, чья деятельность обязательно проверялась синдиками, рассматривавшими любые жалобы рядовых граждан и негоциантов, с финансовой точки зрения было весьма зыбким. Не столь уж велики были после издержек на исполнение должности остатки жалованья, чтобы покрыть драконовские штрафы, налагавшиеся при любом сомнении в законности распоряжений капитана. Любой капитан, отправляясь в Фамагусту, должен был осознавать, что он рискует вернуться оттуда не с прибылью, а разоренным. Тем не менее, каждый год все новые и новые официалы ехали на галерах и посуху в левантийские форпосты. В действительности они не могли не поехать: только таким способом они могли готовить себе карьеру или оставаться в среде элиты, исполняя ее предназначение. Не согласись когда-то Томмазо Кампофрегозо стать капитаном Фамагусты, вряд ли бы мы знали о таком доже.

Подобное положение вещей, когда самодержавный за удаленностью от метрополии правитель служил сначала за честь, а потом за деньги, было принципиальной установкой в республике. Старейшины и правители Генуи были уверены, что власть, основанная на достоинстве, и в какой-то мере страхе, более эффективна, чем нацеленная на получение дохода. Поэтому практикуя продажу второстепенных должностей с целью уменьшить дефицит бюджета колоний, метрополия даже при жесточайшей нужде редко шла на то, чтобы продавать желающим высшие посты в заморских владениях. Нам неизвестны примеры продажи должности капитана Фамагусты, хотя попытки ее покупки у нас есть. Например, в 1440 г. братья Бардис, долгое время проживавшие в Фамагусте, хотят даже продать свой дом в Генуе, вознамерившись купить на вырученные деньги должность капитана Фамагусты[817]. Попытка не увенчалась успехом, но для нас важно понять другое — граждане не исключают такой возможности для себя, хотя это и возбраняется генуэзским законом. Деньги при вступлении в должность капитана, как в случае Фамагусты, а также консула Каффы, подеста Перы или любой другой колонии, кроме консула Александрии, новоизбранному действительно были необходимы. Согласно правилам дожа Габриэле Адорно 1363 г., новоиспеченный глава колонии в качестве гарантии своей верной службы и покорности решениям синдиков вносил взнос от 500 до 3000 генуэзских лир[818]. Позволить себе подобные траты мог далеко не каждый. Следовательно, правительство Генуи, помимо всего прочего, устанавливает для высших должностных лиц колоний имущественный ценз и берет залог, чтобы обезопасить себя от чрезмерного лихоимства и растрат чиновников на местах.

Синдикаты. Жизнь первых лиц администрации Фамагусты никогда не была простой и безоблачной. Ежегодно деятельность администрации Фамагусты, прежде всего капитана и массариев, как уже упоминалось, подвергалась тщательной проверке со стороны центрального правительства. С этой целью в Генуе назначалась комиссия, sindicamentum, которая направлялась непосредственно в Фамагусту, была призвана проверить все финансы, счета, собрать жалобы и претензии со стороны жителей города, провести расследование злоупотреблений. Капитан и массарии были обязаны предоставить ревизорам коммуны, а впоследствии протекторам Банка св. Георгия, всю необходимую документацию. После подобной ревизии капитан нередко приговаривался к уплате значительных штрафов за различные нарушения и злоупотребления. Частные лица — жители города, как генуэзцы, так и негенуэзцы, спешили подать их синдикам и через них непосредственно дожу и Совету старейшин Генуи[819].

Институт синдиков не был чисто генуэзским явлением и, тем более, кипрским. Синдикаты (ревизии) деятельности чиновников были характерны и для других итальянских городов: Флоренции, Болоньи, Венеции. В восточные колонии своих синдиков отправляла и Генуя, и Венеция[820]. В Генуе институт синдиков впервые упоминается в источниках еще в 1231 г., когда назначаются ревизоры для контроля подеста Уголино де Парма[821]. В королевстве Кипр нам известно о присутствии синдиков в 1328–1330 и 1337–1338 г. Однако тогда синдики коммуны Генуя выполняли разнообразные задачи. Они являлись не только, и не столько, ревизорами, но и послами, прокураторами и нунциями коммуны одновременно: ambaxator, sindicus, procurator, nuncius. Им доверялось вести переговоры с королем и римским папой о кипрских делах в 1329–1330 г. и подписать кипро-генуэзский договор 1338 г.[822] Только в законах дожа Габриэле Адорно 1363 г. впервые были сформулированы юридические правила процедуры для синдикатов как в самой Генуе, так и в колониях. В первую очередь институт был призван контролировать и ограничивать власть высших должностных лиц государства: дожа, Совета старейшин, подеста, ректоров. Синдики принимали участие в выборах восьми членов Оффиции монеты, однако, не имели права контроля счетных книг Оффиции. Согласно правилам 1363 г., деятельность самих синдиков также контролировалась и ограничивалась государством. Четыре генеральных синдика коммуны (generales sindicatores Communis) выбирались всего лишь сроком на один год. Кроме того, эти четверо делились на две группы и работали парами по шесть месяцев каждая. В случае вынесения приговора было необходимо их большинство в ⅔ голосов. По истечении срока службы в свою очередь уже деятельность самих синдиков контролировалась их преемниками[823]. В одном из документов предельно ясно сформулирована их глобальная задача: "… четыре синдика, избранные для проведения ревизии, исправления ошибок и наказания официалов восточных областей… (quatuor sindicatores nuper electi ad sindicandum, corrigendum et castigandum officiales partium orientalium…")[824].

Синдики (ревизоры) коммуны, назначавшиеся в Генуе, а после передачи Фамагусты Банку св. Георгия его протекторами[825], находились за штатом чиновников Фамагусты, но вместе с тем в рамках системы управления колонией и одновременно над ней. Их регулярные и экстраординарные миссии, несомненно, были нацелены и способствовали поддержанию законности на Леванте как в сфере гражданского, так и коммерческого права. Их предназначение заключалось не только в том, чтобы вскрывать допущенные чиновниками правонарушения; синдики выполняли роль арбитров и апелляционной инстанции, независимой от местной власти, с одной стороны, с другой — заинтересованной в раскрытии правонарушений, ибо исполнение синдиката вознаграждалось из сумм штрафов наложенных на нарушителей. Более того, синдикат становится высшей судебной инстанцией, а решения синдиков практически оказываются обязательными для исполнения всеми другими структурами. Выше синдиков стояли только структуры непосредственно их назначавшие и, таким образом, курировавшие: "Нельзя каким-либо образом апеллировать, протестовать, кассировать или жаловаться на решения, обвинения или оправдания синдиков светлейшему господину дожу, Совету старейшин или какой-либо оффиции или магистратуре коммуны Генуи; но следует в таком случае обращаться с протестом к господам протекторам; при подобной рекламации следует незамедлительно рассмотреть судебное решение синдиков.

Протестующий не может добиваться удовлетворения протеста прежде, чем было вынесено решение о вышеназванном обвинении"[826]. Статуты Фамагусты также фиксируют процесс работы синдиков в колонии. Во-первых, они были чрезвычайно ограничены во времени. Синдики, так же как и все другие чиновники администрации города: капитан, массарии, викарий и члены оффиций, — должны были быть избраны/назначены в течение трех дней после сложения с себя полномочий прежним капитаном. В следующие восемь дней принимались иски. В течение трех дней обвиняемый имел право под присягой представить оправдания, а затем еще восемь дней давались для сбора доказательств обвинения. Следующие восемь дней давались для защиты с предоставлением дополнительных доказательств и возражений. Наконец, в течение двенадцати дней синдики должны были свершить правосудие и вынести приговоры. Решения принимались двумя третями голосов названных четырех синдиков. Итого, на всю работу синдиков отводилось 34 дня[827]. Выполнение синдиками вышеназванных условий подтверждается на практике во время синдикатов деятельности капитанов Пьетро ди Марко (25 ноября — 23 декабря 1448 г.), и Наполеоне Ломеллини (5 сентября — 5 октября 1459 г.). Далее лишь принимались апелляции на уже обнародованные решения синдиков[828].

Для капитанов, равно как и всех других чиновников города, тот период, который начинался сразу после окончания срока их службы в Фамагусте, когда проводился синдикат их деятельности, был, по видимости, наиболее неприятным. Обвинений в злоупотреблениях, а равно и последующих штрафов, наверное, не избежал ни один капитан Фамагусты. Второй, кто находился под пристальным вниманием синдиков и против кого обыкновенно выдвигались обвинения, был викарий капитана. Далее следовали два его кавалерия[829]. Как видно, в первую очередь проверке подлежала деятельность свиты (commitiva) капитана. Sindicamentum Пьетро ди Марко и Наполеоне Ломеллини, представляют собой ярчайшие примеры. Синдики имели право приговорить обвиняемого не только к уплате денежного штрафа, но и к телесным наказаниям (sindicatores habeant potestatem et arbitrium puniendi… tam corporaliter quam pecunialiter…)[830]. Заслуженные бывшими капитанами наказания нельзя не проиллюстрировать примерами, говорящими уже не о всевластии, а о зыбкости положения высшего официала Фамагусты.

Например, в 1451 г. и в 1454 г. Пьетро ди Марко, капитан Фамагусты в 1448–1449 гг., подал жалобу правительству Генуи. В ней он отмечает, что он в период исполнения своей должности был вынужден выплатить Симону де Чева жалование из собственных денег, поскольку последний имел от дожа письма с предписанием произвести для него оплату из массарии Фамагусты. Деньги, 160 венецианских золотых дукатов (360 генуэзских лир) он взял в камбий от имени дожа Генуи, Совета старейшин и Оффиции Романии. Практически, Пьетро ди Марко совершил доброе дело для только что избранного на должность нового массария Баттисты де Тома, сделав за него заем. Соответствующую запись об этой сделке камбия Баттиста должен был внести в массарии Фамагусты, чтобы личные расходы капитан мог компенсировать из казны Фамагусты. Однако, по каким-то причинам, этого сделано не было. В результате капитан понес значительный убыток, и в 1451 и 1454 г. он подавал прошения о компенсации названной суммы из имущества массария Баттисты де Тома. Правительство, тем не менее, не было склонно торопиться с решением уже частных проблем бывшего капитана. Дважды принималось решение о рассмотрении дела, назначалась комиссия для его расследования. Однако и через пять лет после окончания срока службы Пьетро ди Марко дело еще не было решено[831]. И это был далеко не единственный процесс, связанный с этим капитаном. Только один Симон де Чева — сборщик габелл в Фамагусте, в 1449 г. подал синдикам коммуны большое число жалоб против Пьетро ди Марко, в которых обвинял бывшего капитана в многочисленных злоупотреблениях[832]. Не меньше недовольства вызвала у жителей города деятельность некоторых других капитанов: Агостина Скварчафико, Наполеона Ломеллини, Оберто Джустиниани. Кажется, дож и Совет старейшин были просто завалены петициями против них. В случае же смерти экскапитана дела еще больше осложнялись и затягивались. Так произошло, например, с исками против Агостина Скварчафико, который умер вскоре после возвращения из Фамагусты в Геную. В таких случаях, как оказывается, претензии предъявлялись наследникам покойного, и на них возлагалась, по крайней мере, материальная ответственность за действия их предка[833].

Итак, на Кипре активность синдиков была ориентирована в первую очередь на те инстанции, которые были связаны с судопроизводством в Фамагусте. Известные именно по их деятельности казусы оттеняют как нельзя лучше две на первый взгляд противоречащие особенности жизни и деятельности купечества в левантийском городе. Несмотря на опасности и злоключения, подстерегавшие рядовых граждан в городе, управляемым всесильным капитаном, несмотря на судебные разбирательства и потери, которые сулил самому капитану и другим его подчиненным институт синдиков, в гражданах и чиновниках, стремившихся в Фамагусту, недостатка не ощущалось.

Администрация колонии и городская община. Состав имеющихся источников позволяет обсуждать, каким образом строились отношения местной генуэзской общины с администрацией колонии в период, предшествовавший войне 1374 г., лишь в общих чертах,  подразумевающих и учитывающих судебно-административный иммунитет генуэзцев в Кипрском королевстве. Аннексия Фамагусты ab inicio поставила самоуправление в жесткие рамки военно-административного устройства. Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium[834] — технический совет, как правило, собирался в экстренных случаях и изначально был жестко подчинен власти капитана города. В Совет привлекались лучшие граждане города (cives), купцы и "burgenses", отличавшиеся благоразумием, достоинствами и хорошей репутацией (boni cives, mercatores et burgenses intendentes ad bonum inter quos propter virtutes et famam… non diminuentes… commendamus). В последний период истории генуэзской Фамагусты среди них могли оказаться и белые генуэзцы. В статутах 1447 г. среди них, как это ни странно, назван Иоанн Биби[835] — представитель известнейшего кипрского рода сирийского происхождения, многие члены которого, имея статус белых генуэзцев, одновременно несли службу кипрскому королю.

Апелляция к властям метрополии, подача петиций дожу и старейшинам оставалась одним из тех рычагов, которые оставались у граждан Генуи в Фамагусте. Как и по всему генуэзскому Леванту, они активно его использовали для того, чтобы отстаивать свои финансовые интересы. Казус 1439 г. весьма объемно рисует конфликт, родившийся из обязанностей и возможностей капитана Фамагусты, обратившегося за помощью к общине. Андреа Чибо, отказавшийся выплачивать жалование солдатам-стипендиариям (stipendiariis) на том основании, что в казне города не было денег, вступил в конфликт с гвардией. Следуя букве закона, требовавшего от него поддержания обороноспособности города, чтобы удовлетворить требования военных и погасить в их среде враждебные настроения по отношению к власти, капитан, заручившийся поддержкой Совета и Оффиции Монеты, обратился за кредитом к горожанам (burgenses). Заключив с ними договор в форме займа (mutuum), он обязывался возвратить долг из налоговых поступлений. Однако город терпел тогда нужду и лишения, и когда пришел срок, в казне были деньги, достаточные для очередной подоспевшей раздачи жалованья, но не было других денег, которые можно было вернуть заемщикам. Руководствуясь все той же буквой и ставя свои должностные обязанности выше обязательств перед частными гражданами, Андреа Чибо благополучно платит войску и предлагает кредиторам подождать. Последние, однако, были не согласны с такой точкой зрения и начали настоятельно требовать оплаты счетов. Они обратились к синдикам коммуны с жалобой против Андреа Чибо. Синдики, рассмотрев суть дела и выслушав стороны, постановили, что Андреа должен выплатить burgensibus 500 дукатов. При этом было сказано, что если бы властями Генуи были бы направлены соответственные письма об оплате, тогда они освободили бы его от этой суммы. Но поскольку никаких официальных писем в Геную не приходило, Андреа Чибо было запрещено возвращаться на родину до оплаты названных счетов. И сделать это он был должен из собственных средств. Собственно, проступок капитана состоял в его излишней самостоятельности: если бы он испросил одобрения займа в метрополии, уведомив о чрезвычайной ситуации, денежных претензий лично к нему не возникло бы. Надеясь на здравомыслие генуэзской администрации, бывший капитан, в свою очередь, ищет другого правосудия для компенсации собственных затрат у самого дожа и у Совета старейшин Генуи[836].

Описанный прецедент, естественно, не единственное свидетельство тому, что займы у частных лиц были у администрации города регулярной практикой[837]. Объяснение кроется в том, что ритм денежных поступлений и ритм денежных выплат из казны не совпадали. В Фамагусте не прижилась схема, практиковавшаяся, по крайней мере с 1380-х годов, в Каффе. Там к обслуживанию текущих платежей привлекались на постоянной основе местные банкиры[838], что позволяло решать проблемы с недостатком наличности. О спорадических займах, к которым прибегали власти Фамагусты, нам известно по большей части из жалоб, поданных синдикам и дожу, поэтому описывать практику как априори порочную, нам не следует. Архивы сохранили именно тяжбы, а не массив сделок по кредитованию бюджета Фамагусты. Однако, благодаря им мы можем судить о том, что кредиторы коммуны или капитана Фамагусты не имели абсолютных гарантий по возврату средств, и не были гарантированы от убытков.

Прекрасной возможностью не платить по долгам коммуны становилась смерть официального заемщика, т. е. капитана Фамагусты. Однако следует заметить, что генуэзский закон в принципе защищал интересы кредитора. Последние имели реальную возможность выиграть дело в суде. Впрочем, как видно из тех же источников, они далеко не всегда были честны до конца, выдвигая обвинения и выступая с претензиями к администрации Фамагусты. Некоторые кредиторы пытались извлечь и незаконную выгоду из смерти капитана. Именно в этом был обвинен в 1437 г. гражданин Генуи Бенедетто Маруффо, кредитор капитана Агостина Скварчафико, по причине смерти не успевшего вернуть Маруффо 400 золотых дукатов. После смерти последнего был создан полномочный совет, в состав которого вошли представители семьи покойного, его прежние доверенные лица и попечители, а также официальные лица коммуны: Монтано де Мари, Альберто Каттанео, Пьетро де Нигро и Антонио Скварчафико. Бенедетто Маруффо, который был далеко не единственным кредитором умершего, вероятно, также претендовал на место в совете. Во всяком случае, он предъявил совету закон, согласно которому он имел право наблюдать за его деятельностью. Однако в названных претензиях ему было отказано. Члены совета были готовы выплатить все долги бывшим кредиторам покойного, как предписывали закон и правительство Генуи. Но совет при этом заявил, что названный Бенедетто, согласно генуэзскому законодательству, был обязан оставить в качестве налога в Фамагусте из требуемых им денег по 5 солидов за каждую лиру. Как заявляли члены совета, согласно закону Генуи, этот платеж не мог быть востребован никоим образом, и это было ясно и очевидно Бенедетто. Однако он продолжал требовать, жаловаться, обвинять совет в злоупотреблениях и подавать иски с такой невероятной настойчивостью, что добился прямо противоположного результата. Члены совета фактически выступили против него в суде с обвинениями в совершении очевидного правонарушения и попытке прибрать к рукам имущество покойного капитана[839]. Неудивительно, что генуэзское правосудие отказало в иске, законном по сути, но не обеспеченном соблюдением закона.

При чтении дел о злоключениях чиновников в Фамагусте не покидает вопрос, почему ехали туда люди, на что они надеялись и как могли компенсировать свои затраты? Весьма сомнительно, что кто-то надеялся обрести богатство только благодаря жалованию чиновника. Представления о Фамагусте, как о процветающем городе, где оборотистый негоциант не мог не умножить свой капитал, толкали многих генуэзцев на Кипр. Целые генуэзские кланы: Кампофрегозо, Спинола, Дориа, Ломеллини, Скварчафико, де Мари, Каттанео, Грилло — были связаны с Фамагустой и имели там постоянные финансовые, торговые или политические интересы. Выходцы из этих кланов неоднократно занимали высшие должности в колонии, и нельзя сомневаться в том, что они представляли себе реалии службы на Кипре. Несмотря на упомянутый категорический запрет на занятие торговлей для высших официалов, законодательство не отторгало их вовсе от экономической деятельности.

Посредством операций камбия[840] они могли инвестировать деньги в торговлю через третьих лиц, как это делал, например, капитаны Пьетро де Вернациа или Антонио де Франки, и иметь доход отнюдь не коррупционный, ибо доходность камбия была завязана на банковский процент[841]. Запрет не распространялся на членов семьи и рода, и эти граждане Генуи, сыновья капитана[842], реализовывали свое право на торговлю в Фамагусте и Сирии, имея гарантии того, что никто не осмелится их притеснять и отягощать их бизнес мздоимством.

В 1424 г. гражданин Генуи Дамиано де Виали, купивший за 150 лир должность кастеляна Фамагусты, подал иск против массариев Фамагусты. В своей петиции он жаловался, что в течение шести или семи месяцев ему пришлось ждать выплаты жалования, и лишь после обращения в оффицию массарии Фамагусты и обжалования действий массариев была проведена оплата за одиннадцать месяцев службы. Однако в последний месяц по неизвестным причинам Дамиано де Виали был отстранен от должности дожем Томмазо Кампофрегозо и вынужден был вернуться в Геную, хотя за ним, по его словам, не было какой-либо вины, и он исполнял свои обязанности добросовестно и исправно. Соответственно, за двенадцатый месяц срока службы массарии не выплатили ему жалования (с чем Дамиано был справедливо не согласен, поскольку оставил службу не по своей воле), хотя писарь массарии Фамагусты и сообщил дожу, что Дамиано получил жалование за весь период службы, т. е. за целый год. Вследствие этого дож поначалу даже распорядился удержать с него деньги за этот последний месяц. Правда, после долгих разбирательств последнее решение было отменено. Нас здесь должно заинтересовать не то, что иск подал покупатель должности, с лихвой возместивший потраченные средства. В петиции сказано, что находясь в Фамагусте, Дамиан де Виали стал вдобавок кредитором коммуны на сумму 1500 белых безантов, которые к моменту подачи иска ему также не были возвращены[843]. Грустная история с мытарствами Дамиано де Виали исключительно важна не только для демонстрации неприятностей и трудностей, которые подстерегали любого стипендиата в Фамагусте. Она рисует нам, что у достаточно состоятельных и знатных граждан коммуны (Дамиано таковым был), поступивших на службу коммуны, был вполне законный путь обогащения на должности: они могли быть, и действительно становились, кредиторами коммуны с гарантированными, как в банке, дивидендами. Подобные примеры позволяют судить о том, что покупка должностей рассматривалась как надежный способ вложения капиталов именно людьми досконально представлявшими себе реалии Фамагусты.

Итак, мы можем выделить три канала получения прибыли для чиновника: предоставление кредитов коммуне или вложение денег в торговлю через доверенных лиц, устройство родственников в коммерческой системе в Фамагусте и злоупотребления властью. В жизни чиновника Фамагусты видны две стороны: повседневная и политическая. Его повседневная жизнь полна проблем: криминал, клевета, обвинения, скандалы, недовольства и жалобы со стороны жителей Фамагусты. Вторая сторона — обеспечивала политико-экономические интересы не только его самого, но и всей его большой семьи. Находясь на вершине власти в Фамагусте, он создавал поле деятельности для своего клана, зону его экономической безопасности на Кипре, базу для собственного политического роста, политических связей и карьеры: из капралов в массарии, из массариев в капитаны, из капитанов в члены Совета старейшин, а там и до трона дожа оставался один шаг. Кроме того, практически неограниченная власть и постоянные злоупотребления также позволяли генуэзскому чиновничеству компенсировать и транспортные расходы, и затраты на покупку должности, если таковая имела место быть. Вторая сторона жизни стоила риска и необходимости мириться с бытовыми неурядицами. Именно она обеспечивала источники богатства, к которым так стремились граждане республики. Именно ради нее они были готовы терпеть опасную и полную лишений жизнь чиновника на Кипре. Доходность была больше там, где было больше риска.

Однако если мы говорим о системе управления генуэзской Фамагустой в целом, главным должен быть вопрос не наличия или отсутствия четко отлаженных управленческих механизмов, чиновничьих должностей, обогащения, злоупотреблений или, наоборот, честности исполнявших их людей, а проблема их эффективности. За построением административных структур нельзя упустить из виду их главную задачу и смысл их существования: обеспечить бесперебойное функционирование рынка, за который и вела войну Генуя в 1373–1374 гг., при максимальной его безопасности. За решение данной задачи несла ответственность прежде всего высшая власть колонии.

III.1.2. Капитан Фамагусты и его "свита"

Титул, который носил глава генуэзцев на Кипре до войны 1374 г. и после нее — подеста, с одной стороны, не представлял собой чего-то необычного. Точно так же именовались главы лигурийских коммун и многих других итальянских городов. До некоторой степени он отражал значимость Фамагусты в левантийских делах республики. Коллеги этого официала в крупнейших генуэзских центрах, в Пере и на Хиосе также были подеста. О том, что обозначение высокого ранга чиновника было традицией, можно судить по тому, что глава генуэзцев в Золотой Орде, ничем не уступавший капитану Фамагусты, а тем более, подеста Перы, по старинке продолжал именоваться консулом. С другой стороны, после войны к традиционному титулу подеста был добавлен военный титул капитана. Хотя глава Фамагусты и удержал после победы в войне все те управленческие, политические и хозяйственные функции, которые возлагались на генуэзских подеста и консулов, его полное титулование «capitaneus et podestas civitatis Famaguste et omnium Ianuensium in regno Cipri»[844] прямо указывает на его основные обязанности. То, что военный титул "капитан" вытеснил гражданский в делопроизводстве, а не редко и в формулярах посланий к главе Фамагусты, не может не говорить нам о том, как в метрополии оценивали его основное предназначение. Отныне его главным долгом была защита Фамагусты от внешней опасности и обеспечение внутреннего порядка в городе. А обстановка в нем, судя по всему, всегда была неспокойной. Не случайно в 1448 г., сразу после передачи Фамагусты Банку св. Георгия, капитан жалуется протекторам Банка на постоянные грабежи и насилия, совершаемые в городе[845].

Капитан Фамагусты, опиравшийся в своей деятельности на помощь массариев и викария, на советы членов оффиций, хотя и не был государем, имел свою commitiva: это одновременно и аппарат, и нечто, напоминающее двор. То содержание, которое коммуна, а позднее Банк св. Георгия ему выплачивали, не были, собственно говоря, только его жалованьем. В массарии прямо говориться: "жалование для господина капитана с его свитой" (salario pro domino capitano cum sua comitiva)[846]. На эти деньги капитан должен был содержать и кормить небольшой штат помощников, обеспечивавших исполнение его прямых обязанностей. Годовое жалование капитана Фамагусты вместе со "свитой" составляло от 12400 до 22 тысяч белых безантов в год[847]; массария — от 2500–3400 белых безантов[848]; нотария и писца массарии — 1400–1600 белых безантов в год[849]. Как видим, жалование капитана значительно превышало выплаты любому другому чиновнику колонии. До передачи Фамагусты Банку св. Георгия капитан находился в непосредственном подчинении дожа Генуи. После 1447 г. он был поставлен в зависимость от протекторов Банка, которая, как представляется, была более жесткой и стеснительной для него хотя бы ввиду их практически постоянного присутствия в городе[850]. В самой Фамагусте власть капитана в определенной степени контролировалась и ограничивалась массариями, членами Оффиций монеты и попечения и в какой-то степени "Советом всех генуэзцев" города. Во всяком случае, они все были обязаны принимать решения коллегиально, будь то сдача в аренду недвижимости, продажа габелл или назначение на должность. Формула массарий: "in presentia dominorum capitanei, massariorum et officii monete", — абсолютно стандартна и не меняется на протяжении почти столетнего господства генуэзцев в Фамагусте. Предписания, посылавшиеся из Генуи в Фамагусту, всегда направлялись не только капитану, но и массариям, членам оффиций и Совету. Более того, в ряду адресатов называются, пусть и формально, вся коммуна и общество города, что должно было хотя бы символически напоминать о коммунальном устройстве колонии: "… capitaneo et massariis… Consilio, communi et universitati civitatis nostre Famaguste…"[851]. Таким образом, на каждого члена "коммуны" формально возлагалась своя доля ответственности за их исполнение.

Судить о составе штата капитана (хотя трудно судить о том, какие изменения этот штат претерпевал за век) можно по инструкции, составленной в Оффиции попечения Романии в начале 1427 г. для капитана Пьетро Дориа и по статутам Фамагусты 1448 г.[852]. Первым, кого следует упомянуть среди членов этого "двора", был викарий — специалист-правовед, "юрист с хорошей репутацией" (iurista bone fame)[853], как правило имевший степень доктора права, призванный помогать капитану в суде. По каким-то причинам он считается вторым лицом в администрации генуэзских колоний. Далее следуют двое кавалериев, которых капитан привозил с собой из метрополии и которые осуществляли приговоры и наказания. Они следили за состоянием карцеров и исполнением наказаний, словом: выполняли различные полицейские функции[854]. Десять упомянутых в инструкции хорошо подготовленных "servientes", по-видимому, также были задействованы при этом. От двух до четырех слуг, которых из-за военного звания капитана следует назвать денщиками, обеспечивали быт, а повар — пропитание коммитивы. Наконец, двое мальчиков на побегушках (regacii) могли исполнять всякие поручения капитана и его подручных. Кроме всего прочего, капитану также полагались четыре лошади. Статуты Фамагусты 1448 г. называют в свите капитана еще двух трубачей (tubicines)[855]. Кавалерию в свою очередь полагался слуга, который состоял на службе у коммуны и, как соций и стипендиарий, получал жалование из казны приблизительно в 20–25 безантов в месяц (famulus cavalerii… socius et stipendiarius)[856]. На более низкой ступени стояли два субкавалерия, также упомянутых в статутах, которых К. Оттен называет оруженосцами[857]. Они одновременно считались социями и стипендиариями коммуны с ежемесячным содержанием в 30–40 безантов[858]. Весь свой "двор" капитан привозил с собой из Генуи[859]. Что касается оплаты службы викария и таких социев коммуны, как кавалерии, субкавалерии, трубачи, то здесь ситуация двоякая: с одной стороны, они служат лично капитану, с другой — коммуне города. В связи с этим викарий, например, получал жалование как от капитана лично (800 безантов в год)[860], так и из казны ("de pecunia massarie" — 1000–1200 безантов в год), что фиксируется массариями и документами синдикатов[861]. К социям коммуны, находившимся на личной службе у капитана, применялось то же правило (socii, ad Famaguste stipendium)[862]. Каждый из них имел свое место в массарии, и каждого из них вносили в соответственный список стипендиариев, которым массарии с регулярностью раз в месяц выплачивали жалование. Что касается скрибы (писца) капитана, то его не следует отождествлять с писцом коммуны (scriba commune, scriba curie) и писцом массарии (scriba massarie), которые являют собой самостоятельных исполнителей в администрации города, имевших свои бюрократические структурные подразделения: "scribania curie", "scribania massarie"[863]. Им также был положен слуга, получавший жалование в размере около 300 безантов в год из казны города: "…famulus.. notarii et scribe massarie Famaguste… ad racionem 300 bisantiorum in anno…"[864].То же самое следует сказать о кавалериях. Если проводить аналогии с другими генуэзскими колониями Каффой и Перой, то помимо кавалериев капитана (cavalerii Ianuenses capitanei Famaguste), в городе существовали кавалерии в других административных структурах (Оффиции провизионис), либо они находились на службе у коммуны. Все они считались чиновниками и составляли мелкую бюрократическую единицу "cavalaria" с правом своего голоса: cavalerii Peyre; cavaleria Officii provisionis Caffe; Officium cavalerie Officii provisionis Caffe[865]. Подобная оффиция "cavalaria" фиксируется и в Фамагусте[866].

Попытаемся сначала абстрагироваться от обязанностей капитана как военачальника (этому посвящена отдельный раздел нашего исследования) и подумаем в первую очередь о его судебных функциях. Сразу по прибытии новому главе Фамагусты приходилось включаться именно в эту деятельность. Новоприбывшие официалы рутинно приступали к проверке деятельности своих предшественников не только потому, что первые должны были принять большое хозяйство, а вторые сдать его в порядке, но и потому, что генуэзская практика управления требовала непременных ревизий. В повседневной жизни, т. е. в перерывах между синдикатами, посылаемыми из метрополии, и когда положение дел в колонии не требовало экстраординарных миссий, капитаны и массарии сами выполняли функции ревизоров и синдиков. Согласно статутам Фамагусты, капитан был обязан дважды в месяц собирать курию для судебных разбирательств. В конце года он же вместе с массариями должен был проверить все счета массарии[867]. Иногда капитан имел степень доктора права (legum doctor): "Enricus de Illionibus (Ilionibus), legum doctor, capitaneus et potestas Famaguste" — (1391 г.)[868]. Наличие ученой степени для капитана, впрочем, было совершенно не обязательно, но не могло не приветствоваться при выборе чиновника в Генуе, ибо явно повышало его авторитет и профессионализм в судебных делах. В случае с Энрико де Илионибус, например, массарий не забывал отметить его ученую степень, хотя, казалось бы, к бухгалтерским делам города она не имела никакого отношения. Как видно из нижеприведенной таблицы, практически все капитаны были знатного происхождения. Социальное происхождение капитанов Фамагусты полностью соответствует социальному статусу высших генуэзских чиновников в других колониях, например, консулов Каффы, сплошь состоявших из генуэзского нобилитета[869]. Назначение на названные должности представителей знати было, судя по всему, в Генуе правилом. Однако указание статуса "nobilis" для капитана Фамагусты в массариях и даже нотариальных документах было отнюдь не обязательным. Этот пункт биографии капитана не имел принципиального значения в его практической жизни. Следовательно, генуэзское правительство при выборе капитана Фамагусты руководствовалось в первую очередь личными качествами кандидата как воина, защитника, способного организовать оборону и противостоять врагу в случае осады города, а затем уже авторитетного лица и администратора. С другой стороны, удержание за собой должностей капитана Фамагусты или консула Каффы знатными генуэзскими фамилиями на протяжении столетия свидетельствует о ее почетности и важности и для отдельного человека, и для всего рода.

Таблица. III.1. Капитаны Фамагусты[870]

¹Lercaro — древний генуэзский род. Возможно, фамилия происходит из Армении. Известна в Генуе с начала XIII в. Поднимается и входит в альберги нобилей в XVI в. — Sforza A.M/G/ Le famiglie… P. 122.

²Скобки означают, что знатное происхождение фамилии не было указано в наших источниках, а установлено по Dizionario biografico degli Italiani; Sforza A.M.G. Le famiglie nobili genovesi. Genova, 1924 (Repr. prefazione di G. Airaldi. Genova, 2003).

³Фамилия по происхождению из Сардзано, 1300 г. В 1528 г. была приписана к фамилии Форнари. Sforza A.M.G. Le famiglie… P. 115.

⁴Здесь и далее в таблице: Bliznyuk S.V: Die Genuesen…; Otten-Froux C. Une enquête…; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie.

⁵Альберго "De Franchi" сформировалось в 1393 г. из фамилий: Figone, Tortorino, della Torre, Vignosi, Lusardi, Magnerri, Sacchi, Pagano. - Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 95.

⁶Giambone da Levanto (1300 г.) — в начале XVI в. фамилия входит в состав альберго де Марини — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 104.

⁷Фамилия становится особенно влиятельной с XVI в. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 145–146.

⁸Фамилия известна с 1300 г. В 1528 г. вошла в альберги Сальваиго, Кальви и Спинола. — Sforza A.M.G. Le famiglie. P. 220.

⁹В 1528 г. фамилия приписана к Империале. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 171.

¹⁰De Marchi — фамилия происходит из Рекко. Известна с 1300 г. В 1528 г. приписаны к де Марини. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 132.

¹¹Возможно, имеется в виду фамилия Giberti, известная в Генуе с XIV в. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 104.

¹²Вероятно, da Cassana — происходят из одноименнго места в Лигурии, в 1528 г. приписаны к де Мари и Чигала. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 60.

¹³Фамилия известна с 1300 г. Происходит из Лигурии, из места с одноименным названием на Ривьере Поненте. Занимались огородничеством. В 1528 г. приписаны к Чибо. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 20.

¹⁴Фамилия известна с 1300 г. Происходит из Лигурии из места с одноименным названием. В 1528 г. вошли в состав фамилии Кальви. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 127.

К правосудию вновь прибывшего апеллировали жители и купцы Фамагусты на решения предшественника. В рамках своей компетенции капитан был первой судебной инстанцией, в которой спор между истцом и теперь ответчиком, а прежде судьей, прежним капитаном, мог быть разрешен. В Фамагусте в полной мере действовали нормы генуэзского права и те полицейские и судебные функции, которые возлагались на главу колонии и его аппарат и позволяли следить за порядком в городе. В поселении, напоминающем по нынешним меркам большую деревню, все знали обо всех все, и сокрыть даже мелкое правонарушение было трудно.

Фискально-финансовая функция в смысле ответственности за собираемость налогов, своевременной выплаты жалования социям коммуны, контроля над работой массариев также возлагалась на капитана. Бюджет Фамагусты формировался далеко не только за счет прямых вливаний из центра, но в значительной степени за счет собранных налогов и штрафов, из которых в частности выделялись деньги на содержание гвардии. Штрафы, налагаемые капитаном, викарием, чиновниками оффиций на жителей, становились одной из доходных статей бюджета Фамагусты[871]. Уже приводимый нами пример, когда капитан Фамагусты Андреа Чибо берет в долг у горожан для выплаты жалования стипендиариям с обязательством возвращения денег из налоговых поступлений, яркое тому доказательство[872].

Постоянной обязанностью капитана было и исполнение норм законодательства, связанного с наследованием имущества. Издревле главы колоний должны были обеспечивать права и передачу наследства умерших на Леванте граждан. Им вменялось в обязанность реализовывать имущество на торгах и переправлять суммы наследникам. Проведение аукционов всякого рода, как и упомянутых, так и тех, которые были связаны с откупом налогов, было постоянной и весьма значимой обязанностью капитанов, принимая во внимание финансовое значение их результатов для бюджета и самого существования колонии. О ходе аукционов мы можем судить не только по стандартным формулировкам в соответствующих счетах массарий или по аналогиям. Наблюдать процесс "изнутри" дает возможность сохранившаяся в Государственном архиве Генуи небольшая тетрадь, озаглавленная «Cartularum inventariorum et callegarum argentorum et aliorum bonorum Nicoxiensium existentium in presente civitate Famaguste» 1463 г.[873] Содержание картулярия связано с фиксацией результатов торгов имуществом покойных граждан и белых генуэзцев из Никосии. Каждый раз капитан, после того как ему или его викарию были представлены (в опечатанном виде) ценности, объявлял аукцион по их реализации.

Прямой обязанностью капитана, не оговоренной, впрочем, специально в источниках юридического характера, было проведение кадровой политики. Всецело подчиненные ему как главе администрации и командиру стипендиаты в зависимости от своей квалификации и опыта могли перемещаться по служебной лестнице в рамках того контракта, который они заключили с коммуной. Бухгалтерия Фамагусты пестрит пометами о том, что кто-то из гарнизона получил прибавку к жалованью, а кто-то, наоборот, потерял в деньгах. Нередко подобные заметки сопровождаются пояснением, что соция перевели на другой, явно более ответственный участок обороны: с бетрески на башню, на сторожевую гриппарию, — или, более того, доверили ему уже не военную, а административно-фискальную должность министрала. Подобная практика лишний раз подтверждает всевластие капитана в делах Фамагусты.

Полновластие капитана подтверждается уже тем, что в период капитаната горожане не рисковали на него жаловаться. Все имеющиеся у нас иски поданы по истечении срока действия полномочий прежнего капитана или после его смерти. Только тогда генуэзскому правосудию, дожу и Совету старейшин становилось известно о деспотизме, должностных преступлениях, своеволии и самоуправстве высшего чиновника колонии. Весьма часто из жалоб обиженных жителей вытекает факт вины именно капитана в трагедиях и личных драмах, которые полны эмоций и человеческих страданий. Петиции простых граждан, как кажется в таких случаях, написаны не чернилами, а горькими слезами, ядом, желчью и ненавистью к чиновникам Фамагусты. Перед правосудием предстают как простые люди, так и монахи и даже иерархи латинской церкви, «безвинно пострадавшие» от карающей руки капитана. Т. е. простые граждане не рисковали жаловаться на беззакония действующего капитана Фамагусты. А это значит, что капитан, находясь в должности, в течение года был фактически неподконтролен центральной власти, обладал всеми полномочиями, в том числе судебными, и чувствовал себя полновластным и независимым хозяином города. Приведем несколько наиболее ярких примеров.

Пожалуй, самую невероятную историю о произволе капитана Фамагусты Оберто Джустиниани поведал в своей петиции к генуэзскому правительству житель Фамагусты, некий Джованни из Модона. В 1448 г. он умоляет дожа Януса Кампофрегозо и Совет старейшин о помощи и рассказывает следующее. Однажды, когда капитаном Фамагусты был Оберто Джустиниани, он отправился в море, оставив дома свою жену. Когда он вернулся в город, оказалось, что Джустиниани ее просто украл и спрятал в своем замке. Напрасно Джованни требовал ее вернуть. Капитан не только не выполнил, казалось бы, законного требования, но приказал бросить несчастного мужа в карцер и дать ему пять ударов плетьми. Через некоторое время несчастный был освобожден, потому что, по его словам, капитан и сам понимал, что он действительно нарушил закон и согрешил против Бога. Тем не менее, как видно из петиции, названного «понимания» оказалось недостаточно. Капитан посадил свою жертву на корабль некоего Марка, названного корсаром, и выслал из Фамагусты. В море он был ограблен пиратами, а затем, вероятно, продан в рабство. В петиции сказано, что шесть лет он провел в неволе. После своего освобождения за выкуп, истец просит правительство Генуи наказать виновного во всех его бедах Оберто Джустиниани. Дело было принято к рассмотрению[874]. Чем оно закончилось, мы, к сожалению, не знаем. Тем не менее, эта история со всей очевидностью доказывает, что капитан действительно обладал фактически неограниченной властью в городе и не чувствовал никакой опасности для себя с чьей бы то ни было стороны. На что мог надеяться похититель чужой жены? — только на смерть законного супруга или на собственную власть и полную безнаказанность.

С именем Оберто Джустиниани, судя по всему, было связано много скандальных историй. Согласно нашим источникам, это был рисковый, упрямый, авторитарный человек неукротимого нрава, склонный к авантюризму. В 1442 г. другой пострадавший от него гражданин Генуи Джакомо Чентурионе, называвший себя также купцом из Никосии, через своего прокуратора подал петицию дожу и Совету старейшин, в которой утверждал, что между ним и бывшим капитаном Фамагусты Оберто Джустиниани неоднократно возникали ссоры и разногласия. Часто дело доходило до драк, скандалов и открытой вражды. Исключительно из-за зависти и ненависти к себе со стороны капитана истец был приговорен к уплате штрафа в 500 дукатов. Данный факт, свидетельствует истец, был зафиксирован в массарии Фамагусты. Пока Джустиниани находился на должности капитана, истец, по словам его доверенных лиц, не имел никакой возможности подать против него жалобу. Однако он не получил избавления от долга и после отставки Джустиниани, поскольку, согласно массарии, являлся должником. В связи с этим новый капитан и синдики коммуны не могли, по их утверждениям, отменить прежний приговор, несмотря на то, что и они, и генуэзский консул в Никосии признавали его незаконность. Сторона истца просила правительство Генуи восстановить справедливость, признать его жертвой бывшего капитана и назначить для него сатисфакцию[875].

В 1433 г. в роли истца против капитана Фамагусты Агостина Скварчафико выступает клирик — викарий Ордена св. Августина на Кипре, магистр Франческо де Казали. Он обвинял к тому времени уже покойного Агостина Скварчафико в принятии против него непродуманного и дерзкого приговора. А именно: мало того, что капитан приговорил монаха к уплате значительного штрафа в 300 золотых венецианских дукатов, он приказал еще и заковать его в кандалы и бросить в тюрьму до тех пор, пока не будет выплачена вся сумма. Официальное обвинение состояло в том, что викарий похитил у брата своего же Ордена некие важные бумаги, чтобы воспользоваться ими в личных целях и занять таким способом должность приора церкви св. Антония в Фамагусте. Полученные в качестве штрафа деньги капитан, согласно массарии, намеревался использовать для нужд города. По словам истца, эта была абсолютная ложь, и капитан совершил это злодеяние исключительно из зависти к нему и из-за горячего желания получить от него как можно больше денег. Поскольку клирик не мог, или не хотел, заплатить столь значительную сумму денег, капитан обошелся с ним исключительно жестоко. Мало того, что он бросил его в тюрьму, он еще и оставил его там без воды, хлеба и даже «воздуха», из-за чего несчастный монах чуть не умер. Дело, наверное, действительно имело бы летальный исход, если бы «честные люди и купцы Фамагусты» не заплатили бы названный штраф и не освободили несчастного. Действия Агостина Скварчафико открыто называются в петиции незаконными. Они характеризуются как преступление и вымогательство. Вполне понятно, что истец, имея подобные представления о деле, просит дожа и Совет старейшин восстановить его честное имя и потребовать с наследников покойного капитана возвращения ему названных денег. Интересно, однако, что он требует предоставить компенсацию лично ему, а не тем «честным людям», которые заплатили за него штраф. Правительство Генуи признало законность данного иска и обязало наследников Агостина Скварчафико выплатить пострадавшему компенсацию. Для расследования названного дела была даже назначена специальная комиссия, главная задача которой однако было выяснить «действительно ли коммуна Фамагусты наживалась непонятным и нечестным способом (quod comune Famaguste… nullo evidenter et nephario [lo]cupletaretur")[876].

В 1437 г. петицию против капитана Фамагусты Агостина Скварчафико подает епископ Фамагусты Николай. Епископ, как и предыдущий герой, был «незаконно» приговорен капитаном к уплате штрафа. Епископ фактически обвинялся в превышении полномочий: он не законно, а из дружеских чувств освободил из епископской тюрьмы некоего клирика первой тонзуры Антонио Мансура. За что и был приговорен к штрафу в 1000 золотых дукатов. Однако чиновники Оффиции провизионис Романии, которые расследовали дело по поручению дожа и Совета старейшин, решили его в пользу истца и признали неправомочность действий капитана[877]. На самом деле, капитан, как представляется, был абсолютно прав в своих действиях. Однако его преемникам не удалось этого доказать. Мы не знаем, какую «нечестную выгоду» получил епископ за освобождение Мансура. Однако последний еще в 1428 г. обвинялся в убийстве человека. За это преступление он был арестован и отправлен в тюрьму. Поскольку он был клириком первой тонзуры, он был препровожден не в городской, а епископский карцер. Откуда, как мы видели, чудесным образом освободился[878]. Капитан, таким образом, оказался бессильным против высшего клира города.

Известный генуэзский нотарий Антонио Фольетта также стал жертвой административного произвола в Фамагусте. В 1450 г. он подал жалобу дожу Генуи и Совету старейшин против викария капитана Фамагусты Джованни де Ибертис (Iohannes de Ibertis). В иске Антонио рассказал, что он подвергся несправедливым притеснениям со стороны названного викария. Затем, во время синдиката капитана Фамагусты Джованни де Ибертис был приговорен к уплате истцу 200 белых безантов. Однако прежде сам истец был оштрафован викарием на сумму в 500 белых безантов. Возвращения разницы и требовал от бывшего викария Антонио Фольетта. Кроме того, он добивался отмены несправедливого приговора, который был вынесен против него. Дож и Совет старейшин приказывают синдикам коммуны выслушать обе стороны и разобраться в деле, чтобы восторжествовала справедливость. Тогда, вероятно, Антонио Фольетте удалось выиграть процесс, потому что мы видим, что он еще в течение долгого времени, вплоть до 1458 г., после названного инцидента остается и работает в качестве писца курии, а также нотария на Кипре: в Фамагусте, Никосии и Лимассоле[879].

Другой, менее повседневной, но не менее заметной функцией капитана Фамагусты была его работа как дипломата, можно сказать, постоянного представителя Генуэзской республики на Кипре. Речь в данном случае не идет о проведении дипломатических переговоров, подписании каких-либо договоров или особо важных документов. Для этого из Генуи, как положено, прибывали специальные полномочные послы. В таком случае в задачу капитана Фамагусты входило лишь сопровождение делегации до столицы королевства и обеспечение ее безопасности. В массариях Фамагусты была специальная статья расходов на отправку посольств или их прием[880]. Но зачастую капитан лично, или через генуэзского консула в Никосии, или отправленных им самим посланников вел переговоры с королем Кипра об оплате королевских долгов, отвечал за их поступление в генуэзскую казну, улаживал мелкие и повседневные конфликты с монархом и его подданными. Послы короля принимались в Фамагусте, конечно, лично капитаном. Он же, открывая ворота человеку короля, от которого всегда исходила потенциальная угроза, отвечал за безопасность города[881]. В Никосию из Фамагусты могли отправляться доверенные лица капитана, в том числе его близкие родственники. Например, во время капитаната Наполеоне Ломеллини в 1458 г. таковым был его сын Лука[882]. Для проведения переговоров, составления необходимых писем и документов или, наоборот, для чтения корреспонденции, а также для связи с местным населением в курии капитана служили переводчики (interpres; turcimanus comunis)[883], логично предположить, с греческого и арабского языков. То, что у генуэзцев Фамагусты периодически возникала необходимость официальных контактов и переговоров с султаном Египта, нет сомнения. Так, в 1425 г. капитан Фамагусты отправил посольство к султану, и в Александрии его посол занял денег (mutuum), а именно 150 безантов, которые следовало вернуть из казны коммуны города[884]. Данное посольство отправлено в период кипро-египетской войны, и капитан, несомненно, пытается договориться с султаном о гарантиях безопасности для своего города. Иногда посольства от султана Каира прибывали в Фамагусту, и капитан должен был выступать в данном случае как самостоятельный правитель генуэзской колонии. Расходы на прием иностранных послов скрупулезно фиксируются массариями города[885]. В случае пребывания послов короля в Фамагусте коммуна также брала на себя расходы, обеспечивая их всем необходимым: сукно, чистый воск, куры, поросята, барашки и все, что было положено, согласно сложившемуся правилу (ut moris est)[886]. Вынужденная самостоятельность капитана как дипломата проявляется и в 1444 г., когда нужно было срочно спасать генуэзцев, плененных во время рейда султана к берегам Кипра и Родоса в 1443 г.[887] Важно подчеркнуть, что капитан принимает иностранных послов, направляет своих, ведет переговоры без участия метрополии. Это ли не доказательство его права участвовать во внешнеполитических делах, самостоятельно принимать политические решения и его долге нести личную ответственность в ситуациях, когда речь шла о защите и покое вверенной ему колонии.

На капитана Фамагусты также возлагалась обязанность следить за сохранением статуса Фамагусты как единственного порта острова Кипр, согласно кипро-генуэзскому договору 1383 г. В статутах Фамагусты специально и прямо сказано, что капитан не имеет права разрешить кому бы то ни было сделать пристань в каком-либо порту Кипра, кроме Фамагусты. В случае невыполнения данного условия ему самому грозил штраф от 200 до 500 золотых флоринов[888]. Единственным кипрским портом, который мог бы соперничать с Фамагустой, при соответственном обустройстве мог бы стать Лимассол. Чтобы не допустить нарушения названного пункта договора и появления нового порта в королевстве, в Лимассоле постоянно находился генуэзский консул[889]. Думается, это была его главная задача в Лимассоле, выполнение которой заставляло генуэзские власти финансировать его присутствие на юге острова, где генуэзское население было минимальным и при других обстоятельствах не требовало бы присутствия одного из высших чиновников колониальной администрации. В данном случае важно подчеркнуть, что речь идет именно о присутствии генуэзского консула в королевском городе Лимассоле на юге острова. Не следует путать названного чиновника с защитниками "Замка Лимассола" (castrum Limisso; castrum Limisonis) — одного из оборонительных сооружений Фамагусты, часто упоминающегося с генуэзских источниках[890]. Консул Лимассола не имеет никакого отношения к гарнизону и военным задачам "крепости Лимассола", а генуэзцы, занятые ее защитой, никак не связаны с теми, кто находится в королевском городе Лимассоле, как это, к сожалению, иногда воспринимается современными исследователями[891].

Генуэзскую администрацию в Никосии представлял консул, который в отличие от капитана Фамагусты мог занимать свою должность в течение нескольких лет. По статусу он был вторым человеком после капитана Фамагусты в генуэзской административной иерархии на Кипре. Поэтому в случае смерти капитана он являлся первым кандидатом для временного исполнения обязанностей главы генуэзской администрации на Кипре до прибытия из метрополии вновь избранного/назначенного капитана Фамагусты. Именно в такой ситуации оказался консул Никосии 1456–1459 гг. Чиприано де Вивальди после смерти капитана Бартоломео де Леванте (Леванто). К слову сказать, названный представитель рода Вивальди далеко не первый генуэзский консул в Никосии. В 1438 г. ему предшествовал на этом посту Паоло де Вивальди[892]. С 7 января по 6 мая 1457 г. консулу Никосии Чиприаноу де Вивальди пришлось взять на себя управление всеми генуэзскими делами на Кипре пока не прибыл новый капитан Фамагусты Наполеоне Ломеллини. В этот период службы консулу полагалась зарплата капитана и соответственное обращение (magnificus et generoxus dominus) и почести как полноправному капитану[893]. На консула Никосии возлагались ответственейшие задачи: 1) следить за действиями, особенно военными приготовлениями короля, чтобы в случае его наступления вовремя предупредить соотечественников в Фамагусте; 2) требовать от короля оплаты долгов; 3) переправлять полученные от короля деньги в метрополию; 4) управлять генуэзской общиной и вести судебные дела соотечественников в кипрской столице[894]. Консул Никосии играет роль коллектора и казначея генуэзского правительства и Маоны Кипра, которой король задолжал большую сумму денег. Именно консул принимал серебро (6750 дукатов), которое, согласно договору 1441 г., он получал от габеллы ворот Никосии, переправлял его или товары на указанную сумму: сахар, камелоты, дорогие ткани, — в Геную[895]. Для ведения бухгалтерской отчетности в Никосии в его подчинении находился массарий[896]. Функция резидента, вынужденного иногда действовать в зависимости от обстоятельств, делала консула Никосии достаточно самостоятельным чиновником по отношению к капитану Фамагусты. Как представитель генуэзской администрации на Кипре с ежемесячным жалованием 80–90 безантов[897], он формально и по закону, естественно, был подчинен капитану, обязан исполнять его приказы и находился на довольствии массарии Фамагусты, но в ежедневной политической практике был тесно связан с королем. Консул Никосии назначался непосредственно в Генуе; после передачи Фамагусты Банку св. Георгия оффицией банка[898]. Ему могло быть поручено довести до сведения короля претензии своего правительства и даже объявить о возможном экономическом бойкоте Кипру. Он же отвечал за потенциальную эвакуацию всех генуэзцев из Никосии. Подобные заявления делались как во дворце короля, так и в доме самого консула. Именно это произошло в 1452 г., когда капитан и подеста Фамагусты Антонио де Ингимбертис (Antonius de Ingimbertis) отдал приказ консулу Никосии Бальдазаре Леркарио (Baldasare Lercarius, Baldassare Lercari) провести эвакуацию из кипрской столицы всех генуэзцев без исключения вместе с их семьями и товарами. Граждане Генуи должны были проследовать из Никосии в Фамагусту. В случае невыполнения приказа генуэзскому консулу Никосии грозил штраф в 1000 дукатов[899]. Таким образом, генуэзский консул в Никосии работал вместе с капитаном Фамагусты, приказ которого был для него законом. Он являлся, прежде всего, своеобразным резидентом-разведчиком, дипломатом, казначеем и, само собой, администратором для граждан Генуи в кипрской столице.

На капитана также возлагалась обязанность следить за санитарно-гигиенической обстановкой в городе и отвечать за здоровье служащих коммуны. С этой целью в город из Генуи присылался врач, как правило, имевший степень доктора медицины и нанимавшийся на службу на длительный срок (пять лет). В период управления городом Банком св. Георгия его избирали семь протекторов Банка. Согласно статутам города и массариям 1450–1457 гг., жалование врача составляло 150 дукатов в год. Выбор протекторов был обязателен для исполнения капитаном и Оффицией монеты, которые были обязаны принять новоизбранного и поставить его на довольствие массарии. Совмещать службу официального врача коммуны с коммерческой деятельностью, в частности — покупать габеллы, не возбранялось[900].

Думается, мы привели достаточно примеров, чтобы почувствовать и понять все полновластие капитана в Фамагусте, разнообразие его функций и задач во время его непродолжительного, всего один, максимум два года, но очень активного и значимого для жизни города и отдельного индивида капитаната. Это был карьерный лифт, важнейшая ступень на карьерной лестнице в жизни одного человека, а также возможность обогатить и прославить весь свой род. Значимость должности нивелировала связанные с ней административно-судебные риски.

III.1.3. Массарии и финансово-административные структуры Фамагусты

Избрание двух массариев Фамагусты было также прерогативой властей Генуи. Круг обязанностей массария был весьма широк и мало отличался от обязанностей, которые исполняли чиновники в других генуэзских форпостах[901]. Само слово массарий не должно вводить в заблуждение. Первое значение слова — бухгалтер, который вел любую бухгалтерскую книгу. В Фамагусте помимо массариев города встречаются массарии оффиций (massarii Officii Provisionis Famaguste), Маоны Кипра (massarii Mahone Cypri), протекторов Банка св. Георгия (massarii protectorum Officii Sancti Georgii), флота и кораблей (massarii navigiorum; massarii gallearum armatarum)[902]. Оффиции, Маона Кипра, командующие флотом вели собственные бухгалтерские книги, также называвшиеся массариями, имели не только собственных массариев, но и писцов (scriba massariorum Officii Provisionis Famaguste, scriba massariorum Mahone Cypri)[903]. Массарии оффиций и Маоны вели свой счет деньгам, в том числе и королевским долгам. Например, согласно одной из таких записей, именно эту обязанность исполняет массарий Оффиции попечения в 1424 г., принимая ежегодный платеж короля в размере 7200 белых безантов[904]. Однако к высшему чиновничеству Фамагусты, несомненно, относились только два массария города (massarii Famaguste). Сама массария мыслилась как административная структура со штатом чиновников: массарии, субмассарии, нотарий, писец. Должности, относящиеся к массарии, было категорически запрещено продавать под страхом штрафа и потери места "продавцом". За исполнением правила, как обычно, должны были следить капитан, массарии и Оффиция монеты[905]. Массариев Фамагусты всегда было двое. Лишь в 1443 г. в штате появилась должность третьего массария[906]. Старшинства одного массария над другим никогда не допускалось. Их должностное равенство обеспечивало своеобразный взаимоконтроль друг друга, нацеленный, как представляется, на максимальное сокращение возможностей казнокрадства и коррупции внутри основной финансовой структуры города. С этой же целью массариям было категорически запрещено выполнять роль консулов для какой-либо "нации", выступать защитниками для кого бы то ни было или, наоборот, вести судебные тяжбы (Massarii Famaguste non possint quovis modo essere consules alicuius nationis nec pro aliquo advocare seu litigare in judicio)[907]. Т. е. коммуна делает все возможное для сохранения непредвзятости людей, обличенных властью и, тем более, имевших непосредственный доступ к казне, а также недопущения использования должности в личных интересах.

Появление отдельной должности массария Фамагусты было, безусловно и в первую очередь, связано с масштабом задач, которые перед ними стояли. Естественно, на них возлагалась ответственность за бухгалтерию генуэзской коммуны в Фамагусте: массарии, как везде, управляли финансами города, контролировали приход денег и их расход, следили за ведением особых бухгалтерских книг "массарий". В книгах казначейства фиксировались выплаты жалованья чиновникам города и его военному контингенту, закупки продуктов питания, оружия, снаряжения, расходы на строительные работы, дипломатическую деятельность и представительство и т. п. Массариям поручалось принимать и учитывать королевские долги, которые записывались как в бухгалтерскую книгу города[908], так и в книгу Оффиции попечения[909], собирать доход от габелл рынка Фамагусты, когда чиновник прямо выступает в роли коллектора (collector)[910].

Однако забота о хозяйстве коммуны Фамагусты была не единственной их обязанностью, и бухгалтерия не была специальностью граждан, назначавшихся на пост массариев. Как и в случае с должностью капитана города, поста массария возможно было достичь добросовестной службой, связанной с совсем другим родом деятельности. Так, в 1427 г. один из капралов Фамагусты Георгий де Франки становится массарием города[911]. Реально массарии были вторыми по рангу лицами колонии, и всегда были потенциальными кандидатами на пост капитана города. Такая практика складывается с самого начала истории генуэзской Фамагусты. Более того, выбор/назначение бывшего массария, знавшего все хозяйство города, капитаном было мудрым и рациональным решением генуэзского правительства. Когда кандидат удовлетворял всем требованиям и массария и капитана, из Генуи в Фамагусту отправляли одного человека с условием его двухгодичной службы массарием, а на третий год капитаном[912]. Таким образом, прежде чем стать капитаном, человек получал важнейшие практические знания и навыки управления колонией. Обычно же, как и в случае капитана, массарии избирались на должность сроком на один год с возможным ее продлением еще на год.

Должность автоматически делала массария Фамагусты членом двух базовых оффиций — Оффиции попечения (Officium provisionis) и Оффиции монеты. В бухгалтерских книгах оффиций Фамагусты производилась спецификация расходов на хозяйственные и оборонные нужды, отчего у названия оффиции закономерно возникает смысловой оттенок: "provisionis" — Оффиция по снабжению. Массарии вместе с капитаном города и членами оффиций, как уже отмечалось, принимали все решения, касающиеся жизни города. Здесь сразу следует оговориться, что названные оффиции не были "изобретением" Фамагусты. Это государственные структуры, учрежденные и находящиеся в метрополии. Их члены присутствовали во всех генуэзских колониях. Представители других государственных оффиций, упоминаемых в источниках: Оффиция войны (Officium guerre), мира (Officium pacis), моря (Officium maris), и других, — не присутствуют в Фамагусте постоянно, а скорее участвуют в обсуждении дел колоний, находясь в метрополии, и дают распоряжения, обязательные для исполнения их администрацией[913]. Если же члены центральных оффиций находятся в Фамагусте и исполняют свои обязанности на месте, они называются оффициями Фамагусты и на их деятельность выделяются деньги из бюджета города. Так, в 1391 г. Оффиция войны Фамагусты (Officium guerre civitatis Famaguste) получила от массариев 11590 безантов[914]. То же самое, например, касается Оффиции по делам торговли, которая является как центральной, так и местной финансово-торговой структурой: Officium mercantie, Officium mercantie Famaguste[915]. Следует, однако, иметь в виду, что за исключением Оффиций монеты и попечения Фамагуста других регулярных государственных административно-финансовых учреждений не знала. Хотя горожане, исполнявшие определенные задачи, и называются в документах официалами, а их служба — оффициями, считать их управленческими структурами невозможно. В массариях встречаются оффиция продовольствия (officium victualium), оффиция зерна (officium granorum), оффиция кавалерии (officium cavallarie), капралов (officium caporarie), капитаната и массарии (officium capitanatus et massarii), министралов (officium ministrarie), капитаната ворот Лимассола (officium capitanatus porte Limisso), кастелянии (officium castellanie), цензоров (officium censivarum), oффиция милосердия/помилования (officium misericordie) и др., словом: все находившиеся на службе коммуны стипендиаты/соции распределялись по оффициям в зависимости от рода их деятельности. Названные оффиции являются низшими бюрократическими, структурными, но не управленческими единицами. Сами названия оффиций говорят об их функциях. Каждая из этих оффиций получает свое место в бухгалтерских книгах, и все их финансовые дела также фиксируются массариями города. Служащие местных структурных оффиций (например, officialis victualium, officialis censivarum, officialis ministarrie, officialis grani), по существу, не являлись чиновниками аппарата, вполне могли заниматься коммерцией и брать на откуп габеллы города[916], что было запрещено для членов высших административных Оффиций: монеты и попечения.

Статуты Фамагусты определяют, что массарии города в разных своих ипостасях вместе с капитаном и представителями Оффиции монеты были обязаны следить за обеспечением города продовольствием и поддержанием системы безопасности. Наряду с другими чиновниками они проводили ревизию инвентаря, состояния жилого фонда и других построек города[917], часть которых могла сдаваться коммуной в аренду и, таким образом, приносить прибыль городу. Договоры аренды и счета за нее также оформлялись массариями Фамагусты[918]. Вместе с капитаном массарии несли ответственность за криминальную обстановку в городе. Статуты 1447 г. предписывают как капитану, так и двум массариям сдерживать "грабеж, насилие и неподобающие действия" в городе[919]. Будучи неразрывно связанными с капитаном, массарии так или иначе участвовали в военно-политических делах и разделяли ответственность с главой генуэзской администрации за сохранение города в руках Лигурийской республики в целом. Так, в 1427 г., т. е. после кипро-египетской войны и пленения короля Януса, когда губернатор Генуи в лице кардинала св. Евстахия и Совета старейшин решили направить к берегам Кипра дополнительные корабли для защиты города и острова, капитану и массариям Фамагусты приказано сохранять неусыпную бдительность[920]. В 1440-е годы, когда коммуна начала испытывать значительные финансовые трудности и была вынуждена экономить в том числе и на жаловании официалов, на массариев в полной мере были возложены обязанности военных, а именно: кастелянов "Замка", — поскольку должности последних, как следует из записей массарии 1443 г., были сокращены ("Custodia vero castri loco castellanorum anullatorum"). Тогда же в замен поста кастеляна была введена должность третьего массария[921]. Это было сделано исключительно ради исполнения военной обязанности, ибо для осуществления финансовых функций во все времена и во всех колониях хватало двух массариев.

В случае смерти массария, так же как и в случае смерти капитана, было необходимо срочно найти ему замену непосредственно в Фамагусте. Капитан Фамагусты, оставшийся массарий и Оффиция монеты с согласия и одобрения граждан города (Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium[922]) выбирали нового кандидата на вакантную должность[923]. На исходе истории генуэзского присутствия в Фамагусте вместо должности массария появилась должность субмассария. Исследователи связывают ее введение с необходимостью сокращения расходов на содержание бюрократического аппарата[924]. Действительно, если жалование массария, как мы уже знаем, доходило до трех с половиной тысяч безантов в год, то жалование субмассария при сохранении за ним всех функций предшественника составляла приблизительно 70–80 безантов в месяц, т. е. 840–960 безантов в год[925]. Согласно массарии 1443 г., книги казначейства Фамагусты еще вели массарии. Однако одновременно у них появляются двое помощников в лице субмассариев, жалование которых составляло всего лишь 40 безантов в месяц и которым, в частности, давались поручения по сбору налогов[926]. Упразднение должности массария явно происходит в самое последнее десятилетие пребывания генуэзцев в Фамагусте. В статутах Фамагусты 1448–1450 гг. Банк св. Георгия еще дает распоряжения капитану и массариям. Массарии города 1447–1449 гг. также еще ведут массарии[927], а массария 1456 г. уже находится в руках субмассариев, которых было двое, как и прежде массариев[928].

Несмотря на то, что массарии являлись распорядителями финансов, они не могли абстрагироваться от того бедственного положения, в котором оказывалась колония. В отличие от бунта простых социев, оставшихся без стипендии, грозившего оставить город беззащитным, бунт массариев представить трудно. Им, как сознательным гражданам, за это и выдвинутым на почетную должность, оставалось надеяться на справедливость и управленческую рутину.

Истории, подобные той, которая была рассказана выше про злоключения Дамиано де Виали, случались нередко. Другой гражданин Генуи, Джованни де Андреа, также отправившегося в Фамагусту на поиски счастья, в 1424 г. подает петицию дожу и Совету старейшин. В ней он обращает особое внимание генуэзских властей на значительные затраты, личные потери, злоключения и смертельную опасность, которые он претерпел по пути в Фамагусту. На Кипре, однако, он занял весьма почетную должность массария и пребывал в ней в течение семи месяцев. Затем он получил приказ из Генуи, согласно которому был вынужден до срока вернуться назад в метрополию. Каких-либо объяснений причин отстранения от должности он не получил. Обратный путь на каком-то венецианском корабле сначала до Венеции и далее по суше до Генуи уже бывший массарий был вынужден проделать за свой счет. В 1424 г. он требует от правительства Генуи восстановить его в должности или, по крайней мере, выплатить ему жалование за весь период его службы в Фамагусте[929]. В связи с тем, что в том же 1424 г. Джованни де Андреа стал капитаном Фамагусты, его иск был полностью удовлетворен, и его апелляция к правосудию дожа была как нельзя успешна.

В 1454 г. знатный гражданин Генуи Дамиано Ломеллини также стал жертвой финансовых проблем а Фамагусте. При капитане Пьетро ди Марко он являлся массарием города[930]. В 1454 г. однако ему показалось, что за свою службу "bagatarii granorum" он не получил вознаграждения. В связи с этим Ломеллини подал петицию протекторам Банка св. Георгия. В ней он потребовал компенсации в 600 золотых флоринов из компер Банка. Кроме того, Ломеллини обращает особое внимание протекторов на свои заслуги перед отечеством, а именно, на свое участие в экспедиции против короля Кипра[931] и проявленный им героизм в битве у ворот Лимассола в Фамагусте. По его словам, во многом именно благодаря его мужеству и ловкости крепость Лимассола была удержана и впоследствии перешла в руки Банка св. Георгия. За это Ломеллини требовал отдельного вознаграждения в 100 флоринов. Вместо награды однако он понес в Фамагусте материальные потери, как он утверждал, и претерпел невероятную нужду, которую подтверждали свидетели по его делу[932].

По завершении службы массарий был обязан сдать дела вновь прибывшему из Генуи чиновнику, а новичок, соответственно, их принять. Деятельность массариев подвергалась тщательной проверке во время ревизий синдиками республики службы капитана города. После сложения с себя всех обязанностей чиновника некоторые уже бывшие массарии продолжали проживать в Фамагусте, занимаясь коммерцией. Знание финансов и хозяйства города, что называется "изнутри", наверное, немало этому способствовало.

Итак, массария — важнейшая финансово-административная структура Фамагусты, находившаяся под жестким контролем центрального правительства, заботой которого было не только получение через нее денег, но и недопущение коррупционных схем обогащения для ее членов. Массарии, как высшие чиновники города, являясь членами городского совета и основных оффиций, исполняли обязанности, далеко выходящие за рамки только управления финансами.

III.2. Обеспечение безопасности и снабжение генуэзской Фамагусты

У генуэзцев в Фамагусте было три основных врага, от которых исходила опасность и от которых они должны были защищать город: кипрский король, египетский султан и турки. Определенные неудобства жителям города могли доставить и пираты. Т. е. нападения можно было ожидать как с моря, так и с суши. С XV в. пребывание в Восточном Средиземноморье становилось для генуэзцев все более и более опасным, и республика должна была постоянно думать, как защитить свои колонии в регионе. Фамагуста при генуэзцах сохраняла свое значение как военный форпост, закрывающий для мамлюков и турок пути в Латинскую Романию. В то же время она продолжала обеспечивать торговые связи европейцев с Бейрутом, Александрией и Дамаском.

Отношения генуэзцев Фамагусты с Египтом в первую очередь, конечно, зависели от генуэзско-египетских связей в целом. Самый опасный момент для них наступил, несомненно, во время крестового похода губернатора Генуи маршала Бусико в Сирию. В другое время спокойствие жителей Фамагусты скорее зависело от военной активности кипрского короля, а также латинских правителей Латинской Романии в целом. Если кипрский монарх поддерживал с султаном мир, то генуэзцам Фамагусты со стороны Египта практически ничто не угрожало. Если же Кипр вел с Египтом войну, как было, например, при Янусе в 1426 г., то эта война не обходила стороной Фамагусту и ставила под удар не только подданных короля, но и угрожала любому христианину, независимо от его происхождения и подданства. Генуэзцы закономерно виделись такими же врагами и становились такими же жертвами султана, как и киприоты и как любой другой европеец. Накануне войны в 1425 г. генуэзское правительство приказывает капитану Фамагусты избегать любых провокаций против подданных султана, поскольку реально опасается ответных мер против граждан республики в Сирии и Египте[933]. Во время войны Януса с Египтом над Фамагустой был поднят флаг султана. Тем не менее, многие ее жители были уведены в плен. Правительству Генуи так же, как и кипрскому королю, пришлось сначала заплатить египтянам контрибуцию, а потом стоило больших трудов добиться освобождения соотечественников и нормализации отношений с Каиром. Так, 2 января 1426 г. консул и "veterani" Каффы пишут письмо султану Египта о том, что из писем капитана и жителей Фамагусты им стало известно о военных действиях его флота у берегов острова Кипр. "Возможно, султан имел законные основания для мести из-за правонарушений", — признают генуэзцы. «Но ведь они сами не только ни в чем не виноваты, — подчеркивают авторы письма, — но и являются истинными друзьями султана!» Тем не менее, граждане республики и жители Каффы понесли большой ущерб в Фамагусте. Были сожжены казалии около города и разграблено имущество генуэзцев. Признавая могущество султана Египта, выражая покорность, обещая всегда относится к подданным султана учтиво и доброжелательно, они просят освободить генуэзцев, захваченных в Фамагусте, и возвратить имущество[934]. В 1427 г. генуэзский посол находится в Каире и снова просит освободить граждан республики, захваченных в Фамагусте[935].

Следующий пик обострения отношений генуэзцев Фамагусты с султаном Египта приходится на начало 1440-х годов. Во время рейда мамлюков на Родос в 1443 г. Фамагуста, стоявшая на пути египетских войск, оказалась под угрозой нападения[936]. 21 мая 1443 г. дож Генуи Рафаэль Адорно и Совет старейшин направили письмо папе Евгению IV с предупреждением об опасности, которая грозит острову со стороны Египта[937]. Одновременно произошли какие-то столкновения генуэзцев и арабов в Каффе, которые спровоцировали аресты купцов республики в Египте. Спустя много лет, в 1466 г., их наследники свидетельствуют, что они были брошены султаном в тюрьму и с ними так жестоко обращались, что двое из них там умерли. Арест генуэзских купцов произошел из-за стычек в Каффе, совершенных, как говорится в документе, против условий мирного договора султана с правительством Генуи (hoc propter contrafaciones in civitate Caffe admissas contra federa pacis dicti soltani cum inclyta comunitate Ianue). Т. е. в Каффе имел место какой-то конфликт между местными генуэзцами и подданными султана. Расплата не заставила долго ждать. Причем пострадали, судя по всему, не только купцы из Каффы, но и из Фамагусты. Для освобождения задержанных к султану Египта были отправлены два посольства: одно из Каффы, другое — из Фамагусты. Для их отправки в Каффе было потрачено 120 соммов (600 дукатов — С.Б.), в Фамагусте — 200 венецианских дукатов. Дож Генуи, Совет старейшин и Оффиция провизионис Романии для покрытия расходов ввели дополнительный налог в ¼ процента на товары из Сирии и Египта, который взимался как при ввозе, так и при вывозе товаров. По этому поводу был издан специальный декрет, который был подтвержден Оффицией монеты[938]. В 1444 г. условия данного декрета были записаны в Массарии Фамагусты. Там же особо подчеркивалось, что мир во благо всего генуэзского купечества был достигнут усилиями посольства, направленного из Каффы. Впредь нельзя допустить каких-либо действий, из-за которых султан вновь будет «недоволен генуэзской нацией» (dictus soltanus novam indignacionem acceperet de natione nostra.) Кроме того, генуэзским официальным лицам Леванта, в том числе в Фамагусте, предписывалось следить за исполнением договора и за тем, чтобы никто из генуэзцев не сделал чего-либо, что могло бы нарушить названный мир и вызвать гнев султана[939].

Переговоры с султаном о мире могло вести как центральное правительство, так и администрация генуэзских колоний, таких как Каффа, Пера, Хиос, Фамагуста, заинтересованных в экономических связях с Египтом, Золотой Ордой или турками. Так упомянутое выше посольство 1444 г. из Фамагусты в Каир далеко не первое. Генуэзцы Фамагусты и раньше отправлялись в Каир с дипломатическими миссиями. Выше уже упоминалось о посольстве в Каир в августе 1425 г. непосредственно из Фамагусты[940]. Несомненно, жители города пытались путем переговоров с Египтом отвести от себя угрозу нападения, что удавалось не всегда.

В целом, генуэзцы постоянно помнили о потенциальной опасности, исходящей от Египта, а потому всегда старались быть в отношениях с султаном очень осторожными. Однако, несмотря на все прилагаемые усилия, чувство опасности и страх перед султаном Египта никогда не покидали генуэзцев. Султан всегда виделся им вероломным тираном (perfidus tyranus), которого они боялись прогневить. Даже генуэзские граждане, получившие право на откуп налогов, например, в Дамаске или Александрии, нередко жаловались своему правительству, что у них нет возможности это делать «из-за страха перед маврами» (metu maurorum)[941]. Тот, кто находился в землях султана, всегда был готов к экстренной эвакуации. Фамагуста в таком случае была первым городом, всегда готовым к приему генуэзских беженцев.

Турецкая угроза для Фамагусты в XV в. стояла столь же остро, как и для всего христианского Леванта. В данном случае генуэзцы полностью зависели от курса общеевропейской политики и участия в ней Генуи: от успехов или неудач совместных действий европейцев, направленных на противодействие турецкой угрозе во всем регионе. В самой Генуе проблема защиты ее владений на Востоке от турок, среди которых фигурирует, конечно, и Фамагуста, обсуждалась постоянно. После падения Константинополя в 1453 г. Фамагуста, как и другие генуэзские колонии Леванта, приняла немало беженцев[942]. В целом же, перед лицом турецкой угрозы жителям города оставалось лишь уповать на судьбу и питать надежду на защиту метрополии и эффективность ее внешней политики. В периоды особой опасности, исходившей от мусульман, генуэзское правительство, будучи не в силах обеспечить своим гражданам надежную защиту, прибегало к крайним мерам: ограничениям или даже запретам торговли с турками, с Сирией, Египтом, а заодно и с недружественным королевством Лузиньянов[943].

Итак, поскольку вероятность нападения на Фамагусту всегда была весьма велика и город находился фактически на военном положении даже в мирное время, генуэзское правительство сразу после аннексии города в 1373 г. не могло не позаботиться об обеспечении безопасности и об укреплении обороноспособности в своей новой колонии на Кипре. Для осуществления названной цели необходимы были прежде всего воины, оружие, постоянный запас продовольствия на случай длительной осады города и, конечно, деньги и еще раз деньги. Они, судя по всему, считались едва ли не первым средством, с помощью которого генуэзцы могли обезопасить себя от внешних вторжений. На них закупали оружие, снаряжение, продовольствие, фрахтовали корабли для доставки людей и грузов, платили жалование наемникам, строили укрепления, наконец, откупались от внешних врагов. Об этом в первую очередь идет речь при обсуждении названной проблемы в Совете старейшин Генуи. Вся ответственность за обеспечение обороноспособности Фамагусты на месте возлагалась на плечи капитана города. Правительство со своей стороны постоянно отправляло в эту восточную колонию воинов, снабжало оружием и амуницией.

Воинский контингент Фамагусты. Генуэзский военный гарнизон появился в Фамагусте, несомненно, вместе со взятием города в октябре 1373 г. Его численность в разное время варьировалась приблизительно от 300 до 600 человек. Судя по средним цифрам, в обычных условиях гарнизона в 350 человек было достаточно[944].

Все нанятые на службу, получавшие от коммуны Фамагусты жалование, обобщенно именовались стипендиариями. Большая часть стипендиариев несла военную службу. Хотя среди них встречаются вполне мирные профессии: врач, плотник, цирюльник и т. п. Это впрочем, естественно. Ведь люди названных профессий были необходимы для обслуживания гарнизона. Среди военных, расквартированных в Фамагусте, были простые воины, которые иначе как stipendiarii или socii не назывались, а также копейщики, капралы (caporales), арбалетчики (или баллистарии — ballistarii), пушкари (bombardarius), конные воины (stipendiarius cum equo), патроны кораблей и матросы[945]. Большая часть наемников рекрутировалась для Фамагусты в Лигурии, которые затем отправлялись на Восток. Согласно наблюдениям М. Балара, выходцы из Европы в военном контингенте Фамагусты составляли 56–57 %; 37 % всех стипендиариев происходили из Лигурии. Остальных нанимали на месте. Около 27 % наемников составляло автохтонное население Кипра: греки, армяне, сирийцы, иудеи[946].

Все воины, занятые охраной города, разделялись на отряды под командованием капрала, которого иногда именовали "капитаном вооруженных людей и одним из капралов" (capitaneus gentium armorum et unus ex caporalibus)[947]. В конце XIV в. под командованием каждого капрала находилось по 12 солдат (duodecim pro singulo ipsorum septem caporalium; ad numerum sociorum XII-cim pro quolibet ipsorum caporalium)[948]. Названные отряды получили название «капралии». В массарии Фамагусты 1391 г. мы насчитываем 23 капрала, среди которых 11 — командовали копейщиками, 10 — стояли во главе отрядов, охранявших стены города, 2 — были капралами коммеркия. По массарии 1407 г. количество капралов сократилось до 12. Все они командовали отрядами, охранявшими стены города[949]. В 1426 г. их осталось 8[950], а в 1443 г. в городе было всего лишь 4 капрала[951]; счета 1444–1445 гг. упоминают имена только двух человек, которые исполняли обязанности капралов[952]. Уменьшение количества капралов в середине XV в., несомненно, было связано с кризисом, который коснулся не только финансов, но и людских ресурсов Фамагусты, (о чем мы скажем подробно чуть ниже).

В начале XV в. среди военных Фамагусты особо выделяется группа оруженосцев (армигерии — armigerii). Впервые упоминание о них мы встречаем в массарии 1407 г.[953] Это явно привилегированная часть гарнизона. Их жалование в два-два с половиной раза было выше жалования обычного воина. По своему статусу они, вероятно, приравнивались к всадникам. В массарии 1407 г. различий между армигериями и всадниками нет. Их имена даны в одном списке как "armigerii et equestres". Не отличаются названные категории между собой и по размерам жалования. Согласно источникам середины XV в., армигериев в городе было не более 15 человек. Их могли посылать из Генуи, или же рекрутировать на месте[954]. Среди армигериев выделяются старшины (maior armigerius) и рядовые[955]. Подобно отряду оргузиев (оргуксиев — orguxii) в Каффе, составлявших военную свиту консула[956], гвардия армигериев могла выполнять особые поручения капитана города. Например, в 1407 г. они были посланы капитаном Фамагусты с особым мандатом в Никосию. В таком случае, администрация города брала на себя дополнительные расходы, связанные с их путешествием[957].

Не совсем понятно назначение воинского контингента, определяемого в массариях как "residii". То, что они воины и стипендиарии коммуны, нет сомнения. Их счета входят в общий счет армигериев, официалов, капралов, отрядов, занятых охраной городских стен. В одном из счетов 1456 г. прямо сказано: "Racio stipendii dati hominibus de residio"[958], т. е. они люди, находящиеся в резерве, которые в любой момент могут быть привлечены к охране городских стен или любой другой службе. Впервые названный контингент появляется в массарии 1407 г. Массария 1391 г. о стипендиариях-резидиях не упоминает. В массарии начала XV в. их совсем немного: в счете за март 1407 г. названо всего семь имен[959], в августе того же года их уже 27 человек[960], а зерна при этом в мае было выделено на 52 резидия[961]. Со временем численность резидиев многократно увеличивается. В 1446 гг. и 1456–1457 гг. число воинов в отряде достигало 180–190 человек. Резидии включались в общий список воинов-стипендиариев города, находились на довольствии коммуны, получали за службу жалование и продовольствие (зерно), как и все другие соции и стипендиарии. Каждый из них имел также собственный личный счет и место в массарии[962]. Можно утверждать, что резидии не были заняты охраной городских укреплений. Отряды, выполняющие данную функцию, всегда записываются отдельно. Имена резидиев в них не попадают. Среди них есть пушкари (bombardarius)[963], глашатаи (sonator)[964], знаменосец, которому полагался слуга (in famulo capele et banderarum)[965]. Однако в подавляющем большинстве случаев их профессия или функции не оговариваются. Иногда, казалось бы, называется профессия стипендиария: дьяк или камелотерий[966]. Тем не менее, в данном случае она означает всего лишь фамилию или указывает на их прежнее занятие. Резидиев нанимали сроком на три года с обязательством выплаты им жалования раз в два месяца[967], что, согласно массариям, четко выполнялось. Скорее всего, это был резервный военный отряд капитана города, называемый в массариях "residium", т. е. это личная гвардия капитана. Согласно массарии 1443–1446 гг., контингент в свою очередь подразделялся на собственно "residium"[968] и "restum residii"[969]. Последний отряд являлся, судя по всему, каким-то особым боевым резервом капитана. В массарии 1443–1446 гг. этот контингент имеет собственный счет. При формировании отряда не имело значения ни этническое, ни социальное происхождение. Здесь и представители знатных и очень известных генуэзской фамилий Дориа, Скварчафико, Палавичино, Габриэле, Чигала, Чибо, Ломеллини, Грилло, Сауло, ди Марко, Кармадино, Френанте, и никому неизвестные местные греки, сирийцы или армяне. Значительная часть стипендиариев "residii" представлена выходцами из Романии: Перы, Каффы, Солдайи, Родоса, Крита, Негропонта, Хиоса, континентальной Греции, Фамагусты и Никосии[970]. Наибольшее количество представителей знатных генуэзских семей служат в отряде "restum residii". В то же время, этот отряд отнюдь не состоит только из знати. Как и в "residium" здесь служат и греки, и армяне, и латиняне, прибывшие из разных районов Европы и Латинской Романии. Впоследствии, в массарии 1456 г. резерв "restum residii" не упоминается. Колоссальный разброс в уровне их жалования — от 10 до 80 безантов каждые два месяца — говорит о том, что резидии не представляли собой однородную группу воинов. Они делятся между собой по статусу и по функциям, согласно которым и получают свое жалование.

Оборонительные сооружения средневековых крепостей практически всегда включали в себя ядро, или второй эшелон обороны — цитадель либо донжон. Таким ключевым оборонительным сооружением в Фамагусте был так называемый "Замок" (castrum), включенный в приморскую линию обороны. Мощь цитадели и городских стен Фамагусты отмечает в 1470 г. генуэзский паломник Ансельм Адорно[971]. О значении цитадели в системе обороны проще всего судить по событиям войны 1373–1374 г. Как только генуэзцам удалось под предлогом переговоров коварно овладеть этим укреплением, осада города по сути закончилась ввиду бесполезности дальнейшего сопротивления[972]. Ключевая роль "Замка" после аннексии Фамагусты никуда не исчезла. Косвенным, или если угодно, прямым подтверждением этому служит выделение гарнизона "Замка" в отдельное, привилегированное и высокооплачиваемое военное подразделение. Мы привыкли считать массариев вторыми лицами Фамагусты. Тем не менее, если мерить деньгами значимость службы стипендиатов, то окажется, что кастелян "Замка" был для Фамагусты, а значит и Генуи, важнее: ему полагалось месячное содержание в 600 белых безантов[973], т. е. вдвое и более, нежели причиталось массарию (283–300 белых безанта). Должность кастеляна "Замка" нередко занимают представители генуэзского нобилитета: Дориа, Спинола[974], — дополнительное доказательство значимости и престижности поста. Он и находившиеся в его подчинении лица образовывали оффицию кастелянии (officium castellarne)[975]. Ему непосредственно подчинялся субкастелян "Замка" и стражник-смотритель (custos) "Замка", в обязанности которого входило наблюдение за ее состоянием и поддержание в исправности[976]. Иногда функции кастеляна и смотрителя "Замка" объединялись и возлагались на одного человека — "castellanus seu custos castri civitatis Famaguste"[977]. В 1443 г., однако, должность кастеляна была упразднена из-за нехватки денег в бюджете города, а их обязанности были возложены на массариев города[978]. Должность субкастеляна была сохранена[979]. В штатном расписании 1443 г. он также называется "сокастеляном" или помощником кастеляна (coadiunctor castellani castri Famaguste) с зарплатой неизмеримо меньшей, по сравнению с кастеляном, — всего 85 безантов в месяц (1020 безантов в год)[980].

Упраздняя должность кастеляна, коммуна экономила весьма кругленькую сумму — около 2900 безантов в год. Одновременно, аннулируя должность, правительство Генуи предписало трем массариям Фамагусты по очереди следить за охраной Фамагусты[981]. Каждый из них по приказу капитана или Оффиции монеты должен был в течение трех месяцев нести вахту в "Замке". За данную службу, называемую в бухгалтерской книге "кастелянией" (castellania), не полагалась выплата какого-то отдельного жалования (sine vollo salario aut mercede respectu dicte castellarne). Говорить можно лишь о поощрении: каждый массарий получал прибавку к жалованию — 300 безантов в год (massarii qui curam habere debent de custodia dicti castri habeant annuatim pro singulo bisancios trecentos de peccunia massarie ultra suum salarium). По истечении трех месяцев на вахту в замке заступал следующий массарий. Подробности несения службы кастеляном описаны в этой же записи: массарий-кастелян, когда приходила его смена, отправлялся в "Замок" и должен был в нем оставаться в течение всей ночи. Покинуть "Замок" он имел право только с рассветом. Вместе с ним там в ночное время постоянно должны были находиться 32 человека охраны. Днем в "Замке" оставалось 16 охранников. Каждому рядовому гвардейцу, охраняющему "Замок", предполагалось дополнительно к обычному жалованию выплачивать по 5 безантов в месяц. Помимо названного отряда каждому массарию, заступавшему на вахту, полагалось иметь двух хорошо вооруженных слуг, которые были обязаны находиться в "Замке" вместе с массарием в течение всей ночи. Последние ежегодно присылались из Генуи в Фамагусту, как и другие чиновники. В случае отказа массария нести вахту в Замке, ему грозил штраф в 100 флоринов за каждое пропущенное им дежурство[982]. Сохранение должности субкастеляна, вероятно, имело целью дать в помощь массариям-кастелянам профессионального военного.

Среди других чиновников (officiales), ответственных за охрану города, помимо капитана города и кастеляна "Замка", называются капитан ворот Лимассола (capitaneus porte Limisso), два охранника порта Фамагусты (guardionus portus Famaguste)[983], стражник-смотритель города (custos civitatis или patronus custodie civitatis)[984], капитан и стражники внешней линии обороны (capitaneus extra muros civitatis Famaguste, custodes extra muros; capitaneus burgorum)[985].

Ворота Лимассола ("porta Limisso") и укрепления вокруг них, часто также называющиеся в источниках замком ("castrum Limisso, castrum Limisoris")[986], были вторыми наиболее защищаемыми и стратегически важнейшими укреплениями генуэзской колонии. Это была единственная артерия, через которую можно было попасть в город с королевской территории. Во главе военного отряда, охранявшего ворота и замок Лимассола стоял капитан. На него нередко также возлагались обязанности смотрителя: "capitaneus seu custos porte Limisso". Он имел военное звание капрала[987]. Следует в данной связи подчеркнуть, что неправомерно и ошибочно понимать под "castrum Limisso" и его военным гарнизоном южнокипрский город Лимассол[988]. В массариях, статутах Фамагусты и других документах под "castrum Limisso" имеются в виду именно укрепления и ворота Лимассола в южной части города Фамагусты. Помимо контекста массарий о распределении военных обязанностей среди командования и гарнизона города, не оставляющим сомнений в том, что речь идет именно о генуэзской колонии, дополнительным, но очень ярким доказательством тому служит проведение генуэзцами строительных и восстановительных работ в крепости Лимассола (castrum Limisso), предпринятых в 1459–1460 гг.[989]. Это в то время, когда начинается наступление киприотов под командованием Жака II Лузиньяна на Фамагусту и когда генуэзцам, мягко сказать, становится не до реставрации какого-то другого города или порта на острове. Само существование генуэзцев и их колонии на Кипре висело на волоске.

Ежегодно для доставки людей и снаряжения, необходимых для защиты города, из Генуи в Фамагусту отправлялся корабль. За доставку каждого воина в Фамагусту патрон корабля в конце XIV в. получал по 5 золотых флоринов, т. е. 6 лир и 5 солидов[990]. Обычно, если ситуация была относительно спокойной, из Генуи в Фамагусту ежегодно направлялось 90–100 человек, которые сменяли тех, чей контракт истекал. Капралов среди ежегодно направлявшихся в Фамагусту воинов, как правило, насчитывалось 7–8 человек. По традиции новые рекруты отправлялись на Кипр вместе с новоизбранным капитаном Фамагусты. Численность военного контингента заметно возрастала в моменты особой опасности. Так в начале 1427 г., т. е. сразу после кипро-египетской войны, Совет старейшин Генуи обсуждал вопрос о существенном увеличении военного контингента города и об отправке в Фамагусту сразу 300 человек[991], что означало посылку минимум двух судов.

На крепостных стенах города было 32–34 сторожевых поста, которые находились у ворот, на башнях, куртинах (бетресках[992]) и лестницах. Всего охраной названных объектов, согласно массарии Фамагусты 1456–1457 гг., было занято 339 человек. К этому числу следует добавить отряд, занятый охраной "Замка", о чем мы говорили выше. Эти люди называются людьми из охраны, или людьми, охраняющими стены Фамагусты: homines excubiarum, sive homines custodientes menia Famaguste[993]. В зависимости от важности поста его охрана поручалась отряду, численность которого варьировала от 5 до 19 человек. В среднем в каждой группе охранников было по 10 человек[994]. Т. е. не менее 300–350 человек было необходимо только для обеспечения охраны укреплений города. Сменяясь, они обеспечивали круглосуточную охрану города. При этом дневная и ночная стража выполняла несколько различные функции, что требовало изменения численности воинов на постах. В дневное время численность стражников на каждом посту существенно сокращалась. Согласно статутам Фамагусты 1447 г., ночью число воинов на посту равнялось 8 человек. Днем на посту оставался только один[995]. Однако, судя по статутам, этот порядок не касался ворот Лимассола, которые, как и "Замок", всегда были одним из самых укрепленных и охраняемых объектов в городе. Статуты предписывают, чтобы на воротах и днем и ночью находился отряд из 12 человек. В башне Лимассола постоянно должны были дежурить по три человека[996]. По массарии Фамагусты 1456 г. отряд, охранявший башню Лимассола, состоял из 12 человек, лестницу — 9 человек и бетреску Лимассола — 11 человек[997], что, как представляется, соответствует общепринятым в Фамагусте правилам. Лишь в 1443–1446 гг. число воинов, призванных охранять городские стены, существенно сокращается[998]. Так, башню Лимассола охраняли 9 человек, лестницу и бетреску — по 4[999]. Всего же в массарии 1443 г. я насчитала 136 человек, занятых охраной стен. К ним следует добавить 32 человека из отряда "Замка". Таким образом, охраной крепостных сооружений города в названный период были заняты только 168 человек. Если даже прибавить к ним всех официалов и армигериев (12 человек), цифра едва ли превысит 200 человек. Т. е. можно утверждать, что людей в городе катастрофически не хватало для его полноценной обороны. К 1456 г. и, очевидно, еще ранее, ситуация полностью нормализовалась.

Всего же в Фамагусте, согласно подсчетам М. Балара, сделанными на основании тех же массарий, могло находиться от 290 в 1442 г. до 487–636 стипендиариев в 1391, 1457, 1460–1461 гг.[1000].

Оружие и амуниция. О боеспособности Фамагусты мы можем судить, главным образом, по описи 1445 г., сохранившейся в массарии 1443–1445 гг.[1001], и по описи 1447 г., опубликованной В. Полонио[1002]. На вооружении гарнизона Фамагусты в XV в. было огнестрельное, метательное и колюще-рубящее оружие. К огнестрельному относятся бомбарды (bombardae). Они подразделялись на большие и маленькие, железные и бронзовые[1003]. Помимо бомбард, стрельба из которых осуществлялась по навесной траектории, опись 1447 г. называет "sarbatanae", которые нельзя не отнести к огнестрельному оружию. Для них, как и для бомбард, требовался порох (pulver pro sarbatanis)[1004]. К метательному оружию в первую очередь относились арбалеты (или — в итальянском варианте — баллисты) и копья. Описи оружия Фамагусты 1445 и 1447 гг. называют арбалеты трех видов: простейшие «ножные» арбалеты (ballista a gamba), тяжелые арбалеты с воротом (ballista a turno) и арбалеты, тетива которых натягивалась только с помощью рычага (balista a zirella)[1005]. К колюще-рубящему оружию, предназначенному, главным образом, для рукопашного поражения рыцарей в доспехах, относятся алебарды (ronconi) и топоры (piconi)[1006].

Бомбард в Фамагусте середины XV в. находилось от 45 (1447 г.) до 54 (1445 г.). Более всего был защищен, естественно, Замок (castrum). В нем в 1445 г. располагалось 8 бомбард, в 1447 — 6. В других местах города, согласно описи 1447 г., бомбарды располагались следующим образом: 28 — на девяти башнях крепостных стен[1007]; 4 — на воротах Лимассола; 3 — на воротах таможни (Comerchii); по одной бомбарде находились на бетресках Лимассола, Cave и Гоарко; 1 — защищала лестницу Св. Стефана. Самыми защищенными, помимо "Замка", как видим, были ворота Лимассола, башни Cave и Macelli и Гоарко. В этих же местах располагалось наибольшее число стражников: turris Macelli et turrachus Macelli — 25 человек, turris et 2 betresche Cave — 30 человек; turris et betrescha Mastici — 29 человек; porta, betrescha et scala Limisso — 32 человека[1008]. В 1445 г. сарбатаны в арсенале Фамагусты не упоминаются. Однако, согласно описи 1447 г., их насчитывается немало — 70 штук, т. е. приблизительно одна на пять человек. Вероятно, это новый вид оружия, который к середине XV в. появляется на вооружении в генуэзской колонии и которым уже должен владеть каждый. Сарбатаны нельзя считать пушками, поскольку для них не требовался лафет. Но это еще и не личное оружие, поскольку сарбатана слишком тяжела для использования одним человеком. Условно, сарбатаны можно причислить к тяжелым ружьям[1009], поскольку стрельба из них производилась с близкого расстояния прямой наводкой.

Основным личным и повседневным оружием генуэзского воина в Фамагусте был все же арбалет (или баллиста). Арбалетов всех типов в 1445 г. в арсенале Фамагусты насчитывалось 166, в 1447 г. — 172. В дополнение к арбалетам в качестве метательного оружия у воинов Фамагусты имелись длинные копья: 167 единиц хранения в 1445 г. и 171 единица в 1447 г. Алебарды (ronconi) не являлись основным типом оружия. В описи 1445 г. они не упоминаются вовсе. Хотя в массарии 1443–1445 гг. есть упоминание о боевых топорах (piconi sex). Они названы среди оружия, которое следовало срочно доставить из Генуи в Фамагусту[1010]. В описи 1447 г. насчитывается 29 алебард. Их могли использовать, скорее всего, стражники города, охранявшие ворота. Эти 200 человек — 171 с арбалетами и 29 с алебардами — и составляют гарнизон Фамагусты в 1445–1447 гг. Это тот самый минимум стипендиариев, который был необходим в городе. Это численность гарнизона Фамагусты в 1440-е годы.

Правительство Генуи было обязано позаботиться об экипировке воинов. С этой целью в Фамагусту отправлялись шлемы, доспехи, щиты. В обеих описях насчитывается приблизительно одинаковое их количество: около 250 шлемов, 200 панцирей (coiracie). Щиты (pavexi), необходимые в открытом бою, были не слишком нужной вещью на стенах Фамагусты. Лишь 26 щитов упомянуты только в описи 1447 г. Наличие небольшого количества щитов в арсенале Фамагусты объясняется еще и тем, что к концу XIV — началу XV в. они постепенно выходят из употребления в военном деле Европы в целом[1011]. Количество доспехов (200 панцирей и 250 шлемов) еще раз подтверждает численность гарнизона города в 1445–1447 гг. — 200 человек.

На этом список оружия заканчивается. Однако не все так просто. Для содержания оружия в порядке, для его ремонта и, главное, использования, необходимы были «боеприпасы», многочисленные расходные материалы и дополнительные детали. В первую очередь это касается арбалетов, для которых постоянно закупали большое количество болтов (стрел), а для их ремонта требовались разного рода рычаги (три вида), вороты для больших арбалетов и нити для тетивы. В 1445 г. в арсенале Фамагусты насчитывалось 386 ящиков с болтами для арбалетов, а в 1447 — 497 ящиков. Кроме того, опись 1447 г. сообщает любопытную деталь: на вооружении города, помимо названных 487 ящиков, фиксируются 77 ящиков с болтами, которые уже были использованы (qui sunt attivati). А это значит, что стрелы по возможности после боя собирали и использовали снова. Генуэзское правительство было вынуждено постоянно заботиться о дополнительных поставках в Фамагусту арбалетов, болтов и рычагов для них[1012]. Для огнестрельного оружия, соответственно, требовался порох. Его считали либо по весу в барелях, либо по емкости хранения, т. е. в бочках[1013]. Массарии свидетельствуют также о затратах на ремонт бомбард[1014].

Помимо оружия, боеприпасов и доспехов в описях отмечаются средства, необходимые для проведения разного рода ремонта, разнообразных оборонительных и фортификационных работ: лопаты, топоры, гвозди, веревки, канаты, пакля, железо, деревянные и железные балки, фонари для маяков, которые также могли доставлять в Фамагусту из Генуи[1015].

Обеспечение города продовольствием являлось важнейшей задачей центрального правительства и особой заботой капитана Фамагусты. За это непосредственно отвечали две оффиции: зерновая (Officium granorum), получившая к середине XV в. название продовольственной (Officium victualium). Основным продуктом, в котором всегда нуждалась Фамагуста, было зерно. Как правило, речь идет о доставке пшеницы (granum), проса (milium) и ячменя (ordeum/hordeum). В генуэзских источниках содержатся многочисленные свидетельства о регулярных поставках зерна в Фамагусту[1016]. В конце XIV в. в штате коммуны Фамагусты была специальная должность, обладатель которой занимался закупкой, приемом и распределением зерна: officialis super grano communis et Maghone civitatis Famaguste (officialis super dando et recipiendo grani; deputatus super dando et recipiendo grani communis; constitutus super grano)[1017]. Назначение официала в Фамагусте и его подчинение зависело непосредственно от Оффиции по делам Востока (Officium camere Orientalis)[1018]; за обеспечением колонии зерном следили прямо из Генуи дож и Совет старейшин и соответственные оффиции: "Коммуна Генуи должна нам… за партию зерна, утвержденную в Генуе славными господами дожем и Советом, за модии… зерна, переданного в Фамагусту…"[1019], — а на месте власти коммуны Фамагусты и Маона Кипра[1020]. Впоследствии приемом и учетом зерна в городе занималось непосредственно ведомство массариев[1021]. Согласно статутам Фамагусты, в городе постоянно должен был находиться годовой запас зерна[1022]. Особой строкой выделяется снабжение цитадели города. Запас зерна в цитадели считается отдельно от общегородского. Фраза типа: "granum in Famagusta positum in castro," — постоянно встречается в массариях[1023]. Запас зерна в цитадели составлял не менее 700 модиев пшеницы и приблизительно такого же количества проса[1024]. Ежегодно генуэзское правительство фрахтовало большие транспортные корабли (навы, кокки), предназначенные для доставки продовольствия, прежде всего зерна, и всего необходимого в Фамагусту. Каждый патрон такого корабля брал на себя следующие обязательства: 1) самому вооружить и снарядить корабль; 2) четко следовать предписаниям правительства и соответственных генуэзских оффиций (Officium monete, Officium provisionis Romanie, Officium Gazarie), занимавшихся обеспечением и финансированием колоний.

Как правило, пшеницу на Кипр везли с Сицилии[1025]. Поэтому каждому кораблю строго предписывалось следовать через Порто Пизано и Трапани именно на Сицилию, где предполагалась погрузка пшеницы. Путь от Сицилии до Фамагусты лежал через Родос, где корабли могли сделать лишь кратковременную стоянку. Время пребывания на Родосе ограничивалось 3–4 днями[1026]. Иногда зерно закупали непосредственно на Кипре (granum de insula Cipri)[1027], поскольку остров сам был достаточно крупным производителем зерна в Восточном Средиземноморье (не только пшеницы, но также ячменя, проса и овса)[1028]. Кроме того, зерно в Фамагусту доставлялось из Турции (granum de Palatia, granum de Folia)[1029] и Романии[1030]. Просо в большом количестве привозили в Фамагусту из Каффы[1031]. На борт корабля брали от 500 до 5000 генуэзских мин[1032] зерна. Каждый патрон корабля был обязан брать на борт пшеницу только самого хорошего качества. Ему же вменялось в обязанность погрузка пшеницы и ее выгрузка в Фамагусте. Далее он должен был передать товар непосредственно капитану Фамагусты. Иногда ему разрешалось продавать зерно по своему усмотрению жителям города. Оплату за свои услуги он, как патрон корабля, получал либо полностью в Фамагусте, либо частично. Вторую часть ему могли выплачивать по возвращении в метрополию. Власти Фамагусты обычно платили по 2,5–3 безанта за доставку каждого модия[1033]. В одном из документов конца XIV в. сказано, что генуэзское правительство берет на себя обязательство заплатить патрону корабля по 25 безантов Кипра за каждые 3 генуэзские мины пшеницы, которые соответствуют 10 модиям Фамагусты[1034]. В этом случае 1 модий пшеницы Фамагусты (т. е. 27–28 кг) стоил 2,5 безанта Кипра. Цифры вполне коррелируют с данными массарии Фамагусты за этот же период времени. Цена одного модия Романии[1035] в Фамагусте в 1390–1391 гг. в среднем составляла 24–25 безантов[1036], проса — около 20 безантов[1037]. В 1391 г. официал зернового ведомства записал в "счете зерна", что объем капиталовложений в зерно для города составил 22955 безантов 11 каратов, из них 2744 безанта было потрачено на пополнение запаса зерна в цитадели (100 модиев)[1038]. На 11284 безанта для цитадели закупили 561 модий проса из Каффы[1039]. Следовательно, зерновой запас города составлял приблизительно 850–860 модиев Романии (22955: 24 — 100 = 856) или около 256 т; запас зерна/пшеницы в цитадели — около 210 т. (700 модиев пшеницы = 209300 кг) и такого же количества проса. Интересно, что коммуна Фамагусты даже в случае значительного сокращения гарнизона, как в 1443 г., продолжает держать запас зерна в городе приблизительно на том же уровне — 791 модий Романии[1040]. Похожие цифры о закупках зерна для Фамагусты получаются при расчетах данных из других массарий c той лишь разницей, что цены на хлеб в Фамагусте варьируются. В 1407 г. один модий зерна стоил около 30 безантов[1041], а в 1443 г. — всего 18 безантов[1042]. От цены соответственно зависят и счета на зерно. Наименьшая сумма называется в счете массарии 1456 г. — 102457 безантов[1043].

Затраты на зерно для коммуны состоят, однако, не только из цены самого товара. Массария 1407 г. приводит подробный счет, из которого следует, что к оплате самого зерна, добавляются еще расходы на его транспортировку, погрузку-разгрузку, взвешивание, оплату налогов. В результате расходы увеличиваются почти вдвое. Так, коммуна закупила 3000 мин зерна (ок. 824 модия Романии) на сумму 25284 безанта. После оплаты всех накладных и транспортных расходов счет вырос до 48750 безантов[1044]. В случае закупки зерна на самом Кипре, как это было в 1443 г., эти затраты, конечно, сводились к минимуму. Киприоты в свою очередь с удовольствием продавали, а генуэзцы с не меньшим удовольствием закупали кипрское зерно, несмотря на все сложности взаимоотношений с королем и даже недавние военные действия между сторонами.

Итак, Фамагуста постоянно зависела от поставок продовольствия, особенно пшеницы. Город постоянно жил как крепость, в любой момент готовый к длительной осаде. Правительство Генуи и Банк св. Георгия старались, насколько могли, защищать город, постоянно направляя туда финансовую, военную и продовольственную помощь. Однако в моменты внешней угрозы, особенно осады города, жители Фамагусты должны были сами заботиться о своей безопасности, а зачастую и о спасении. Прежде всего это касается последних лет генуэзского правления в Фамагусте. Когда в 1461–1464 гг. стало очевидно, что король полон решимости возвратить город кипрской короне, население в первую очередь поспешило насколько возможно запастись продовольствием. Георгий Бустрониос свидетельствует, что в октябре 1461 г. из Фамагусты в Курикос был отправлен корабль для закупки пшеницы и других продуктов и немедленной доставки их назад в город. 30 октября этого же года капитан Фамагусты отправляет еще один корабль в Анкону для доставки оттуда пшеницы. Одновременно генуэзцы города отправляют двух своих представителей в метрополию, чтобы объяснить ситуацию и, вероятно, просить немедленной помощи от центрального правительства[1045]. Интересно, что некоторые генуэзцы, потеряв всякую надежду на помощь извне, начинают сами на свой страх и риск искать пути для спасения своих родственников из Фамагусты, находившейся под угрозой осады со стороны Жака II, отказываясь понимать, что их усилия уже бесполезны. Например, в 1464 г. доктор медицины Бернабо Трайнацио подает иск против гражданина Генуи Карло де Новариа. Его петиция была написана в Хиосе нотарием Антонио Фольеттой. Истец утверждает, что он отправил с обвиняемым с Хиоса в Фамагусту продукты для своей жены: зерно, бобы, сыр, солонину, печенье и вино. Однако согласившийся доставить эти продукты Карло отправился не в Фамагусту, согласно договору, а в Кирению. Часть товара он продал «за хорошую цену», другую часть просто съел сам[1046]. Можно, конечно, понять обиду истца и посочувствовать ему. Однако очевидно, что его попытка хоть как-то помочь родственникам в Фамагусте изначально была обречена на провал. Взявшийся доставить продукты также, видимо, не понимал всей опасности ситуации и не подозревал о невозможности выполнения договора. Ведь Фамагуста с начала шестидесятых годов XV в. была почти закрыта для связи с внешним миром из-за активности Жака II. Спасение города становится практически делом самих его жителей. В 1463 г. послы из Фамагусты на Хиос заплатили собственные деньги, чтобы доставить в город столь необходимую пшеницу[1047]. Кажется, в последние годы существования колонии Генуя не имела уже ни достаточных сил, ни желания спасать свою кипрскую колонию.

Меры безопасности. Постепенно вырабатываются система мер безопасности, принятых в городе. О них мы можем судить по статутам 1447–1450 гг., принятым Банком св. Георгия. Тогда капитану было приказано предпринять особые меры безопасности, а именно: в течение двух месяцев провести учет всего оружия и снаряжения, имеющегося в городе; ежемесячно проводить ревизию запаса продовольствия. Эти меры явно указывают на постоянное ожидание длительной осады города. Иностранцам было категорически запрещено входить в город для изучения фортификаций и обороноспособности Фамагусты. Любого человека, который вызывал хоть какое-то подозрение у стражи, капитан имел право не впускать в город. Ночью жизнь в городе просто замирала. Никто не мог свободно передвигаться по городу без особого разрешения капитана. В каждой башне крепости должна была постоянно находиться стража: днем — один человек, ночью — восемь. Охрана ворот и башни Лимассола, как мы уже отмечали выше, была сильнее, чем в других местах. В случае опасности капитану ночью вообще было запрещено открывать ворота города под угрозой огромного штрафа от 500 до 1000 золотых дукатов. Лишь в исключительных случаях он мог нарушить это правило и открыть Морские Ворота с одобрения Совета (consilium) Фамагусты и при соблюдении особых мер предосторожности. Интересно, что особенно предписывалось охранять ворота Лимассола, которые находились в юго-западном углу крепости[1048]. Следовательно, генуэзцы ожидали нападения не с моря, а с суши, со стороны короля Кипра. То, что город полностью закрывался на ночь, подтверждают и путешественники этого времени[1049]. Совершенно очевидно, что названные меры предосторожности существовали в городе и до его передачи Банку св. Георгия, который в 1448 г. лишь зафиксировал уже существующие правила в статутах и усилил требования их соблюдения. Как мы видели выше, эти правила корректировались в зависимости от обстановки, важности охраняемого объекта и наличия людей.

Деньги. Самый трудный вопрос, на который хотелось бы найти ответ, сколько стоило поддержание обороноспособности и защита Фамагусты? Сколько стоило содержание гарнизона? Каковы затраты на выплату жалования воинам? Сколько тратили на закупки оружия и продовольствия? В 1391 г. обычное жалование простого воина составляло 24 безанта в месяц[1050]. С начала XV в. оно несколько снизилось — до 20 безантов в месяц, и оставалось таковым до конца правления генуэзцев в Фамагусте. Жалование внешнего стражника (custos extra muros) было чуть меньше — 18 безантов в месяц[1051]. Жалование капрала было значительно выше. В 1391 г. капрал, занятый охраной городских укреплений, получал 60 безантов в месяц[1052], занятый охраной коммеркия — 40 безантов[1053], а капрал отряда копейщиков — 70 безантов в месяц[1054]. В 1407 г. все названные в массарии капралы получали по 70 безантов в месяц[1055]. К середине XV в. жалование капралов опять снизилось до 60[1056]. Жалование армигерия или всадника составляло 50–60 безантов в месяц[1057]. Капитан ворот Лимассола получал 50 безантов в месяц[1058]; капитан внешней линии обороны — 60 безантов[1059]; кастелян цитадели — 600[1060]; субкастелян — 100[1061]. Кажется, с течением времени уровень жалования военных Фамагусты не слишком сильно менялся. Варьировалась численность самого гарнизона. В зависимости от этого менялась и статья бюджетных расходов на стипендиариев коммуны Фамагусты. В массариях есть общие счета, которые подводят баланс выплат жалования за весь период ведения счетной книги. Так, по массарии 1391 г. общий счет стипендий составил 209 011 безантов 19 карат. Расчет был сделан на 663 человека[1062]. Тем не менее, общие счета не всегда являются показателем затрат именно на военные расходы. Поскольку среди стипендиариев находятся все, кто получал жалование от коммуны, в том числе чиновники и представители вполне мирных профессий. Иногда одну и ту же должность в течение года занимали два и более человек, например, из-за смерти стипендиария. Все лица, которым были выплачены хоть какие-то деньги, учтены в общем списке массарии. В связи с этим нам кажется правильнее вычислить средний уровень затрат на содержание гарнизона, когда мы знаем уровень зарплат и количество воинов. Так на гарнизон, состоявший в среднем из 350 воинов, 20 капралов, 15 армигериев и такого же количества всадников, капитанов ворот Лимассола и внешней линии обороны, кастеляна и субкастеляна крепости, требовалось как минимум 135960 безанта в год (см. таблицу 1), плюс обязательное обеспечение их зерном[1063].

Таблица III.2. Жалование стипендиариев Фамагусты в 1407 г.

¹По массарии 1407 г. правило выплат резидиям раз в два месяца еще не было установлено и оплаты не были регулярными. Цифра 1174 безанта учитывает все упомянутые в массарии случаи выдачи жалования резидиям: ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 118r (445b.), 131r (133b.), 238r (596b.).

Расчет сделан без учета жалования капитана и подеста Фамагусты, а также затрат на содержание моряков, найм патронов кораблей и лиц некоторых других профессий, услуги которых могли быть востребованы в армии. Однако последних было немного и их жалования невысоки. Например, 15–18 безантов в месяц платили матросу и 30 — патрону гриппы (гриппарии)[1064]. На содержание самого корабля выделялось около 194 безантов в год[1065]. Т. е. сумма расходов на жалование военных будет несколько выше: около 150–160 тыс. безантов в год. Однако полученные цифры не касаются периодов военных действий, когда военные расходы, в том числе и на выплаты жалований, могли резко возрастать.

Из общего ряда средних показателей выбивается массария 1443 г. Поэтому цифры для этого периода будут несколько иными. Из-за недостатка средств, с одной стороны, и усиления военной опасности — с другой, коммуна вынуждена увеличивать гарнизон и одновременно экономить. Она сократила должность кастеляна крепости с годовым жалованием 7200 безантов. Его обязанности отныне выполняли три массария, которые за это дополнительно получали по 300 безантов в год. Однако необходимость жесткой экономии — второстепенная причина сокращения должности кастеляна Фамагусты. В 1443–1445 гг. вдвое уменьшилась численность воинов, охранявших городские укрепления. Следствием такого сокращения, скорее всего, и стало упразднение некоторых должностей, среди которых оказался кастелян. В то же время резко увеличивается количество воинов резидиев по сравнению с 1407 г., но их численность меньше почти в два раза по сравнению с 1446 г. Соответственно их содержание в 1443–1444 гг. составило всего лишь около 100 тыс. безантов (см. таблицу 2). Это значительно ниже средних показателей. В 1446 г. резидиев в Фамагусте насчитывается 191 человек с расходами на их жалования в 77993 безанта[1066]. Приблизительно такие же цифры дает массария 1456–1457 гг. Таким образом, к 1446 г. численность гарнизона и уровень расходов на его содержание восстанавливается — 500 человек с суммой жалования 208300 безантов в год.

Таблица III.3. Жалование стипендиариев Фамагусты 1443/1446 г.

¹ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 315r-v.

²Цифра средняя. Из расчета 31,4 безанта на человека в месяц. Среднее число резидиев в 1443 г. 103

Проведенные нами расчеты согласуются с исследованиями М. Балара, который считает, что в конце 1430 — начале 1440 гг. — т. е. в период финансового кризиса коммуны Фамагусты, численность стипендиариев значительно уменьшилась и равнялась приблизительно 300 воинам[1067]. С передачей Фамагусты Банку св. Георгия, явно, увеличилось финансирование, направленное на поддержание обороноспособности города. Соответственно, увеличивается и гарнизон[1068]. Правда, согласно счету 1446 г., восстановление численности гарнизона произошло еще до передачи города Банку. Более того, вероятно, коммуна получила из метрополии подкрепление людских ресурсов. Кроме того, столь резкое сокращение численности гарнизона в 1443–1444 гг. было связано не только с недофинансированием Фамагусты. В массарии 1443 г. среди стипендиариев записаны имена 455 человек. При этом в 1443 г. 134 из них по каким-то причинам не получили жалования. В итоговом счете 1446 г. записаны 474 стипендиария плюс их командиры; 200 из них не получили жалования. Их личные счета и запись против их имени в общем счете остались незаполненными. Т. е. массарий не имел возможности выплатить причитавшееся им жалование, поскольку людей физически не было в городе. Массарий даже не смог подвести баланс и закрыть массарию, как это обычно делалось. Многие общие счета также остались открытыми[1069]. Колоссальный разброс цифр в жаловании армигериев — от 8 до 870 безантов, выплаченных в январе 1446 г., также говорит о том, что далеко не каждый из названных 21 человека смог до конца исполнить свой воинский долг. Жалования были выданы согласно сроку службы каждого из них[1070]. Почему? Деньги в городе были. В 1445 г. массарии перевели на счет коммуны Генуи 37306 безантов и 9 каратов[1071]. Значит причина невыплат стипендий не в отсутствии средств в Фамагусте, а в физическом отсутствии в городе людей.

В 1380 г. в другой генуэзской колонии в Каффе для участия в Кьеджской войне была отправлена галера, экипаж которой был укомплектован в Крыму. В 1381 г. По возвращении в Каффу массарии выплатили команде жалование. За погибших стипендии получали жены, братья, отцы, матери, прокураторы и т. п.[1072]. Гарнизон Фамагусты, напротив, в большинстве своем был укомплектован не на месте, а в Лигурии. Соответственно, родственники воинов Фамагусты проживали в Генуе и Лигурии. Следовательно, жалование погибших воинов Фамагусты должно было быть послано их наследникам в Геную. Те 200 человек, счета которых остались открытыми в массарии, вероятно, являлись погибшими. Деньги не могли быть выплачены в Фамагусте по причине отсутствия на месте их самих или их родственников. Упомянутые выше 37306 безантов и 9 каратов, переведенных в это время на счет коммуны, вполне возможно, предназначались на выплату жалования именно в метрополии.

Что же произошло вначале 1440-х годов в Фамагусте? Почему город потерял почти половину гарнизона? В 1441 г. кипрский король Жан II предпринял попытку взять город. Штурм трижды проводился как сухопутными, так и морскими королевскими войсками[1073]. Затем в 1443 г. последовал родосско-египетский конфликт. В апреле 1443 г. городе распространился слух, что в районе Бейрута египтяне приготовили флот, для того чтобы идти и осадить Фамагусту (mauri preparabant armatam pro venire ad ascedium Famaguste)[1074]. Администрация города начала спешно предпринимать меры для обороны. Были выделены дополнительные средства (как сказано в массарии «сделаны экстраординарные расходы») для защиты города (expense extraordinarie facte pro provisione fienda ad defensionem civitatis Famaguste ocasione clasis soldani). В 1444–1445 гг. были выделены деньги на восстановление городских стен, вероятно, изрядно разрушенных во время рейда флота султана (ad reparacionem muris civitatis ruinati prope Sanctum Antonium)[1075]. Одновременно в Сирию специально был отправлен корабль, чтобы вывезти оттуда людей. Последним предусматривалось выделение хлеба, вина и жилья для обустройства в Фамагусте[1076]. Оплата услуг патрона и его команды могла достигать нескольких тысяч безантов в месяц, что говорит о чрезвычайной опасности, которой подвергался экипаж. Например, в 1444 г. массария в подобной ситуации выплатила патрону 7170 безантов за один месяц[1077]; а общие экстраординарные расходы коммуны составили 29405 безантов[1078]. Помимо этой суммы администрация Фамагусты выделяет 500 дукатов на срочную закупку оружия[1079].

В связи с вышесказанным мы полагаем, что названные 134 и соответственно 200 человек, которые в счетах 1443 и 1446 гг. остались без зарплаты, являлись погибшими. Этим объясняется кризис людских ресурсов в Фамагусте. Вероятно, именно этим объясняется и финансовый кризис Фамагусты этого времени. Война с королем и обострение отношений с Египтом потребовала мобилизации всех людских и финансовых ресурсов города. Что касается обороны от королевских войск, то Ф. Бустрон говорит, что генуэзцы смогли быстро привести в порядок все, что им было необходимо для обороны, и защищались с особым упорством[1080]. Подготовка второй обороны и военные столкновения с Египтом, видимо, оказались для коммуны Фамагусты чрезмерными. Кроме того, в период военных действий торговая активность, естественно, падает. Это значит, что городская казна не дополучила традиционных доходов от торговли. Это еще одна причина финансовых трудностей, с которыми столкнулся город в начале 1440-х годов. Следовательно, у кризиса начала 1440-х годов были вполне конкретные политические причины.

К сожалению, у нас нет возможности оценить стоимость оружия, находившегося на балансе коммуны Фамагусты. Заметим однако, что главной статьей расходов была закупка боеприпасов (болтов для арбалетов, пороха), доспехов и комплектующих деталей для ремонта оружия. Так, в трудный момент жизни Фамагусты 1443–1445 гг. уже названные нами 500 дукатов были выделены для закупки именно названных вещей[1081].

Средства, получаемые в "мирные" периоды существования колонии, вероятно, были достаточны. Однако Фамагуста не раз переживала серьезные военные ситуации. Потенциальная угроза нападения на город существовала всегда. Поэтому правительство Генуи не раз было озабочено проблемой денег для своей кипрской колонии. Много раз в течение XV в. оно было вынуждено спешно искать средства для поддержания обороноспособности города. Просьбы о выделении дополнительных средств далеко не всегда встречали поддержку членов Совета старейшин Генуи. Периодически у некоторых из них появлялся вполне объяснимый пессимизм по поводу Фамагусты и ощущение, что все меры и затраты, направленные на ее защиту и содержание, напрасны. Так, в начале 1427 г., в Совете с докладом выступает Бартоломео Джустиниани де Кастро. Он говорит о необходимости защиты владений генуэзцев на острове от султана Египта и от короля Арагона, имея в виду, вероятно, военную помощь, которая могла оказываться кипрскому королю, а также пиратские действия каталонцев у берегов Кипра. Т. е. сколько-нибудь эффективные действия были невозможны без дополнительных капиталовложений. Поэтому, по мнению докладчика, коммуна должна выделять для Фамагусты по 150 тыс. лир в год, а также отправлять туда продовольствие и людей, которых будет достаточно для защиты города. Некоторые члены Совета, поддержавшие докладчика, выступили тогда за отправку в Фамагусту 300 воинов. Кроме того, было решено подойти с особой серьезностью к выборам капитана Фамагусты. Ввиду особо опасной ситуации это должен был быть наиболее опытный и достойный человек. Однако ряд членов Совета тогда высказали особое мнение, а именно: ничего невозможно сделать для содержания Фамагусты[1082]. Итак, называется сумма, достаточная для содержания Фамагусты — 150 тыс. лир, что составляет 65217 дукатов (684782,6 тыс. безантов Кипра)[1083]. В два раза, видимо, следовало увеличить и военный гарнизон города. Однако, как мы видели, согласно массариям, военный бюджет города был значительно меньше. Поэтому, наверное, трудно не согласиться с мнением М. Балара, утверждающего, что бюджет генуэзской Фамагусты был постоянно дефицитным[1084].

В конце 1450–1460-е годы потенциальная опасность для города снова резко возрастает. Правительство, естественно, не могло самостоятельно нести бесконечные расходы, связанные с Фамагустой. Оно было вынуждено распределить их на всех членов общества путем введения налогов и учреждения компер Банка св. Георгия. Если комперы являлись по существу займом государства и могли приносить кредиторам коммуны доход, то экстраординарные налоги, направленные на защиту генуэзских колоний на Востоке, нередко становились тяжелым дополнительным бременем для простых граждан. Следует иметь в виду, что эти налоги добавлялись к тем, которые взимались с товаров, привозимых с Кипра, Сирии или Родоса. Последние также предназначались для защиты генуэзских территорий на Востоке ("drictus impositus in Famagusta super rebus extrahendis de eodem loco et partibus Sirie").

Не всегда налогоплательщики соглашались с правительством по поводу введения новых налогов или могли их выплачивать. Недаром в 1454 и 1466 г. правительство Генуи объявляет, что если кто-то из граждан хотел бы опротестовать введение подобного налога, то он должен был это сделать в трехдневный срок[1085]. 31 октября 1463 г. дож и Совет старейшин настоятельно просят граждан о поддержке, защите и финансовой помощи для своих соотечественников в Фамагусте и Никосии. Правительство приказывает всем гражданам Генуи ссудить ему деньги для защиты Фамагусты. В будущем эти кредиты должен был возместить Банк св. Георгия[1086]. Т. е. специально были выпущены акции Фамагусты (luoghi di compere) на сумму 10000 лир[1087]. 18 ноября того же года просьба была повторена с добавлением, что для граждан Генуи вводится новый налог для защиты Фамагусты. Более того, тогда же дож и Совет старейшин приказывают гражданам заплатить названный налог как можно быстрее, а именно: в течение 25 дней с момента принятия решения. В течение этого же времени действовала специально созданная при Банке св. Георгия комиссия, которая разбирала заявления граждан с просьбой об освобождении от названного налога. По истечении 25 дней никто не имел права уклониться от его уплаты. Каждому, кто не заплатит вовремя, грозил штраф в два солида с каждой требуемой от него лиры[1088]. Таким образом, расходы на защиту Фамагусты ложились не только на правительство Генуи и жителей самой Фамагусты, но и на всех генуэзских налогоплательщиков (omnibus et singulis, qui in partitione ea causa facta taxati fuere)[1089].

Администрация самой Фамагусты постоянно просит финансовой и военной помощи у правительства, а также пытается самостоятельно предпринять какие-то меры по защите города. Иногда обращались за помощью не в Геную, а к генуэзской администрации близлежащих территорий, например, к подеста Хиоса. Нередко жители города оставались один на один со своими проблемами. В 1475 г. комиссия Палаты по Заморским делам (Camera Ususmaris) представила губернатору Генуи доклад, из которого следует, что в 1463 г. город не дождался помощи из метрополии. В нем сказано, что в тот год генуэзский город Фамагуста был атакован Апостолом[1090], т. е. Жаком II. Капитан и население Фамагусты свидетельствовали, что тогда кипрские войска чуть было не взяли город. Ситуация была столь критична, что генуэзцы Фамагусты срочно отправили посольство на Хиос с просьбой о помощи. Послы: Агостино Адорно, Яното Леркарио и двое их коллег, имена которых не названы, — рассказали подеста Хиоса о надеждах жителей Фамагусты на помощь соотечественников, а также о голоде и острейшей нужде в продовольствии (necessita extrema chi era in lo dicto logo de victualie), которые они все испытывают в Фамагусте. В противном случае, без помощи извне генуэзцы, по словам послов, будут вынуждены оставить этот город к стыду, бесчестью и неудобству для всех граждан (era bexogno abandonar lo logo… la vergonia, la fama, la imcomodita chi sereiva seguita de la perdita de quello logo) [1091]. Подеста Хиоса созвал тогда, как сказано в докладе, «всех, кто назывался генуэзцем» (fe convocar inseme tuti quelli chi aveivan nome de esser Zenoeixi) и попросил у них помощи для соотечественников в Фамагусте. В итоге, послы получили 300 модиев продовольствия на сумму 1340 дукатов Хиоса (или 12006 безантов[1092]). Однако помощь была не совсем бескорыстна. Деньги на оплату продуктов послы получили от Банка св. Георгия. Конечно, надежды возлагались и на помощь коммуны, которая, с точки зрения жителей Фамагусты, должна была выпустить акции (compere) Фамагусты, т. е. сделать специальный заем, для защиты города. Но метрополия тогда не предприняла никаких реальных шагов, и город, по словам Яното Леркарио, ничего не получил от названных акций. В 1475 г., спустя много лет после потери города, его бывшие послы лишь просили правительство компенсировать им их прежние затраты. Лишь в конце 1475 г. было решено считать названных послов кредиторами коммуны и выплатить им компенсацию в течение последующих пяти лет[1093].

В последние годы пребывания генуэзцев в Фамагусте из-за политических проблем город явно не мог выполнять своей основной функции как крупнейший торговый центр Леванта. Следовательно, он не приносил ожидаемых доходов. В связи с этим, правительство все меньше и меньше уделяет ему внимания, бросив соотечественников в нем практически на произвол судьбы. Содержание Фамагусты стало слишком дорого обходиться казне.

Иллюстрация III.1. BNF. Гравюра. 1571 г. Стефано Джибеллино. Осада Фамагусты.

План генуэзской Фамагусты[1094].

Иллюстрация III.2. Фамагуста. Генуэзская пушка XV в. (фото С.В. Близнюк)

Иллюстрация III.2. Фамагуста. Ядра к пушке XV в. (фото С.В. Близнюк)

III.3. Генуэзская Фамагуста — торговый город

III. 3.1 Городской пейзаж торговой колонии

Королевский город-порт Фамагуста с 1291 по 1373 гг. играл особую роль в истории государства Лузиньянов и всего Восточного Средиземноморья в целом. Необыкновенно удобное географическое положение, близость к египетским и сирийским рынкам, тесные контакты с европейским и мусульманским купечеством, а также политическая ситуация, сложившаяся в регионе (завоевание сирийского побережья мамлюками и уничтожение ими последних государств и владений крестоносцев в Сирии в конце XIII в.), создали все условия для быстрого роста, развития, экономического процветания и политического влияния этого города. Благодаря дальновидной политике кипрских королей конца XIII ― начала XIV вв. Генриха II и Гуго IV, сумевших использовать потерю латинянами сирийских портов в интересах своего государства, Фамагуста превратилась в основной для христиан международный центр транзитной торговли на Леванте. Отныне именно Фамагуста стала главным источником доходов кипрской короны. Отныне туда сходились торговые пути всего Восточного Средиземноморья, там аккумулировались капиталы и концентрировались товары купцов Востока и Запада. Однако процветание Фамагусты нельзя связать только с выгодой ее географического положения и хорошими контактами с рынками азиатского побережья. Это явление объясняется, прежде всего, мудрой торговой политикой Лузиньянов в первой половине XIV в. Смогли ли генуэзцы впитать эту мудрость и использовать уже созданную до них и, как оказалось, для них, инфраструктуру для получения прибыли?

Фамагуста конца XIV–XV в. была небольшим городом, расположенным на самой восточной границе христианского мира. Она была преимущественно городом воинов, защищавших его, купцов и чиновников, занятых организацией и обслуживанием коммерции. Она утратила роль и значение "нового" Иерусалима, где с 1291 г. проходило венчание кипрских королей иерусалимской короной. Городские стены прежней Фамагусты стали слишком просторными для Фамагусты генуэзской, поэтому целые кварталы обезлюдели и были заброшены прежними местными жителями. Таков был взгляд на город Никола де Мартони в конце XIV в., таким же, как мы уже знаем, его застал Стефан фон Гумпенберг в 1449–1450[1095]. Итак, город стал прежде всего военной крепостью. Вся его жизнь была подчинена требованием военного времени. Однако это не означает, что с генуэзской аннексией он полностью утратил былую славу крупного торгового центра Леванта. В конце концов, контроль рынка и международной торговли в Фамагусте был единственной целью войны Генуи и Кипра за этот порт. Генуэзцы не были бы торговой нацией, если бы, взвалив на себя город-крепость на востоке Кипра и массу политических проблем с ней связанных, не имели бы шансов получить от нее прибыль, причем солидную. Фамагуста и при генуэзцах продолжает оставаться важнейшим связующим звеном на пути европейского купечества в Сирию и Египет. Следовательно, в ее международном рынке оно было по-прежнему кровно заинтересовано. Юридически правильно оформленные и выстроенные отношения с королем Кипра позволяли Лигурийской республике установить контроль за всеми торговыми потоками, проходившими через остров. Это обстоятельство обеспечивало ее гражданам не только возможности для собственного существования в Фамагусте, но и для потенциального развития порта и рынка самого города.

Самой яркой иллюстрацией активности рынка Фамагусты и его разнообразия служат таможенные сборы с товаров поступающих с острова и, наоборот, отправляемых туда. Генуэзцы по-прежнему загружали на свои корабли в Фамагусте перец, имбирь, сахар и сахарный тростник, соль, оливковое масло, индиго (endecus), чернильные орешки (gallae), шелк, хлопок, шерстяные ткани камелоты, шелковые бокасины (bocasinus, bochasinus), камку (camocati) и везигаты (vesigati), другие восточные ткани (burdi)[1096], высококачественные кожи, дорогие меха (ermerini, ermellini)[1097], жемчуг, редкие специи типа драганты (dragancius, dragantus)[1098] и борраны (borayne, borrana, borragine)[1099], квасцы, лаки, ладан[1100].

Таблица. III.4. Генуэзский экспорт из Фамагусты

В обратную сторону из Генуи везли европейские шерстяные ткани (panni), бархат (velutum), конопляное полотно (canabacium), золото и серебро, оружие и кораллы[1101].

Таблица. III.5. Генуэзский импорт в Фамагусту

Как видим, предложение генуэзского рынка восточному по ассортименту выглядит значительно скромнее. Товары перевозились в основном на крупнотоннажных кораблях кокках, иногда на галерах. Кораблей постоянно курсировавших между Фамагустой и Генуей никогда не было много. По данным той же генуэзской таможни, в 1376 г. буквально трех кокк вполне хватило для доставки всех грузов из Фамагусты в Геную. В 1377 г. к трем коккам добавляется еще одна галера. Можно говорить и о специализации патронов или даже целых семейств на данном маршруте. Так, в указанный период самыми активными были представители фамилии Бекиньоно (Bechignonus). Из семи занятых на данном маршруте кораблей три кокки принадлежало трем представителям названной семьи[1102].

Итак, основным занятием населения в Фамагусте по-прежнему оставалась торговля. Историю торговли можно рассматривать под различными углами зрения: с точки зрения истории экономики и экономической политики государства; с точки зрения функционирования и организации рынка; объемов торговли и ассортимента товаров. Однако возможен и другой ракурс: изучение истории торговли как повседневного занятия населения, как части повседневной жизни с ее радостями и трудностями. Изучению истории торговли с точки зрения истории экономики посвящено немало исследований. В прежних работах мы также не раз обращались к анализу особенностей кипрского рынка, его объемов, ассортимента, контрагентов и т. п.[1103]. Рассмотрение торговли как повседневного занятия в случае с Фамагустой это особенно важно, поскольку повседневная жизнь практически всех жителей города была неразрывно связана с рынком и торговлей.

Благодаря торговле до кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. богатело королевство Лузиньянов. После войны торговля должна была стать основным источников доходов и богатства и для Генуэзской республики и для генуэзского населения в Фамагусте. Генуэзская администрация всегда пыталась сохранить тот же порядок в городе и на рынке, который существовал при Лузиньянах. Международный рынок продолжал функционировать, несмотря на то что в генуэзской Фамагусте иностранцы сталкивались со значительно большими трудностями и ограничениями со стороны генуэзских властей, чем прежде. Тем не менее, как и прежде при Лузиньянах, в город прибывали купцы не только из Генуи, но и из разных стран Запада и Востока. Кроме генуэзцев здесь по-прежнему можно было встретить купцов из других городов и областей Европы и Романии: Венеции, Анконы, Флоренции, Пизы, Каталонии, Хиоса, Кандии, Перы, Каффы[1104], хотя их число по сравнению с предыдущим «лузиньяновским» периодом, несомненно, значительно уменьшилось. За торговцами в Фамагусту потянулись ремесленники и специалисты, призванные обслуживать порт и рынок. На рынке Фамагусты по-прежнему заключались торговые сделки. Покупался кипрский сахар, камелоты, хлопок, перец и другие специи, доставлявшиеся из Египта и Сирии. Генуэзские купцы по-прежнему привозили на рынок города шерстяные ткани из Англии, Фландрии, Шампани, Реймса, Бове, Кутре, Барселоны, Ломбардии, Флоренции и других городов и земель Западной Европы[1105].

Как прежде при Лузиньянах, основной торговый район города непосредственно примыкал к порту и находился между пристанью и собором св. Николая; вдоль побережья он простирался от латинской церкви св. Георгия до госпиталя св. Антония. Главная торговая площадь находилась в самом центре города между собором св. Николая и бывшим королевским дворцом[1106], ставшим резиденцией генуэзского капитана. Расстояние между королевским дворцом и собором около 150 м. Именно здесь на Дворцовой площади (Platea Palacii) и в непосредственно примыкающих к площади кварталах (contracta palacii, contracta sancti Nicolai) располагались самые дорогие торгово-ремесленные лавки, о чем свидетельствуют все сохранившиеся массарии Фамагусты с 1391 по 1459 гг. Как и прежде, из порта к площади вели торговые улицы, на которых располагались многочисленные торговые лавки, склады — фондаки, постоялые дворы, трактиры. Но главных торговых улиц в городе было две. Одна из них отходила непосредственно от площади св. Николая и вела к "Морским воротам", т. е. к порту. Эмануэль Пилоти говорит, что это была большая торговая улица с прекрасно оборудованными торговыми лавками, которые принадлежали христианам Запада. Самыми лучшими из них, как ему казалось, владели пизанцы[1107]. Именно здесь кипела торговля купцов, прибывших из разных стран Востока и Запада[1108]. Вторая улица вела от Морских ворот на север города. Тот же Пилоти утверждает, что именно на ней располагались лоджии западноевропейских государств[1109]. Помимо лоджии собственно генуэзцев (logia januensium, logia commune), источники фиксируют существование в городе пизанской (logia pisanorum), венецианской (logia venetorum), и каталонской лоджий (logia catalanorum)[1110]. Лоджия каталонцев, вероятно, была небольшой и непосредственно примыкала к генуэзской, если не занимала какую-то небольшую ее часть по договору с коммуной, ибо в массарии 1391 г. она названа как " logia januensium et calatanorum"[1111]. В массарии 1456 г. есть счета лоджии каталонцев[1112]. Следовательно, она находилась на балансе коммуны. Лоджия пизанцев располагалась в квартале коммеркия (contracta commerchii)[1113]. Однако к середине XV в. она перестала существовать. Согласно массарии 1443 г., ее взял в аренду Николо Спинола за 8 безантов в год, а по массарии 1456 г. администрация Фамагусты охотно и за те же деньги сдает ее, к этому времени уже пришедшую в упадок, в аренду другим людям. Арендаторы берут на себя обязанность отремонтировать и отстроить эту лоджию, что свидетельствует о ее плачевном состоянии (teneatur raparare et edificare dictam logiam)[1114]. Следовательно, к середине XV в. численность пизанцев в городе резко сокращается. Лоджии всегда были административно-судебными центрами торговых государств для их граждан. Их наличие в городе означало, что численность граждан из названных государств в данном месте была достаточно высока. Это обстоятельство требовало непрерывного присутствия в Фамагусте венецианской, пизанской, каталонской администрации, призванной обеспечивать своим гражданам максимально комфортные условия для ведения торговли, решать все их насущные проблемы и защищать от злоупотреблений местного чиновничества. Это означает также, что Венеция, Пиза, Барселона имели с генуэзским правительством соответственные договоры, позволявшие им иметь собственную администрацию с собственной юрисдикцией и по существу устраивать свои фактории в городе, как это было принято при Лузиньянах[1115].

То, что Фамагуста в конце XIV–XV вв. остается крупным торговым, военным и религиозным центром Леванта свидетельствует ономастика. Многие районы, площади или улицы города получили свое название 1) от находившихся в них торговых и административно-хозяйственных объектов, 2) от названий ворот, башен и укреплений городских стен, 3) от названий церквей, 4) от названий ремесленных профессий.

— Это уже упомянутая нами Дворцовая площадь и одноименный квартал (platea palacii, contracta palacii), портовый квартал (contracta Darsene)[1116], квартал лоджии коммуны (contracta logie communis) и улица рядом с лоджией генуэзцев и каталонцев (in carubeo iuxta logiam Januensium et catalanorum)[1117], квартал коммеркия, т. е. места, где собирались торговые налоги — коммеркии (contracta comerchii)[1118], квартал Спалиаква (contracta Spilii aque)[1119], квартал Плака (contracta dele Plache; contracta placarum)[1120].

— Во второй категории можно выделить ворота, башни, бетрески городских стен, которые также давали названия кварталам и площадям, расположенным рядом с ними: квартал Лимассола или квартал ворот Лимассола, примыкавший к юго-восточным воротам города (contracta Limisso, contracta porte de Limisso)[1121], кварталы, площади, улицы Каве (carubeo Cave, contracta Cave)[1122], Морфи (platea de Morffii, contracta de Morffii)[1123], Мачелли (contracta Macelli)[1124].

— Третью группу представляют улицы и кварталы Фамагусты, получившие свои названия от церквей, вокруг или около которых они разрастались. Самыми известными среди них, конечно, были площадь и квартал св. Николая. По существу, площадь св. Николая соединялась с Дворцовой площадью. Обе являли собой одно единое пространство с той лишь разницей, что площадь св. Николая занимала его восточную, а Дворцовая западную часть. В массариях часто встречается квартал св. Георгия[1125], св. Киприана[1126], св. Спасителя (contrata sancti Salvatoris)[1127], св. Косьмы и Дамиана (contracta sancti Cosme et Damiani)[1128], св. Доминика[1129], св. Иоанна[1130], св. Марии Кармельской горы (contracta sancte Marie de Montecarmela)[1131]. Как видно, кварталов, примыкавших к церквям и получивших от них свои названия, было немало. Тем не менее, топографию города вряд ли можно назвать "церковной".

— Наконец, в городе были кварталы компактного проживания ремесленников одной профессии, которые и дали им названия: квартал и улица цирюльников (contracta barberiorum, carubeum barberiorum)[1132], оружейников (contracta cultuliorum)[1133], кузнецов-ювелиров (contracta fabrorum)[1134], улица торговцев тканями (riga draperiorum)[1135].

Этнический пейзаж Фамагусты конца XIV–XV вв. мало изменился. По-прежнему здесь можно было встретить представителей самых разных этносов и конфессий. По-прежнему можно выделить группу местных жителей: греков, иудеев, сирийцев, армян, — и приезжих из самых разных уголков Западной Европы и Ближнего Востока. Можно лишь говорить о перераспределении соотношения численности того или иного этноса и иногда изменении их роли в городской жизни в генуэзской Фамагусте по сравнению с лузиньяновским периодом[1136].

Этнических кварталов, за исключением иудейского, т. е. получивших название от проживавшего в них народа — contracta Judeche (contracta Judacaeca)[1137], в генуэзской Фамагусте не существовало, как и при Лузиньянах. Небольшой иудейский квартал располагался в юго-западной части города и прижимался к воротам Лимассола. Иудеи издавна жили на Кипре и расселялись преимущественно в Никосии и Фамагусте, где, по словам Этьена Лузиньяна, их насчитывалось около двух тысяч[1138]. После иудейского погрома в Никосии середины XV в. представители названного этноса покинули кипрскую столицу и, перебравшись в генуэзскую Фамагусту, пополнили общину своего народа[1139]. Иудеев никогда не смешивали с сирийцами, и их этноним (judeus), как правило, указывался в документальных источниках[1140]. Их имена тоже весьма говорящие: Барух (Barochus), Баруэль (Baruel), Иисус (Isua, Isusi), Азарул (Azarul).

Несмотря на то, что названий кварталов, происходящих от названия того или иного этноса в Фамагусте более не фиксируется, можно выделить и другой этнический район. В северо-западном углу крепости по-прежнему действовала небольшая армянская церковь, вокруг которой концентрировалось армянское население. Армяне поселились на Кипре еще в ранневизантийское время, в V–VI вв. При византийцах они занимались на острове торговлей, ремеслом, из них набирали воинов в армию. Например, в 1191 г. Исаак Комнин противопоставил Ричарду Львиное Сердце армянский отряд[1141]. В армии Лузиньянов армян чаще всего использовали как пехотинцев. Армянских солдат в королевской армии мы встречаем и во время кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., и в войне против Египта 1425–1426 гг. Среди рыцарства армяне крайне редки. Лишь однажды о каком-то армянском рыцаре упомянул Леонтий Махера. Однако его имя осталось неизвестным[1142]. Несомненно, большое число армян прибыло в королевство Лузиньянов после взятия мамлюками Айяса в 1347 г. и особенно после окончательного покорения ими Киликийской Армении в 1375 г. Генуэзцы также рекрутировали армян в военный гарнизон города. Их немало было в отряде резидиев.

В остальных случаях все население расселялось в городе в значительной степени вперемешку. Даже греки и сирийцы, автохтонное или почти автохтонное население города, не занимали какие-то определенные обособленные районы. Концентрация греков вокруг греческого собора св. Георгия, несомненно, имела место. Однако трудно предположить, что район был моноэтничным. Подъем общины греков-киприотов Фамагусты начинается в 1360–1370-е годы. Материальное воплощение это процесс получил в строительстве православного собора св. Георгия в Фамагусте, который своими размерами, красотой и величием был призван потеснить латинский собор св. Николая. Православный собор св. Георгия находился в непосредственной близости к латинскому собору св. Николая. Это также не является случайностью. Греки, получившие это место для строительства своего собора, претендуют если не на равноправие, то, по крайней мере, заявляют о своих позициях в городе. Греко-православная церковь Кипра также способствовала выделению именно Фамагусты как своего культурно-религиозного центра. Еще в конце XIII в. епископ Фамагусты впервые заявил о своих претензиях на первенство в греческой церковной иерархии. Начиная с этого времени, он обычно проживал в Фамагусте. С усилением греческой общины его авторитет и влияние в городе постоянно возрастали. Греческий собор св. Георгия был построен на деньги богатых греческих купцов и судовладельцев Фамагусты в то время, когда епископом Карпаси/Фамагусты был Иоанн Манцас (Мацас). В 1360 г. Манцас был в числе тех греческих священнослужителей, которые были «обращены» в латинскую веру в Никосии папским легатом и ярым крестоносцем кармелитом Петром Томасом, когда тот силой согнал всех греческих священников, находившихся в городе, в латинский собор св. Софии, закрыл двери на замок и при поддержке других латинских священников начал обряд «посвящения»[1143]. Именно Манцас первым громко выразил свой протест и возмущение происходящим, чем воодушевил остальных. Очевидно, что около собора св. Георгия проживали в первую очередь греческие священнослужители и богатые греки города.

Иллюстрация III.3. Вид Фамагусты. Гравюра. 1698. Корнелис де Брюн[1144]. (В центре: греческий собор св. Георгия. Справа от него: латинский собор св. Николая)

Генуэзцы в отличие от Лузиньянов не создавали препятствий для греков-киприотов в занятии предпринимательством. Среди лавочников и арендаторов недвижимости в городе иногда встречаются и греческие имена. Если имена Георгий, Иоанн, Феодор (Теодор) или Михаил равно распространены среди греков, европейцев, отчасти сирийцев, то Василий (Vasili, Vassillii) или Димитрий (Dimitri) вряд ли можно отнести к кому-либо другому, кроме греков. Например, в 1390 г. человек по имени Василий из Доминика (Vassilii de Dominicho), т. е., вероятно, из квартала св. Доминика, арендует у коммуны участок земли под огород (ortus). Его соседями при этом были латиняне (ortus positus in contracta "Sucii" ab uno latere ortus Leonardi Communalis et ab alio ortus Casparii)[1145]. Яркое доказательство смешенного проживания в Фамагусте представителей разных этносов. Социями и стипендиариями коммуны названы также некие Михалис Малаполи и Фаноли Манополи (Michali Malapoli, Fanoli de Manopoli)[1146], Dimitrius, magister axie, socius et stipendiarius[1147], т. е. эти люди находились на службе у коммуны и получал жалование. Михалис Аргерополос скорее всего занимался ювелирным делом, и его патроним можно воспринять как указание профессии. В массарии 1407 г. он упоминается среди арендаторов недвижимости коммуны[1148]. Имена и особенно патронимы, кажется, не позволяют усомниться в греческом происхождении вышеназванных персонажей. В массариях встречаются также греки с континента и других островов, проживавшие в Фамагусте: Theodorus de Salonichi[1149], Vasili de Metellino[1150], Jeronimus de Salonichi[1151], Costa de Candia, и Dimitri de Metelino, стипендиарии коммуны[1152].

Однако самым многочисленными и активным из представителей местного населения были не греки, а сирийцы Фамагусты. Кипро-сирийское купечество, столь многочисленное при Лузиньянах[1153], при генуэзцах в значительной массе покидает город, но, естественно, не исчезает совсем. На Кипре всегда проживало много сирийцев, и к XV в. сирийцев уже можно назвать почти коренными жителями острова. Они расселялись здесь рядом с греками с незапамятных времен. Кроме того, волны мигрантов на Кипр 1191 и 1291 гг. принесли с собой много новых выходцев из Сирии. Источники XII–XV в. подразумевают под сирийцами арабо- и сироязычных христиан Востока: не только паству православного Антиохийского патриарха, но и яковитов, маронитов, самаритян, несториан, мелькитов. Иудеи как мы уже отметили, всегда выделялись в отдельную группу. Многие сирийцы продолжали пользоваться на Кипре сирийским языком, наряду с греческим и французским. При Лузиньянах сирийцы, по сравнению с греками, находились в более привилегированном положении. Еще Ги де Лузиньян даровал им право платить лишь половину налогов при купле и продаже товаров, а также освобождение от подушного налога, обязательного для греков[1154]. Как и в самом Иерусалимском королевстве, при Лузиньянах на Кипре сирийцы имели свой собственный суд, свои общины, оформленные по религиозной принадлежности, церкви, сохраняли свои традиции, язык и не смешивались с остальным местным населением. Права каждой из общин регламентировались кипрским законодательством — "Ассизами Суда горожан Иерусалима и Кипра". Свидетелями по судебным делам на стороне пострадавшего могли выступать только члены его общины, т. е. у несторианина — несторианин, у яковита — яковит, а у самаритянина — самаритянин. Такая же практика существовала в судах для иудеев, армян, ромеев (греков) и сарацин (арабов-мусульман)[1155]. При генуэзцах сирийцы продолжают проживать в городе и среди неавтохтонного населения составляют в нем второй после генуэзцев этнос. Как и прежде, они сохраняют в городе свою курию (curia Siriorum, logia Sirianorum)[1156]. У сирийцев маронитов была своя церковь св. Анны, расположенная неподалеку от армянской в северном районе города. Наличие церкви иногда заставляет исследователей думать, что сирийцы проживали именно в этом районе[1157]. Однако, с нашей точки зрения, говорить о компактном проживании сирийцев в городе не приходится. Сирийцы в Фамагусте были столь многочисленны, что их просто невозможно сконцентрировать в одном месте. В топонимике Фамагусты не выделяется ни одного сирийского квартала или улицы. Ж. Ришар даже счел возможным назвать Фамагусту сирийским городом[1158]. Они активно арендовали помещения и землю под лавки, склады, дома, мельницы, сады. Если посмотреть по массариям на географию арендованных ими лавок у коммуны, то они, как правило, оказываются в центре Фамагусты. Сирийцы в значительной степени представляли слой мелких розничных торговцев и ремесленников города. Только среди арендаторов недвижимости коммуны в Фамагусте в массариях встречается 27 человек сирийского происхождения. При этом в редких случаях называется их этноним или принадлежность к конфессии: "сириец" (sorianus)[1159] или "несторианин" (nesturinus)[1160]. В большинстве случаев мы можем идентифицировать их по именам (Салиба, Амиза, Аис, Мисаут, Дауд, Давот сын Авраама, Ходжи, Ходжи Авраам) или по указанию мест, откуда они прибыли на Кипр (Акра, Триполи, Жиблет). Имена людей, прибывших из указанных сирийских городов, могут быть и вполне христианскими: Франциск, Симон, Косьма, Фома (Томас), Доминик. Сириец (или араб) из Дамаска по имени Давот (Дауд) встречается в массариях среди арендаторов лавки специария (аптеки) всего однажды[1161].

Однако не забудем, что Фамагуста 1373–1464 гг. была генуэзским городом, существовавшим, прежде всего, для генуэзцев. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 г., едва нормализовалась политическая ситуация и был подписан мирный договор с королем Кипра, в Фамагусту, естественно, устремились генуэзские купцы. Все были полны надежд на богатство и процветание. Документы конца XIV в. свидетельствуют о расцвете генуэзской торговли в городе. Патроны кораблей охотно заключали договоры с генуэзским правительством о доставке в Фамагусту продовольствия, особенно пшеницы, оружия, воинов и официальных лиц, посылаемых на Кипр. Подобные соглашения были исключительно выгодны для судовладельцев, поскольку давали им не только возможность заработать на «официальной» доставке товаров и людей в новую колонию, но и сохраняли за ними значительную свободу действий. Как правило, они имели право оставаться в Фамагусте в течение нескольких месяцев, заниматься торговлей не только в городе, но и в Сирии и Египте. Единственное ограничение состояло в том, что в случае своего выезда из города или отъезда они были обязаны сообщать об этом капитану города и массариям[1162].

III.3.2. Аренда недвижимости в Фамагусте

Генуэзская Фамагуста была городом возможностей и для крупных купцов, и для мелких торговцев и ремесленников. Это был не только город-порт, в котором грузились на борт большие партии товаров, но и город многочисленных маленьких лавок мелкорозничной торговли. Местные жители охотно сдавали в аренду иностранным купцам дома и помещения под лавки и склады, что следует из текстов нотариальных актов[1163]. Арендодатель, согласно договору, брал на себя ответственность за состояние и качество сдаваемого объекта. Нарушение условий договора могло привести к серьезному ущербу для арендатора и многолетним судебным разбирательствам.

Простой дождь мог стать причиной не только личного несчастья и материальных потерь, но и спровоцировать политический конфликт между Кипром и Генуей. В 1440–1441 гг. гражданин Генуи Франческо Гримальди обратился к дожу и Совету старейшин с иском против короля Кипра и его подданных. Для решения проблемы одного лица была создана специальная комиссия, в которую вошли известные доктора права с обеих сторон. История Франческо Гримальди, между тем, была очень тривиальной. Франческо Гримальди вел в Никосии торговлю. В 1436 г. он заключил договор с неким киприотом, burgensis и civis Никосии по имени Яното, у которого он арендовал дом, склад и оборудование, необходимое для производства и рафинирования сахара. Согласно договору, Яното брал на себя обязательство привести дом и склад в порядок, провести необходимый ремонт и оснастить постройки водостоками, чтобы в случае дождя не пострадал сахар, который Франческо собирался хранить в названных помещениях. Арендатор со своей стороны обязался платить за пользование зданием по 16 белых безантов, или по два дуката, ежедневно. Когда все формальности были согласованы и договор вступил в силу, Франческо разместил в этом доме 600 ящиков сахара самого лучшего качества. Однако Яното, видимо, надеясь на сухой и жаркий кипрский климат, не сделал соответствующего ремонта крыши, чтобы защитить помещения от дождя. В результате произошло то, что должно было произойти. Сахар, исключительно дорогой и ценный товар, намок. Значительная часть товара просто пропала, и его обладатель, Франческо Гримальди, понес ущерб в 900 дукатов. Кроме того, Яното был ему должен еще 82 дуката, и 18 кантаров сахара третьей варки стоимостью 1270 дукатов, которые были предназначены специально для короля Кипра. Сам Яното, вероятно, был крупным торговцем сахаром или даже его производителем на Кипре. Почему Яното должен был передать Франческо Гримальди сахар самого лучшего качества, остается неясным. Однако следует заметить, что этот товар можно было продать иностранцам, только имея особое позволение на то короля Кипра, поскольку вся торговля сахаром высшего качества являлась королевской монополией. Возможно, передача генуэзцу Франческо Гримальди названного сахара есть ни что иное, как оплата сахаром королевских долгов. Ситуация в XV в. нередкая. Однако вскоре после заключения договора к несчастью для Франческо и, вероятно, к счастью для короля Яното умер, и требовать компенсацию за ущерб, казалось бы, было не с кого. Тем не менее, после смерти Яното Франческо обратился за правосудием непосредственно к королю и к кардиналу Кипра Гуго Лузиньяну, который в то время находился при королевском дворе и реально управлял всеми делами.

Франческо Гримальди заявил о своих правах, представил свидетелей и документы, их подтверждающие. Король со своей стороны не только не отказался принять дело к рассмотрению, но и назначил для этого пять человек из своей курии. Они должны были во всем разобраться и свершить правосудие от имени короля. В итоге, королевские судьи, которые получили от Гримальди все доказательства и необходимые бумаги, не долго думая, решили, что все имущество покойного Яното должно быть конфисковано в королевскую казну. Франческо Гримальди, таким образом, был лишен всякой надежды на возмещение понесенного им ущерба. Вполне естественно, что Гримальди тогда обратился за помощью к своему правительству. Кипрская сторона долго тянула время, однако ничего не делала, чтобы компенсировать ущерб несчастного генуэзца, пока дело не дошло до международного скандала. Король вынужден был отправить в Геную своего представителя, маршала Кипра Жака ди Кафрано, который очень мягко и дипломатично, в свойственной для Кипрской дипломатии XV в. манере попытался отвести обвинения от короля и убедить противоположную сторону в необходимости дополнительного и внимательного изучения проблемы. «Изучение» продолжалось несколько лет, пока, наконец, терпение генуэзцев не было исчерпано, и дож и Совет старейшин Генуи не согласились предоставить Франческо Гримальди репрессалии против короля Кипра, его подданных и их имущества. Это означало, что Гримальди получил право компенсировать свои потери самостоятельно путем санкционированного государством разбоя, размер которого ограничивался 25 кантарами сахара по весу Никосии. Сахар оценивался в 1675 дукатов, а именно по 67 дукатов за каждый кантар. Кроме того, ему предстояло добыть таким способом 140 лир для покрытия судебных расходов[1164].

Не отставала от частных лиц по части предоставления недвижимости в аренду и коммуна Фамагусты. Если киприоты традиционно жили в городе в своих домах, то вновь прибывших иностранцев нужно было где-то расселять. Прежде всего это касается воинского гарнизона. Как ни странно, отток местного населения из города был, в какой-то степени, на руку генуэзской администрации. Заброшенные дома вполне могли служить временным жилищем для генуэзских военных. Кроме того, коммуна, видимо, быстро поняла преимущество существования свободной недвижимости и начала сдавать в аренду дома, лавки, таверны, бани. На оставленных участках земли разбивались сады, огороды, обустраивались мельницы. Некоторые постройки явно нуждались в капитальном ремонте. В массарии 1443 г. в одном случае прямо сказано, что в аренду сдаются «два разрушенных дома (domos duas dirruptas)»[1165]. А это значит, что арендатор сам брал на себя обязанность привести строения в порядок. Для него это было необходимостью, для коммуны — способом поддержания города в должном состоянии и возможностью получения прибыли. Его социальное или этническое происхождение для коммуны не имели никакого значения. Единственным критерием для арендодателя являлась платежеспособность арендатора. Среди последних встречаются и генуэзцы, и представители местных этносов: греки, сирийцы, иудеи. Арендованные площади служили не только жильем, но и приспосабливались под склады, торговые лавки (аптеки), ремесленные мастерские, таверны, мельницы, бани, приюты (госпитали), сады и огороды. В массариях Фамагусты сохранились списки арендованной недвижимости[1166], которые, ко всему прочему, дают возможность не только представить количество тех или иных ее видов, но и узнать, где, в каком районе, на какой улице кипела деловая или вечерняя жизнь, куда обращался житель города за товарами повседневного спроса, лекарственными средствами, где иностранец мог приобрести дорогие специи, или куда, наконец, многие жители города каждое утро отправлялись на работу и на какие средства они жили.

Фамагуста при Лузиньянах была крупнейшим рынком специй, дорогих восточных тканей, предметов роскоши Востока[1167]. Не стала исключением в этом плане и Фамагуста генуэзская. Торговые лавки, где можно было приобрести названные товары, назывались в Фамагусте аптеками. В средние века понятие аптека кардинально отличалось от современного. Можно сказать, что это были лавки, в которых продавались специи. Однако средневековое понятие "специя" также сильно отличалось от современного. Это особые, специальные, специфические, дорогие товары, поступавшие в Европу, как правило, с Востока. Это так называемые "тонкие" и "тяжелые" специи. К "тонким" относятся наиболее дорогие и легкие, т. е. не требовавшие много места для хранения специи, отличавшиеся особыми ароматами: лаванда, духи, благовония, мускатный орех. Чуть дешевле и соответственно тяжелее были перец, корица, гвоздика, имбирь, шафран. Их перевозили, хранили и считали, как правило, в корзинах. Однако были "тяжелые" объемные специи, которые в нашем понимании таковыми не являются: хлопок, сахар, красители, лаки, квасцы, металлы, некоторые породы дерева (эбеновое дерево), воск, рис, сухофрукты, сладости. Любое лекарственное средство также считалось специей, и владелец лавки — специарий — являлся в какой-то степени специалистом, разбиравшимся в лекарственных снадобьях.

Дорогие восточные ткани также могли относиться к специям. Для транспортировки большей части названных специй в Европу использовали мешки или ящики[1168]. Франческо Балдуччи Пеголотти в своей "Практике торговли" называет 283 специи, известные в Европе XIV в.[1169]. Средневековый купец, помимо всего прочего, подразделял специи не только по видам, но и по сортам одного вида. Пеголотти, например, выделяет 8 сортов хлопка, 8 сортов сахара, 11 сортов воска, 11 сортов квасцов. Понятно, что все сорта одной и той же специи вошли в вышеназванную цифру 283 специи. 90 % специй, названных Пеголотти, привозили с Востока. 53 % из них использовались в средневековой фармакологии[1170]. Не удивительно, таким образом, что лавка специария в Фамагусте называлась аптекой. Массарии Фамагусты позволяют дополнительно внести уточнение, что есть аптека. Дело в том, что среди их арендаторов встречаются отнюдь не только специарии, что, казалось бы, было бы логично. Это и собственно лавки специариев, торговавших специями в современном понимании этого слова, и лавки цирюльников, использовавших и, вероятно, торговавших лекарственными средствами, и лавки-мастерские портных, предлагавших покупателю дорогие и роскошные ткани и одежды, и лавки кузнецов-ювелиров, оружейников и мастеров мелкой пластики, готовых поразить посетителя своим искусством, словом: это лавка с особыми, дорогими, роскошными товарами.

Самые дорогие и известные лавки-аптеки располагались (совсем как когда-то в Константинополе "Книги Эпарха" X в.) в самом центре города на Дворцовой площади и площади св. Николая, а также в прилегающих к ним районах (in contracta palacii et sancti Nicolai). В Константинополе лавки специариев находились вблизи императорского дворца и на центральной улице. Кадки со специями, сказано в "Византийской книге эпарха", "должны стоять, расположенные рядом от чтимой иконы Христа, Бога нашего, что на Халке, вплоть до Милия, с тою целью, чтобы благовония возносились, как это приличествует иконе, а также на услаждение императорских дворцов"[1171]. Исходившие из лавок тонкие, пряные, благовонные, дурманящие ароматы Востока должны были завораживать любого прохожего, опьянять и зачаровывать впервые попавшего в город иностранца, услаждать души императора и знати, проживавших поблизости, одновременно демонстрируя всем величие и превосходство византийской столицы над любым другим городом мира. Генуэзская Фамагуста, бесспорно, не могла претендовать на роль столицы мира. Но благоухания специй, распространявшийся из расположенных в центре города лавок, блеск ювелирных украшений и роскошного оружия, наряды из восточного шелка и велюра, несомненно, также пленяли и околдовывали любого вновь прибывшего в Фамагусту купца, нежили и щекотали обоняние местной знати, притягивали взгляды любого прохожего, одновременно демонстрируя всем возможности местного рынка ароматов, пряностей и роскоши. Только в районе дворца и собора св. Николая, согласно счету массарии Фамагусты 1390 г. (racio apotecharum communis que sunt in contracta palacii et sancti Nicolai pensionate per duos massarios in publica calega), насчитывается 27 лавок. За сдачу их в аренду казна коммуны получила 1414 безантов[1172]. Оставшиеся шесть лавок располагались в других не менее престижных и центральных районах города следующим образом: 3 — около генуэзской лождии[1173], 2 — в квартале торговцев тканями (contracta draperiorum)[1174], 1 — в фондако, в котором продавались кипрские ткани камелоты (in fondaco ubi venditur clamelotos)[1175], местоположение трех лавок не указывается[1176]. Еще одна лавка-аптека (apotecha Guillelmi Saulli), расположенная в районе лоджии генуэзцев, появляется в массарии для уточнения месторасположения лавки, сдаваемой коммуной в аренду[1177]. Всего в городе в 1390 г. коммуна сдала в аренду 36 аптек. Стандартная годовая плата за одну лавку в районе дворца и собора св. Николая составляла 20–30 безантов в год. Однако встречаются и более значительные суммы в размере 50–60 безантов за одну лавку[1178]. Цены в других районах также колеблются от 15 до 40 безантов в год. Скорее всего, цена аренды зависела от размера арендуемого помещения и его местоположения. В массарии 1407 г. мы насчитали 37 лавок-аптек, сданных коммуной в аренду жителям города. В распределении аптек по территории города в 1407 г. появляются некоторые изменения. Их численность в традиционных районах их расположения Дворцовой площади и площади св. Николая, а также лоджии коммуны несколько сокращается, — 14 и 3 лавки соответственно. Зато в городе появились другие кварталы, где появились лавки специариев: квартал цирюльников (5 лавок), кузнецов-ювелиров (3), оружейников (1), ворот Лимассола (2). Квартал цирюльников, судя по всему, непосредственно примыкал к Дворцовой площади. В одной из записей массарии 1456 г. сказано: apotecha "posita fuit in contracta palacii in capite carubei barberiorum (в квартале дворца в начале улицы цирюльников)"[1179]. Среднестатистическая цена аренды лавки несколько снижается и составляет 15–25 безантов в год, с колебаниями от 8 до 40 безантов. Аренда лавки в районе Дворцовой площади обычно составляла 20–25 безантов в год. В послевоенной Фамагусте 1442–1443 гг., согласно массарии 1443–1447 гг., 45 аптек были сданы в аренду, т. е. в среднем — по 9 лавок в год. Конечно, это совсем не значит, что количество аптек в городе сокращается до столь малой цифры. Аптеки брались в аренду не на один год. Соответственно, в названный период времени город получал прибыль приблизительно от 45 лавок специариев. Стоимость аренды варьировалась от двух безантов за разрушенную лавку (apotecha dirupta) до 40 безантов за лавку около собора св. Николая[1180]. Cредняя цена колебалась в районе 10–20 безантов в год за одну лавку. Основные центры торговли специями поднимаются, как обычно, на Дворцовой и соборной площади св. Николая (23 лавки), а также в квартале цирюльников (16 лавок). В массарии 1456–1457 г. мы насчитали 41 лавку специариев. Места их расположения в основном остаются традиционными: 26 аптек в районе Дворцовой площади, 13 — в квартале цирюльников, и лишь по одной аптеке находились в квартале св. Спасителя и в квартале Пальмери. Среднестатистическая цена аренды опять же колебалась между 20 и 30 безантами в год, редко поднималась выше 36 безантов, но нередко опускалась и до 5 безантов в год. Как правило, один человек брал в аренду только одну лавку. В редких случаях в аренду брали сразу две или даже три лавки-аптеки[1181]. Длительность аренды не превышала 29 лет.

Социальное происхождение и этническая принадлежность арендаторов были очень разными. Среди них представители знатных генуэзских родов и никому неизвестные люди восточного происхождения, профессиональные торговцы специями и лица явно совмещавшие свою основную профессию с торговлей. Среди арендаторов встречаются прежде всего европейские имена. Мы намеренно не определяем их как генуэзские, поскольку их этническая принадлежность в массариях не указывается. Имена знатных или известных генуэзцев среди арендаторов лавок встречаются не так часто, но все же они есть: Каттанео[1182], Спинула[1183], Читала (Чигалла)[1184], Дориа[1185], де Нигро[1186], Ломеллини[1187], Чибо[1188], Кармадино[1189]. Ряд лиц можно смело идентифицировать как генуэзцев, ибо они прибыли из Лигурии или из генуэзских колоний Романии: Рапалло, Кьявари, Бобио, Вентимилио, Хиос, Каффа, Илличи, Пера. В то же время, среди арендаторов много местных жителей латинского, сирийского и иудейского происхождения: из Акры, Триполи, Жиблета, Фамагусты, Никосии. Несколько человек прибыли в Фамагусту из Фессалоник (о них мы уже упоминали выше) и открыли здесь свои лавки. Однако имена многих людей нам мало что говорят, и их происхождение не имело никакого значения для составителей массарии. Единственно важными были их платежеспособность и доход от них казны.

Неважны для массария и профессии арендаторов. Однако иногда они все же указываются и представляют большой интерес для нас.

Таблица. III.5. Профессии арендаторов аптек в Фамагусте

Как видим, иметь свое дело и заниматься торговлей специями, дорогими товарами в Фамагусте мог не только профессиональный специарий, но и любой, имеющий для этого какой-то начальный капитал и желающий попробовать себя в новом качестве: трубач и капитан[1190], соций или стипендиарий, находившийся на службе у коммуны, простой грузчик или конопатчик, трудившийся в порту, даже священнослужитель или просто церковь. Средняя годовая арендная плата за единицу недвижимости в 2025 безантов была равна средней заработной плате соция (стипендиария) коммуны Фамагусты за один месяц. Т. е. собрать такую сумму было под силу далеко не каждому, но вход на рынок Фамагусты был открыт для всех. Следовательно, аренда аптеки должна была быть исключительно рентабельным делом, способным принести значительно большую прибыль, чем жалование стипендиария. Это значит, что в генуэзской Фамагусте, как и при Лузиньянах, был невероятно высок престиж деловой активности. Торговля (особенно дорогими восточными товарами) по-прежнему питала весь город. Совмещение профессий и рода деятельности тоже, судя по всему, совсем не запрещалось.

Аптеки, однако, далеко не единственная недвижимость, сдававшаяся в аренду коммуной Фамагусты. В городе было довольно много мельниц (molendinum). Их арендаторами выступали, как правило, профессиональные мельники (molendinarius). В массарии 1391 г. мы находим 17 мельниц, сданных в аренду коммуной. В отличие от аптек они располагались в разных, часто удаленных от центра районах. В массарии 1407 г. мельницы упомянуты в общем счете аптек и мельниц. Однако их количество, установленное по тексту массирии, сократилось до трех. Это, как представляется, отнюдь не означает реального резкого сокращения числа мельниц в городе. Коммуна Фамагусты ежегодно закупала значительные объемы зерна, являвшегося стратегическим продуктом в городе, всегда находившемся на военном положении. Профессия мельника всегда являлась социально значимой. Массарии 1407, 1443 и 1456 гг. не фиксируют резкого снижения закупок зерна. Следовательно, для его обработки было необходимо приблизительно то же количество мельниц, что и прежде. Такого рода недвижимость сдавалась в аренду на длительный срок (максимум на 29 лет). Иногда аренда мельницы или профессия мельника упоминается в личных счетах, что помогают восстановить реальную картину[1191]. Средняя годовая стоимость аренды мельницы в Фамагусте мало менялась с течением времени и составляла около 25 безантов. Впоследствии, массарию важно было получить и зафиксировать сумму собираемого налога и подвести баланс, что и делалось в общем счете "аптек и мельниц" в графе "приход" или в общем счете сдаваемой в аренду недвижимости (racio domorum et jardinorum et pensionum, introytus apotecharum et molendinorum, pensiones magnifici officii Sancti Georgii in Famagusta)[1192]. Арендуемый объект при этом не называется. Кроме того, массарии 1443 и 1456 гг. сохранились явно не полностью. Вполне возможно, листы со списками мельниц и мельников до нас просто не дошли. В отличие от массарии 1391 г. счет мельниц в более поздних массариях был отделен от другой недвижимости города. Однако кажется невероятным, что в личных счетах массирии 1443 и 1456 г., в которых профессия клиента часто указывается, мы не нашли ни одного мельника. Невозможно даже допустить, что столь нужная для нормального существования города профессия более не востребована. Это ли не самое главное доказательство того, что интересующие нас записи, к сожалению, по каким-то причинам просто отсутствуют в массариях.

Коммуна предлагала арендаторам и другие объекты недвижимости: дома, сады, огороды, виноградники, бани, печи, мастерские, склады, таверны, бани и даже госпитали. Впрочем, последний объект — госпиталь св. Франциска — единственный, упомянутый в массарииях 1443 и 1456 гг. Его арендатором выступает генуэзский нотарий Якопо де Френанте (Jacobus de Frenante/Frevante), работавший в Фамагусте. Он берет госпиталь в аренду в 1443 г. на длительный срок с правом передачи по наследству (conducit a commune ad censivam sive livellum pro heredibus suis) и с обязательством уплаты арены в 5 безантов в год. В массарии 1456 г. отмечено также, что прежде этот госпиталь арендовал некий ныне покойный Георгий Барберий (Barberius) за 12 безантов в год[1193].

В массарии 1391 г. появляется один очень необычный объект "goastina". Его арендатором выступает представитель знатной генуэзской фамилии Оттобуоно Каттанео. Он берет этот объект в аренду за минимальную плату в 6 безантов в год. Объект находился далеко не в центре города. Он расположен в северной части города на улице, ведущей к городским укреплениям "Карпаси" (pro pensione unius goastine poxite in contracta Spilii aque in qua antiqus fiebantur gaffrum et jarras ante viam pubblicam per quam itur ad castellum Carpaxii)[1194]. Судя по контексту, это здание, где когда-то изготавливали кувшины (jarras) и крупномерные сосуды (gaffrum), т. е. в прошлом это была ремесленная гончарная мастерская. С какой именно целью этот объект взял в аренду знатный генуэзец, сказать трудно, однако вряд ли, чтобы наладить там прежнее производство. Вполне возможно мастерская подлежала переделке и перепрофилированию, например, под склад, как это было сделано, как мы уже видели, с заброшенной пизанской лоджией.

Максимальный срок аренды недвижимости в Фамагусте составлял 29 лет. Человек, бравший объект недвижимости на длительный срок нередко назывался подрядчиком (apaltator balnei, furnorum et cet)[1195].

Тем не менее, доходность казны Фамагусты от сдачи в аренду недвижимости была, конечно, не самой высокой. И не она приносила основную прибыль коммуне города. Так, годовой доход от всей сданной в аренду недвижимости в 1391 г. составил 2774 безанта, 1530 безантов их них приходятся на сборы от всех аптек города; в 1407 г. — 1350 безантов, 587 безантов 4 карата из них каждые полгода приносили аптеки и мельницы города[1196] (т. е. 1174 б. 8 каратов в год); по массарии 1443 г. — 1231 безант; по массарии 1456 г. — всего 953 безанта. Казну генуэзской колонии питали прежде всего налоги.

III.3.3. Налоги в Фамагусте

Генуэзское правительство, как и простые жители города и граждане Лигурийский республики, хорошо помнило о прежнем процветании Фамагусты и прекрасно знало об уровне налоговых поступлений королевской казны от кипрского рынка. Сами Лузиньяны конца XIII — первой половины XIV вв. были активнейшими действующими лицами в экономике их государства. Еще в первой половине XIV в. отлаженностью функционирования кипрского рынка, работой на нем королевских чиновников и соблюдением закона в целом восхищался византийский писатель Никифор Григора: "Агораномы, опсономы и судьи последовательно обходят рынки и весь остров, наблюдая за продажей и покупками и являясь неутомимыми стражами порядка. Назначаются таксиархи и блюстители законности не только в государственных делах, но и за нравами, речами и обычаями среди населения, чтобы уничтожать и отводить бедствия, которые из-за лжи несут непостоянство и клятвопреступления, но чтобы процветали и произрастали блага"[1197]. Финансовыми делами королевства Лузиньянов ведал королевский Секрет (Приказ), который фиксировал все постановления и предписания короля относительно финансов, регистрировал налоговые поступления, доходы и расходы казны[1198]. Все акты записывались в специальные регистры, называемые "Livres de remembrances"[1199]. Корона контролировала денежное обращение, сделки с иностранной монетой, импорт и экспорт иностранного купечества[1200]. Согласно исследованиям Ж. Гриво, Лузиньяны во многом восприняли старую византийскую фискальную систему, которая дала им в руки отлаженный бюрократический институт и позволила проводить политику централизации своего государства в гораздо большей степени, чем это удавалось иерусалимским королям XIII в. Границы латинских сеньорий накладывались на старые византийские финансовые округа, и каждая сеньория содержала в себе хотя бы один проастий (деревню). Сеньор обладал, соответственно, всеми правами,[1201] связанными с ее эксплуатацией, включая права на воду и налоги.

Налоги, как известно, бывают прямыми и косвенными. К прямым относится прежде всего подушный и подымный налог. В XIII–XIV вв. подушный налог платили перпериарии. Каждый глава семьи был обязан платить налог за себя, жену и несовершеннолетних детей по 16, 6 и 2 перпера соответственно. В 1360-е годы Пьер I Лузиньян, остро нуждавшийся в деньгах для проведения своих крестовых походов, допустил выкуп повинности для налогоплательщиков, коими являлось большинство населения королевства, способных единовременно внести в казну 2000 безантов. По словам Леонтия Махеры, многие перпериарии тогда смогли освободиться от данного налога[1202]. У генуэзцев подушный налог назывался "авария" (avaria); налогом на жилище, или подымным, являлся "focagium" (fogagium)[1203]. Во второй половине 1380-х годов Жак I Лузиньян (1382–1398) провел в королевстве финансовую реформу. Финансовый кризис, накрывший королевство после кипро-генуэзской войны, требовал решительных, если не сказать радикальных, действий. После аннексии генуэзцами Фамагусты традиционные поступления казны от таможенных пошлин попали в руки победителей. В поисках новых источников доходов и оптимизации старых, помимо банального повышения налогов и сдачи в аренду иностранцам части королевской собственности (как то сахарных плантаций в Пископи фамилии Корнаро в 1363 г. или сбор соли генуэзцам в 1362 г.), т. е. тех процессов, которые начались еще в конце 1340-х — 1350-е годы, Жак I был просто обязан кардинально реформировать финансовую систему государства. Махера ошибочно называет датой проведения финансовой реформы 1380 г.[1204] На самом деле, реформа не могла быть проведена ранее 1385 г., когда Жак I вернулся на остров из генуэзского плена и был коронован в Никосии в мае того же года обеими коронами: Кипра и Иерусалима[1205]. Согласно реформе, королевство делилось на двенадцать податных округов. В каждый округ назначался королевский секретарь (грамматик — γραμματικός) и генуэзец, отвечавшие перед казной за сбор податей. Они в свою очередь формировали своеобразную комиссию, состоявшую из одного рыцаря и одного горожанина, которые вместе с ними собирали налоги и отвечали перед казной[1206]. Следовательно, реформа проводилась не без участия генуэзцев, кровно заинтересованных в получении долгов от короля после войны 1373–1374 гг.[1207] и преминувших внедриться в контролирующие налоговые органы королевства. Каждое домовладение должно было платить ежегодный налог, равнявшийся десятой части доходов семьи, т. е.: на Кипре вводится подымный налог (το δέκατον των έσπιτίων)[1208], который иногда называют королевской десятиной, а также подушный налог (κεφαλατικό), составлявший 1 безант с "головы"[1209]. Тогда же Кипрское королевство узнало, что такое габелла. Налоги-габеллы вводятся в североитальянских городах в конце XIII — начале XIV в.[1210], а в королевскую фискальную систему они, без сомнения, были принесен генуэзцами.

Подобная же система существовала в Генуе и была, естественно, утверждена в генуэзской Фамагусте. Все, или почти все, жители Фамагусты платили подушный налог (avaria) и налог на жилище (focagium)[1211]. Это касалось как коренного, так и генуэзского населения города, как бедняков, так и купцов, постоянно проживавших в Фамагусте. Однако главным источником наполнения казны генуэзской Фамагусты, как и при Лузиньянах, были косвенные налоги: габеллы и коммеркии (commerchii, cabelle, gabelle). Как и прежде при Лузиньянах, все товары на рынке Фамагусты облагались налогом при их покупке или продаже, как это раньше было установлено «Ассизами Иерусалима и Кипра»[1212]. При Лузиньянах в среднем он составлял 10 % от стоимости товара[1213]. Как и при Лузиньянах, взимался таможенный налог "коммеркий" при импорте или экспорте товара[1214]. При этом, в отличие от прежних времен, установленные правила торговли действовали для всех купцов, в том числе и для генуэзцев. О прежней привилегии беспошлинной торговли[1215] в Фамагусте генуэзскому и любому другому купцу следовало забыть.

В документах сохранились постановления о введении коммеркиев и габелл на различные товары в Фамагусте, благодаря которым можно получить достаточные данные и о таможенном налогообложении при генуэзцах и о рынке Фамагусты в целом[1216]. Налог, называемый "коммеркием" (византийский "κομμέρκιον", лузиньяновский "commere", венецианский "commerchio") существовал на Кипре с византийских времен вплоть до турецкого завоевания острова в 1570 г. Он достался Лузиньянам в наследство от Византии, просуществовал в течение всего их правления, а в 1489 г. перешел от них по наследству венецианцам. Генуэзцы также использовали привычный термин в Фамагусте, о чем свидетельствует частое употребление слова в "Массариях Фамагусты". Между тем, сам термин "commercium", "κομμέρκιον" (торговля, право торговать) отнюдь не греческого, а латинского происхождения (cum + merx), который в значении торгового налога с иностранных купцов употребляется в византийской торговой практике еще в раннее средневековье и был воспринят византийцами из римского права[1217]. Феномен византийского "το κομμέρκιον" хорошо и детально изучен Э. Антониадис-Бибику, которая доказывает двойственное значение слова: его как место ведения торговли и одновременно как налог, взимавшийся с товаров. Последний в свою очередь мог означать таможенную пошлину, взимавшуюся с иностранных купцов и подданных империи при ввозе товаров на территорию Византии и при перевозке их из одного таможенного округа в другой, пожалование откупа сбора налога или налог с продаж, который платил как продавец, так и покупатель[1218]. Практика применения коммеркия как торгового налога в Византии, Трапезундской империи и Латинской Романии продемонстрирована С.П. Карповым[1219]. Ж. Гриво детально проанализировал практику применения названного термина в кипрском налогообложении XIII–XVI вв. и пришел к выводу, что названный институт напрямую связан с византийской фискальной системой и практически не изменялся ни при Лузиньянах, ни при венецианцах[1220].

Самые ранние косвенные упоминания о сборе коммеркиев на Кипре в византийских источниках встречаются в конце XI — начале XII в.: 1) это печать конца XI — начала XII в. коммеркиария Льва, являвшегося сборщиком коммеркиев на Кипре и Атталии, входивших в один таможенный округ Памфилии[1221], и 2) хрисовулы византийских императоров Иоанна II Комнина от 1126 г. и Мануила I Комнина от 1148 г. о пожаловании торговых привилегий, в том числе отмене коммеркиев, для граждан Венеции на всей территории империи. Хрисовул 1148 г. полностью повторяет текст договора 1126 г. Однако в конце добавлены статьи о привилегиях венецианцев непосредственно на Кипре и Крите. Императорским сборщикам коммеркиев "коммеркиариям" (komerkieutiis) предписывается строго следить за исполнением договора на территории указанных островов[1222]. В дальнейшем мы встречаем свидетельства о коммеркиях в источниках лузиньяновского времени, в которых, как и в византийских, под "коммеркием" четко понимается, с одной стороны, место ведения торговли (или взимания налогов), с другой — торговый (таможенный) налог.

Наиболее ясное понимание слова "коммеркий" соотносится с местом ведения торговли. Самое раннее упоминание названного термина именно в этом значении мы находим в кипро-генуэзском договоре от 1232 г., когда наряду с другими привилегиями генуэзцам было пожаловано право иметь в Лимассоле "domus commerchii"[1223]. В конце XIII–XIV вв. подобные упоминания в источниках многочисленны. "Коммеркий" как торговоадминистративное место существует во всех крупных торговых центрах королевства: Лимассоле, Фамагусте и, конечно, в столице Никосии. Согласно источникам XIV в. в Фамагусте здание "коммеркия" располагалось рядом с лоджией венецианцев (logia Venetorum Famaguste iuxta comerzium dicti loci)[1224] и недалеко от Морских ворот, которые иногда даже называли Воротами коммеркия[1225]. В 1301–1302 г. не только о наличии названного здания в Фамагусте, но и о его административном предназначении можно судить по документам генуэзского нотария Ламберто ди Самбучето: "Actum ad comerzium Famagoste" и "scriba comerzii eiusdem"[1226]. Источники XIV в. свидетельствуют, что во главе коммеркия Фамагусты стоит байло (bayulus commerchii Famaguste)[1227]. Следовательно, в этом месте заключались торговые сделки и работали чиновники. Франческо Балдуччи Пеголотти четко объясняет, что коммеркий в Фамагусте это место таможни, где помимо сбора налога заключались торговые сделки. Все происходящее контролировалось высшим чиновником этого заведения байло коммеркия и записывалось работавшими здесь писцами: "…il venditore e il comperatore si vanno al comerchio, cioè alla dogana, e fanno scrivere agli scrivani del comerchio in presenza del balio del detto comerchio le convenze del mercato che anno fatto insieme (… продавец и покупатель идут в коммеркий, т. е. таможню, и у писцов коммеркия в присутствии байло коммеркия записывают договоренности о торговле, которые они заключили между собой)[1228]. Из письма Пьера I Лузиньяна 1368 г. можно понять, что коммеркий это не только здание таможни, но и место хранения товаров: "mercaturas… positas in commerchio, secreta vel doana"[1229]. В значении места слово комеркий употребляет и Леонтий Махера: ". площадь (в Корхигосе — С.Б.)… где находился коммеркий ("το κομμέρκιν")[1230]. Все товары, поступавшие на Кипр, непременно проходили через королевский коммеркий. Таким образом, это было место обязательного транзита товаров, где не только собирали таможенные пошлины, но и регистрировали торговые сделки. Таможня Фамагусты имела свою печать, на которой изображался герб Иерусалимского королевства, "поскольку короли Иерусалима короновались в Фамагусте" ("Et perchè li re de Hierusalem si coronavano a Famagusta, però el sigillo del comerchio et del arzento, in Famagusta, sonno le arme de Hierusalem)[1231]. После получения клейма таможни и регистрации товар можно было свободно перевозить по территории королевства без уплаты дополнительных пошлин, ибо взимать налоги частным лицам на Кипре было запрещено законом. Королевские чиновники, обладавшие судебными полномочиями, становились, таким образом, своеобразными гарантами исполнения договоров для всех участников торговли[1232].

Генуэзцы в Фамагусте полностью воспроизводят понятие "коммеркия" как официального здания, принятого в лузиньяновское время. Из массарий Фамагусты очевидно, что это здание, местоположение которого хорошо известно всем жителям города и которое является ориентиром для нахождения других строений. Например, лоджия пизанцев находилась напротив названного здания; то же самое сказано об одном складе: logia pisanorum contra comerchii; magazenum contra comerchii[1233]. Руководит работой названного административного учреждения такой же байло коммеркия (bayulus commerchii civitatis Famaguste)[1234], как и в предшествующий период. В данном случае мы не можем согласиться с мнением Ж. Гриво, который считает, что здание коммеркия Фамагусты исчезает из торговой практики в XV–XVI вв., поскольку источники этого времени на этот счет немы (muettes)[1235]. Массарии Фамагусты, как мы видим, показывают обратное.

Однако понимание "коммеркия" как здания таможни и административной организации далеко не единственное, а может быть и не главное. Одно из самых ранних известных нам упоминаний названного термина в значении таможенного налога относится к 1216 г. Это договор Кипра с султаном Икония, написанном на греческом языке, в котором Гуго I Лузиньян жалует турецким купцам право свободно заходить в порты королевства и вести торговлю при условии уплаты, согласно обычаю, установленного для всех коммеркия (μόνον όφείλωσιν έκπληροΐν το κατα σύνηθες διδόμενον κομμέρκιον)[1236]. В договорах XIII — первой половины XIV вв. близкими по значению термину "commerchium" были: "drictum, toloneum (tholoneum), vectigal, drictura, datio, exactio, pedagium, cabella"[1237]. Следовательно, термин" commerchium" понимался как налог в широком смысле и выбор конкретного слова делался по усмотрению редактора текста договора, согласно византийской или латинской традиции. В 1320-е годы Пеголотти четко дает понять, что коммеркий — это 4 % налог (dirittura di comerchio), который уплачивался при ввозе товаров на Кипр и при их вывозе (pagare di diritto al comerchio del re 4 per cento entrando e 4 per centinaio uscendo). Если товар выгружался на Кипре не с целью его продажи в королевстве, а лишь для перегрузки, то обычный сбор составлял только 2 % при его ввозе. За вывоз товара за пределы королевства в таком случае ничего не уплачивалось (paghi per la entrata 2 per centinaio e niente usciendo). Многоопытный в торговых делах флорентиец точно сообщает, что в королевстве Лузиньянов генуэзцы и венецианцы обладают правом беспошлинной торговли и, соответственно, коммеркий не платят[1238]. Купцы из Пизы, Нарбонна, городов Прованса и Барселоны платят лишь 2 % коммеркий, а флорентийцы — все 4 % кроме кампаний Барди, которую представлял сам Пеголотти, и Перуцци, для которых был установлен налог в 2 %. Однако благодаря его переговорам с королем Гуго IV Лузиньяном с 1324 г. коммеркий был снижен до 2 % для всех флорентийских купцов сроком на два года. С 1327 г. льгота стала постоянной[1239]. Тем не менее, сам Пеголотти обычно употребляет термин "diritto, diritto al comerchio" (сбор, сбор в коммеркий), а не просто "коммеркий" как налог.

В послевоенных договорах Кипра и Генуи 1374 и 1383 гг.[1240], по словам Ж. Гриво, "звучит похоронный колокол по коммеркию — таможенной пошлине, независимо взимаемой и управляемой" на территории королевства. После потери Фамагусты и соответственно контроля над международной торговлей Жак I Лузиньян был вынужден вводить новые косвенные налоги. Коммеркий, возможно, продолжал взиматься в Никосии до 1388 г. Далее коммеркий в значении таможенной пошлины связан только с Фамагустой. Король же под влиянием торговой практики итальянских морских республик вводит "gabella grande di Nicosia", ставшей основным налогом с продаж и одновременно таможенным сбором, и "commerchio piccolo" — налог, собиравшийся при взвешивании товара[1241]. В таком случае, однако, остается непонятным существование должности байло коммеркия Никосии (bailli dou coumerq de Nicossie), на исполнение которой вплоть до конца истории королевства Лузиньянов указывает и сам Ж. Гриво. Впрочем, он считает, что в XV в. в их обязанности входили чисто административные функции без фискально-коммерческой составляющей. Ж. Гриво также считает, что аналогичные должности существовали в Лимассоле и Кирении[1242]. Однако в этом можно усомниться, поскольку в Лимассоле мы видим только байло города (bailli de Limessonn)[1243], о Кирении у нас вообще нет никаких упоминаний в источниках. Документы, на которые ссылается уважаемый коллега, связаны с признанием королем пожалования статуса "белых венецианцев" некоторым из его подданных. Факт пожалования фиксировался в книге королевского Секрета в присутствии байло коммеркия Никосии или байло Лимассола. Нам представляется, что запись акта пожалования иностранного гражданства подданным короля можно рассматривать двояко: как административную констатацию и как финансовую фиксацию случившегося. Поскольку киприот выводился из под фискальных обязательств королю и становился обладателем привилегий гражданина республики. Королевский чиновник фактически фиксировал снижение налоговых поступлений в государственную казну. Следовательно, в данном случае за байло коммеркия сохраняются фискальные функции. Исполнение административных и фискальных функций байло города: в Лимассоле, Кирении, Пафосе, — а не байло коммеркия, как в столице, не кажется странным. С запретом на вывоз или ввоз товаров через все порты Кипра, кроме генуэзской Фамагусты, численность торгового населения в прибрежных городах королевства, несомненно, резко сократилась. Вместе с этим резко сузился местный рынок, и сократились поступления казны, получаемые от коммерции. Следовательно, содержать специального чиновника, занимавшегося только контролем рынка и торговыми налогами, было нецелесообразно, если не сказать слишком расточительно. Думается, указание в текстах договоров должности "байло Лимассола", а не байло коммеркия Лимассола не случайность, которую можно было бы объяснить, например, небрежностью составителя договора. В Никосии функции байло коммеркия и байло города разделялись. В остальных городах королевства их исполнял один чиновник.

Генуэзцы в Фамагусте в целом попытались сохранить налоговую систему, касавшуюся рынка, которая прежде была создана Лузиньянами[1244]. Тем не менее, невозможно не заметить серьезных изменений, которые вносят в нее новые правители города. О правилах сбора коммеркиев в порту Фамагусты можно судить по "выдержке из постановлений о продаже коммеркиев" Фамагусты (tenor autem clausularum dicte venditionis), которую нам удалось обнаружить в генуэзских торгово-юридических документах. Это своеобразная памятка для покупателя права сбора коммеркиев в Фамагусте, проданного на аукционе в Генуе[1245]. Так же как при Лузиньянах, коммеркий Фамагусты — это таможенная пошлина, взимавшаяся в порту при импорте и экспорте товаров. В массариях слово коммеркий встречается в двух словосочетаниях: introytus comerchii — налог коммеркия[1246] и cabella commerchii — габелла коммеркия[1247]. В отличие от королевской Фамагусты, в Фамагусте генуэзской, право беспошлинной торговли ликвидировалось для кого бы то ни было. Граждане Генуи были обязаны платить таможенный сбор наряду с купцами других "наций". Налог составлял 1 % от стоимости товаров. Специально подчеркивается, что венецианцы в Фамагусте были уравнены в правах с гражданами Генуи (Veneti… solvant dictum comerchium prout Januenses). Следовательно, 1 % коммеркий все же является привилегией. Генуэзцы и венецианцы в послевоенной Фамагусте становятся налогоплательщиками, но налогоплательщиками привилегированными, отличающимися от всех остальных. Другой категорией купцов, выделяемых в документах отдельной строкой, являются каталонцы и провансальцы, которые также явно обладали какой-то привилегией в торговле. В тексте сказано, что с них взимается коммеркий при ввозе и вывозе товаров, согласно правилам, установленным после 1390 г. для провансальцев и в 1393 г. для каталонцев (consuetum sit solui dictum comerchium. prout tractati fuerunt a millesimo trecentesimo nonagesimo tercio tam pro introytu quam pro exitu)[1248]. Каковы именно эти правила, к сожалению, не совсем понятно. Ясно, однако, что таковые существовали. В противном случае не было бы необходимости акцентировать на них внимание сборщиков коммеркиев. Причем приняты они были совсем недавно, ибо тексты, с которыми мы работаем, были написаны в 1395–1398 г. При Лузиньянах каталонцы и провансальцы, как мы отмечали выше, обладали привилегией платить лишь половину установленного для всех коммеркия, т. е. 2 % от стоимости товаров[1249]. Скорее всего, им удалось добиться подтверждения своей прежней привилегии платить 2 % таможенный сбор. Подданные короля Кипра, турки и купцы других "наций" также платили коммеркий, установленный генуэзскими властями. Какой именно процент был определен для них, в наших документах, к сожалению не сказано. Однако он был явно ниже 10 %. Именно такой коммеркий генуэзцы учреждают для подданных султана Египта. Налог на египетские и сирийские товары генуэзцы выделяют отдельной строкой. При этом, если товары из Сирии и Египта ввозились не египетскими, а генуэзскими купцами, то следовало взять с них тот же 1 % от стоимости. Как видно, генуэзцы пытаются защитить свой рынок от конкуренции арабских купцов, совсем как прежде делали Лузиньяны[1250]. Общепринятым коммеркием, обязательным для всех купцов, не обладавших особыми привилегиями, вероятно, был 4 % налог. Таков был обычный, привычный коммеркий при Лузиньянах, всем известный, традиционный, понятный, а потому не требующий специальной оговорки. Кроме того, к XV в. налогообложение в Латинской Романии и соседних мусульманских странах эволюционизировало "в направлении нивелирования коммеркиев на уровне, близком к 2–4%, что отражает процесс усиления экономической интегрированности региона в рамках общей системы товарообмена"[1251]. Генуэзская Фамагуста в данном случае, несомненно, развивалась в общем фарватере экономики региона.

В "выдержке о коммеркиях Фамагусты" содержится довольно странное указание, что за борт корабля, навы, галеры или любого другого корабля, входившего в порт Фамагусты, не следовало взимать никакого коммеркия. В Латино-Иерусалимском королевстве, между тем, существовал специальный "якорный" (ancoragium) налог на постой кораблей в портах[1252]. При Лузиньянах все патроны кораблей, кроме венецианцев и генуэзцев, привозивших товары из Сирии, Египта, Турции, Киликийской Армении и Родоса платили специальный налог "missa" — 1 % от стоимости товара[1253]. Вышеназванное правило о коммеркиях, конечно, не означает, что все корабли могли пребывать в порту генуэзской Фамагусты совершенно бесплатно. В массариях Фамагусты есть портовая габелла — это габелла цепи порта (cabella catene portus Famaguste; cabella catene sive portus)[1254]. В " Иерусалимских ассизах" термин "цепь" (chaene) понимается именно как таможня (douna); в греческом тексте "Ассиз" он переводится как "το κομμέρκιν"[1255]. В массарии 1391 г. термин "коммеркий" однако употребляется только в значении административного здания таможни. В качестве таможенного налога употребляется понятие "габелла цепи порта". Т. е. генуэзская "габелла цепи порта" есть не что иное, как старое понятие коммеркия — таможенного сбора, в сумму которого, вероятно, включались и портовые сборы на стоянку кораблей. В дальнейшем (уже в массарии 1407–1408 г.) произошло разделение на габеллу цепи порта и габеллу коммеркия. Габелла цепи, как представляется, была отделена от таможенных пошлин специально для выделения сбора налога на простой кораблей в порту Фамагусты в отдельную статью дохода. Ее сбор был исключен из обязанностей сборщика коммеркиев. Этим специально занимался покупатель названной габеллы (emptor cabelle catene portus Famaguste)[1256].

Особенностью генуэзских таможенных правил было и то, что золото, серебро и драгоценные камни облагались коммеркием в ⅓ от их стоимости. Международная же практика, существовавшая во всех областях Латинской Романии и Латинского Востока еще в XIII в., не предполагала налогообложения названных вещей, ибо они сами по себе являлись деньгами. Так например, в венецианско-тунисском договоре 1251 г. (Pax Barbariae) сказано, что "за золото и серебро, которое венецианцы продадут на монетный двор, они не должны платить никакой таможенной пошлины курии или таможне ни при продаже, ни при покупке". Точно такое же правило действует при продаже жемчуга и драгоценных камней (de perlis atque lapidibus pretiosis)[1257].

Рынок Фамагусты находился под контролем генуэзских чиновников. Они регистрировали товары, поступавшие на рынок, следили за их качеством, обеспечивали порядок и спокойствие, собирали пошлины, как это прежде делалось при Лузиньянах[1258]. Совет генуэзких купцов (Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium), который избирал капитана или массария в случае их смерти, также осуществлял контроль над торговлей на рынке[1259]. Все патроны, массарии и писцы кораблей должны были декларировать товары, которые они грузили на борт как в порту Фамагусты, так и в любом другом месте Кипра. Сборщики налогов могли заставить любого человека принести клятву и принудить его внести в декларацию любую вещь, с которой можно было взять коммеркий. Любое нарушение закона о коммеркиях грозило виновному штрафом в 12 % от стоимости товаров. Названный штраф разрешалось взимать сборщикам коммеркиев[1260].

Существовали также правила проведения сбора коммеркиев, которым должны были следовать все сборщики. Последние не имели права поднять коммеркий более 1 % и должны были востребовать его с владельца товара в течение одного месяца после его разгрузки. Для успешного сбора налога его сборщики получали полномочия байло коммеркия (baylus comerchii). Т. е. закон рассматривает их как управляющих коммеркиями и дает им права, как любому другому байло (baylius dicti comerchii cum illa potestate et baylia quam alii bayli sive baylivi precessores soliti sunt habere[1261]). Дож и Совет старейшин брали на себя обязательства защищать сборщика коммеркия от посягательств любого частного лица, корпорации или коллегии. В случае нарушения условий договора они обязались выплачивать противоположной стороне двойную цену покупки названного права на аукционе и возмещать пострадавшему все расходы и ущерб. В залог и под ипотеку стороны отдавали свое имущество. Дож и Совет соответственно — имущество коммуны. Покупатель отправлялся в Фамагусту обычно с новоизбранным капитаном города и другими вновь назначенными чиновниками[1262]. В начале XV в. откуп коммеркиев проводился непосредственно в генуэзской лоджии Фамагусты в присутствии администрации города: капитана, массариев и чиновников Оффиции монеты[1263]. К середине XV в. не требовалось и этого. Откуп коммеркиев и габелл просто фиксировались массариями в книге казначейства города[1264]. Четверть от собранного покупатель коммеркия был обязан внести в казну в Фамагусте[1265].

При знании суммы откупов коммеркиев и ставки налогообложения импортировавшихся и экспортировавшихся товаров не менее 1 % можно достаточно точно сказать, каков был объем импорта и экспорта Фамагусты. Если в конце XIV в. сумма откупов коммеркиев колебалась около 35–40 тысяч белых безантов в год, то оборот капитала при импорте-экспорте Фамагусты составлял не менее 3,5 — 4 млн. белых безантов в год. Во время и сразу после войны 1442–1443 гг., как видно из нижеприведенной таблицы, доходы Фамагусты снижаются как минимум вдвое, т. е. экспортно-импортный оборот не превышал 1,5 — 2 млн. белых безантов в год. Также хорошо видно, что в конце XIV в. откупом коммеркиев заняты исключительно знатные генуэзцы. Это неудивительно при столь ощутимых прибылях. К середине XV в. среди откупщиков появляются лица незнатного происхождения и даже иностранцы: венецианский нобель Марко Корнаро, например. Все они, тем не менее, весьма состоятельные и заметные фигуры на местном рынке.

Таблица. III.6. Откуп коммеркиев генуэзской Фамагусты

¹В данном случае речь идет об откупе сразу нескольких габелл: "commerchii, salumnium, clamelotorum, ponderis".

²Антонио Грилло заплатил в общей сложности 53000 б.б., купив сразу несколько габелл: commerchii, salumnium et clamelotorum de Nicoxie". (ASG. SG. Sala 34. MF 590/1276. f. 88v). Его последняя выплата за габеллу коммеркия, проведенная в феврале 1445 г., составила 900 безантов.

³Откуп "cabelle commerchii et salumnium" (ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 7r)

⁴Откуп "cabelle commerchii et salumnium" (ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 99r).

Кроме коммеркиев — таможенных пошлин, взимавшихся при ввозе и вывозе товаров, устанавливались косвенные налоги "габеллы" (gabelle, cabelle) как на отдельные товары местного и иностранного происхождения, поступавшие на рынок Фамагусты, так и на все, с чего можно было стабильно получать налоги: недвижимость, доходные должности. Слово "габелла" имеет более широкое значение, чем коммеркий, и по существу означает просто "налог". Поскольку в русском языке нет такого разнообразия синонимов и дефиниций в налоговой терминологии, мы употребляем латинское (или итальянское) слово "габелла" без русского эквивалента. В массариях Фамагусты дан полный список габелл этого города. Каждая габелла, как и коммеркий, отдавалась на откуп частным лицам. Их сбором было занято, прежде всего, генуэзское население города. В конце XIV — начале XV вв. габеллы покупались и продавались непосредственно в Фамагусте, в генуэзской лоджии в присутствии капитана, массариев, представителей Оффиции монеты города и нескольких свидетелей. Четверть суммы покупатель обычно вносил сразу. Остальное — равными частями через каждые три месяца[1266]. Право сбора габелл можно было купить на год, два или три. Максимальный срок откупа габеллы, который нам встретился в массариях всего однажды, — пять лет[1267]. Обычно габелла отдавалась на откуп частному лицу на один год. В конце XIV в., судя по всему, это было правило. В массарии 1456–1457 г. сроки увеличиваются до пяти лет. Как представляется, это неслучайно. Коммуна, год от года терявшая прибыли от рынка Фамагусты, несомненно, хотела получить гарантированный, стабильный и самое главное сиюминутный доход. В сумму откупа закладываются риски сторон, чем также объясняется снижение вышеназванных величин. Ведь сумма откупа есть не что иное, как кредит частных лиц генуэзскому правительству. После смерти короля Кипра Жана II (1458) политическая ситуация на Кипре стала столь нестабильной, что никто не мог поручиться, что завтра Фамагуста по-прежнему останется в руках генуэзцев. В таком случае откуп габелл на максимально длительный срок становится как нельзя выгодным для коммуны или для Банка св. Георгия и рискованным для покупателя.

Условно можно выделить несколько категорий габелл: 1) на товары рынка; 2) на недвижимость и производство; 3) административно-торговые сборы.

Таблица. III.7. Габеллы в генуэзской Фамагусте

¹Arexius/ aresius — специи из рыбы: Vocabulario Ligure.

²Итал. — centrogalli, cietroghalli — семена растения, обладающего освелтяющими свойствами: Tesoro della Lingua Italiana delle Origini.

³Ministrarius — должностное лицо в коммуне, управляющее розничной торговлей.

К административным мы бы отнесли габеллы, взимавшиеся при въезде в город (cabella porte Limisso, cabella catene porte Famaguste, cabella porte Nicosie); налог на исполнение доходной административной должности (cabella ministrarie, cabella baylii); пошлины, собиравшиеся при строго обязательном взвешивании всех поступавших на рынк товаров (cabelle ponderis) при условии обязательного контроля над всеми мерами и оценке их стоимости (cabella stazie et censarie). Весовые налоги существовали и на рынке при Лузиньянах. Услуги королевских служащих были, естественно, платными для всех без исключения. Лишь генуэзцы и венецианцы добились права самим осуществлять взвешивание товаров своих граждан и использовать в королевстве собственные меры весов[1268]. В генуэзской Фамагусте весовая габелла (cabella ponderis) приносила казне от 300 до 800 безантов в год. Максимальные суммы (760–800 б.б.) мы находим в поздней массарии 1456–1457 гг.[1269] Массария 1391 г., наоборот, принимает от коллекторов столь малые суммы (1–15 б.б. за 1391 г. и 275 б.б. за 1388 г.), что, совершенно очевидно, они не отражают реальный годовой доход от названной габеллы[1270]. Это явно всего лишь добор каких-то остатков и долгов прежних лет. Процедура продажи весовой габеллы на ближайший год в массарии 1391 г., к сожалению, не зафиксирована. В первой половине XV в. доход от названной габеллы колеблется около 400–500 б.б. в год[1271]. Т. е. весовая габелла составляла 3–3,5 % плюс к сумме собираемых коммеркиев. О существовании специальных чиновников в королевстве Лузиньянов первой половины XIV в., следивших за мерами, упоминает и Никифор Григора, как мы видели выше.

Ворота Лимассола находились в юго-западной стороне Фамагусты, и габелла ворот Лимассола (cabella porte Limisso), соответственно, являлась въездной пошлиной и взималась при пересечении границы города со стороны королевства. В ранних массариях эта габелла вообще не фиксируется. В массарии 1443 г. и последующих она называется. Суммы, вносимые за нее откупщиками в казну Фамагусты, однако, никогда не были большими и не превышали 2000–2250 безантов в год[1272]. Следовательно, интенсивность движения между генуэзской Фамагустой и королевством вряд ли когда-либо была высокой.

Особо следует выделить габеллу ворот Никосии (cabella porte Nicosie), ибо это были ворота в столице Кипрского королевства Никосии. Т. е. генуэзцы получали доход, который теоретически должен был бы поступать в королевскую казну. Право откупа габеллы в королевской столице, без сомнения, отдавалось генуэзцам в счет погашения им долгов после войны 1373–1374 гг. Согласно массарии 1391 г., откупщиком названной габеллы в указанном году является сам король (serenissimus princeps). Кроме того, среди откупщиков названной габеллы в 1390–1391 гг. назван генуэзец знатного происхождения Филипп Ломеллини и Бартоломео де Винегиис (Bartholomeus de Vinegiis). Сумма выплаты за 1391 г. составила 42058 белых безантов 14 каратов Фамагусты, поступивших от короля, 7429 б.б. 9 каратов — от Филиппа Ломеллини и 8704 безанта 11 каратов — от Бартоломео де Винегиис. Таким образом, общий счет названной габеллы в 1391 г. составил 58191 безант 20 каратов. Тогда же мы узнаем, что белый безант Фамагусты не был равен белому безанту Никосии, а именно 1 белый безант Никосии равнялся 1,13 белого безанта Фамагусты[1273]. В 1444 г. 1 безант Никосии равнялся 1,67 безанта Фамагусты[1274]. В массариях 1407 и 1456 гг. габелла ворот Никосии не называется. Следовательно, король по возможности пытался избавиться от навязанной генуэзцами "опеки" по сбору названной габеллы. В 1440-е годы ее бессменным обладателем, похоже, был Антонио Грилло — представитель знатного, многочисленного и очень активного семейства не только в Фамагусте, но и Никосии в конце XIV–XV в.[1275] Однако суммы откупов по сравнению с 1391 г. значительно снижаются и колеблются около 25 тыс. безантов в год[1276]. Вероятно, Антонио Грилло являлся откупщиком указанной габеллы вплоть до своей смерти в 1449 или 1450 гг.[1277]

Особой строкой следует выделить габеллы на отдельные товары. Это не что иное, как налог с продаж, также существовавший при Лузиньянах. Благодаря перечню габелл, можно легко себе представить наиболее доходные отрасли рынка Фамагусты, качество, типы, разнообразие и разновидности тканей, вин или продуктов питания, которые предлагали не только иностранные купцы, но и кипрские производители. Следует заметить, что Фамагуста при генуэзцах не потеряла свое значение как основной рынок сбыта местной кипрской ремесленной и сельскохозяйственной продукции. В то же время, не следует воспринимать габеллы как полный список ассортимента товаров рынка Фамагусты, ибо габеллы, как мы уже отмечали выше, — это отдававшийся на откуп налог только на самые доходные отрасли производства, рынка или исполнения доходных должностей.

Одной из самых важных была габелла камелотов Никосии или Фамагусты (cagelle clamelotorum Nicosie, Famaguste). Это габелла на знаменитые кипрские шерстяные ткани, которые еще в XIII–XIV в. широко экспортировались из королевства Лузиньянов на рынки Европы и стран Ближнего Востока: Геную, Венецию, Марсель, Айяс, Александрию, Бейрут[1278]. С не меньшей интенсивностью они вывозились и из генуэзской Фамагусты[1279]. Камелоты — это ткань, изготовлявшаяся из козьей шерсти. Технология производства ткани веками держалась киприотами в строгом секрете. Известно лишь, что прежде чем приступить к ткачеству, шерсть промывали в специальном растворе с использованием трав, известных только производителям. После этого шерсть приобретала особую мягкость и волнистость[1280]. Это придавало изделию превосходный вид и то высокое качество, которое гарантировало неизменный спрос на него со стороны иностранных купцов на протяжении нескольких столетий. Производством камелотов на Кипре всегда занимались только местные жители, и большая часть мастерских находилась в столице королевства Никосии. Несмотря на то, что камелоты были широко представлены на кипрском рынке, имена их непосредственных производителей никогда не появляются в торговых договорах. Местные жители никогда не вступают в торговые сделки. В источниках выделяется особая специализация людей, камелотериев (cameloterius), торговавших названными тканями на международном кипрском рынке. Согласно нотариальным актам, ими были только иностранцы, преимущественно итальянцы, многие из которых проживали на острове длительное время и имели статус habitatores et burgenses[1281]. Сами производители камелотов, судя по всему, не имели возможности заключать торговые сделки с иностранцами и от международной торговли были практически отстранены. Ткани предназначались для продажи прежде всего иностранным купцам, которые скупали их оптом[1282]; небольшое количество камелотов, бесспорно, потреблялось королевским двором на самом острове. Помимо тканей, иностранцы с удовольствием скупали готовые изделия из них: плащи (torticii), манто (mantellum), накидки с капюшоном (capucia)[1283]. Устойчивый спрос на камелоты на международном рынке, несомненно, стимулировал данную отрасль кипрской промышленности, и в королевстве Лузиньянов, и в генуэзской Фамагусте, и впоследствии при венецианцах, ибо она приносила стабильную прибыль любой власти. Например, после отречения Катерины Корнаро от престола в 1489 г. венецианцы посчитали камелоты даром, достойным султана Египта, чтобы получить от него согласие на передачу им Кипра. Ими же можно было платить (обычно ими и платили) ежегодную дань Каиру, доставшуюся венецианцам в наследство от кипрских королей[1284].

В историографии периодически появляется идея, что ремесленники, производившие камелоты, были организованы в гильдии (цехи)[1285]. Однако эта гипотеза не находит никаких подтверждений в источниках. Д. Якоби в качестве доказательства приводит случай, когда в 1489 г. ткачи Никосии, поставлявшие прежде свою продукцию к королевскому двору, потребовали от новой власти гарантировать им возможность сбыта своего товара. В противном случае они грозились свернуть производство. Венецианцы дали положительный ответ, но предписали ткачам работать качественными нитками и производить достойный товар[1286]. На наш взгляд, этот вопиющий случай является как раз доказательством обратного. Ткачи Никосии привыкли зависеть от власти, которая обеспечивала им заказы, сбыт продукции, равно как и контролировала качество изделий. Ткачи воспринимают подобную заботу и вмешательство власти как норму и благо. Так было до венецианцев, так должны были вести себя и новые властелины острова. Сами ткачи и не помышляли о выходе на свободный рынок, поиске новых заказчиков или покупателей, конкуренции и тому подобных, казалось бы, естественных для европейских ремесленников вещах. Это значит, что производители камелотов Никосии, равно как и Фамагусты, были организованы скорее в корпорации византийского типа, нежели в цехи европейского образца. Вывоз камелотов за пределы королевства также всегда находился под строгим контролем чиновников. Каждый рулон ткани клеймился специальной королевской печатью, совсем как в Константинополе X–XI вв. службой эпарха пломбировался каждый кусок шелка[1287]. Клеймо означало разрешение на вывоз. Практика оценки качества и количества товара по его длине и ширине королевскими чиновниками, после чего ставилось обязательное клеймо, собирался налог и давалось разрешение на экспорт, вводится, по крайней мере, на рубеже XIII–XIV вв. ордонансами Генриха II Лузиньяна 1298–1305 гг. Одежды и ткани, не превышающие объем в четыре куска (en quatre pieses), считались предназначенными для личного потребления (le chamelot fust dou seignor) и не подлежали клеймению. Пошлина за клеймо на каждом куске камелотов, согласно ордонансу 1300 г., составляла 1 денарий. За сбор налогов и контроль за торговлей камелотами отвечал непосредственно виконт[1288] Никосии[1289].

Обратим особое внимание на то, что габелла на камелоты Никосии выделяется в массариях отдельной строкой[1290]. Место производства камелотов Фамагусты обычно не указывается. Если в массариях речь идет просто о габелле камелотов (cabelle clamelotorum), всем было очевидно, что это ткани, изготовленные в мастерских Фамагусты. Таким образом, продукция из мастерских королевского Кипра продавалась в генуэзской Фамагусте так же, как из областей, подвластных Генуе. Важно, однако, подчеркнуть, что в генуэзской Фамагусте сохраняется традиционное кипрское производство камелотов. После аннексии Фамагусты в городе продолжают работать мастерские по производству названных тканей — камелотерии (cameloteria). Другие источники конца XIV–XV в. также называют два центра по производству камелотов на Кипре: Никосию и Фамагусту[1291].

Суммы откупов габелл камелотов не могут не впечатлять: согласно массарии 1391 г., было собрано 28479 безантов[1292]; по массарии 1443–1446 гг. — около 37940 безантов[1293]; продажи названной габеллы в массариях 1448, 1449 и 1456 гг. составили от 4000 до 5000 безантов[1294]. Между тем, невозможно не заметить, что количество камелотов Никосии в 1444–1446 гг. резко возрастает, а в конце 1440-х в 1450-е годы заметно сокращается. Вероятно, после очередной неудачной попытки короля Жана II в 1441 г. отвоевать Фамагусту, киприоты были вынуждены отдать генуэзцам часть прибыли камелотерий Никосии в качестве компенсации ущерба. Однако, судя по массариям, этот период был кратковременным. К концу 1440-х годов король постепенно возвращает себе контроль за названным сегментом рынка. Это и понятно, ибо после поражения короля в войне с Египтом 1426 г. кипрский король, как мы уже отмечали, оплачивал часть ежегодной дани султану именно камелотами и сам остро нуждался в тканях названного сорта. Согласно арабским источникам, в 1427 г. в Каир в качестве дани были отправлены 2000 камелотов разных расцветок на сумму 20 тыс. денаров[1295]. Все последующие годы существования Кипрского королевства камелоты использовались как средство платежа дани или дары кипрских королей султану Египта[1296]. В данной связи следует заметить, что мнение, высказанное когда-то Ж. Эрсом и надолго укрепившееся в историографии, что генуэзцы подчинили себе все производство камелотов на острове[1297], опровергается и данными массарий, и действиями королей Кипра. Можно говорить лишь о временной продаже сбора габелл или покупке отдельными гражданами Генуи той или иной мастерской. Например, в 1449 г. Антонио Грилло действительно купил у короля мастерскую-камелотерию в Никосии, но через год успешно продал ее за 3640 венецианских золотых дукатов с большой для себя прибылью[1298]. Он же был активнейшим откупщиком, но не монополистом, габелл камелотов Никосии в 1440-е годы[1299]. Т. е. быть владельцем производства и откупщиком габелл одновременно вовсе не возбранялось.

В городе работали мастерские по окраске тканей — красильни (tinctorie), приносившие немалый доход их владельцам. Обычно камелоты окрашивали в синий, черный или красный цвет. Иногда изготавливались камелоты в полоску[1300]. Камелотерии и красильни считались настолько значимыми производственными и коммерческими объектами, что могли передаваться во фьеф знатным лицам. Именно таковым был фьеф знатного киприота Симона де Монтолифа до кипро-генуэзской войны и генуэзца Климента де Премонторио — после войны. Годовой доход от данного фьефа составлял 1000 белых безантов[1301]. С красилен также собирались габеллы (cabella tinctorie), которые приносили казне от 14439 белых безантов в год в 1391 г. и от 6 до 10 тыс. безантов в 1440-е годы[1302].

Кроме камелотов, из текстиля или близких к данной отрасли производства товаров на рынке Фамагусты были представлены шерстяные ткани, льняная пряжа и кожи, на которые также существовали соответственные габеллы: cabella pannorum, cabella lini filati и cabella coriorum. Впрочем, названные габеллы фиксируются только в массарии 1391 г. Поступления в казну от них не столь значительны: 4917 безантов — за шерстяные ткани[1303], 65–85 безантов — за льняную пряжу[1304], и максимум 525 безантов в год — за кожи[1305]. В массарии 1391 г. встречается габелла на шерстяные ткани (cabella pannorum), под которой, скорее всего, понимаются шерстяные ткани европейского производства, активно поставлявшиеся на кипрский рынок еще в конце XIII — и на протяжении всего XIV в.[1306]. Все три габеллы полностью исчезают из массарий XV в., что, судя по всему, связано с переводом налогообложения названных товаров в оффицию коммеркия, т. е. с них взимали таможенную пошлину при их ввозе и вывозе. В нотариальных актах торговля данными товарами фиксируется на протяжении всего изучаемого периода.

Для нормальной жизни городу было постоянно необходимо продовольствие. Генуэзская администрация, как мы видели выше, завозила в город основной продукт питания — зерно, которого не хватало на острове. Однако значительную часть продовольствия, естественно, приходилось закупать на Кипре. Важнейшим кипрским продуктом, как известно, была соль. Ее добыча и реализация на рынке теоретически являлись монополией короны[1307]. В массарии 1391 г. мы находим соляную габеллу, которая так и называется: "соляная габелла города Фамагусты" (calella salis civitatis Famaguste)[1308]. Однако вскоре габела с таким названием полностью исчезнет из массарий. Это совсем не означает, что кипрская соль уходит с рынка Фамагусты и что генуэзцы перестали экспортировать ее в больших количествах с острова, как это было прежде[1309]. Наличие в городе фондако (складов) для хранения соли — самое лучшее тому доказательство. Генуэзцы сами не владели салинами. Все кипрские соляные месторождения находились на королевской территории, под Ларнакой; их разработки и торговля солью являлись исключительной монополией короля, и лишь в самых крайних случаях он мог поступиться своей привилегией в пользу иностранного государства или частного лица. Генуэзцы могли получить доступ к ним единственным способом — в счет уплаты королевских долгов. Отсутствие соляной габеллы в Фамагусте говорит о том, что к началу XV в. королю, в целом, удавалось удерживать за собой монополию торговли солью на Кипре и не отдать генуэзцам столь лакомый для них кусок кипрской экономики как сбор налогов с производства и продажи соли. В Фамагусте налог на соль, несомненно, взимался при ее поступлении в фондако, поэтому появляется "габелла фондако и соли" (cabella fondice et salis). То же самое можно сказать о зерне и сахаре. У нас немало сведений о поставках зерна в город, о покупке иностранными купцами кипрского сахара, но при этом нет непосредственно габеллы зерна или сахара. Лишь однажды в массарии 1391 г. встречается габелла зерна (cabella grani) и в 1391 и 1408 гг. мучная габелла (cabella farine). В первом случае Антонио Каттанео передает массариям всего 357 безантов, согласно его счетам (pro alia eius racione), во втором — годовой откуп мучной габеллы составил всего 510 и 250 безантов, соответственно. В последнем случае откупщиком мучной габеллы становится пекарь (fornarius)[1310]. Редкий случай упоминания профессии откупщика габеллы муки высшего качества (cabella farine armiratis) в массариях позволяет предположить, что было сделано исключение именно для профессионала; и его опыт не стал правилом. В массарии 1407 г. однажды встречается габелла на пшеницу, но сумма ее откупа столь мала (20 безантов), что она вряд ли может рассматриваться как самостоятельная единица рынка Фамагусты[1311]. В будущем названные габеллы, как и соляная габелла, полностью исчезают из массарий. Однако существует габелла фондако зерна и габелла фондако соли.

Фондако — это специальные помещения для хранения товара. Таким образом, в генуэзской Фамагусте существовали специальные фондако зерна и соли, с которых соответственно брались габеллы фондако зерна или соли (cabella fondice salis, fondice et salis; calella fondice grani). Массарии Фамагусты вносят интересное дополнение в устоявшееся в историографии понимание фондако как строения типа караван-сарая очень большого размера. Однако, согласно массарии 1407–1408 г., фондако мог являться объединением нескольких, отдельно стоящих, независимых друг от друга складов, которые в массариях называются магазинами (magazenum). В таком случае налог собирался с каждого отдельного складского помещения. Так, в 1408 г. некий Джакомо Самния, коллектор габеллы фондако (cabelotus fondice) зерна, перевел на счет Готфрида де Флиско в счет этой габеллы, состоящую из габеллы от шести магазинов, 24 безанта из расчета по 4 безанта за магазин[1312]. Это габеллы не только на сам товар, но и на помещения и хранение самого товара. Тем не менее, по величине откупов габелл косвенно можно судить о доходности этого сегмента рынка и о движении товара в рамках города. Так, в 1391 г. знатный генуэзец Антонио Каттанео был единственным откупщиком габеллы фондако зерна. За ее годовой откуп он заплатил весьма значительную сумму — 8548 белых безантов[1313]. Следовательно, все зерно, равно как и соль, привозившиеся в город, поступали на строго определенные склады; учет зерна и соли были строго централизованы; сбор налогов с места их хранения концентрировался в одних руках; генуэзская администрация являлась регулятором зернового и солевого рынка Фамагусты. Что касается зерна, то прежде всего речь идет о зерне для коммуны города. В массарии 1407–1408 гг. прямо сказано, что на складах находится зерно коммуны (magazenis in quibus colocatum granum comunis)[1314]. В XV в. правило несколько размывается. Среди откупщиков появляются разные люди далеко не обязательно знатного происхождения. Доходность габеллы зерна явно снижается и не превышает 1200 безантов в год. Кроме того, склады, прежде предназначенные исключительно под зерно, вероятно, одновременно стали использоваться и для хранения соли, ибо габелла фондако зерна постепенно превратилась в габеллу фондако соли и зерна (cabella fondice salis et grani)[1315].

Исключительно важным продуктом (вторым стратегическим — после зерна), обязательным в рационе питания матросов кораблей[1316] и, конечно, воинов городского гарнизона, необходимым для поддержания боеспособности армии и жизнедеятельности города в целом была солонина. Откуп габеллы солонины в массариях 1391–1456 гг. колеблется от 20 до 45 тыс. белых безантов в год. Ее откупщиками выступают представители известнейших купеческих фамилий Генуи: Каттанео, Палавичино, Спинола, Негроно, Чева, Марруффо, Габриель, Грилло[1317]. В 1443 г. к ним присоединился и венецианец Марко Корнаро (Marcus Cornarius)[1318]. Откупщиков этой габеллы никогда не было много. Контроль за ее сбором становится своеобразной монополией влиятельных в Фамагусте генуэзцев: в 1391 г. — Джорджо де Негроно и Пьетро Каттанео, в 1408 г. — Мелиодуче Палавичино и Паоло Марруффо, в 1456 г. — Марко Габриэле. Единственный период, когда габелла солонины продается вместе с другими габеллами, таким образом, несколько растворяясь среди них, был период кризиса 1440-х годов. В массариях этого времени обычным была продажа габеллы солонины и камелотов Никосии; солонины и вина. Однако и тогда общие суммы откупа были весьма внушительными и доходили до 53 тыс. белых безантов[1319]. Вероятно, именно кризис заставил тогда генуэзцев поделиться своими прибылями с венецианцем Корнаро и продать ему доходный кусок своего рынка. Именно тогда, в 1443 г., т. е. сразу после нападения на город мамлюков в 1442 г., Марко Корнаро стал откупщиком четырех самых прибыльных габелл города: коммеркиев, солонины, камелотов Никосии и весовой габеллы на общую сумму в 53 тыс. белых безантов[1320]. Однако его доверенным лицом и коллектором названных габелл стал исключительно активный на рынке Фамагусты генуэзец Антонио Грилло[1321]. Мясо, однако, запасали не только в виде солонины. Более изысканным и более свежим продуктом питания были особым способом приготовленные, скорее всего, запеченные в тесте мясо или рыба, напоминавшие по виду лепешки или пироги, на которые соответственно устанавливалась габелла пастилл (cabella pastilorum)[1322]. Она никогда не приносила больших доходов. Ее откуп колебался около 200 безантов в год[1323]. Следовательно, данные кулинарные изыски вряд ли входили в повседневный рацион питания простого воина гарнизона Фамагусты, были редки или просто предназначались прежде всего для высшей администрации города. Понятно, что свежие продукты закупались непосредственно на кипрском рынке. К середине XV в. покупка свежего мяса на местном рынке становится нормой. Доказательством тому служит габелла скота (cabella bestiarum/bestiaminum), появившаяся в массариях только в 1440-е годы[1324].

Кроме соли и мяса, киприоты поставляли на рынок другие продукты питания, предназначенные как для потребления населением Фамагусты, так и для экспорта: вино, сладости, сахар[1325]. В массариях появляются соответственные габеллы на вина: cabella vini, cabella vini cazanarum[1326], cabella vini de minuto civitatis Famaguste (cabella menuti (minuti) vini de Famagusta)[1327], cabella vini de Venuta[1328]. Вино, кроме всего прочего, было обязательным элементом в рационе питания матросов и воинов, поэтому в большом количестве закупалось коммуной именно для снабжения армии и флота[1329]. Некоторые сорта вин, как видим, выделились в отдельные габеллы. Vini minuti (de minuto) — это вино, продававшееся в розницу на рынке Фамагусты. Спрос на кипрские вина на рынке Фамагусты всегда был велик. Этим объясняются и значительные вложения в покупки винных габелл. Например, в 1391 г. из предыдущей массарии в массарию этого года было передано 43158 белых безантов в счет винных габелл[1330]. Это означает, что деньги за предшествующий период еще не успели полностью собрать, и массарии записали их на баланс новой бухгалтерской книги. Одновременно проводятся новые аукционы по продаже винных габелл. Их откупщиком на сумму 15200 безантов стал Доменико де Премонторио[1331], хорошо известный в Фамагусте 1396 г. как откупщик коммеркиев, а в 1397 г занявший место массария города[1332]. В 1440-е годы, как обычно, ставки за винные габеллы пошли вниз. Все винные габеллы были объединены в один налог — габеллу четырех вин (cabella quatuor vini); сумма их откупа колеблется от 21 тыс. до 26 тыс. безантов в год.[1333]. В 1450-е годы ситуация на рынке восстанавливается; цены винных габелл снова идут вверх; из них снова выделяются габеллы на сортовые вина. В 1456 и 1457 гг. откупщиками винной габеллы стали также исключительно активные на рынке Фамагусты Марко Габриель и Антонио Френанте (Фреванте), заплатившие за винную габеллу 30200 безантов — в первом случае и 27000 безантов — во втором[1334]. Цены габелл сортовых вин за весь изучаемых период колеблются от 12 тыс. до 43 тыс. безантов в год[1335].

Удивляет отсутствие в массариях Фамагусты габеллы на сахар, хотя нам точно известно о генуэзской торговле кипрским сахаром в изучаемый период. Помимо сделок с кипрским сахаром, зафиксированных в нотариальных актах и других юридических документах[1336], доказательством тому служат таможенные сборы на сахар в самой Генуе[1337].

Традиционно сахарный тростник выращивали арабы, которые были основными поставщиками сахара на европейские рынки еще до мамлюкского завоевания государств крестоносцев в Сирии и Палестине и у которых эту культуру еще в X в. позаимствовали киприоты[1338]. Сирийский сахар стал своеобразным эталоном качества для киприотов. В XIV–XV вв. кипрский сахар высоко ценился во всем Средиземноморье, он был одним из основных товаров экспорта королевства Лузиньянов, от которого напрямую зависело состояние королевской казны. О производстве сахара на Кипре и его качестве можно найти немало свидетельств в записках паломников, хрониках, торговых практиках, документальных источниках[1339]. В Иерусалимском королевстве выращиванием сахарного тростника и производством сахара начали заниматься братья из ордена св. Иоанна. Переселившись на Кипр после потери латинянами земель в Сирии и Палестине в 1291 г., они наладили и здесь это же производство. До конца XIII в. выращивание сахарного тростника и производство сахара на острове было ограничено. В конце XIV в. кипрский сахар уже активно поставлялся на европейские рынки[1340]. Однако вплоть до конца существования королевства Лузиньянов сирийские специалисты обучали искусству выращивания сахарного тростника своих коллег на острове Лузиньянов[1341]. Таким образом, владельцами сахарных плантаций в Кипрском королевстве были, прежде всего, королевская семья, госпитальеры, а также латинские епископы Пафоса и Лимассола, на землях которых располагались знаменитые кипрские сахарные мастерские. Богатейшие плантации тянулись вдоль южного побережья острова от Куклии (около Пафоса) до Пископи (около Лимассола)[1342]. В XV в. часть королевских плантаций перешла к венецианцам из рода Корнаро и Мартини, а также каталонцам из фамилии Феррер[1343]. Генуэзцы, в отличие от венецианцев, не смогли (или не захотели) получить доступ к кипрским сахарным плантациям. Кроме того, поскольку отношения с кипрскими королями после аннексии Фамагусты складывались весьма непросто, они демонстрируют явное стремление переориентироваться на другие рынки Средиземноморья: Бейрут, Александрию, Испанию, — где было возможно приобрести сахар или сахарный тростник[1344]. Отсутствие габелл на сахар, равно как и на специи, которые также были широко представлены на кипрском рынке[1345], можно объяснить только одним: налоги на ввоз и вывоз названных товаров входили в понятие коммеркиев и взимались именно как таковые без выделения их в отдельную налоговую статью в виде специальных габелл.

Таким образом, в системе налогообложения в генуэзской Фамагусте переплетаются две традиции: старая кипро-византийская с привычными для нее коммеркиями и новая генуэзская, принесенная самими завоевателями, с принятыми в Генуе и вообще в Италии налогами-габеллами, которые устанавливались на отдельные товары, многие из которых предназначались для содержания гарнизона Фамагусты, а также производство, производственные помещения и доходные должности.

Граждане Генуи были кровно заинтересованы в налогах Фамагусты (габеллах и коммеркиях). Их сбор казался им, не без оснований, весьма доходным делом. Они охотно покупали право сбора налогов в порту Фамагусты, или право на сбор той или иной габеллы. Каждая подобная покупка строго фиксировалась в массарии. Иногда право сбора одной габеллы покупали сразу несколько человек. В таком случае они становились компаньонами и делили между собой доходы соразмерно личным инвестициям в покупку. Все доходы при этом записывались в массарии. Если владелец габеллы на какое-то время покидал Фамагусту, он поручал ведение дел своему прокуратору[1346]. Аналогично право сбора коммеркиев могли купить сразу несколько человек: обычно не более двух[1347]. Фиксированной цены продажи прав сбора коммеркиев или габелл в Фамагусте не существовало, как и в других генуэзских колониях. Все зависело от конъюнктуры, состояния рынка, уровня ожидаемой прибыли. Какие суммы граждане Генуи были готовы вкладывать в покупку коммеркиев или габелл, мы уже видели.

Однако совместное владение габеллами нередко приводило к разногласиям, или попросту к судебным разбирательствам между компаньонами. Такая история произошла, например, между генуэзским купцом Андреа Палавичино и наследниками его бывшего компаньона Яното де Кармадино. В 1426 г. Андреа был вынужден обратиться с петицией к правительству Генуи. В иске он заявлял, что он действительно имел дело вместе с покойным Яното. Это дело касалось сбора коммеркиев и габелл Фамагусты. Сначала названные габеллы и коммеркии купил Яното де Кармадино. Андреа присоединился к нему позднее и получил в деле определенную часть дохода ("…in Famagusta habuit (Andreas Palavicinus — S.B.) certas raciones currentes cum quondam Ianotto de Carmadino et specialiter occaxiones quorumdam comerchiorum et quarumdam cabellarum Famaguste, quas dictus quondam Ianotus emerat, et in quibus ipse Andreas participabat pro certa parte"). После смерти Яното его наследники начали против Андреа Палавичино судебный процесс, который, судя по всему, сначала проходил в Фамагусте. Он сам говорит, что в то время находился в Генуе, его делами в Фамагусте управлял его прокуратор, и сам он ничего не знал ни о процессе, ни о вынесенном приговоре. Прокуратор, якобы не имея точной информации о делах и правах Палавичино, согласился с претензиями наследников и постановлением суда об уплате истцам некоего долга, который и был им выплачен в Фамагусте от имени Палавичино. Судьи, однако, постановили, что в течение пятнадцати месяцев приговор может быть опротестован. Практически с этим протестом, но с большим опозданием во времени, обращается Палавичино к дожу и Совету старейшин Генуи и просит у них позволения отправиться в Фамагусту, чтобы отстоять свои права в суде против наследников Яното де Кармадино[1348].

Поскольку откуп коммеркиев и габелл Фамагусты был достаточно дорогим делом, он был доступен только для богатых граждан, которые нередко занимали весьма высокие официальные посты в Генуе и в Фамагусте. Благодаря их покупке можно было не только разбогатеть, но и сделать политическую карьеру. Мы встречаем среди покупателей коммеркиев и габелл Фамагусты представителей известных и богатых генуэзских фамилий: Чигала (или Чигала), Спинола, Каттанео, Негроно, Палавичино, Премонторио, Скварчафико, Узо ди Маре (Ususmaris), Кармадино (Cigalla, Premontorio, Squarsaficus, Ususmaris, Carmadinus), — деловые и политические интересы которые были связаны с Кипром. Например, в 1396 г. Доменико де Премонторио был покупателем коммеркия Фамагусты[1349]. А в следующем 1397 г. он уже был избран массарием города[1350]. Незадолго до отъезда на Кипр он был весьма активен в политике Генуи, особенно когда речь шла о Кипре. В 1392 г. он был членом Совета старейшин Генуи, затем членом Officii Provisionis Romanie. В качестве чиновника он не раз принимал участие в организации аукционов по продаже коммеркиев и при заключении договоров с судовладельцами о фрахте их кораблей для Фамагусты[1351]. Его родственник Климент де Премонторио, как мы видели выше, в то же самое время держал лен от кипрского короля с предполагаемым ежегодным доходом в 1000 белых безантов[1352].

Другим исключительно активным генуэзским семейством на Кипре были Чигала. Представителей названной фамилии мы встречаем в качестве откупщиков коммеркиев Фамагусты на протяжении многих лет. Например, в 1394 г. покупателем права сбора коммеркиев в Фамагусте стал Леонардо Чигала, а в 1395 г. это право переходит к его родственнику Конраду Чигала[1353]. Еще ранее, в 1391 г., мы встречаем другого Чигала, Георгия, в качестве откупщика винной габеллы (gabelle vini) Фамагусты[1354]. В 1425 г. один из представителей названной фамилии Батиста Чигала появляется в Фамагусте в качестве протектора Банка св. Георгия. Он был доктором права и протектором компер Банка на Кипре[1355]. Таким образом, он имел прямое отношение к крупному предпринимательству на Кипре. В 1426 г. один из Чигала, Григорий, стал капитаном Фамагусты[1356]. Одновременно его родственник, Антонио, был назначен капралом Фамагусты[1357].

Не менее важную роль в кипрских делах играли представители семьи Скварчафико. Мы уже говорили о деятельности Агостина Скварчафико на посту капитана Фамагусты в 1427 г.[1358] В 1397 г. его предшественник Бальтазар Скварчафико вместе с Илларием Узо ди Маре был откупщиком коммеркиев Фамагусты[1359].

Таким образом, из приведенных примеров становился очевидным, что, несмотря на высокую стоимость права сбора коммеркиев или габелл Фамагусты, покупатели, несомненно, возвращали назад инвестированные в покупку деньги, а также получали от предприятия хорошие экономические и политические дивиденды. По этой причине генуэзцы охотно ехали в Фамагусту. Они были готовы вкладывать в поездку личные сбережения, потому что нисколько не сомневались, что инвестиции вернутся им сторицей.

Таким образом, экономическая конъюнктура складывалась после войны 1373–1374 гг. для генуэзцев в Фамагусте как нельзя лучше. Город продолжал оставаться крупнейшим центром международной торговли. Он по-прежнему лежал на пути европейского, в частности генуэзского, купечества в Сирию[1360]. Он по-прежнему был способен приносить населению коммуны торговые прибыли. Однако в таком случае встает вопрос. Почему в XV в. мы наблюдаем столь стремительный упадок экономики Фамагусты, и как следствие, закат города в целом?

Прежде всего следует заметить, что, вероятно, упиваясь победой, и в запале борьбы с конкурентами Генуя забыла основной принцип экономической политики Лузиньянов: привлекать в Фамагусту как можно большее число иностранных купцов, создавая при этом для них все условия для жизни и ведения торговли. Только таким способом можно было получать значительные прибыли от эксплуатации гавани и рынка Фамагусты и рассчитывать на процветание города. Генуя действительно пыталась сохранить за Фамагустой роль главного торгового центра на Кипре. Именно по этой причине было столь важно для республики заложить в кипро-генуэзские мирные договоры 1374 и 1383 гг. особые условия, благодаря которым Фамагуста оставалась единственным международным торговым центом на острове. Закрыв для иностранного купечества все другие гавани острова, Генуя по закону добивалась установления монополии на международную торговлю на всем острове. Однако принятые меры имели и оборотную сторону. Иностранное купечество, которое прежде концентрировалось в Фамагусте, постепенно начинает покидать город. Если сравнить численность купеческого населения города в начале и в конце XIV в., то станет совершенно очевидным, что она сократилась по меньшей мере втрое: 3008 имен в 1300 г. и 1009 — в 1391[1361]. В реальности разница может быть еще больше, потому что нотариальные акты Ламберто ди Самбучето представляют выборку, пусть и очень репрезентативную, а массарии — систему. Город постепенно приходил в запустение. Вспомним в связи с этим впечатления от города европейских паломников конца XIV–XV вв.[1362] Генуэзские источники также свидетельствуют о разрушениях в городе, об оттоке из него не только кипрского, но и генуэзского населения, о нужде, бедности, ухудшении криминальной ситуации и о необходимости спасать город. В январе 1448 г. протекторы Банка св. Георгия обязывают капитана, массариев и Оффицию Монеты Фамагусты вместе с генуэзским населением города проверить все здания города, выявить и зарегистрировать разрушенные дома. Чиновникам поручалось продумать, насколько старые здания подлежат восстановлению, какие работы и затраты необходимы, чтобы привести в порядок жилые постройки города. Названные меры были необходимы для поселения в них генуэзцев, которые бы изъявили желание жить в Фамагусте[1363]. Генуэзское правительство пытается преодолеть кризис середины XV в. Оно пытается как бы вновь заселить город. Для того чтобы привлечь в Фамагусту генуэзское население и иностранцев, генуэзское правительство гарантирует каждому, кто проживет в городе год, неприкосновенность жилища. Если кто-либо захочет покинуть город, но в течение двух лет заявит об этом администрации, за ним сохраняется право возвращения и прежнее жилище. Единственное исключение составляли подданные короля Кипра, на которых названные правила не распространялись[1364]. Для того чтобы увеличить численность населения Фамагусты Наполеон Ломеллини, капитан города в 1456 г., был готов даже заселять город париками (и заселял!), бежавшими с королевской территории, и даровать им свободу. Впрочем эта инициатива не нашла поддержки в Генуе. Неизвестно, скольких париков сделал свободными воздух Фамагусты, но в 1459 г. синдики коммуны обвинили Ломеллини в том, что его действия повлекли за собой демографические проблемы и создали дурную репутацию городу. В связи с этими обвинитель потребовал от бывшего капитана уплаты штрафа в 500 золотых за каждого принятого парика в качестве компенсации за причиненный городу ущерб (magnum damnum et detrimentum; grave damnum)[1365].

Кроме чиновников, воинов или купцов в Фамагусте проживало большое количество бедных людей латинского, обычно генуэзского, происхождения, которые приезжали на Кипр в поисках лучшей жизни. Как правило, они не находили того, зачем приехали. И не только не достигали богатства, но и не имели достаточно денег на обратную дорогу в Геную. Их не касалась необходимость платить коммеркии или габеллы, поскольку практически они не принимали участия в международной торговле. Однако как граждане Генуэзского государства они были обязаны платить подушный налог (avaria) и налог на жилище (focagium)[1366]. Эта обязанность сохранялась за ними в любой генуэзской колонии на Востоке также, как и в Генуе.

Например, гражданин Генуи некий Георгий Кавалло однажды решил отправиться в Фамагусту в поисках счастья. Вскоре после его прибытия в город мечты генуэзская администрация потребовала от него уплатить аварию и вернуть какой-то долг (mutuum). Однако из-за крайней бедности и нужды он не мог выполнить данное требование. В результате в 1424 г. искатель счастья был вынужден обратиться с иском к губернатору и Совету старейшин, в котором жаловался на притеснения и злоупотребления со стороны капитана и чиновников Фамагусты. Просил же он, тем не менее, не наказания капитана, который на самом деле, требуя уплаты аварии, действовал в рамках закона, а освобождения его самого от налогов из-за его собственной бедности и неплатежеспособности. Характерно, что генуэзское правительство было вынуждено признать его нищету и, если не освободить полностью от уплаты налогов, то, по крайней мере, дать ему на то отсрочку[1367].

Жертвой аварий мог стать человек, имевший и более высокое социальное положение. Так, в сложной ситуации из-за бедности оказался на Кипре в 1430-е гг. Андреа Чибо, который в документах при этом называется "egregius et nobilis vir"[1368], который действительно принадлежал к одному их знатнейших генуэзских родов, известных с середины XIII в. Представители рода Чибо были и среди членов Совета старейшин Генуи; среди них и послы, и политики, и купцы, и кредиторы, и иерархи церкви, и высшие чиновники в генуэзских колониях[1369]. Как Андреа Чибо сам рассказывает в иске, В Фамагусте он настолько пострадал и был доведен до такой нищеты из-за налогового бремени и долгов (avariarum et mutuorum comunis), что не мог вернуться назад в Геную. С связи с этим он просит правительство Генуи принять во внимание его проблемы и освободить его от налогов или, по крайней мере, уменьшить их. Правительство в какой-то степени входит в его положение и принимает решение, что он должен заключить с коммуной договор, согласно которому должен выплачивать долги по частям в течение шести лет[1370]. И это вся помощь со стороны государства. Заметим, что это был не простой человек. В 1430-е гг. он являлся кастеляном Фамагусты, а затем дважды ее капитаном (1436, 1439 гг.). Будучи главой генуэзской администрации Андреа Чибо не раз представлял генуэзское государство в качестве посла к королю Кипра. Однако когда Андреа Чибо жалуется на непосильность налогового бремени и ссылается на собственную бедность, он несколько лукавит. Дело в том, что он, как капитан Фамагусты, был приговорен синдиками коммуны к уплате достаточно большого штрафа — 500 дукатов[1371]. Посчитав этот приговор несправедливым, он стал не только требовать его отмены, но и жаловаться на бедность и несправедливость. Действительно, кажется странным, что он обязан платить аварии. Дело в том, что, согласно декрету дожа Антониото Адорно, чиновники и члены их семей на Востоке не должны были платить какие бы то ни было налоги вплоть до возвращения в Геную[1372]. Тем не менее, Чибо и сам упоминает об авариях, которые с него несправедливо взыскивались, и в 1443 г. уже после его смерти его вдова, ссылаясь на декрет Антониото Адорно, также жалуется, что ее незаконно принуждают к уплате аварий за покойного мужа[1373]. Можно было бы подумать, что случай семьи Чибо единичный, или декрет Адорно попросту не выполнялся. Однако мы сталкиваемся с подобной ситуацией и в более позднее время. В 1462 г. вдова другого капитана Фамагусты Наполеона Ломеллини обращается в суд из-за той же самой проблемы: просьбой освободить ее и ее дочь от уплаты аварии. Чтобы ее жалоба казалась более убедительной, она заодно сетует на многие семейные проблемы, постигшие ее после смерти мужа, из-за которых она оказалась на грани разорения. В какой-то степени ее стенания возымели действие. Судьи, правда, не освободили ее от уплаты аварии, но дали ей в этом отсрочку[1374]. Таким образом, долги по авариям могли создать значительные трудности не только бедным людям, но и весьма известным и богатым семьям. Тем не менее, вероятно, члены семей бывших чиновников слишком вольно трактовали декрет Адорно в свою пользу. Освобождение от налогов касалось только действующих чиновников и членов их семей. В случае их смерти на членов семей льготы не распространялись. То же самое происходило и в случае отставки чиновника. После окончания полномочий небо Востока не защищало от налогов.

Авария была настолько ненавистна генуэзскому населению, что некоторые граждане республики были готовы навсегда покинуть Геную и переселиться на Восток, где они обзаводились семьями, хозяйством, собственным делом. Люди продавали в Генуе свои прежние дома. Иногда они делали это под давлением обстоятельств. Это означало, что многие не надеялись больше на возвращение. Например, в 1440 г. albergo Джустиниани подает иск правительству Генуи против Антонио де Бардис (Anthonius de Bardis) и его брата, которые долгое время жили в Фамагусте, но сохраняли за собой дом в Генуе. В конце концов, братья решили продать свой генуэзский дом за 1000 золотых флоринов. В роли покупателя выступил albergo Джустиниани. Однако цена показалась Джустиниани слишком высокой, что и явилось причиной подачи иска. Джустиниани просят правительство Генуи оказать давление на продавцов, чтобы они снизили цену и продали дом непременно им[1375].

Некоторые генуэзцы, обосновавшись на Востоке, естественно, женились на местных женщинах. В связи с этим, правительство Генуи должно было каким-то образом регламентировать и эту сторону жизни своих граждан. Брак с представительницей местного населения давал реальную и вполне законную возможность избежать уплаты аварии. Если такой брак заключался в Пере, Каффе, Фамагусте или Хиосе, то, согласно привилегии, данной этим городам, генуэзец освобождался от уплаты всех налогов в пользу метрополии[1376]. Такие ситуации, видимо, были нередкими особенно во второй половине XV в. Генуэзское правительство, давая подобные привилегии своим гражданам, в какой-то мере было само заинтересовано в привлечении населения в колонии, переживавшие не самые лучшие времена. Вполне понятно, что местные сборщики налогов всячески пытались обойти этот закон стороной. Тем не менее, руководствуясь именно этим правилом, в 1477 г. гражданин Генуи Джованни Ксаба (Iohannes Xaba) отстаивает свои права перед губернатором и Советом старейшин Генуи. В своем иске он объясняет, что в 1469 г. он прибыл на Хиос, женился на дочери жителя Хиоса (burgensis Chii) Лоренцо Тариго (Lorentius Tarigus), нашел для себя новую родину и совершенно не собирался возвращаться назад в Геную. Заметим, что Тариго — также генуэзцы. Но это генуэзцы, которые постоянно проживали в Хиосе. В связи с этим истец полностью уверен в том, что вышеназванная привилегия распространяется и на них, и на него. Поэтому генуэзские чиновники не имеют права требовать с него уплаты аварии. Ссылаясь на закон о привилегии Перы, Хиоса, Каффы и Фамагусты, истец просит освободить его от уплаты аварии с того времени, как он переселился в Хиос. Удивительно, но истцу действительно удалось отстоять свои требования в суде. Постановлением Оффиции монеты он был освобожден от всех налогов пока будет проживать в Хиосе. Если же он захочет возвратиться в Геную, он должен будет платить налоги, как все другие граждане[1377]. В последнем решении на самом деле была заложена большая опасность. Оно фактически отрезало дорогу назад многим генуэзским гражданам, которые воспользовались правом освобождения от уплаты аварии при переселении на Восток. Ведь если гражданин возвращался в Геную, он должен был заплатить налоги за все годы отсутствия в метрополии, что было под силу далеко не каждому. Такое, например, случилось с гражданином Генуи Кристофоро Палавичино Будзенья (Christoforus Pallavicinus olim Buzenga). В 1441 г. он, вернувшись с Кипра в Геную, был вынужден просить дожа и Совет старейшин освободить его от уплаты прошлых налогов. Однако решение суда было неумолимым: заплатить все налоги за все годы его проживания на Кипре[1378].

Иногда авария казалась человеку настолько тяжелым налогом, что ради освобождения от нее он готов был отказаться от генуэзского гражданства. Прежде всего, это касалось простых людей, переселившихся на Восток и не занятых непосредственно международной торговлей, в которой генуэзские граждане имели преимущества перед другими торговыми "нациями". Например, в 1423 г. некий парикмахер (barberius) Доминик из Фамагусты подает жалобу дожу и Совету старейшин Генуи, в котором говорит, что генуэзские чиновники сильно притесняют его из-за аварии, хотя он уже несколько лет не является гражданином Генуи (aliquot annis quibus ipse non erat civis Ianue)[1379]. Таким образом, кипрская земля рассматривалась некоторыми генуэзцами не как колония, эксплуатация которой приносит богатство, а как убежище от притеснений собственных чиновников.

Генуэзцы на самом деле потратили много сил и средств, чтобы привести в порядок гавань, рынок и город в целом. Однако им так и не удалось преодолеть кризис, восстановить разрушенное и вернуть Фамагусте ее прежний блеск. Между тем, европейское купечество лихорадочно искало новые пути к рынкам Сирии и Египта в обход Фамагусты, через другие гавани Леванта, например через Родос. Мы находим тому подтверждение в торговых документах конца XIV–XV вв. На этот опасный для экономики Фамагусты процесс также жалуются генуэзские чиновники[1380]. Не всегда способствовали наполнению казны города и генуэзские купцы, пытаясь избежать уплаты коммеркиев. В 1450 г. дож, Совет Старейший, Оффиция Провизионис Романии и протекторы Банка св. Георгия приказывают всем генуэзским гражданам на всей территории Генуэзской Романии: подеста Хиоса, консулу Каффы, всем чиновникам за морем и в империи Романии и Газарии, — бороться против нечестных купцов, которые ослабляют Фамагусту, не хотят платить коммеркий и тем самым наносят городу чрезвычайный ущерб. Таких неплательщиков следовало штрафовать, Сумма штрафа могла составлять от 100 до 1000 золотых флоринов. Решение об уровне штрафа мог принять капитан Фамагусты. Затем они должны были заплатить двойной коммеркий. После чего «бесчестных» купцов предлагалось выдворять из генуэзских владений[1381].

Местные власти, как представляется, далеко не всегда следовали вышеназванным предписаниям генуэзского правительства. Вскоре после публикации названного приказа генуэзские чиновники из Оффиции провизионис Романии заявляют, что есть много генуэзских купцов и патронов кораблей, которые ведут незаконную торговлю в Фамагусте и поэтому их следует штрафовать. Тем не менее, подеста Перы и Хиоса, консул Каффы и другие официальные лица в империи Романии и Газарии не привлекают их к ответственности в должной мере. Хотя именно они должны заботиться о том, чтобы капитан и массарии Фамагусты могли бы получать налоги и штрафы, согласно закону (9 января 1453 г.)[1382].

Таким образом, если в королевской Фамагусте генуэзцы обладали правом беспошлинной торговли на протяжении почти двух столетий, в генуэзской Фамагусте они были обязаны платить все прямые и косвенные налоги. Только это обстоятельство могло отталкивать генуэзское купечество от порта и рынка города. Налогообложение собственных граждан означало, что Генуя не надеялась компенсировать потери от предоставления налоговых привилегий за счет иностранного купечества, за счет оборота капиталов и товаров рынка Фамагусты, как это прежде делали Лузиньяны[1383]. Это также означало, что одного генуэзского населения было недостаточно, чтобы обеспечить процветание Фамагусты. Однако недостаточным для этого оказывается и численность иностранного купечества. Оборот капиталов и товаров иностранцев на рынке Фамагусты, поступление от них налогов были недостаточны для того, чтобы поставить генуэзских купцов в абсолютно привилегированное положение. Основным налогоплательщиком в Фамагусте после войны 1373–1374 гг. становится именно генуэзский гражданин. Именно он должен пополнять казну города. Именно на него, как на основного налогоплательщика, смотрела администрация города. Т. е. можно сказать, что после войны простой генуэзский гражданин потерял в Фамагусте свое прежнее привилегированное положение. Генуэзцы становятся таким же податным населением, как и все остальные жители города. Наверное, это была далеко не последняя причина упадка Фамагусты при генуэзцах.

III.4. Благотворительность коммуны Фамагусты

В Фамагусте, как и в любом другом средневековом городе было много церквей и монастырей: латинских, греческих, армянских, сирийских, — построенных кипрскими королями, и оставшихся в наследство от византийских времен. В городе находилась резиденция латинского епископа Фамагусты, равно как и греческого епископа Карпаси/Фамагусты. Между тем, Фамагуста при генуэзцах утратила свое символическое значение, она перестала быть символом Иерусалима и 1406 местом коронации кипрских королей иерусалимской короной. Тем не менее, она продолжала оставаться христианским городом, находившимся под властью христианских правителей со всеми вытекающими отсюда последствиями в смысле организации христианской городской среды. Генуэзцам — в той или иной степени участникам практически всех крестоносных предприятий, несмотря на весь их прагматизм, конечно, нельзя отказать в искренности веры, заботе о спасении души или стремлении к Богу, как и любому средневековому человеку. Самым ярким доказательством тому служат их завещания, которые мало отличаются от завещаний венецианцев или любого другого христианина. Добрая половина текстов завещаний — это распоряжения о пожертвованиях церквям, монастырям, молитвах о спасении души, милостыне бедным и больным. Генуэзцы в отличие от своих предшественников не стремились вкладывать деньги в церковное, да и светское строительство и, тем более, вернуть городу его прежний сакральный статус. Им с лихвой хватало того, что они получили в наследство в виде сакрального пространства и религиозной жизни в городе. Один из немецких пилигримов Стефан фон Гумпенберг, оказавшийся в Фамагусте в 1449–1450 г., насчитал в городе шестьдесят действующих церквей. Кроме того, он говорит о присутствии в городе четырех орденов[1384], каждый из которых имел свой монастырь. Впрочем, с его точки зрения, в монастырях едва можно было найти какого-нибудь монаха[1385]. Коммуна Фамагусты не была склонна (да, наверное, и не могла) тратить большие деньги на организацию сакральной среды, на помощь и пожертвования религиозным или благотворительным учреждениям, в числе которых церкви, госпитали, приюты, а также кладбища. Это и не всегда было нужно, ибо церкви и монастыри Фамагусты традиционно, как везде, вполне способны были содержать себя сами за счет собственного хозяйства и пожертвований частных лиц. В конце концов, это была забота самой церкви. Госпитали и приюты тоже, как правило, принадлежали частным лицам или монастырям и тоже сами изыскивали средства для существования. Кладбища также находились при монастырях, получавших, однако, от властей право на захоронения. Пожертвования частных лиц, зафиксированные в завещаниях генуэзцев, долгое время живших на Кипре, далеко не всегда, однако, попадали церквям или госпиталям Фамагусты. Граждане республики вполне могли передать свои сбережения религиозно-благотворительным заведениям в самой Генуе[1386], т. е. их деньги возвращались назад в метрополию. Весь бюджет города, между тем, всегда был подчинен его обороне. При всем при том, уже существующие храмы, которые активно использовались, кладбища и госпитали необходимо было содержать в надлежащем порядке хотя бы ради соблюдения санитарных норм в достаточно населенном восточном городе, представляющим собой замкнутое пространство. В королевском Кипре в систему пожертвований и обеспечения благотворительных организаций были вовлечены самые разные институты: сама корона, латинская и греческая церкви, частные лица[1387]. При Лузиньянах в Фамагусте самыми известными были королевский госпиталь[1388], госпиталь св. Антония[1389], лепрозорий св. Лазаря[1390], кладбище св. Михаила, находившееся с внешней стороны городских стен при церкви с одноименным названием[1391], и кладбище братьев доминиканцев[1392]. В 1328 г. папа Иоанн XXII выражает благодарность генуэзцу Стефану Драперию (Stephanus Draperius) за основание госпиталя св. Стефана Протомартира для паломников и кладбища для их погребения[1393]. Вероятно, большая часть подобных заведений, равно как и церквей, продолжали действовать и при генуэзцах. В 1394 г. Николо Мартони, путешествуя по Кипру, рассказывает об этом госпитале св. Стефана с той лишь оговоркой, что заведение показалось ему чрезвычайно убогим и неухоженным. Тогда же латинский епископ Фамагусты якобы жаловался ему на постоянную нехватку средств[1394]. Впрочем, подобное восприятие вполне согласовывается с общей картиной разорения и запустения города, нарисованной этим автором. Наличие этого госпиталя в середине XV в. фиксируется также массариями Фамагусты[1395]. При всех сложностях жизни было место для духовного подвига и благих дел и в генуэзской Фамагусте. Так, в конце XIV в. сириец Иосиф Сафет построил церковь св. Катерины и основал при ней небольшой госпиталь[1396]. Власти коммуны, как могли, стимулировали такого рода стремления жителей города, охотно сдавая в аренду помещения для госпиталей и приютов. Социальную значимость религиозно-благотворительных организаций трудно переоценить, и это хорошо понимало генуэзское правительство. Так, в 1443 г. генуэзский нотарий Якопо де Френанте берет у коммуны в аренду всего за 5 безантов в год помещение под госпиталь св. Франциска. В 1456 г. он же продлевает договор аренды от своего имени и имени своих наследников еще сроком на пять лет[1397]. Абсолютно номинальную цену аренды тоже можно рассматривать в определенном смысле как благотворительность со стороны коммуны Фамагусты.

В некоторых массариях Фамагусты есть счет под названием "elimoxine/elemosine/elimosine (подаяния, милостыни)". Располагается он, как правило, в конце или в самом начале массарии, что свидетельствует о его дополнительном, второстепенном, прикладном для массариев значении. Этот счет всегда выбивается из общепринятой структуры массарии. В 1407 г. счет "elemosine" составил всего 573 безанта и 6 каратов[1398], в 1443 г. — 3433 безанта[1399], в 1456–1457 г. — 7268,5 безантов[1400]. Закрыт счет "милостыни" массарии 1457 г. с бюджетом в 3894 безанта 12 каратов[1401]. Казалось бы, какое отношение имеет коммуна к сбору милостыни, и почему подаяния, если они мыслятся как добрые дела, проявление христианского милосердия попадают в казначейские книги. На что тратятся эти деньги, и кому они предназначаются? В массарии 1443 г. в одном случае четко выражена причина передачи милостыни частному лицу, некоему Абраину из Фамагусты (Abraynus de Famagusta): "…propter eius infirmitatem positus fuit ad elemosinas supradictas, a bisantis 10 in paga donec liberatus erit a dicta infirmitate, et hoc demandato capitanei et massariorum cum consensu Officii monete" (ввиду слабости его здоровья помещен в вышеназванный список получателей милостыни, и из-за этой же немощи от уплаты 10 безантов будет освобожден, согласно приказу капитана, массариев и по согласованию с Оффицией монеты"). В данном случае Абраина, вероятно, можно считать своеобразным ветераном коммуны с назначенной ему "пенсией" в размере 190 безантов в год, ибо в тексте также сказано, что "он был приписан к стенам…" (scriptus est ad menia"), т. е служил в отряде, занятом обороной городских стен[1402]. Многие другие выплаты этого же счета также явно предназначены ветеранам города, ибо отсылают нас к счетам стипендиариев и социев из гарнизона Фамагусты, а также к выплатам чиновникам администрации (salaria officialibus)[1403]. В 1407 г. массарии фиксируют в названном счете закупку зерна, понятно, предназначенную для раздачи нуждающимся и больным. Причем, это зерно учтено в том самом общем счете зерна, которое коммуна закупила именно как стратегический запас для гарнизона города[1404]. Следовательно, среди получателей натуральной помощи также мыслятся, прежде всего, ветераны, оказавшиеся на попечении коммуны.

Что касается других адресатов, то из всех церквей и госпиталей города было всего 7–8, которые получали какие-либо деньги от коммуны. Если в массарии 1407 г. просто сказано, что деньги предназначены для восьми церквей без указания их названий, то в последующих казначейских книгах из них остается семь церквей и один госпиталь: св. Марии Вифлеемской, св. Франциска, св. Августина, св. Доминика, св. Марии де Кармо, св. Клары, св. Марии де Сур и госпиталь св. Стефана. В массарии 1443 г. вместо св. Марии Вифлеемской названа церковь св. Иоанна. Изначально суммы, переводимые этим заведениям настолько незначительны (48 безантов на восемь церквей в 1407 г.), что их вряд ли можно рассматривать как дотации на содержание, а именно как милостыню, пожертвование со стороны коммуны. Постепенно выплаты несколько увеличиваются, но, главное, становятся регулярными. Массария 1456 г. переводит деньги всем, внесенным в список, каждые два месяца. Каждые два месяца массарии вносят в список новые имена получателей помощи от коммуны, если это было необходимо.

Таблица. III.8. Выплаты милостыни религиозным организациям

Со временем, судя по всему, подход администрации города к вопросу оказания помощи менялся. Помимо церквей и госпиталя, среди получателей помощи от коммуны называются частные лица, далеко не всегда генуэзского, или даже латинского, происхождения, далеко не всегда бывшие военные ветераны, т. е. просто нуждающиеся жители Фамагусты. Среди них люди с явно сирийскими или греческими именами, т. е. это автохтонные жители города: Salamonus Nesturinus, Joxif de Gibeleto, Ducha de Mormora, Dimitri Rubeus, Cana Safit, Daut Bambaca. Встречаются, как ни странно, даже представители генуэзской знати: в 1456–1457 г. милостыню от коммуны получал Франческо Каттанео (очевидно, бывший воин) в размере 12,5 безантов каждые два месяца (т. е. 75 безантов в год). В остальных случаях это попавшие в трудную жизненную ситуацию люди. Здесь в частности:

Таблица III.9. Выплаты милостыни частным лицам

Всего максимальное число получателей милостыни от коммуны, не считая церкви и госпиталь св. Стефана, в 1456–1457 гг. составляет 35 человек. В денежном выражении это примерно 5–7 безантов в месяц на человека. Таким образом, при оказании адресной помощи в середине XV в. генуэзские власти не делят население города по этническому или конфессиональному признаку. Более того, оказание помощи местным жителям в какой-то степени говорит о стремлении колониальных властей к сохранению социального спокойствия в городе, недопущения недовольства и тем более волнений среди обнищавшего местного населения. Это также забота властей о поддержании санитарно-гигиенического состояния, ибо нищета — самая питательная среда для распространения инфекционных заболеваний, несущих угрозу уже каждому жителю города. Кроме того, проявление милосердия к бедным, больным, неимущим, особенно ветеранам, было лучшим способом демонстрации христианского человеколюбия, любви к ближнему, т. е. христианской сущности власти. Регулярные пожертвования и милостыни при очень скромных затратах для бюджета были способны повысить авторитет власти в глазах населения города, обеспечивали психологическую связь между ними. В этом состояло главное социальное значение счета под названием "милостыни" в бюджете генуэзской Фамагусты. Монетизация христианского долга возвращалась генуэзской коммуне сторицей.

III.5. Досуг в Фамагусте

Простые генуэзцы, не политики, а всего лишь граждане республики, приходили в Фамагусту по разным причинам. Кто-то — по торговым делам, кто-то в надежде, или с иллюзией, стать богатым, кто-то хотел занять пост в служебной иерархии, кто-то пытался уйти от налогов в Генуе и бежал на Восток, в том числе и на Кипр, чтобы буквально скрыться от генуэзских сборщиков налогов и чиновников, кто-то хотел испытать судьбу под небом Востока.

Многие из тех, кто отправлялся в Фамагусту в ожидании многого, испытывал нужду и лишения еще по пути на Кипр, а нередко терял свое последнее имущество. Любой путешественник, выходивший в море, независимо от его социального положения всегда должен был помнить об угрозе пиратских нападений, грабежах, обмане со стороны компаньонов или просто о непогоде и риске кораблекрушения. Купцы, в том числе и граждане Лигурийской республик, не были застрахованы от произвола и конфискации собственного имущества властями колонии, о чем мы уже говорили выше. Любое из названных обстоятельств могло положить конец всяким радужным надеждам. Жизнь иностранного купца на Востоке приносила не только сказочные богатства, но и неприятные сюрпризы. Опасности подстерегали его повсюду: будь то генуэзский город или владения короля.

По грустным рассказам, во множестве приведенных выше, можно себе представить, что жизнь в Фамагусте была просто невыносимой. Однако это не так. На самом деле, Фамагуста XV в. была самым обычным средневековым городом, который жил своей обыкновенной, соразмеренной спокойной жизнью. Один день был похож на другой. Время текло здесь медленно и довольно скучно. Человек, попадавший в генуэзскую колонию, не находил здесь той роскошной, блестящей Фамагусты с великолепными дворцами и богатейшим купечеством. Путник конца XIV–XV вв. видел довольно захолустный город с "беднейшим населением и хорошенькими женщинами (gar arm Volck und kostliche Weiber)"[1405]. Самым оживленным местом в городе был, несомненно, рынок; самыми активными и занятыми людьми те, кто так или иначе был связан с торговлей. Однако занятость саму по себе вряд ли можно назвать развлечением. Но что делали жители города вечером, в свободное от ежедневных занятий время? Были ли в жизни жителей средневековой Фамагусты праздники и развлечения? Наконец, где проводили они свободное время. Где можно было отдохнуть и забыть о всех повседневных проблемах и трудностях, если не с "хорошенькими женщинами", которые столь привлекли внимание немецкого пилигрима, совершавшего "святое" паломничество в Землю Обетованную?

Таким местом, прежде всего, являлись, конечно, таверны, которых в Фамагусте было немало. Содержателей таверн в Фамагусте мы встречаем еще в конце XIII — начале XIV. Только в актах Ламберто ди Самбучето появляются восемь человек, habitatores et burgenses Фамагусты, которые называются tabernarii [1406]. Следует при этом учесть специфику названного источника. В нотариальных актах появляются только те владельцы таверн, которые прибегли к услугам нотария и стали его клиентами. На самом же деле, таверн в Фамагусте было больше; их количество колебалось в разное время и зависело от численности населения города. Интересно также отметить, что их владельцами могли быть не только мужчины, но и женщины. Первые свидетельства о занятости женщин в этой сфере мы встречаем еще в начале XIV в. в тех же актах Ламберто ди Самбучето[1407]. Однако тогда женщины выступают лишь как наследницы своих мужей и совладельцы таверн. В середине XV в., например, едва ли не самой известной и популярной в городе была таверна некой Мароции Пасаны. В 1448–1449 г. она была одной из тех, кто жаловался синдикам на бывшего капитана Пьетро ди Марко[1408]. Тем не менее, надо отметить, что, несмотря на "притеснения" со стороны генуэзского капитана, ее дело в Фамагусте процветало. В 1455 г. она расширяет свой бизнес: она покупает в центре Фамагусты еще одно здание для таверны и одновременно выступает в документах в качестве кредитора[1409]. Иногда один человек владел сразу несколькими тавернами в городе. В этом случае его вряд ли можно назвать трактирщиком (tabernarius), коим он и в самом деле не являлся. Среди таковых, например, можно назвать генуэзца Марко Габриэля, имевшего статус habitator Фамагусты. Впервые он появился в массарии Фамагусты 1447 г. и стал весьма активным игроком на рынке на два последующих десятилетия. С 1447 г. он являлся крупнейшим откупщиком габелл Фамагусты. Первое же его появление на рынке Фамагусты становится событием в экономической жизни города, ибо его первый же вклад в покупку винной габеллы на 1448 г. составил 25500 белых безантов[1410]. В 1456 г. его инвестиции в различные габеллы города превышают уже 78 тыс. безантов в год[1411]. После потери города генуэзцами в 1464 г. он, как оказалось, не покинул его, а спокойно продолжил свою деловую активность уже при короле Кипра Жаке II. В 1468 г. король дарует ему налоговые льготы в Фамагусте, и в записях королевского Секрета он назван владельцем нескольких гостиниц и 5 ханутий (таверн) в городе (osteles et V Canutes)[1412]. Другим крупным владельцем, можно сказать, "сети" таверн в городе в это же время был греческий монастырь св. Симеона. Ему принадлежало 4 ханутии[1413]. Любопытно, что франкоязычный делопроизводитель для обозначения таверны употребляет восточное слово ханутия, широко используемое в то время греческим, армянским и сирийским населением города[1414]. Под ханутией, как правило, понимается не только трактир, но и постоялый двор, гостиница. Очевидно, восточное слово для обозначения таверны было общеупотребимым для всего населения города, включая людей латинского происхождения: франков и итальянцев. Наверное, нетрудно догадаться, что и само заведение по обстановке и атмосфере более напоминало восточный, нежели европейский трактир.

В тавернах всегда было грязно и шумно. Там собиралось много людей. Посетителями таверн всегда было мужское население Фамагусты. Пили много вина. Вечерний рацион состоятельных людей непременно включал мясное блюдо из баранины, телятины, козлятины, курицы, а также свежий миндаль[1415]. Веселье часто заканчивалось скандалами, спорами или даже драками. Приходили сюда независимо от социального происхождения, благосостояния или национальности. Среди посетителей таверн можно было встретить купцов, чиновников, ремесленников и даже представителей духовенства, несмотря на то, что им было запрещено посещать подобного рода заведения, согласно постановлениям латинской церкви Кипра, принятым еще в XIII–XIV вв.[1416] Кстати сказать, необходимость периодически повторять данное решение как нельзя лучше доказывает его постоянное нарушение представителями латинского клира острова. Последние вовсе не отставали от других по части потребления вина и участия в скандалах и драках. По этому поводу у нас есть весьма показательный пример.

В 1431 г. некий Антонио Мансур[1417], сын покойного Авраама из Перы, habitator Фамагусты, подает прошение губернатору Генуи и Совету старейшин. В нем он говорит, что однажды, в 1428 г., он сидел в одной таверне в Фамагусте за одним столом с сотоварищем. Они много и хорошо поели и немало выпили, так что, в конце концов, попросту лежали под столом. В этой же таверне за другим столом веселился со своей компанией другой житель Фамагусты некий Bizarra, habitator Фамагусты. Вдруг последний начал приставать и оскорблять Мансура, который в порыве гнева вытащил нож и нанес оскорбителю смертельную рану. Бизарра тут же скончался. Сам Антонио Марсур был немедленно арестован и помещен в тюрьму капитана и подеста Фамагусты. Однако поскольку Антонио был клириком первой тонзуры, его передали епископу Фамагусты. Тот также поместил его в тюрьму. Мансур однако бежал не без помощи епископа. Ему удалось добраться до Рима, чтобы там просить освобождения от греха. Впоследствии в своем иске, поданном губернатору и Совету старейшин, он просит правительство Генуи принять во внимание, что совершил преступление без всякого злого умысла. Видимо, это был главный аргумент и при обращении к папе. Его просьба была удовлетворена, и он получил искомое разрешение от греха устами Раселла де Ауро (Racellus de Auro), рыцаря Ордена св. Иоанна, который действовал от имени папы. После получения индульгенции от самого папы он мог возвратиться домой, т. е. в Фамагусту, и, как прежде, исполнять свои клерикальные обязанности, ибо отныне никакие власти и никакой суд не имели права беспокоить или преследовать его. Тем не менее, видимо, для полной собственной безопасности он обратился еще и к правительству Генуи, чтобы и от него получить прощение. Он просил разрешения вернуться в Фамагусту, чтобы иметь возможность восстановить свой статус в городе и жить там, как прежде. Одновременно он просит уведомить местные генуэзские власти на Кипре, чтобы они не чинили ему никаких препятствий. И на этот раз он получил прощение. Инцидент был квалифицирован лишь как несчастный случай[1418]. Пострадавшим в этой истории оказался епископ Фамагусты, которого капитан города Агостин Скварчафико приговорил к уплате штрафа в 1000 дукатов за побег из его тюрьмы все того же Мансура. На сей раз пришла очередь епископа жаловаться генуэзскому правительству на незаконные, с его точки зрения, действия капитана Фамагусты[1419].

С наступлением ночи в городе все замирало до следующего утра. Генуэзской Фамагуста всегда находилась на полувоенном положении. С 1447 г., согласно статутам Фамагусты, принятым Банком св. Георгия, передвижение по городу ночью было запрещено всем, кроме стражников[1420]. Немецкий паломник 1450 г. Стефан фон Гумпенберг также подтверждает, что в ночное время от заката до рассвета город полностью закрыт (die Statt ist allwegen beschlossen)[1421]. Никто не мог нарушить ночной покой города. Только с рассветом вновь начиналась жизнь. Вновь спешили на рынок купцы, чиновники на службу, ремесленники в мастерские. Вновь заключались торговые сделки. Патроны кораблей, как обычно, грузили на борт товары. Снова открывались торговые лавки, склады, аптеки, таверны, мастерские. Вновь думал простой человек о своих проблемах, налогах, долгах, обязательствах, договорах, жалобах, тяжбах.

Таким образом, жизнь в Фамагусте и благосостояние ее населения всегда были тесно связаны с рынком и торговлей. Международная торговля, несомненно, была той кровеносной артерией, которая питала город и поддерживала его существование как крупнейшего торгового центра Леванта. Уменьшение объемов торговли немедленно вело к сокращению численности населения, обнищанию и закату самого города.

* * *

Кипро-генуэзская война имела для всей экономики острова и для Фамагусты куда более разрушительные последствия, чем крестовые походы Пьера I Лузиньяна. Генуэзская оккупация Фамагусты привела к существенному изменению торговых путей во всем регионе. Иностранные купцы — негенуэзцы — начали искать новые прямые пути к сирийским и египетским рынкам в обход Фамагусты. В конечном счете, это приводит к оттоку иностранного купечества и капиталов с Кипра в целом и из Фамагусты в особенности. Следовательно, кипро-генуэзская война способствовала упадку не только экономики Кипрского королевства, но, в конечном итоге, и генуэзской Фамагусты. Несвоевременная оплата долгов королем Кипра усугубляет финансовую ситуацию в Фамагусте. Постоянно росли косвенные налоги; лихоимство и ненасытность чиновников заставляли население покидать город, который постепенно становился все более безлюдным. Вторжение мамлюков в 1426 г., нападение короля и каталонцев в 1441 г. и мамлюков в 1442 г., неоднократные попытки Лузиньянов вернуть город приближали упадок Фамагусты и подвергали опасности генуэзское господство. Введение новых налогов и отправка наемников оказывались неэффективными. Передача Фамагусты Банку св. Георгия также не спасла ситуацию. Процесс упадка Фамагусты продолжался. 1447–1464 гг. — время капитуляции города. Банк пытался вновь наладить функционирование административной и финансовой системы колонии, отправлял туда дополнительные средства, оружие и воинов. Однако эти усилия были тщетны как из-за проблем на Кипре, так и внутренних проблем в самой метрополии[1422].

Возвращение всего острова под власть Лузиньянов, однако, не означало возврата к временам благоденствия и процветания королевства. На смену одним завоевателям — генуэзцам шли другие — венецианцы, более терпеливые, дипломатичные, изворотливые и изощренные в политике, добившиеся подчинения острова совсем другими невоенными методами.

Глава IV.

Кипр и Венеция в XIII–XV вв.

IV.1. Венецианские мигранты и иммигранты на Кипре в XIII–XV вв.

IV.1.1. Венецианцы и освоение аграрной периферии Кипра

Крупнейшая за всю средневековую историю миграция европейского населения на Восток имела место в эпоху Крестовых походов. Ей сопутствовало не только освоение завоеванных территорий рыцарями-крестоносцами, но и внедрение на богатейшие рынки Востока европейского, и в первую очередь итальянского, купечества. Постепенно рыцарский, франкский элемент уступал позиции элементу купеческому, итальянскому. Как результат, европейская миграция на восток оказалась по преимуществу городской — ремесленной и купеческой. Среди мигрантов легко различить две категории: «иммигрантов» и сезонных мигрантов. В первой демографической волне, соответственно, преобладают мигранты, которые переселялись в новые земли навсегда или надолго, во второй — те, кто прибывал на Восток временно, главным образом по коммерческим делам. За счет таких мигрантов, несомненно, увеличивалась численность населения в крупных портовых городах в сезон торговой активности — с весны по осень.

Методы освоения рынков и внедрения на Восток у разных европейских наций были различными. Пизанцы, которые активно участвовали в первых крестовых походах, получили в завоеванных землях свои дивиденды в виде торговых привилегий и права основывать фактории. Генуэзцы и, особенно, венецианцы сначала как бы стояли на рейде в ожидании результатов военных операций. Убедившись в благополучном исходе Первого крестового похода, и те, и другие поспешили получить свою долю завоеванного, ссужая деньгами, предоставляя суда и поставляя живую силу новым правителям Латинского Востока и Латинской Романии.

Подходы Лигурийской и Адриатической республик к колонизации Леванта и, как следствие, темпы, динамика и структура миграционных процессов, были различными. Генуя ориентировалась на создание колоний и факторий, которыми управляли назначенные из метрополии чиновники, полностью подчиненные ей, а Венеция помимо завоевания колоний (Крит, Эвбея) или обустройства факторий (Бейрут, Тир, Акра, Фамагуста и др.) с назначенным штатом чиновников, для повышения степени влияния республики и одновременно сокращения государственных затрат при освоении территорий охотно использовала личную активность своих граждан, их контакты с местными правителями, их вовлечённость в местную экономику и освоение аграрной периферии, наконец, выгоды от оказания личных услуг сюзеренам Востока. Колониальная империя Адриатической республики включала целые области и отдельные острова, находившиеся под управлением отдельных семей (Санудо на Наксосе, Корнаро на Кипре). Именно на них прежде всего изначально перекладывались административные расходы, которые генуэзцы тщились сократить в своих колониях накануне их продажи Банку св. Георгия. Устраняясь от прямого администрирования, Венеция обретала налоговые поступления, «верных дочерей и сыновей», постоянно открытые порты и рынки в этих областях, благоприятные условия жизни, деятельности и торговли для своих граждан, сохраняла возможность не только влиять на них, но и диктовать им условия. Республика св. Марка всячески поощряла личную активность своих граждан и их миграцию на Восток, извлекая из этого собственные выгоды. Со своей стороны венецианские мигранты и эмигранты могли всегда рассчитывать на поддержку и помощь родины в конфликтных ситуациях, и как минимум, на сочувствие той части местной элиты, которой были дарованы частичные права гражданства. (И Генуя, и Венеция прибегали к подобной политической ассимиляции представителей автохтонного населения, оформляя их статус как «белых генуэзцев» или «белых венецианцев»[1423]).

История Кипра сохранила множество сведений о рассматриваемых процессах. При династии Лузиньянов Венеция использовала все возможные методы проникновения на Кипр (кроме открытого военного завоевания, от чего не удержалась Генуэзская республика). Процесс этот был длительным и растянулся на несколько столетий. Историки сделали Венецию моделью успеха, богатства, изобилия, иногда подчеркивая, что Венеция «имела монополию на транзитную торговлю восточными специями» и что «венецианцы были сеньорами Средиземноморья»[1424]. Однако своим успехом Венеция была обязана в значительной степени тому, что в достижении своей цели она всегда была очень осторожна и чрезвычайно терпелива. Будучи блестящей ученицей Византии в области дипломатии, обладая огромным политическим опытом, колоссальным терпением и хорошей памятью, Венеция готова была договариваться, платить, меняться, интриговать, подставлять под удар третью сторону, проявляя порой чудеса изворотливости, душить конкурента или врага экономически, только чтобы избежать прямых военных столкновений, коих в ее истории и без того было немало. В то же время Венеция легко втягивалась в любые крестовые походы XIV–XV вв. ради получения прибыли, защиты собственных территорий, отстаивания своих интересов и укрепления позиций в землях Востока, выходя при этом сухой из водоворота войны в отношениях с мусульманами. Как это ни странно, она — участница крестоносных экспедиций, кажется, не ассоциировалась и напрямую не объединялась с крестоносцами даже мамлюками и турками. По образному выражению Г. Кречмаера, Венеция имела "равнодушное сердце" (das laue Herz)[1425]. Может быть, это "сердце" (или хладнокровие) позволяло ей проводить исключительно прагматичную и последовательную политику!

Первые поселения венецианцев на Кипре появились еще в то время, когда остров принадлежал Византии. Согласно хрисовулу Иоанна II Комнина, венецианцы получили право свободного входа в города и порты Кипра и свободы торговли уже в 1126 г. В 1148 г. этот договор был подтвержден Мануилом I Комнином[1426]. К началу XIII в. венецианские поселенцы владели землями в районе Лимассола, Пафоса и Никосии. Это известно из описи венецианских владений на Кипре, составленной Джакомо Фрайраго в 1230–1240-е гг.[1427] Только в Лимассоле, который в XII–XIII вв. был главным портом Кипра, у венецианцев было 40 станций. Существование собственной станции само по себе свидетельствует об активном развитии торговли венецианского купечества в фактории, ибо она представляла собой тип караван-сарая большого размера. Станция была как местом стоянки купцов и размещения лошадей, так и местом складирования и хранения товаров[1428]. Поэтому масштаб венецианских владений впечатляет: 40 станций — 40 складов — 40 постоялых дворов! Это было следствием того, что в Лимассол прибывало большое число сезонных мигрантов, т. е. купцов. Ведь именно для них и обустраивались такие станции — постоялые дворы. Помимо этого, венецианцы построили в городе госпиталь для приема бедных людей и два гостевых дома. В дополнение к ним в Лимассоле и его округе граждане Республики владели 97 домами, построили 8 церквей, баню (balneum), приобрели земельные владения (posessiones[1429]), 12 участков для выпаса скота (pastrum, pastreo, pastreto, pastretho), 20 фруктовых садов, виноградники, две мельницы, целые деревни-казалии (8) и даже один остров, на котором располагалось сразу 12 домов[1430]. В названные 97 домов мы включили также курии (дворы). Курия объединяла несколько построек на сравнительно небольшом участке земли. Как правило, на территории курии располагалось сразу несколько домов (от 2 до 24, согласно описи). Однако составитель описи далеко не всегда дает точное описание курии. Поэтому количество домовладений венецианцев в Лимассоле реально могло быть больше. В некоторых случаях прямо сказано, что венецианцы владеют не только постройками, но и землей под ними: «…станций четыре, которые расположены на земле венецианцев (stantiones IIII, que sunt supra terra Venetorum)»[1431]. Вся названная недвижимость требует постоянного ухода, содержания, а значит, инвестиций, управления и даже обработки, если это плодоносящая земля. Какую прибыль приносила венецианцам их собственность в Лимассоле, к сожалению, из описи понять нельзя. Лишь трижды составитель описи отвечает на данный вопрос: один сад приносил 100 белых безантов прибыли в год[1432]; дом — 200 безантов[1433]; баня — 1000 безантов[1434]. Если дом и баня приносит доход, значит — площади дома сдавались в аренду, а баня была публичной. Следовательно, какая-то группа венецианцев должна была переселиться на остров и жить здесь постоянно, хотя бы для того, чтобы управлять всей названной собственностью.

Если человек приобретал дом и обзаводился хозяйством, речь может идти, без сомнения, о достаточно длительном проживании (для кратковременного пребывания, как мы видели, в городе было достаточно гостиниц и постоялых дворов-станций). Вместе с домо- и землевладельцем-переселенцем, скорее всего, жили его семья и слуги. Если принять среднюю численность семьи в 3,5–4 человека, то получится, что в округе Лимассола постоянно проживало около 340–390 венецианцев. Исчисленная цифра параллельно подтверждается наличием восьми церквей, построенных венецианцами. Среднестатистический городской приход включал 30–50 человек, т. е. как минимум 250–400 венецианцев должны были быть постоянными прихожанами этих церквей. Имели венецианцы в Лимассоле даже свое кладбище (cimiterium)[1435]. Именно венецианцы, скорее всего, были теми латинянами, которые с восторгом встречали на Кипре в 1191 г. Ричарда Львиное Сердце[1436], ведь Венеция была единственной нацией, получившей здесь привилегии от Комнинов. В описи Джакомо Фрайраго названы и те способы приобретения гражданами Республики недвижимости на острове, которые практиковались на момент ее составления. Возможна была покупка земли[1437], но в большинстве случаев землю получали по наследству или в качестве приданого[1438]. Передача земли по наследству (т. е. ею как минимум должны были владеть два поколения семьи) является еще одним доказательством того, что уже в конце XII — начале XIII вв. на юге острова постоянно проживала довольно значительная группа венецианских мигрантов, которых нельзя причислить к «сезонным». Они занимались не только и не столько торговлей, но и сельским хозяйством: выращивали виноград, фрукты и зерновые культуры, для переработки которых строили мельницы. Одновременно они не утратили связь с соотечественниками, прибывавшими на остров по торговым делам: обустраивали их быт, создавали им комфортные условия торговли, содержали постоялые дворы, гостиницы, госпитали, склады, общественные бани и т. п. В этом заключалась другая их важнейшая функция — социальная.

В Никосии владения венецианцев были намного более скромными. Там они имели всего лишь один дворец с курией, 5 домов, 2 мельницы и 3 участка возделываемой земли[1439]. Пафос не представлял для венецианцев большого интереса. Там составитель описи называет только одну церковь с ее владениями, предназначавшуюся, видимо, преимущественно для временных или сезонных мигрантов. Однако само наличие на Пафосе венецианской церкви прямо указывает на проживание там граждан Республики, хотя в городе, как мы знаем из документов, было лишь 2 дома, принадлежавших венецианцам. Следовательно, большинство прибывало в Пафос на короткое время и, не имея собственного жилья, останавливалось на постоялых дворах или в домах горожан. Лишь одного из владельцев двух домов мы можем назвать по имени: это некий Андреа Рамиго, за которым были закреплены и какие-то земельные владения[1440]. Вероятно, он стал постоянным жителем острова, хотя и сохранил за собой венецианское гражданство. Во всяком случае, в описи он назван не civis, а habitator Пафоса. О его венецианских корнях можно судить по тому, что его собственность попала в венецианскую опись[1441]. По описи можно заметить еще одну небезынтересную деталь: в числе первых мигрантов из Венеции оказываются, как правило, представители незнатных семей.

С приходом к власти Лузиньянов венецианцы потеряли почти все свои приобретения на острове. Начинается процесс репатриации: венецианцы постепенно покидают негостеприимное королевство. В одном из документов 1201 г. названы имена нескольких граждан Республики, которые в последней четверти XII в. жили на Пафосе, а к 1201 г. уже оставили остров и вернулись назад в метрополию[1442].

На Кипре лишь некоторым венецианцам удалось сохранить за собой свои дома, доставшиеся им в наследство с византийских времен. Однако, как показало будущее, воспользоваться ситуацией передела собственности сумели наиболее дальновидные представители венецианской знати, заложившие на острове именно тогда будущее своей экономической базы. Общеизвестно, что в 1470–1480-е гг. Кипр стал фактически королевством семьи Корнаро. Но самое ранее свидетельство о владении фамилией Корнаро недвижимостью на Кипре и об их интересе к острову относится к первой половине XIII в. Тогда Аурио Корнаро (Корнар) приобрел в Никосии несколько домов, которые ранее принадлежали одному его незнатному соотечественнику. Значит, уже в 40-е годы XIII в. Корнаро устанавливают связи с королями Кипра и явно оказывают им определенные услуги, ибо без этого приобретение кипрской недвижимости было невозможно. Следовательно, Корнаро оказались одними из немногих представителей венецианской знати, которые уже при первых Лузиньянах проявили заинтересованность не только в приложении торгового капитала, но и в обретении земельных владений на Кипре.

Законодательство Кипра, как сказано, не позволяло иностранцам покупать и продавать земли, виноградники и деревни, строить на острове дома без позволения короля. Всем иностранцам без исключения было запрещено огораживать стеной свои улицы или кварталы в кипрских городах (как это практиковалось ранее в Иерусалимском королевстве[1443]), и тем более строить на острове свои крепости[1444]. Эти принципы строго соблюдались применительно к любому иностранному государству или иностранному подданному вплоть до середины XIV в. Перелом наступил лишь после кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., которая вовлекла королевство в круг сложнейших финансовых и долговых проблем. До этого же времени любой иностранец получал право владения землей в королевстве только за особые услуги монарху. Соответственно экспроприация уже имевшейся венецианской собственности в первой половине XIII в. была основой политики Лузиньянов, препятствовавших проникновению иностранных государств в аграрную экономику королевства и не допускавших широкой колонизации острова итальянскими морскими республиками. Короли отказывали в предоставлении фьефов или бенефицией иностранным гражданам, отвергая просьбы даже самого римского папы. Когда в 1247 г. папа Иннокентий IV, генуэзец по происхождению, обратился к королю Генриху I с просьбой разрешить его соотечественникам приобретать на острове земли, получать бенефиции и пользоваться иммунитетом, ему было в этом отказано. В 1252 г. он снова обращается к королю на этот раз от имени своего родственника генуэзского рыцаря Гульельмо Тоссито, который был лишен своего фьефа на острове[1445]. Следует заметить, что кому-то из генуэзцев, как например Тоссито, все же удалось получить фьефы на Кипре. Очевидно, что это было вознаграждение королем подданного другого государства за какую-то особую оказанную ему услугу. Однако, как видим, при первой же возможности земля возвращалась в королевский земельный фонд. Даже для генуэзцев, обладавших к середине XIII в. значительными торговыми и налоговыми привилегиями на острове, в отношении земли исключений не делалось. Действия короля Кипра в данном случае не следует рассматривать как отдельный недружественный акт по отношению к иностранным гражданам. В средние века, как известно, самой большой ценностью была земля. У кого земля, у того и власть. Сохранение королем контроля за земельным фондом, пресечение возможности проникновения иностранцев в аграрную экономику ограждало его от вмешательства иностранцев во внутренние дела королевства, охраняло его политическую независимость, заставляло иностранцев считаться с местной властью и ограничивало их претензии. Не пустив иностранцев в аграрную сферу экономики, Лузиньяны XIII — первой половины XIV в. предотвратили возможность широкой колонизации острова гражданами итальянских морских республик.

Согласно описи Джакомо Фрайраго, новыми владельцами недвижимости, ранее принадлежавшей венецианцам, стали сам король, епископ Лимассола, тамплиеры и госпитальеры, а часть владений король передал своим вассалам (rex accepit et dedit militi cuidam)[1446]. Тогда же один дом в Лимассоле оказался в руках генуэзцев; другой дом, курия и сад — у пизанцев; третий дом с двумя станциями — у провансальцев. Но права свободной купли-продажи земли и другой недвижимости на Кипре у иностранцев не было.

Чтобы продемонстрировать свою лояльность, дружелюбие, щедрость, "бескорыстность" по отношению к королю Кипра и его королевству, Венеция сделала первый шаг навстречу, выделив на своей территории землю для епископа Антерадена (Тортозы). После объединения епископии Антерадена (Тортозы) с епископией Фамагусты, согласно булле папы Бонифация VIII 1295 г., епископом объединенной церкви стал епископ Фамагусты, получивший титул "епископ церкви Фамагусты и Антерадена"[1447]. При этом в его окружении был штат подчиненных ему лиц церкви Антерадена, которые мыслились отдельно от епископии Фамагусты, а именно: каноники, капитул и казначей[1448]. Церковь Антерадена продолжала формально подчиняться патриарху Антиохийскому, хотя реально ее каноники утверждались архиепископом Никосии[1449]. Т. е. церковь Антерадена имела определенную автономию в рамках епископии Фамагусты. Венеция способствовала материализации этой автономии, предложив епископу, как епископу Антерадена, а не Фамагусты, 9 мансов земли общей площадью 142 югера (ок. 44,77 га) в своих владениях в районе Тревизо. В свою очередь мансы делились на 34 владения (possessiones) площадью 105 югеров (30,89 га), а также 29 полей (campos)[1450]. Когда именно произошла передача земли точно сказать невозможно, кроме того, что это было в первой половине XIV в. до 1346 г. Имеющийся у нас документ 1346 г. является копией договора. Следовательно, кипрская церковь определенно владела указанными землями до этого времени. Сказано также, что из-за войны Венеции и Вероны эти земли пришли в запустение и не приносили "никакого, или очень незначительный доход". Известно, что в 1328 г. Верона установила контроль над Падуей, альпийскими проходами, а в 1329 г. захватила Тревизо, отрезав Республику св. Марка от поставок продовольствия с "терра фермы". Венеции ничего не оставалось, как заручиться поддержкой союзников, самих пострадавших от Вероны, выступить против врага и переломить ситуацию силой. В январе 1339 г. между двумя городами был подписан мирный договор, согласно которому к Венеции отошли Падуя, в которой была восстановлена власть рода Каррара под сюзеренитетом Республики св. Марка и была возвращена область Тревизо. Западную часть этой области передали под управление Каррара. Все остальные земли остались под прямым контролем Венеции[1451]. Из-за войны церковь Фамагусты понесла серьезные убытки. В 1344 г. епископ Фамагусты решил восстановить заброшенное из-за войны хозяйство. С этой целью в Венецию был послан Джованни де Пермаринис с поручением епископа Фамагусты и Антерадена, а также капитула церкви Антерадена. Он должен был найти нового управляющего арендатора, который был обязан привести в норму пострадавшие земли и платить с них ко дню св. Мартина епископии Антерадена арендную плату: 100 лир венецианских денариев и одну либру перца высшего качества. Нового управляющего долго искать не пришлось. Им стал родственник прокуратора Гвицело де Пермаринис, постоянно проживавший в Венеции в квартале св. Павла. Он получил от кипрской церкви право "постоянно либеллы или ливеллы", т. е. долгосрочной аренды, для возобновления "прав на владения, поместья, имущество и добро" сроком на 29 лет. В случае смерти Гвицело его права переходили к двум его сыновьям, которые могли владеть этими землями не более 35 лет при жизни их отца и после его смерти. Помимо ежегодной арендной платы, Гвицело был обязан следить за выполнением действующих прав, счетами, расходами, налогами, состоянием дорог, акведуков и отводом воды, т. е. на указанной территории существовала оросительная система. В свою очередь прокуратор епископа гарантирует, что названные земли не могут быть переданы кому бы то ни было еще, кроме Гвицело. В случае если Гвицело или его наследники захотят продать право либеллы, они должны уведомить об этом прокуратора епископа Фамагусты и Антерадена Джованни де Пермариниса или его преемника, который будет действовать от имени церкви. Епископия в таком случае имела бы право преимущественной покупки. Им Гвизело обязался продать право либеллы на 40 сольдо дешевле, чем кому-либо другому. В случае отказа от покупки, управляющий имел право распоряжаться землей по собственному усмотрению и продать любому, кому пожелал бы.

Скорее всего, передача земли кипрской церкви произошла в период укрепления отношений между Кипром и Венецией в 1310–1320-е гг. Для демонстрации своего благорасположения к королю Кипра Венеция и сделала названный шаг. На деле же она предложила кипрской короне своеобразный обмен. Выделяя землю кипрской церкви, она практически ничем не рисковала, ибо прелаты не обладали наследственными правами, и земля не выводилась из ее фондов в пользу частного лица, его семьи и наследников. Из текста договора также ясно, что существуют определенные временные ограничения владения землей. Срок действия договора, вероятно, закончился к 1370 г., когда названный нотариальный акт был передан в курию судей-прокураторов. Тогда же, судя по всему, была сделана запись, предшествующая основному тексту и указывающая на то, что данный нотариальный акт является копией (exemplum). Интересно и то, что арендаторами этой земли оставались все те же граждане Республики, ибо являлись cives et nobiles Венеции. В королевстве же, напротив, Венеция предлагала в качестве потенциальных землевладельцев именно частных лиц, которые, оставаясь ее гражданами, не подпадали под юрисдикцию кипрского короля, а следовательно, на практике могли вывести из королевского домена обширные территории. Врастание в кипрскую землю через своих граждан являлось основным методом и главной задачей аграрной политики Венеции на Кипре.

Пока кипрским королям удавалось ставить жесткий барьер для доступа венецианских мигрантов в сельское хозяйство Кипра, сдерживать их аппетиты именно в этой области экономики, суверенитету королевства ничто не угрожало. Одновременно, до тех пор пока кипрские короли ставили серьезные препятствия иностранцам в получении земли на острове, венецианцы долго здесь не задерживались. Так, в начале XIV в. из 19 венецианских нобилей, находившихся в Фамагусте, только Лоренцо Бариксано определен как "habitator", т. е. лицо, относительно постоянно проживавшее на Кипре. Он и его знатный соотечественник Джакомо Ломбардо вели торговлю в Фамагусте в период 1300–1301 гг.[1452] Однако, в августе 1301 г. и они, видимо, покидают Фамагусту, так как в документах последующих лет их имена больше не встречаются, и остается вести речь только о временных, сезонных мигрантах. Согласно актам генуэзского нотария Ламберто ди Самбучето, среди его клиентов в конце XIII — начале XIV в. венецианцев, постоянно обосновавшихся в Фамагусте, т. е. имевших статус "habitatores et burgenses" было всего 14 человек[1453]. Т. е. в начале XIV в. Венеция только начинает строить свою колонию на Кипре, прежде всего в Фамагусте. При этом изначально она планировала присутствие и, наверное, более или менее длительное проживание своих граждан именно в городах, прежде всего в Никосии и Лимассоле, Об этом свидетельствует ее договор с кипрским правительством обустроить консулаты в названных городах. Существование консулатов в столице и особенно Лимассоле (городе, являвшемся в это время скорее центром сельской округи, нежели центром международной торговли) говорят о том, что венецианцы уже в начале XIV в. предполагали заниматься на острове далеко не только транзитной торговлей, проходившей через Фамагусту, но и присматривались, хотя и безуспешно, к сельской периферии королевства.

Перелом в политике Лузиньянов в отношении владения землей иностранцами наступил во время правления Пьера I. Король, одержимый идеей крестового похода против Египта, остро нуждался в помощи европейских государств, прежде всего, в деньгах и во флоте. Именно в его правление услуги иностранцев, появившихся при дворе, щедро оплачиваются деньгами из королевской казны или землями. Среди этих иностранцев было много венецианцев. К началу правления Пьера II в мае 1369 г. венецианский Сенат явно выделяет определенную группу венецианцев, обладавших феодами на острове или получавших жалование от короля ("…aliqui qui habuissent feudum vel provisionem a domino rege Cipri…"[1454]). Особенно активными были Корнаро и Гримани. Выходцы из названных аристократических родов Марко и Марино Корнаро, Пьетро Гримани участвовали во всех военных экспедициях кипрского короля и являлись капитанами галер[1455] даже тогда, когда Венецианская республика перестала поддерживать крестоносные проекты короля. Следовательно, они служили кипрскому королю как частные лица и находились при дворе Пьера I Лузиньяна, по меньшей мере, на протяжении нескольких лет c 1365 по 1368 гг. За свои услуги они, несомненно, были щедро вознаграждены. Именно тогда Корнаро одними из первых удалось глубоко внедриться в аграрную экономику Кипра. В документе 1368 г. встречается первое упоминание владения Корнаро казалией Пископи[1456] на юге острова, в которой раскинулись богатейшие плантации сахарного тростника. Итак, начало подчинения сельской периферии острова венецианцами было положено.

После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., спровоцированной в значительной степени венецианцами, но не участвовавшими, однако, в ней, у Кипра не осталось другого сильного союзника и кредитора, помимо Венеции. Последняя умело воспользовалась ситуацией и год от года все больше ставила королевство в зависимость от себя. В качестве кредитора выступала и сама Республика, и ее граждане как частные лица (особенно Корнаро и Брагадин)[1457]. Численность венецианского населения, постоянно проживавшего на острове, увеличивалась. Об этом свидетельствуют и участившиеся во второй половине XIV в. случаи браков киприотов с венецианками[1458]. К концу XIV в. венецианцы смогли не только вернуть право владения землей, потерянное в первой половине XIII в., но также значительно укрепить и расширить свои привилегии. Это видно из претензий, постоянно предъявляемых гражданами Республики св. Марка королю, — претензий, переходящих порой в невыполнимые требования. В XV в. венецианцев на Кипре становится так много, столь обширны были земли, принадлежавшие им на острове, что киприоты начинают подозревать Венецию, а более всего семейство Корнаро, в желании аннексировать весь остров. В 1447 г. слухи об этом активно муссировались не только на Кипре, но и на Родосе. Республике пришлось оправдываться, ссылаясь на нелепость молвы[1459].

De jure венецианцы держали землю в королевстве на правах аренды[1460] или как фьефы от короля, за что должны были платить в казну ренту. На деле же король, постоянно нуждавшийся в деньгах, постоянно прибегал к финансовой помощи венецианцев, проживавших в его королевстве, и в счет погашения кредитов полностью освобождал их владения от всех налогов. Еще в 1368 г. Федерико Корнаро, дав в долг королю Кипра 60 тыс. дукатов, получает освобождение от всех налогов за Пископи[1461]. Постепенно и этой привилегии становится недостаточно, и Корнаро претендуют на полную налоговую автономию. В 1396 г. они протестуют против епископа Лимассола, вздумавшего получить с них десятину. Одновременно Джованни Корнаро напоминает королю о своих привилегиях и освобождении от всех налогов, полученных фамилией Корнаро прежде, и о деньгах, которые он предоставил ему для поддержания одной из самых важных королевских казалий Морфу[1462]. Корнаро в данном случае действуют очень по-венециански. Куда бы ни пришли граждане республики, что бы они ни делали, первое, чего они добивались от местного правительства, — сокращения или отмены налогов. Т. е. согласно логике Корнаро, они так много делают для короля, постоянно выступая его кредиторами, что тот просто обязан позаботиться об их спокойствии и независимости на подконтрольных им территориях. Если же король об этом забывает, то в нужный момент они всегда готовы ему об этом напомнить. Самое же интересное в том, что напоминают об этом не сами Корнаро. В 1396 г. от их имени выступает полномочный посол Венецианской республики к королю Кипра Франческо Квирини, который предъявляет все рекламации и счета Корнаро. Следовательно, Венеция сама заинтересована в деятельности частного лица, своего гражданина, во внедрении в аграрную экономику королевства. Она готова не просто защищать интересы и права своего гражданина, но и требовать для него финансовых гарантий и свобод на межгосударственном уровне. Между тем, из текста договора 1396 г. становится очевидным, что венецианец, кем бы он ни был, обязан был платить, помимо церковной десятины (decima ecclesie), еще и десятину королю (decima regalis). Тогда венецианскому послу удалось договориться об отмене налога для Корнаро в Пископи[1463], но не более. Король шел на уступки, ибо сам задолжал Корнаро. В счет погашения долгов он был вынужден отдать венецианцу часть доходов от важнейшей в королевском домене и богатейшей казалии Морфу, равно как и 300 тыс. модиев соли стоимостью 30 тыс. белых безантов. Из них король задолжал не много не мало 261 тыс. безантов[1464]. Напомним, что производство и торговля солью, наряду с сахаром, были исключительной монополией короля как наиболее доходные отрасли кипрской экономики[1465]. В результате переговоров 1396 г. было решено, что Корнаро в Пископи не должны вообще платить какие бы то ни было налоги, поскольку "Джованни Корнаро держит Пископи свободно, в соответствии со смыслом своей привилегии" (dictum casale tenetur libere a Johanne Cornario secundum tenorem sui privilegii). Одновременно было решено, что от королевской десятины будут освобождены 50 крестьянских семей (50 франкоматов вместе с женами и детьми, не вступившими в брак), которые захотят придти и поселиться в поместье Корнаро в Пископи. Отсчет времени по названному пункту договора начинался с марта 1395 г.[1466] Таким образом, Корнаро не только требовали привилегий для себя, но и активно привлекали к себе местное крестьянство, на которое также старались распространить свои льготы. Последние же, судя по всему, с удовольствием переселялись к венецианцам, ибо 50 семей — это около 200 человек, которыми пополнилось население одной деревни. Цифра внушительная. Это значит, что Корнаро не просто эксплуатировали обретенные земли, но активно увеличивали производство сельскохозяйственной продукции, для чего остро нуждались в дополнительных рабочих руках, которые искали среди местного населения.

В XV в. Корнаро являлись крупнейшими землевладельцами и производителями сахара на острове. Их годовой доход только от одной казалии Пископи составлял не менее 10 тыс. дукатов[1467]. Сахарные плантации Корнаро в Пископи приводили в восторг путешественников, оказавшихся на острове[1468]. В XV в. между Корнаро и королем не раз возникали споры из-за воды, орошавшей плантации[1469]. Ситуация тем более пикантна, что единственным монополистом в торговле сахаром на Кипре был объявлен сам кипрский король. Однако долги, как мы видели, заставляли монарха сдавать свои привилегированные позиции, а значит, соглашаться на перераспределение торговых доходов от сахара в пользу других участников рынка. Таковыми в первую очередь оказывались венецианцы и братья Ордена госпитальеров. Периодически король расставался с доходами от своих сахарных плантаций в счет погашения долга Республике св. Марка или ее гражданам. В 1390 г. Сенат предписывает как можно скорее погрузить на Кипре весь сахар и сахарную пудру, которые были приобретены, но по каким-то причинам задержаны королем Кипра, и доставить их в Венецию[1470]. В 1429 г. послы короля Януса просят Венецию предоставить ему ссуду, за которую в качестве залога предлагают весь урожай сахара острова Кипр[1471]. В 1454 г. король Жан II обязуется отправить в Венецию 60 кантаров сахара в счет погашения старых долгов. Так же в счет долга венецианцы получают от короля одну казалию и одну красильню в Никосии, приносившую 14 тыс. белых безантов в год[1472]. Следующими в руках венецианцев могли оказаться лучшие земли королевского домена: Морфу и Лефка[1473].

Наряду с королем и венецианской фамилией Корнаро крупнейшим собственником сахарных плантаций на Кипре был Орден госпитальеров. Его владения располагались в Колосси, недалеко от Лимассола[1474]. Однако и сахар госпитальеров венецианцы постепенно прибрали к рукам, став вместо короля к середине XV в. фактически монополистами в производстве, скупке и продаже кипрского сахара. В конце 1440-х — 1460-х гг. весь урожай, собранный госпитальерами в казалии Колосси, скупал венецианец Джованни Мартини[1475]. Согласно конвенции с Великим магистром Ордена госпитальеров 1464 г., Джованни покупал у

госпитальеров в Колосси в год 800 центинариев сахара по 25 дукатов за центинарий[1476], т. е. на 20 тыс. дукатов. А в инструкциях венецианского Сената послу Бернардо Контарини, отправленному к королю Кипра в 1452 г., прямо говорится о венецианцах, которые распоряжаются сахарными плантациями в Колосси[1477]. В 1454 г. Джованни Корнаро и Пьетро Мартини полностью зафрахтовали наву для погрузки и перевозки в Венецию кипрского сахара и сахарной пудры[1478]. Наиболее доходную отрасль кипрского сельского хозяйства и рынка венецианцы строго защищали. Даже в случае объявления эвакуации всех граждан Республики с Кипра, на Корнаро в Пископи и венецианцев в Колосси эти требования не распространялись[1479]. В случае обострения отношений с генуэзцами в Фамагусте Сенат и венецианские купцы также беспокоятся, прежде всего, о доставке с Кипра в Венецию сахара и сахарной пудры[1480]. Среди важнейших кипрских товаров для венецианцев были также соль и хлопок и специи, своевременной доставкой которых и частные лица, и правительство Республики всегда было немало обеспокоено[1481].

В действиях венецианского правительства в аграрной сфере на острове зримо проявился основной принцип международной политики Республики: не прибегать к прямой агрессии и аннексии территории. Следовало проводить осторожную и завуалированную дипломатию через третьих лиц, коими вполне могли стать ее собственные граждане; способствовать своим гражданам последовательно внедряться во все отрасли местной экономики, постепенно опутывая местных правителей долгами и ставя их в экономическую зависимость. Особенно опасным для местной власти было проникновение в сельское хозяйство венецианцев и эксплуатация земли без уплаты каких бы то ни было налогов в королевскую казну. Это гарантировало выведение территорий из под власти местных чиновников; как результат — приводило к ослаблению королевской власти, ее децентрализации и фактически передачи части властных полномочий венецианскому правительству на территории королевства.

В XV в. Венеция претендует на полное освобождение всех ее граждан от каких бы то ни было налогов на основании договоров о свободе торговли и передвижения, заключенных в XIV в. Т. е. торговые привилегии, гарантированные республике в XIV в., в следующем столетии стали трактоваться столь широко, что распространились и на держателей земли. Таким образом, в XV в. венецианцы имели уже прочные позиции в аграрной экономике острова и вели активную колонизацию кипрской деревни. Они вторглись в ту область, которую кипрские короли XIII–XIV вв. всегда охраняли и, как мы видели выше, не допускали проникновения в нее иностранцев. Вероятно, Лузиньяны всегда понимали, что контроль над земельным фондом государства — залог их независимости и власти. Венецианская свобода могла слишком дорого стоить кипрским монархам, поэтому короли XV в., насколько это было в их силах, также пытались если не запретить, то, по крайней мере, ограничить расширение земельных владений венецианцев на острове, регламентировать их права, обозначить их обязанности. В 1388 г. король Жак I не позволил венецианцу Андреа Микьеле, назначенному папой Климентом VII архиепископом Кипра, высадиться на остров под тем предлогом, что древний обычай королевства запрещает венецианцам или генуэзцам занимать епископскую кафедру. Позднее, основываясь на том же законе, Жак I восстал против прибытия на остров генуэзских прелатов[1482]. Между киприотами и венецианскими землевладельцами неоднократно и, кажется, часто стихийно вспыхивали конфликты, требовавшие вмешательства правительства Республики св. Марка. Так, в 1436 г. королю Жану II доложили, что венецианцы похищают рабов (сервов), работающих на плантациях, «презирая всякий закон». В ответ на вполне естественное негодование со стороны киприотов венецианский Сенат запретил патронам кораблей принимать на борт похищенных под угрозой возмещения убытков и штрафа в 100 золотых дукатов за каждого увезенного раба[1483]. В 1455 г., наоборот, пришло время Венеции быть недовольной киприотами. Ее правительство заявило протест тому же Жану II в связи с тем, что казалия Корнаро Пископи подверглась нападению неизвестных киприотов, была разрушена и разграблена, а работники и сервы были замучены или похищены. Республика потребовала от короля возмещения всех убытков в пользу пострадавшего Джованни Корнаро[1484]. «Вечно пострадавшим» был также кредитор Жана II гражданин Венеции Николо Брагадин, блюдя интересы которого, Республика не раз оказывала давление на короля, требуя немедленного возвращения долгов[1485].

Между тем король не мог допустить обострения отношений с Венецией, он смертельно боялся, что она объявит экономический «бойкот» Кипру и эвакуирует граждан Республики с острова. Королевская казна, рынок и экономика королевства, собственное положение монарха во многом зависели от венецианских капиталов и кредитов. Венеция прекрасно осознавала свою силу, умело и беззастенчиво пользовалась ею, намеренно усугубляла ситуацию и, опутывая монарха долгами, цинично играла на королевских бедах. Малейший намек на эмбарго делал Лузиньянов исключительно сговорчивыми. В 1448 г. посол короля Жана II не только просит Венецию отказаться от эвакуации, но и обещает протекцию территорий, которые эксплуатируют ее граждане на острове[1486].

Вдумаемся: «протекция эксплуатируемых венецианцами территорий»! Именно из-за обретения земель, которых, судя по всему, к середине XV в. граждане Республики св. Марка имели уже немало, и проводится политика «кнута и пряника» в отношении Лузиньянов. В 1464 г. венецианский Сенат запрещает гражданам Республики, которые стали кредиторами кипрского короля, собирать налоги за земли, фьефы или другое имущество, принадлежавшее их соотечественникам на Кипре, в счет погашения королевских долгов[1487]. Значит, землевладельцами на острове были уже далеко не только Корнаро. Значит, таких венецианцев, земле- и домовладельцев в кипрском королевстве, было уже много. Следовательно, Венеция последовательно проводила политику колонизации Кипра. Становится очевидным ее конечное желание подчинить себе остров, подчинить не военной силой, а опираясь на мигрантов и кипро-венецианцев, или «белых» венецианцев. Ради поставленной цели она могла быть не только требовательной и грозной, но и «великодушной» одновременно. Республика могла «прощать» долги, выступать посредником в переговорах Кипра с другими государствами[1488], быть последней надеждой киприотов в попытках отвоевать у генуэзцев Фамагусту[1489], словом: «другом», всегда готовым выслушать и придти на помощь. Используя свое политическое и экономическое влияние или давление на короля, Республика св. Марка обеспечивает максимальные льготы, фактическую неприкосновенность венецианских территорий на острове. Тем самым она выводит их из-под власти короля; и закономерно, что в 1443 г. Жан II признает право венецианцев владеть казалиями и землями на всем острове, а в 1454 г. освобождает всех граждан республики от любых налогов на Кипре[1490]. Итак, венецианцы добиваются освобождения от королевских налогов и службы королю, но не родной Республике.

Так же, как в Европе, венецианские нобили и рыцари (milites), проживавшие в Латинской Романии, были обязаны служить и появляться на службу «конно, людно и оружно». Если рыцарь владел не одним леном, он мог привлечь на службу своего соция (socius). Так в 1370 г. Андреа Корнар, сын покойного Джованни, принял на службу грека-киприота Франгульо (Frangulio Kyprioti), жителя Кандии (habitator Candie), в качестве «socius feudalis", за что тот должен был платить своему благодетелю, как сеньору, 30 перперов ежегодно. То же самое сделал в 1338–1339 гг. Марино Квирини в отношении своего соция грека Констанция Кутайоти, которого даже называет родственником (cognatus Costando Cutaioti). Договоры оформлялись нотариальным актом. Очевидно, что вышеназванные греки не являлись венецианцами и максимум, что они имели, статус "белых", т. е. натурализованных, венецианцев. В коммерческих договорах соций — это компаньон, который, как правило, находился в подчиненном положении по отношению к тому, кто заключает с ним договор. В контексте поземельных отношений институт социев подразумевает форму вассалитета, патроната. Подобная ситуация была характерна для Крита и других колоний по крайнем мере с конца XIII в.[1491] Похожие примеры можно найти и на Кипре[1492].

На Кипре в роли социев могли выступать натурализованные Венецией местные жители, которых называли "белыми венецианцами". Многие из них были богатейшими и влиятельнейшими людьми своего времени, не раз выступали кредиторами кипрских королей, а некоторые (Биби, Подокатаро) находились при дворе и входили в ближайшее окружение кипрских монархов XV в. Венеция умело использовала их как мощнейший рычаг политического и экономического давления на кипрскую власть, через них активно врастала в сельскую периферию острова. Интересно, что землю они могли получить (и получали) от короля на правах арендаторов, ленников или собственников, а защиты своих прав и привилегий, как землевладельцы, искали у венецианского правительства. При Жане II верный гражданин Венеции Якопо Джорджо (prudens Venetus noster Jacobus Georgio), который на самом деле не был венецианцем, а происходил из кипрских сирийцев или греков, получил от короля казалию на правах арендатора. По истечении срока байюлата королевские чиновники потребовали возвратить землю. Таким образом, в королевстве его воспринимали скорее как управляющего землей — байло, чем владельцем. В связи с тем, что управляющий отказался подчиниться требованиям королевских чиновников, те возвратили силой в казну землю, и все, что на ней было: скот, постройки (20 домов) и деревья, т. е. урожай. В 1453 г. Джорджо обратился с иском к венецианскому правительству и потребовал содействия консула республики в возвращении ему утраченной деревни. Однако он согласился в присутствии консула предстать перед королевским Секретом и возвратить королю то, что, возможно, ему задолжал[1493]. Следовательно, как человек, имевший двойное гражданство, он был обязан нести какие-то повинности в пользу короля и не мог претендовать на полное освобождение от уплаты ренты, как это делали полноправные граждане Республики, но землю, полученную из фонда королевского домена, как венецианец, считал фактически неприкосновенной. Однако он был обязан нести повинности в пользу республики, за чем она строго следила.

Показательная история произошла с владениями белых венецианцев, киприотов сирийского происхождения из фамилии Одет (Audeth) — крупных кредиторов короля и богатейших людей королевства, получивших статус нобилей "nobiles"[1494]. Представители семьи появляется в источниках в начале XV в. как крупные купцы. В пользу их сирийского происхождения говорят имена: Абдуд (Ραμπούτ), Кимис (Χίμης). В 1426 г. Махера называет одного из Одет Иосифа сиром Бехна (Πέχνας)[1495]. В Фамагусте XV в. яковитская церковь называлась "Mar Bekhna" (Bar Bechna)[1496]. В 1453 г. братья Одет Жан и Антоний поместили 10 тыс. дукатов в венецианский банк и 1000 — в генуэзский[1497]. В 1449 г. король уступил Антонио Одет[1498] габеллу на масло и мыло с доходом в 950 дукатов в год[1499]. К середине XV в. они обладали многочисленными казалиями, которые в основном получили от короля за долги. Впервые о пожаловании земли семье Одет в источниках упоминается в 1431 г. Тогда Антоний Одет в счет долга получил от короля Януса королевскую казалию Агланья (Егленья — Aglangia, Eglenya, Glangia), располагавшуюся неподалеку от Никосии, стоимостью в 2552 дукатов[1500]. В 1442 г. король Жан II передал Жану Одет сразу несколько казалий: Кнодара (Knodhara, Gnodara), которая с середины XIV в. принадлежала Лузиньянам,

Трипименти, находившуюся неподалеку от Кнодары, Фрери, Кориа и один монастырь св. Михаила (li casali de Tripimenti et Freri et de Coria, lo convento de San Michel in Norinis), — "со всеми их правами, возможностями и преимуществами, возделываемыми и невозделываемыми землями, долинами, лесами и горами, садами и подворьями, мельницами, проточной водой и родниками, тавернами, домами, церквями, монастырями, оффициями и бенефициями, доходами катепаната[1501], доходами от урожая[1502], налогами, взимаемыми при заключении брака,[1503] и десятиной на скот"[1504]. Как видим, деревни и их округа передавались новым владельцам со всеми возможными правами и всем, что находилось на этой земле. В 1449 г. Одет передали свою казалию Врехия (Vrechia) в районе Пафоса Томасу Манселю за 5500 безантов Никосии[1505].

Самым важным приобретением Одет была, несомненно, богатейшая казалия Матарасса, которая также когда-то входила в королевский домен. Помимо перечисленного выше имущества, имеющегося в других деревнях, здесь располагались виноградники и винодельня с приспособлениями для изготовления вина: давильнями, прессами, специальными сосудами. Земли орошались, для чего были проведены акведуки и каналы. Наконец, деревня была многолюдна. В документе 1443 г. говориться о 85 париках с их женами и несовершеннолетними детьми, которые несли все возможные повинности: барщину, платили натуральную и денежную ренту[1506]. Следовательно, зависимого населения в Маратассе было не менее 300–350 человек. В конце правления Януса и при Жане II казалия стала своего рода разменной монетой при оплате королевских долгов венецианским кредиторам. В 1424 г. казалия была передана в концессию (canzosia) венецианцу Андреа Берардину (Бернардину) сроком на семь лет с правом привлекать в это место людей по его желанию и управлять ею[1507]. В 1440 г. однако деревня была продана Марко Корнаро, а в 1443 г. ⅔ казалии приобрели братья Жан и Антоний Одет. Причем если в 1424 г. речь шла о пожаловании (концессии) на время, то в 1440 и 1443 гг. в документе прямо сказано, что деревня была продана (havemo venduto el nostro casal de Marathasse) и Корнаро и Одет, которые получили право собственников (dovette tenir et governar come vostra cosa propria). Затем, передача деревни от Корнаро Одет произошла не прямо, а при посредничестве короля. Договор составлен от имени короля Жаном II, который в 1443 г. уступил казалию в счет погашения очередного долга. Корнаро также задолжал Одет 8 тыс. дукатов. ⅓ казалии владел тогда Томас Мансель, burgensis Famaguste, также задолжавший Одет 7 тысяч дукатов. Мансель, судя по всему, был социем Одет. Сама казалия оценивалась в 10–13 тыс. дукатов[1508]. Впоследствии, как представляется, Одет получили названную деревню полностью. В 1455 г. венецианский посол Бернардо Контарини, находясь на Кипре, передал эти земли в управление (байюлат) знатному венецианцу Николо Синьоло и поручил ему точно учитывать и собирать доходы с них[1509]. Следовательно, правом свободной купли-продажи земли иностранцы на Кипре не располагали, несмотря на все претензии и перечисление их прав в договорах. Король формально продолжал являться верховным сеньором этих земель, которые он уступал в качестве фьефов. Однако службу за них и налоги подданные Венеции несли не в пользу короля, а в пользу Сеньории. Когда после смерти Антонио и Жана Одет казалия Маратасса была возвращена в королевский фиск[1510], несмотря на их завещания и прежний договор о ее покупке со всеми правами, наследники обратились за помощью к венецианскому правительству. В 1466–1467 гг. из Венеции прозвучали категоричные требования к королю вернуть казалию и доходы ее законным владельцам, т. е. Одет[1511]. В это же время (1464 г.) был обнародован запрет всем венецианцам, являвшимися кредиторами короля, принимать в счет долга плату за земли, фьефы и доходы от них, если это владения других венецианцев[1512]. Этот указ еще раз подтверждает, что земли, переданные венецианцам, выводятся из-под контроля королевского фиска. Распоряжение касается как полноправных граждан Республики, так и "белых венецианцев". К середине XV в. их земельные владения становятся в полном смысле неподатными венецианскими колониями-анклавами внутри Кипрского королевства, на территорию которых были практически не вхожи королевские чиновники. В итоге, в 1472 г. один из французских паломников Себастьян Мамрот вынужден был просто констатировать: на Кипре "множество прекрасных замков и деревень; все они греческие и принадлежат венецианским сеньорам королевства"[1513].

Таким образом, венецианцы, эдакие "капиталисты" средневековья[1514], в поземельных отношениях оставались именно людьми своей феодальной эпохи. Венеция более, чем ее основная соперница Генуя, действует на Кипре как средневековое государство, для которого при любой массе торгового капитала земля оставалась главной ценностью, мерилом богатства, показателем не только экономической, но и политической власти, индикатором ее силы, могущества и стабильности. Венецианцы приобретали на Кипре не просто землю. Они получали самые богатые и густонаселенные районы с развитым, организованным и потенциально высокодоходным сельским хозяйством, хорошей инфраструктурой, привлекавшей в венецианские деревни дополнительные трудовые ресурсы. Земля была одной из приоритетных целей политики Венецианской республики на Кипре, которую она терпеливо проводила на протяжении долгого времени и которая в конечном итоге позволила ей претендовать на весь остров.

IV.1.2. Торговая политика Венеции на Кипре в XIII–XV в.

В XIII в. Лузиньяны в своей внешней политике ориентировались, прежде всего, на Геную. Венеция получила торговые привилегии на острове лишь в 1306 г. — почти на столетие позже своей основной соперницы — Лигурийской республики. В исторической науке не раз высказывалась гипотеза о том, что Венеция снискала свои первые торговые привилегии на острове еще при Генрихе I, которые потом были подтверждены и Гуго II, и Гуго III[1515]. Кажется, коллеги — авторы идеи — скорее руководствовались той логикой, что, если торговыми привилегиями располагала Генуя, их не могла не добиться для себя и Венеция. Однако эта гипотеза разбивается о стену молчания источников о реальном обладании Венецией какими бы то ни было льготами на острове и тот факт, что торговая активность венецианцев на Кипре вплоть до конца XIII — начала XIV в. была минимальной. До 1291 г. Венеция занимала столь прочные позиции как на рынках Латино-Иерусалимского королевства, так и в портах султана Египта и Киликийской Армении, что Кипр мог рассматриваться ею только как место транзитной стоянки, пусть даже абсолютно необходимой, на пути к основным рынкам региона. Венецианские статуты 1255 г. говорят, что граждане Республики вели бойкую торговлю в Анатолии, Сирии и Александрии. В 1270–1280-е гг., т. е. уже во время мамлюкских завоеваний в Сирии, венецианцы активно торговали в Египте, поставляя туда в ряду многих товаров вещи, необходимые для оснащения армии врага: металлы и строевой лес[1516]. Гипотеза строится лишь на том, что в инструкции, данной правительством Венеции ее послу к королю Кипра в 1302 г., есть косвенные данные, что Республика действительно добивалась равных торговых прав с Генуей на протяжении всего XIII в. Однако добиваться не значит получить. В 1302 г. Венеция в который раз просит короля Кипра о предоставлении ей торговых привилегий на острове и упоминает о неоднократных обещаниях прежних кипрских монархов их пожаловать.

В инструкции 1302 г. упоминается, что в период правления Генриха I (1218–1253) Венеция отправляла посольство Пьетро Дандоло и Луки Барбани к королю Киликийской Армении. Тогда, вероятно, послы появились также при дворе кипрского монарха и им были обещаны "юридические льготы и франхизии", т. е. речь шла о праве экстерриториальности (или судебно-административном иммунитете) для венецианцев на острове: иметь независимый от королевских чиновников суд для своих граждан. Однако позже эти обещания были денонсированы под предлогом несовершеннолетия короля. В знак компенсации венецианцам были выданы деньги из королевской казны[1517]. Интересно, что компенсация была выдана только в 1246 г., когда Генрих I был совершенно взрослым человеком и о его малолетстве вспоминать, кажется, не приходилось. Думается, в 1246 г. венецианцы получили от короля Генриха I денежную компенсацию не за нарушение каких-то обещаний, данных много лет назад его матерью Алисой в период ее регентства, а за полную потерю ими на острове недвижимости и связанных с нею привилегий собственников, о чем мы подробно говорили выше. При Гуго II (1253–1267) эти же привилегии были обещаны венецианскому послу Марко Барбо королевой-матерью Плезанс Антиохийской — регентшей при малолетнем сыне. Ко всему прочему она от имени своего сына якобы разрешила венецианцам иметь своего байло на острове. Следовательно, венецианцы явно демонстрируют свою заинтересованность в Кипре, ибо ведут переговоры о возможности устройства собственной торговой фактории на Кипре, управляемой собственной администрацией. Заметим, что венецианский байло или генуэзский подеста появлялись только там, где было достаточно многочисленное население республик. В противном случае делами республик в латинских землях Леванта управляли чиновники более низкого ранга, а именно ректоры или консулы. Наличие консулата в Никосии источники в первый раз фиксируют только в январе 1302 г.[1518] Однако функция консула в столице могла состоять не только, а может быть и не столько, в управлении делами соотечественников, сколько в представительстве самой Венеции при королевском дворе. В этом смысле внедрение консула в столичную политическую жизнь было несомненным дипломатическим успехом Венеции на Кипре.

Привилегии, между тем, никогда не предоставлялись иностранным государствам просто так. Это всегда была плата за услугу: финансовую, военную, — или в качестве какой-то компенсации. При Гуго II, вероятно, они были обещаны в 1258 г. после войны в Акре, известной под названием "войны св. Саввы" (1256–1258 гг.). Это была война между итальянскими торговыми республиками за экономическое и политическое преобладание в Акре: ее главными действующими сторонами были венецианцы и пизанцы, с одной стороны, и генуэзцы — с другой. После военных успехов Венеции киприоты, выступавшие сначала на стороне генуэзцев, отказались от прежнего союза и перешли на сторону победителя. Генуэзцы были вынуждены покинуть Акру и ретироваться в Тир[1519]. Победа Венеции изменила баланс сил между крупнейшими итальянскими морскими республиками в Иерусалимской королевстве в целом и стимулировала венецианскую экспансию в городах[1520]. Киприоты, вероятно, в знак примирения с Венецией тогда обещали какие-то льготы гражданам Адриатической республики на острове. Судя по документу 1302 г., давались обещания и при Гуго III (1267–1284)[1521]. Очевидно, что это могло произойти только до 1276 г. Обстоятельства, заставившие короля что-то обещать, при этом остаются неизвестными. Возможно, Гуго III пытался заручиться поддержкой Венеции в Акре против агрессивной политики Карла I Анжуйского, претендовавшего на иерусалимскую корону. Однако поскольку, в конце концов, кипрский монарх был вынужден отступить из анжуйско-венецианской Акры и отойти в Тир, в котором после войны св. Саввы обосновались генуэзцы, политический союзник кипрского короля был предопределен. Им в который раз на протяжении XIII в. могла стать только Генуя. В 1288 г. Гуго III, как законный монарх Иерусалима, попытался потребовать для генуэзцев возвращения их имущества, оставленного в генуэзском квартале Де ла Шен в Акре. Однако тщетно. Венеция была глуха к призывам кипрского короля[1522]. Следовательно, и ему можно было забыть о всяких обещаниях, возможно, когда-то данных Венеции.

Итак, на протяжении всего XIII в. венецианское правительство не раз безуспешно пыталось преодолеть кризис в отношениях с кипрским королевством. Все как один источники XIII в. свидетельствуют о резком сокращении деловой активности венецианцев на Кипре и, как следствие, сокращении численности венецианского населения на острове. Торговые практики XIII в. говорят о том, что остров не представлял особого интереса для венецианских купцов и, следовательно, товарооборот между двумя государствами не мог быть значительным. В венецианской торговой практике об острове говорилось лишь в связи с Монпелье, Манфредонией и Константинополем, но не с Венецией или Акрой[1523]. В пизанской торговой практике Кипр вообще не упоминается[1524]. Кипрские порты остались лишь местом кратковременной стоянки (2–4 дня) для венецианских кораблей, следовавших в Сирию и Египет; торговля с Бейрутом или Александрией, не в пример кипрской, год от года становилась все активнее. Об этом свидетельствуют венецианские статуты середины XIII в., постановления Большого Совета, касающиеся отправки конвоев галер в названные области, поставки венецианскими купцами на рынки Ближнего Востока тканей, металлов, строевого леса и других товаров[1525]. Документ 1302 г. и самое главное договор 1306 г.[1526], обличенные в форму отнюдь не требования, а скорее прошения заинтересованной стороны, готовой идти на уступки и компромиссы ради достижения цели — торговых привилегий на Кипре, говорят о том, что до 1306 г. Адриатическая республика не имела никаких реальных льгот в королевстве. Только тогда она получила и право беспошлинной торговли, и право экстерриториальности, и право свободного передвижения по всему острову, и право обустройства байюлата в Фамагусте, консулатов в Никосии и Лимассоле, т. е. все те права, которые ее конкурент Генуя имела еще в начале XIII в. Только тогда обе итальянские морские республики были поставлены в равные условия конкуренции на кипрском рынке. Договор 1306 г. — плод издавна лелеянной мечты Адриатической республики и реальный результат борьбы за обеспечение себе позиций на острове, не уступавших позициям Генуи[1527]. Это была важнейшая дипломатическая победа, официально юридически закрепившая статус венецианской колонии на Кипре, давшая возможность развивать коммерцию в Восточном Средиземноморье и после падения Иерусалимского королевства и введения папских санкций на торговлю в землях султана Египта позволявшая компенсировать торговые потери за счет рынка Фамагусты. Обеспечение нормального функционирования торговли, ее благоприятного развития всегда и везде было главной задачей венецианской дипломатии. В начале XIV в. Венеция в целом успешно преодолела проблемы, связанные с потерей латинянами сирийских земель, в какой-то степени нашла им альтернативу на Кипре и смогла закрепиться на его рынке.

Вскоре, однако, радость победы была омрачена серьезной политической проблемой. Дело в том, что договор с Венецией подписал не законный король Генрих II, а узурпатор Амори. Последний действовал от своего имени как правитель (губернатор) Кипра (gubernator Cipri). В 1306 г. Венеция сделала ставку на сильного, реального правителя, которого поддержала практически вся кипрская знать[1528]. Никто тогда не мог предположить, что Генрих II сможет когда-либо вернуться на трон. Между тем, после преодоления внутриполитического кризиса в королевстве законный монарх Генрих II, возвративший себе престол в 1310 г., начал подозревать венецианцев в оказании помощи узурпатору Амори. На этом основании король не признал договор 1306 г., и венецианцам пришлось долго оправдываться в своей невиновности[1529]. Справедливости ради следует заметить, что и чиновники Амори Лузиньяна не спешили следовать букве договора 1306 г. и постоянно нарушали права граждан Адриатической республики. Так, в 1308 г. Сенат предписывает венецианскому байло на Кипре Марко Микьеле строго пресекать злоупотребления королевских чиновников, особенно явных в Никосии и Фамагусте. Тогда же были нарушены права венецианского консула в Лимассоле. Ему якобы чинили препятствия все те же королевские служащие. В тот же год кастелян Фамагусты захватил рабов и имущество венецианцев, постоянно проживавших в Фамагусте и имевших статус burgenses города. И в это же время возникли какие-то разногласия между официалами республики и графом Триполи, коим был не кто иной, как узурпатор Амори. Все эти проблемы предстояло решать Марко Микьеле[1530]. Однако, несмотря на разногласия, факт присутствия в Фамагусте венецианцев-burgenses говорит о том, граждане республики потянулись на остров, поселялись здесь на долгое время, привозили семьи, устраивали свои дела, хозяйство, выстраивали отношения с местной властью. Т. е. в начале XIV в. появляется новый, еще едва заметный и, наверное, первый с середины XIII в., но все же миграционный поток венецианцев на остров. Постепенно начала формироваться венецианская колония на Кипре. Она пополнялась и укреплялась не только за счет купцов из самой Венеции, но и за счет тех венецианцев, которые прежде вели торговлю в Сирии и Египте и которые были вынуждены переместиться на остров с континента из-за папских санкций против государства султана. Вскоре после падения Акры венецианскому послу в Египте было предписано содействовать переезду граждан Республики из городов султана на Кипр[1531]. Отныне Фамагуста помогала сохранить им контакт с традиционными сирийско-египетскими рынками и, как прежде, обеспечивать свою родину восточными товарами. Таким образом, значение Кипра для венецианцев с начала XIV в. резко возросло.

Тем не менее, чтобы утвердиться на Кипре, венецианцам предстояло еще немало потрудиться и доказать свою преданность королю. Оправдаться перед Генрихом II Венеции, кажется, все же удалось. Уже с 1312 г. намечается потепление отношений между двумя государствами. Связано это было, судя по всему, с тем, что Венеция откликнулась на призыв кипрского короля организовать крестовый поход, с планом которого он как раз в это время обращался к римскому папе[1532]. Она обязалась поставить королю Кипра "семь мачт для галер, реи, смолу, перекладины и другие материалы, необходимые для оснастки галер"[1533]. Из данного документа становится очевидным, что король Кипра Генрих II готовил флот для предстоящего крестового похода, в котором Венеция готова была участвовать скорее как снабженец, чем воин. Впрочем, эта роль в крестоносных экспедициях была для венецианцев наиболее характерна и удобна. С одной стороны, они показывают себя добропорядочными христианами, всегда готовыми, как истинно и искренне верующие, совершить паломничество к Гробу Господнему[1534], оказать помощь братьям по вере, самим быть причастными к крестовому походу и в случае успеха воспользоваться его результатами, достигнутыми по большей части чужими руками, с другой — закулисная политика и "скромная" роль простых снабженцев, купцов, нацеленных всего лишь на извлечение прибыли, позволяла избегать прямой конфронтации с султаном Египта, на рынках которого они получали львиную долю своих доходов. Подобным же поведением в крестовых походах, как мы видели, отличалась и Генуя. Вот и Леонтий Махера, говоря о крестовых походах Пьера I против Египта, представляет венецианцев, ведущих по собственной инициативе и за спиной короля переговоры о мире с султаном и стремящихся сохранить с ним добрые отношения в любой ситуации, не в лучшем свете[1535]. В то же время хронист не находит оснований обвинить их в прямом предательстве интересов крестоносцев и единоверцев. Они — тоже крестоносцы: воины, патроны военных кораблей, финансисты, советники короля. С этой точки зрения, к ним не может быть претензий, и их поведение, как участников экспедиций, безупречно. Прагматизм Венеции в крестоносном движении и в политике в целом, ее умение в нужный момент выйти вперед, стать основным игроком на политической сцене и, наоборот, незаметно уйти в тень, предоставив возможность другим исправлять политические ошибки, было всегда свойственно венецианской дипломатии. Эти способности позволяли Сеньории добиваться максимальных внешнеполитических результатов при наименьших затратах материальных и людских ресурсов. Говоря об участии Венеции в крестоносном движении в целом и о ее отношениях с Кипрским королевством в частности, наверное, не будет преувеличением еще раз назвать ее достойнейшей ученицей Византии в области дипломатии.

Не следует, однако, гиперболизировать значимость Кипра для Венеции в 1310–1320-е гг. Венецианский Сенат не раз, сначала объявляя об отправке вооруженных конвоев галер на Кипр и в Киликийскую Армению, вынужден был отменять свои решения[1536]. Следовательно, имели место и конфликты, и недовольства, и ссоры между сторонами. Общая обстановка для пребывания венецианцев на Кипре также, вероятно, еще оставляла желать лучшего. Лишь после подписания нового дипломатического договора между Кипром и Венецией при Гуго IV в 1328 г.[1537], который закрепил все прежние привилегии граждан Республики на острове, можно говорить о росте их торговой активности, о регулярной отправке конвоев вооруженных галер именно на Кипр и, как следствие, увеличении численности венецианского населения в кипрских городах[1538]. Гуго IV Лузиньяну удивительным образом удавалось сохранять баланс сил и интересов иностранного купечества в его королевстве. Между тем, постепенно политический вектор кипрского государства все более смещался в сторону Венеции. Кипр вместе с Венецией был активным и постоянным участником «Священной лиги» против турок, организованной папой Иоанном XXII в 1334 г.[1539] Военный альянс, несомненно, сближал оба государства. В то же время чрезмерные амбиции и претензии Генуи на первенство и на кипрском рынке, и при дворе кипрских монархов все сильнее раздражали киприотов. Венеция, успешно осваивавшая в XIII–XIV вв. рынки Сирии и Египта и постепенно утвердившая почти монополию на снабжение Европы специями и предметами роскоши, не могла не воспользоваться благоприятной ситуацией на Кипре, чтобы не увеличить здесь свое присутствие: на рынке, при дворе, в городской среде, в сельском хозяйстве. Ее стремление к укреплению своих позиций на острове как нельзя лучше выражено в инструкциях венецианским послам, отправленным в Никосию по случаю коронации Пьера I Лузиньяна в 1360 г. и Пьера II в 1372 г. Помимо традиционных заверений короля в дружбе, послы должны "возобновить наши договоры, свободы, привилегии и улучшить, расширить и увеличить их, насколько возможно" ("renovare pacta, libertates, franchisias et ipsas meliorare et ampliare et avantazare in quantum potuerunt"[1540]).

Венецианское государство владело торговым флотом, который оно сдавало в аренду купцам, проводя для этого специальные аукционы. В целях обеспечения безопасности навигации и гарантии доставки дорогих товаров в место назначения взятые в аренду галеры объединялись в конвои и могли двигаться только вместе одним караваном по строго указанному Сенатом маршруту. Принимать участие в аукционе разрешалось только нобилям; это была особая привилегия, обеспечивавшая им доминирование в венецианской торговле. Кроме того, выигравший аукцион получал преимущество в погрузке самых дорогих товаров и монополию в транспортировке этих товаров по фиксированным ценам. В ответ на это от них требовалось неукоснительное соблюдение условий фрахта: направление движения каравана, пункты и время стоянки кораблей, условия погрузки товаров и его доставки в оговоренные заранее пункты назначения. Патрон должен был сам полностью оснастить взятую в аренду галеру: набор команды, весла, снасти, вооружение, провизия и все необходимое. Он же брал на себя обязанность выплаты жалования команде, состоявшей приблизительно из 250 человек. Только гребцов на борту должно было быть около 200 человек. Плюс к ним добавлялись арбалетчики, матросы, слуги, плотники и конопатчики (т. е. специалисты, следившие за состоянием корабля), врач, писец, священник-нотарий, горнист, трубач, барабанщик. На кораблях также находились командование, возглавляемое капитаном всего каравана. Капитан назначался Большим Советом Венеции и отвечал за навигацию и безопасность всего каравана. Он же следил за деятельностью патронов галер. В случае отправки по маршруту всего одной галеры, патрон автоматически становился и капитаном[1541]. Жалование столь немалой команде должно было выплачиваться из сумм фрахтов, собираемых патроном с купцов за транспортировку их товаров. Из этих же сумм оплачивались всевозможные транспортные и таможенные налоги. Коммуна, таким образом, снимала с себя необходимость тратить деньги на «мелочи». Т. е. она перекладывала на плечи частного лица часть расходов на оснащение и содержание торгового флота. Патрон же, прежде чем взять на откуп корабль, должен был хорошо просчитать нормы возможной прибыли, дабы не только вернуть себе все затраты и рассчитаться с командой, но и самому поиметь доход от предприятия. Республика по существу выступает как главный коммерческий регулятор, как своеобразная коллективная государственная корпорация, распределяющая и направляющая все торговые потоки. С другой стороны, купец знал, что коммуна берет на себя строительство кораблей. Таким образом, и он сам мог сохранить значительные деньги и направить их на финансирование торговли, что было целью его экспедиции. Эта была взаимовыгодная система организации торговли, которая к тому же устраняла острую конкуренцию между купцами, потому что закон был один для всех, цены транспортировки были фиксированы и условия на борту галер были опять же одинаковы для всех. Основной момент конкурентной борьбы приходился на время проведения аукционов галер в Венеции. Рост сумм откупов (инканти) на аукционах, увеличение длительности стоянки кораблей в порту и числа кораблей в караване, несомненно, говорят о заинтересованности и республики, и частных лиц в навигации и торговле по определенному маршруту. Это может объясняться только величиной ожидаемой прибыли и стабилизацией экономических и политических отношении с местной властью[1542]. Действенность этих правил в полной мере можно проверить на примере Кипра.

Вплоть до 1330-х годов венецианское правительство не строило планов отправки регулярных специальных конвоев галер непосредственно на Кипр. До этого времени Кипр лишь включался Венецией в общую торговую систему Восточного Средиземноморья на пути следования конвоев в Киликийскую Армению, Сирию и Египет. Первое упоминание об отправке такого рода конвоев относится к 1278 г.[1543] Если в начале XIV в. мы едва насчитаем десяток знатных венецианских семей, занятых торговлей в Фамагусте, то с 1330-х гг., когда начинается регулярная навигация конвоев венецианских галер на остров, 43 знатных рода борются на аукционе за право взять в аренду военно-торговые корабли, направлявшиеся на Кипр[1544]. Следовательно, многократно увеличивается поток венецианцев на остров. В нотариальных актах Никола де Боатерииса 1362–1364 гг. упоминаются 24 аристократические венецианские фамилии, выходцы из которых заняты торговлей на Кипре[1545]. Среди них Корнаро, Микьеле, Джустиниани, Лоредано, Бембо, Морозини, Соранцо, Дандоло, Веньер. Они же являлись откупщиками кипрских галер на аукционах. Особый вкус к роскоши венецианской элиты всегда поддерживал, развивал и увеличивал ее торговлю с Востоком. С начала XIV в. немало восточных товаров мог предложить им кипрский рынок. Этим объясняется стремление самых известных, самых богатых и самых влиятельных венецианских родов монополизировать кипро-венецианскую торговлю. В начале 1360-х гг., согласно нотариальным актам Никола де Боатерииса, на долю известнейших венецианских семей приходится 85 % всех капиталовложений в торговлю на Кипре. В 1342–1364 гг. многократно возрастают суммы инканти на аукционах галер в Венеции, конвои которых направлялись непосредственно на Кипр. В два раза увеличивается и число галер в каждом конвое. Если в 1332–1341 гг. число галер в конвое составляло 6–8 (что само по себе немало), за которые участники аукционов готовы были отдавать 26–39 лир гроссов, то в 1342–1364 гг. их насчитывается от 7 до 13 кораблей в караване. Суммы инканти достигают 75–190 лир гроссов за одну галеру[1546]. Неоднократно в этот период суммы инканти на аукционах в Венеции за галеры Кипра значительно превышали стартовые цены, установленные Сенатом. В 1342 г. сумма инканти галер Кипра составила 80–84 лиры гроссов вместо изначальной цены в 40 лир гроссов; в 1344 г. — 75–77 лиры вместо 60; в 1347 г. — 106–112 лир вместо 30[1547]. Рост инканти, увеличение числа галер, отправляемых Сенатом на Кипр, говорят не только о заинтересованности Венеции в рынке острова, снижении коммерческих рисков, стабилизации и ритмичности торговли, но и об увеличении, по меньшей мере, в два раза товарооборота между странами. Этот факт является еще одним подтверждением того, что многократно должна была вырасти численность венецианского купечества и лиц, обслуживавших венецианскую торговлю на Кипре. Следовательно, венецианская колония, по крайней мере, в Фамагусте — основном торговом центре острова, не могла не увеличиться. Уже к 1340-м гг. венецианцев в Фамагусте становится так много, что это начинает вызывать раздражение у местных жителей, которое иногда выливается в конфликты. Так, в 1349 г. в городе произошли серьезные столкновения с сицилийскими купцами, которые быстро переросли в антивенецианское выступление жителей Фамагусты. Согласно письмам Сената, разъяренная толпа, в неистовстве кричавшая: "Смерть венецианцам!" ("Moriantur Veneti, moriantur"), — нанесла гражданам республики тяжелые обиды и побои ("intulerunt graves iniurias et offensas"). Республика обвиняла короля Гуго IV в попустительстве зачинщикам беспорядков и даже подозревала его в симпатиях к ним[1548]. Следует, однако, отметить, что Гуго IV, как никто другой из кипрских монархов, не допускал доминирования одной торговой нации над другой в королевстве. Нарушая привилегии одних и жалуя их другим, противопоставляя одних другим, принижая сильных и поддерживая более слабых, ему удивительным образом всегда удавалось сохранять баланс сил торговых государств в королевстве, лавировать между ними, использовать их заинтересованность в кипрском рынке себе на пользу[1549].

Когда же после кипро-генуэзской войны политическая, а за ней и экономическая конъюнктура в Фамагусте изменилась не в пользу Венеции, это моментально сказалось на численности галер Кипра в венецианских конвоях и суммах их инканти. Отныне на остров Лузиньянов отправлялись одна, максимум две галеры, в задачу которых входил преимущественно вывоз кипрской сельскохозяйственной продукции: сахара и хлопка. Откуп галер Кипра на аукционах в Венеции в среднем был на 20–30 % ниже галер Александрии или Бейрута. Стоимость аренды галер Бейрута или Александрии в середине XV в. достигала 200260 лир гроссов, против обычных для Кипра 40–73 лир и максимум 164 лир гроссов в 1460 г.[1550] Причем, стоимость откупа галеры не зависела от удаленности порта от Венеции. Она зависела исключительно от нормы ожидаемой прибыли. Например, откуп галеры Негропонта, расположенного несравнимо ближе к Венеции, чем остров Лузиньянов, в 1460 г. достигает 210 лир гроссов, а Кипра всего лишь 164 лиры[1551]. Как и прежде, в цену аренды корабля закладывались все риски и предполагаемый доход патрона. В XV в. риск в целом и в Романии, и на Леванте значительно увеличивается из-за турецкой опасности и пиратства, процветавшего по всему Средиземноморью. Это обстоятельство заставляло и Сенат, и каждого патрона корабля заботиться о безопасности плавания и с особой тщательностью готовиться к выходу в море. В связи с этим решением Сената число арбалетчиков на борту каждого корабля было увеличено с 12–15 в середине XIV в. до 32 человек с 1430-х годов. Это касалось и галер Романии[1552], и галер, отправлявшихся в Восточное Средиземноморье, в том числе и на Кипр[1553]. Повышение степени риска должно было понижать суммы откупов галер на аукционах в Венеции. Однако увеличение объемов торговли с Востоком и, соответственно, уровня прибыли, получаемой от нее, наоборот, играли на их повышение. Другие документальные источники XV в. действительно фиксируют пусть не быстрый, скромный, медленный, но поступательный рост венецианской торговли с мусульманским Левантом, несмотря на все трудности, препятствия, прямые столкновения, аресты купцов и конфискации их товаров в землях султана Египта. Рост потребления в европейских странах, несомненно, стимулировал активность всех европейских торговых наций на Леванте; венецианцы среди них держали первенство[1554]. Отсюда столь высокие ставки галер Александрии и Бейрута и понижение инканти Кипра, который для венецианских купцов становится главным образом поставщиком лишь собственной продукции — несомненно важной, но отнюдь недостаточной для покрытия всех расходов на путешествие и для получения дохода откупщиком галеры. При благоприятных условиях навигации и при отсутствии чрезвычайных ситуаций патронам галер доставалось до половины прибыли от фрахтов[1555].

В середине XV в. для погрузки кипрских товаров венецианским кораблям разрешалось заходить в королевские порты: Пафос, Пископи и Лимассол, — центры сельскохозяйственных округов, являвшихся основными производителями вышеназванной продукции. В районе Пафоса, как уже отмечалось, располагались крупнейшие и известнейшие мастерские по переработке сахарного тростника и производства высококачественного сахара, известного во всем Средиземноморье. Время стоянки в Пафосе — максимально: оно могло доходить до 25 дней и значительно превышало обычный срок стоянки в порту Фамагусты (8 дней). Стоянка в Лимассоле и Пископи была совсем непродолжительной и, как правило, занимала 2–4 дня[1556]. Право погрузки товаров не в Фамагусте, а в королевских портах было явным достижением венецианцев в их торговой политике, ибо шло вразрез с пунктом кипро-генуэзского договора от 19 февраля 1383 г. об особом статусе Фамагусты как единственного порта на острове[1557]. Происходит это, как мы видим, не ранее середины XV в.

Венеция тонко чувствовала политику короля и в целом принимала правила игры. Она никогда не требовала невозможного, старалась не претендовать открыто на превосходство, на первенство в кипрской торговле и, тем более, в политике, но моменты для усиления своих позиций на острове никогда не упускала. Пока король контролировал ситуацию и не допускал покупки земли, это можно было сделать одним способом: увеличивая объемы торговли. Этому способствовала созданная Венецией собственная торговая зона на Востоке, растянувшаяся от Дамаска до Кандии и включавшая в себя Фамагусту, Родос, Айяс, Александрию, Бейрут, Алеппо и другие сирийские порты. Она разбрасывает сеть торговых агентов — постоянных торговых представителей на местах, по всему региону. Для расширения связей, для вживания в среду венецианцы активно привлекают к сотрудничеству местное население на правах младших партнеров: греков, иудеев, сирийцев. Торговые контакты с местным купечеством были характерны для политики Венеции на Востоке в целом. К подобным же действиям, как уже отмечалось выше, часто прибегала и Генуя. На долю постоянно проживавших на Востоке граждан Адриатической республики и местных купцов выпадало, прежде всего, обеспечение торговых контактов между звеньями вышеобозначенного региона: Кипр-Кандия, Кипр-Родос, Кипр-Негропонт, Кипр-Айяс, Кипр-Дамаск и т. д. Особенно активным в данной связи было критское купечество. 10 % клиентов венецианского нотария Никола де Боатерииса, работавшего в 1360–1362 гг. в Фамагусте, составляют купцы из Кандии. Большинство из них жители Кандии (habitatores) венецианского происхождения. Схожую картину мы наблюдаем в актах другого венецианского нотария, работавшего в Кандии в 1352–1357 гг., Дзаккариа де Фредо. Среди его клиентов, осуществлявших торговлю между Кандией и Фамагустой, почти все названы "habitatores" Кандии. Из них только двое названы венецианцами: Johannes Secreto et Johannes Cornaro, habitatores Candie, Venetianes. Все остальные были местными греками или иудеями[1558]. Из всех клиентов Феличе де Мерлиса, венецианского нотария в Айясе (1315–1348), которые вели торговлю между Кипром и Киликийской Арменией, только один (Andreas Banconus de confinio Sancti Trinitatis[1559]) не назван жителем (habitator) Кипра. В 1319–1320 г. венецианцы заключают договор фрахта с греческими купцами (hominibus Grecis mercatoribus) для доставки товаров стоимостью в 8 тыс. перперов с Негропонта на Кипр и его продажи на острове Лузиньянов[1560]. А вот среди многочисленных клиентов генуэзского нотария конца XIII — начала XIV в. Ламберто ди Самбучето греков всего четыре человека: двое из Кандии (Vaxillio Janase, habitator Candie, Nicolao Stai; habitator Candie)[1561] и один из Константинополя, но по происхождению из Солдайи (Martinus de Constantinopoli, filius Agnesine Crece de Soldaia)[1562]. Имя одного из них, к сожалению, не локализуется (Nicola de Naifo Gregorio, Grecus)[1563]. Правда, в одном из актов речь идет об ограблении нарбонских купцов на Крите некими греками, находившимися на пяти вооруженных галерах византийского императора (Grechi domini imperatoris Romanie)[1564]. Однако вряд ли этот случай может служить примером удачного сотрудничества между европейским и местным купечеством. Кажется, что в XIII — начале XIV в. торговое партнерство средиземноморских торговых наций, в том числе и венецианцев, с греческим купечеством Романии только начиналось и получило свое развитие несколько позже, к середине XIV в.

Интересно, что венецианцы находят тесный контакт с местным купечеством и на Кипре. Среди клиентов Никола де Боатерииса 10,5 % — греки, среди которых большинство — выходцы из Романии, 3,5 % — киприоты и 3 % — сирийцы. Если связи с сирийским купечеством не вызывают удивления, и о богатствах сирийцев в Фамагусте ходили настоящие легенды по всему Средиземноморью, то греки долгое время были фактически отстранены от участия в международной торговле. Такова была политика Лузиньянов XIII — первой половины XIV в. в отношении автохтонного населения. Как были выведены за пределы крупных городов в удаленные районы все иерархи греческой православной церкви, а всем греческим священникам было разрешено проживать только в деревнях, согласно постановлениям 1220 и 1222 гг.[1565], так и все греческое население королевства было серьезно ущемлено в правах. В первый век правления Лузиньянов после исхода византийской знати с острова в связи с латинским завоеванием кипрские греки — преимущественно крестьяне — зависимое, податное население. Не случайно мы практически не встречаем греческих имен в генуэзских нотариальных актах конца XIII — начала XIV вв., при том что сирийцы, иудеи и сирийские латиняне представлены в них в большом количестве[1566].

Официально разрешение вести торговлю с мусульманами кипрское купечество получило от папы Иоанна XXII[1567]. В марте 1365 г. папа Урбан V вновь дал лицензию кипрскому купечеству, позволявшую вести торговлю в землях султана Египта[1568]. Между тем, согласно арабским источникам, еще в начале XIV в. киприоты занимались торговлей в Бейруте[1569]. Акты Ламберто ди Самбучето, как уже отмечалось, также дают нам немало примеров о кипро-сирийской торговле, осуществлявшейся иудеями и сирийцами Фамагусты. Со второй половины XIV в. постепенно начинает меняться и отношение к греческому предпринимательству. Как представляется, венецианцы в этом процессе сыграли далеко не последнюю роль. Сначала они словно привезли с собой греков из Романии: Крита, Негропонта, Константинополя и др. районов, — и включили их в региональную торговлю на Леванте. Это, видимо, стимулировало предпринимательскую деятельность автохтонного населения и на самом Кипре. Так, документ 1361 г. говорит о том, что венецианцы вели торговлю в Дамаске и использовали в качестве посредников киприотов (fattori)[1570]. В это же время мы встречаем греческих купцов в Египте[1571]. В 1366 г. на борту венецианских галер Александрии находятся киприоты (Cipriani). Э. Аштор даже полагал, что большая часть хлопка и сахара, которые доставлялись с Кипра в Венецию, в действительности привозились из Сирии, и в поставке названных товаров на Кипр значительную роль играло местное кипрское купечество[1572]. Невозможно не согласиться, что Сирия издавна была крупнейшим производителем сахара и хлопка[1573], однако к середине XIV в. Кипр уже вполне мог составить конкуренцию сирийским производителям сахара[1574]. Конечно, киприот во второй половине XIV и особенно в XV в. — понятие собирательное. Иностранцы понимали под ним любого подданного короля независимо от этнической принадлежности. В XV в. и сами жители острова все больше называют себя просто киприотами, особенно если речь шла о международных делах[1575].

Подъем греческой общины Фамагусты к середине XIV в. не вызывает сомнения. Материальное воплощение этот процесс получил в строительстве православного собора св. Георгия, законченного к 1372 г., полностью возведенного на деньги богатых греков города. Причем деньги на ее строительство жертвовали не только греки-киприоты, но и выходцы из других областей Романии, в частности с Крита, проживавшие в Фамагусте. Среди последних встречаются лица, имевшие венецианское гражданство, т. е. "белые венецианцы"[1576]. К слову сказать, во фресковой живописи собора исследователи прослеживают значительное влияние палеологовского стиля, в особенности Мистры[1577]. Все это свидетельствует не только о подъеме предпринимательства греков-киприотов, но и о их тесных культурных контактах с остальным греко-византийским миром, их интегрированности в этот мир и в какой-то степени их византийской самоидентификации. В XV в. некоторые богатые греки появятся при королевском дворе, со временем войдут в состав нового кипрского нобилитета, а некоторые даже мигрируют в Венецию[1578].

В Дамаске, Тавризе, Бейруте, Алеппо, Александрии венецианцы создают собственные фактории. Постоянная связь с ними обеспечивалась, прежде всего, агентами, проживавшими на Кипре. Во второй половине XIV–XV вв. на Кипре появляются небольшие венецианские торговые компании-товарищества, занятые именно посреднической торговлей между Кипром и восточными рынками. Основным товаром в их торговле были кипрские камелоты и сахар. В петициях венецианских граждан XV в. ярко представлена их деятельность, их коммерческие успехи и проблемы, их радости и отчаяние в королевстве Лузиньянов и султана Египта: особенно в Дамаске, Алеппо, Бейруте. Основу данных компаний, как правило, составляет большая семья, клан, представители которого относительно постоянно проживают на Кипре и в сирийских городах. Для доставки товаров и проведения торговых операций они часто вступают в контакт с другими купцами и посредниками. В роли последних охотно выступали киприоты сирийского происхождения и иудеи[1579]. Среди кланов, имевших компании на Востоке, особенно активны в торговле между Кипром и сирийскими городами первой половины XV в. были знатные венецианские семьи Морозини,[1580] Молин,[1581] Лоредан,[1582] Барбариго[1583]. Представителей этих известных венецианских родов на протяжении XIV–XV вв. традиционно были связаны с Востоком. Мы наблюдаем за их деятельностью на Кипре, в землях султана Египта и татар, начиная с начала XIV в. Так, в 1324 г. Марко Молин был консулом республики Венеции в Тавризе[1584]. В 1368 г. Лудовико Молин был венецианским байло в Фамагусте[1585]. В 1375 г. Даниэль Молин вел торговлю с татарами в Астрахани[1586]. В 1430–1440 гг. Леон Молин и его семья постоянно проживали в Дамаске и, судя по документам, имели хорошие личные контакты с правителем этого города, а также с султаном Египта в Каире[1587]. В 1440–1450-е гг. Николо Молин вел крупную торговлю европейскими тканями в Триполи и Алеппо, где он закупал хлопок, шелк и специи. Его партнерами были Марко Морозини и Андреа Барбариго[1588]. В начале XIV в. Морозини торгуют в Киликийской Армении и Александрии[1589]. В 1397 г. Бернардо Морозини присутствует в Никосии при подписании кипро-венецианского договора[1590]. Только в 1408 г. мы насчитываем, по меньшей мере, пять человек из семьи Морозини, постоянно действовавших между рынком Кипра и Дамаском[1591]. В 1421–1422 гг. Паоло Морозини ведет торговые дела в Александрии, Бейруте и других городах Египта[1592]. В 1408 г. Франческо Лоредано торгует тканями, металлами, хлопком между Кипром и Алеппо[1593]. В 1422 г. его родственник Бернабо Лоредано был послом республики к султану Барсбею и добивался для венецианцев полной свободы торговли специями на территории Египта[1594]. Вполне понятно, что, имея столь богатую историю связей с Востоком, в XV в. представители этих родов имели большой опыт в коммерческих делах на Кипре и в землях султана Египта и обеспечили себе там весьма прочные не только экономические, но и политические позиции. Они выступали кредиторами кипрского короля и султана Египта, они поставляли товары к их двору, они обеспечивали роскошными вещами и продуктами питания кипрских аристократов и арабских вельмож. На Восток: в Дамаск, Алеппо, Бейрут и Каир, — везли флорентийские и другие европейские шерстяные ткани, скарлатты и олово, кипрские камелоты и сахар. Во владениях султана приобретали многочисленные специи, хлопок, бумагу, ковры, которые поставляли не только в страны Западной Европы, но и на Кипр[1595].

Несмотря на то, что война и риск всегда шли рядом с торговлей, европейские купцы всегда стремились с Кипра дальше на Восток, который манил мечтой о чрезвычайных прибылях и богатстве. Один лишь рынок Кипра был недостаточен и тесен. Курьезным, но весьма показательным в истории коммерции кипрскими камелотами и сахаром в землях султана Египта является случай, произошедший с венецианским купцом Андреа Бернардином[1596]. В 1430-е — начале 1440-х гг. он поставлял названную кипрскую продукцию в Дамаск. Товары пользовались большим спросом при дворе правителя города. Однако непосредственного прямого доступа ко двору Бернардин, судя по всему, не имел. В Дамаске постоянно находился его компаньон, знатный венецианец Леон де Молин, через которого продавался товар. В 1445 г. Николо Бернардин, сын и наследник умершего к тому времени Андреа Бернардина, обращается в суд по петициям, обвиняет Леона де Молина в неправедном и нечестном ведении дел с его отцом, незаконном присвоении прибыли и товаров отца и предъявляет бывшему компаньону отца весьма внушительный счет на сумму 3294 дуката. Последняя цифра сама по себе свидетельствует о крупной торговле между Кипром и Дамаском и поставках больших партий товаров на рынок этого сирийского города, связанного караванными путями с рынками Центральной Азии и бассейна Индийского океана. Перед судьями Николо заявляет, что в 1437–1442 гг. Андреа Бернардин вел торговлю между Кипром и Дамаском. В 1437 г. он закупил на Кипре большое количество камелотов (296,5 пеций) и некоторое количество сахара, которые хотел продать в Дамаске. Товары предназначались в первую очередь для правителя Дамаска и его придворных. Несчастный Андреа Бернардин, несомненно, надеялся получить от данного предприятия большую прибыль, но вместо этого встретил в Дамаске лишь драматические приключения, разорение, бедность и, в конце концов, нашел там свою смерть.

В Дамаске Андреа Бернардин встретил Леона де Молина, который вместе со своей семьей постоянно проживал в городе и имел там дом. Бернардин явно имел близкие личные и деловые отношения с Леоном де Молином, в доме которого он поселился. Распоряжаться привезенными им товарами Бернардин доверил именно своему компаньону Леону де Молину. После смерти Андреа его сын обвиняет "бесчестного" компаньона в незаконном присвоении третей части товара и выдвигает против него уже упомянутый выше иск. В предъявленном счете упоминаются не только камелоты и сахар, но также речь идет о торговле вином, сладостями, специями, которые точно не называются. Среди торговых партнеров Андреа Бернардина в Дамаске упомянут не только Леон де Молин, но и представитель знатной генуэзской фамилии Стай Бальби.

Мы не знаем, что же в действительности произошло в те годы в Дамаске. Однако из текста нашего документа очевидно, что тогда пострадал не только его отец, но и многие другие купцы, как венецианцы, так и генуэзцы, находившиеся в городе. Молин восклицает перед судьями, что никто в мире не мог тогда помочь и противостоять столь "проклятой и ужасной сеньории". Сам же он избежал разорения якобы только потому, что в тот момент находился в Каире. Однако заметим, что в Дамаске находился его зять и компаньон, которого никак не задела "проклятая" сеньория. Никак не пострадал дом Молина и его товары. Возвратившись в Дамаск, Леон де Молин сохранил все свои прежние позиции, продолжал жить и вести торговлю в городе. Он не потерпел никакого ущерба, как его соотечественники и несчастный компаньон Андреа Бернардин. Молин свободно ездил из Дамаска в Каир и Венецию и вел прежнюю, спокойную жизнь. На первый взгляд такое развитие событий кажется очень странным.

Чтобы понять объяснения Леона де Молина и причину конфискации товаров у европейских купцов в Дамаске, необходимо принять во внимание политику султана Египта в отношении европейских предпринимателей в первой половине XV в. При султанах Барсбее (1422–1438) и Джакмаке (1438–1453) не раз раздавались угрозы против венецианцев, генуэзцев и других торговых наций. Их не раз арестовывали в Дамаске, Александрии, Дамьетте, Бейруте и других городах султана, а товары конфисковывались властями Египта[1597]. Причиной жесткого отношения к ним мамлюков могли послужить и действия каталонских пиратов против египтян, за которые однако приходилось расплачиваться ни в чем в данном случае неповинным европейским купцам. Так, в 1458 г. генуэзские купцы Фамагусты обвиняют капитана города и его чиновников в потворстве каталонским пиратам, бороздившим прибрежные воды Сирии, и указывают, что именно из-за них были арестованы граждане республики и конфискованы их товары в Бейруте и Дамаске[1598]. Протесты правительств итальянских морских республик и их указания на то, что султан и его чиновники нарушают условия мирных договоров и поступают незаконно, были, как правило, малоэффективны[1599]. Иногда ограничивалось и право передвижения европейских купцов по территории султана. Для венецианцев, например, срок беспрепятственного пребывания в Египте составлял 4–6 месяцев, хотя, казалось бы, они получили полную свободу торговли и передвижения по территории султана по договору между Венецией и Каиром 1415 г., подтвержденного также в 1422 г.[1600] Так, в 1424 г. консул Венеции в Александрии протестует против ареста венецианцев и конфискации их товаров, последовавших после нападения генуэзцев на порт Дамьетты[1601]. В 1443 г. султан угрожает конфисковать все товары венецианских купцов, если они не заплатят некие долги[1602]. Подобные же угрозы в отношении венецианских купцов раздаются в Дамаске в 1434, 1436, 1440 гг.[1603], т. е. как раз в то самое время, когда в городе пострадал Андреа Бернардин и многие другие европейские предприниматели. В том же 1443 г. имел место конфликт между Родосом и Египтом. Султан направил против иоаннитов флот, который по пути к Родосу нанес значительный ущерб генуэзской Фамагусте в живой силе и технике, поставив город на грань финансового краха[1604]. Следовательно, в конце 1430-х начале 1440-х гг. угрозы султана Египта в адрес европейских купцов не ограничились только словами и были приведены в исполнение.

Основной причиной разногласий между европейскими купцами и правительством Египта была торговля специями, прежде всего перцем. Султан монополизировал данную сферу торговли: все иностранные купцы должны были покупать специи только у правительства Египта[1605]. Так, в 1424 г. султан отправил в Дамаск своих агентов с приказом скупить в городе все имеющиеся специи. Было строго запрещено кому бы то ни было покупать или продавать специи до тех пор пока уполномоченные султана не завершат свою работу. Тщетно протестует против этой меры и требует свободы торговли специями консул Венеции в Александрии Марко Морозини[1606]. В 1428 г. султан обязал всех европейских купцов: венецианцев, генуэзцев, флорентийцев, провансальцев, — с одной стороны, только ему продавать все их товары по очень низкой цене (⅕ их стоимости), с другой — вынуждал их только у него покупать перец по явно завышенной цене (120 динаров за корзину перца, в то время как ее рыночная стоимость была 80 динаров)[1607]. Арабские авторы говорят, что венецианцы отказались тогда подчиниться приказам султана и покинули Александрию, увезя с собой все свои товары[1608]. Однако уже в следующем 1429 г. они вновь были вынуждены покупать специи у султана Египта[1609], поскольку альтернативы у них не было. В 1434 г. венецианцев вынудили купить перец у султана в Дамаске. Когда они пришли в город, им не позволили его покинуть до тех пор, пока они не приобретут перец у султана Египта. Когда же они попытались протестовать, султан пригрозил изгнать всех граждан республики из своих владений. В тот год венецианцы потерпели ущерб в Сирии и Египте на 235 тысяч дукатов[1610]. Все нарушения монополии султана на торговлю специями строго наказывались. Основной мерой наказания как раз и была конфискация имущества иностранных купцов. Вполне вероятно, что именно нарушение монополии на торговлю специями, а также отчасти злоупотребление со стороны властей Дамаска и послужили причиной конфискации имущества генуэзских и венецианских купцов в 1439–1440 гг., среди которых оказался и Андреа Бернардин.

В приведенном нами выше в качестве примера случае ярко отражаются две стороны венецианской коммерции на Востоке: с одной стороны, очевидно проявляются все трудности, риск, опасности, крушение всех надежд и иллюзий на богатство, с которыми сталкивались одни предприниматели, с другой — мы видим удачу, стабильность и богатство Леона де Молина, явно обязанного своим счастьем и спокойствием прямым и надежным личным связям с правителем Дамаска. Пример Леона де Молина показывает, что отдельные граждане Венеции весьма удачно устанавливали личные контакты с местными мусульманскими правителями, что позволяло им свободно и беспрепятственно вести торговлю в их землях, несмотря на достаточно сложные официальные отношения между их республикой и Египтом.

Дипломатический опыт Венеции, способность ее граждан договариваться с местными правителями, способность находить компромиссы и демонстрировать свою лояльность и пользу предопределили жизнеспособность и эффективность венецианских факторий, разбросанных по всему Востоку.

Венецианская фактория в Дамаске пережила мамлюков, прекрасно развивалась и после османского завоевания города. В 1588 г. венецианские купцы, путешественники, паломники Пьетро Квирини, Бернардин Корнаретто и Бернардин Коле прекрасно себя чувствовали в городе. Их, как и прежде, встречали соотечественники, которые принимали их в своих домах, одновременно выступая проводниками и переводчиками. Тогда же процветала венецианская фактория и в Алеппо[1611]. В 1588 г. в Дамаске венецианец Пьетро Квирини и его спутники останавливались в доме некоего Бернардо Равачоло, названного в тексте агентом венецианских купцов. Он ожидал прибытия паломников, встретил их и разместил их в своем доме, как когда-то делал его соотечественник Леон де Молин. Автор итинерария говорит, что Бернардо был очень добр и любезен с иностранцами. Чуть ниже автор рассказывает о доме Бернарда, который он не без основания называет дворцом. "В его дворце, — пишет автор, — есть прекрасный фонтан, который рассеивает воду в разные стороны, а потом получается прекрасный бассейн. Ограда дома сделана из великолепного мрамора. А также здесь есть две поляны (vagli) и сады, полные самых разнообразных деревьев и цветов, пребывая в которых наслаждаешься". Фонтан также сделан из мрамора, украшен красивыми камнями и голубой майоликой. От него отходили каналы, которые подходили к стенам самого здания, — пишет автор итинерария[1612]. В это же время в Иерусалиме постоянно находился венецианский консул, готовый по возможности прийти на помощь не только своим соотечественникам, но и любому европейцу, оказавшемуся в захваченной турками Святой Земле[1613]. Однако путешественники конца XVI в. жалуются на плохие условия жизни в Бейруте, где они не встретили ни одного венецианца. Сами того не желая и не задумываясь об этом, Квирини и его спутники зафиксировали в своих жалобах упадок города и его международного рынка. На протяжении всего позднего средневековья Бейрут был одним из важнейших портов и рынков Сирии, где венецианцы чувствовали себя в полном смысле, как дома. В городе находилась одна из крупнейших факторий венецианского купечества на сирийском побережье. Достаточно, наверное, вспомнить о нападении на город маршала Бусико в 1403 г., во время которого пострадали преимущественно венецианские купцы[1614]. В конце XVI в. Бейрут приходит в упадок, что совпадает по времени с упадком многих некогда процветавших торговых центров Эгеиды[1615].

Итак, с середины XIV в. отношения Венеции с Кипром развивались столь успешно, что она решила оспорить пальму первенства на острове у самой Генуи. В 1360 г. Пьер I Лузиньян подтвердил все привилегии венецианцев на Кипре, полученные ими при Генрихе II и Гуго IV.

1) Все венецианцы должны иметь полную свободу и налоговые привилегии, а именно: не платить никаких налогов, податей, коммеркиев, не иметь никаких препятствий[1616] при продаже и покупке товаров, их хранении и взвешивании при ввозе и вывозе товаров в любом порту Кипра. Однако если кипрские бароны и рыцари имеют в своих имениях юридически установленный порядок, им следует платить соответственные пошлины при купле и продаже, дабы не нанести им ущерба.

2) В Никосии, Лимассоле, Фамагусте и Пафосе венецианцы имели право иметь свою церковь, лоджию, дом для байло, улицу, не окруженную стеной, свои места для взвешивания, контролируемые венецианскими чиновниками, за которые также не взимались ни налоги, ни арендная плата (affictus).

3) Гарантия свободы передвижения по всему острову.

4) Запрет распространяется только на вывоз с Кипра стратегических товаров, согласно постановлениям Апостольского престола.

5) Венецианцы имеют право пользоваться карцерами короля.

6) Если есть сомнение в том, что заявитель является венецианцем, следовало предоставить двух свидетелей, которые могли бы подтвердить гражданство человека. В таком случае его следовало считать венецианцем.

7) Проблемы между венецианцами должны разбираться в венецианской курии, за исключением дел крови: убийства и насилия. Если же второй стороной является не венецианец, дело передавалось в королевский суд.

8) Венеция обязуется не заключать какие-либо союзы против короля и его королевства.

9) Венецианцы, находящиеся на острове, в случае внешней опасности должны его защищать. Король в такой ситуации имеет право воспользоваться лошадьми и оружием граждан Республики св. Марка.

10) В случае кораблекрушения, которое потерпит венецианец в водах Кипра, спасенные вещи возвращались пострадавшему. В случае его гибели вещи возвращались наследникам. При отсутствии таковых — республике[1617].

Как видим, в договоре повторяются все прежние привилегии и обязательства венецианцев на Кипре: право экстерриториальности, беспошлинной торговли, отмена налогов, свобода передвижения. В то же время нельзя не заметить, что Пьер I подтвердил привилегии Венеции на четыре года раньше, чем Генуе. Более того, генуэзцам в прямом смысле пришлось "выбивать" прежние льготы. Как никогда был важен пункт договора о возможности использования военных ресурсов граждан республики, находившихся на Кипре. Эта статья соглашения — не новшество. Точно такое же условие зафиксировано в межгосударственном договоре 1328 г.[1618] Логика короля понятна. Именно на венецианцев, как на основных союзников, Пьер I делал ставку в проведении своей крестоносной политики. Кроме того, венецианцам отводилась роль политико-экономического противовеса "зарвавшимся" генуэзцам внутри королевства. Королевская поддержка и расположение, однако, вскоре привели к ощущению, что теперь пришло время венецианцев забыть о вторых ролях и занять первостепенные позиции на острове.

В 1372 г., как мы уже знаем, во время коронации Пьера II Лузиньяна венецианцы развязали крупный скандал и драку с генуэзцами, чем спровоцировали войну между Кипром и Генуей, глубочайший политический и последовавший за ним экономический кризис в королевстве. Война стоила короне Фамагусты, а венецианцам всех торговых льгот в ней. С практической точки зрения, война оказалась большим просчетом Венеции. Без порта и рынка Фамагусты нормальное функционирование венецианской торговли на Востоке было затруднительно. Венеция не потеряла доступ к порту и рынку Фамагусты. Сюда по-прежнему приходили венецианские купцы, загружались и разгружались венецианские корабли, в городе постоянно находилась венецианская администрация, отныне представленная консулом, а не байло, действовала венецианская лоджия. Однако невозможно было смириться с потерей права беспошлинной торговли в городе. Невозможно было забыть о своих прочных позициях на рынке города, полной свободе и судебной независимости от местной власти. Резиденция венецианского байло, находившаяся в Фамагусте с начала XIV в., после войны 1373–1374 гг. была перенесена в Никосию. Правда, в 1392 г. в массарии Фамагусты Даниэль Морозини назван консулом и байло в Фамагусте (Daniele Morexino venetus consul summum baylo venetorum in civitatis Famaguste)[1619]. Из-за этого упоминания К. Оттен-Фру задается справедливым вопросом, действительно ли байюлат был перенесен в Никосию до 1392 г., либо же просто в данный момент один чиновник исполнял обе функции[1620]. Коллега оставляет вопрос открытым. Между тем, она поняла "consul summum baylo" как "консул и байло". Нам же представляется, что фразу следует понимать как "консул, в крайнем случае, байло". Тогда следует признать, что две должности не сливаются в одну, а генуэзская администрация в определенных случаях лишь допускала возможность исполнения функции байло в городе венецианским консулом, что и произошло в 1392 г. и нашло свое отражение в Массарии. Все остальные массарии и документы конца XIV–XV вв. фиксируют присутствие в Фамагусте только венецианского консула.

Теоретически венецианцы в генуэзской Фамагусте были поставлены в равные или даже чуть более привилегированные условия по сравнению со всеми другими торговыми нациями. Они, как генуэзцы, должны были платить коммеркии и налоги, но сохранили для своих граждан юрисдикцию, независимую от генуэзских властей, как это было при короле. Юридически для венецианского купечества не существовало никаких формальных препятствий свободного входа в порт или ведения торговли в городе. Они легко сотрудничали между собой, заключали сделки, создавали временные компании, назначали прокураторов, не обращая внимания на национальность, в том числе и с генуэзцами, являлись откупщиками габелл. Последнее не было запрещено венецианцам, исполнявшим в городе обязанности чиновников. Примеров тому множество. Упомянутый нами выше Даниэль Морозини появляется в массарии 1391–1392 г. именно как откупщик габеллы. В 1447 г. известные венецианцы Марко Корнаро, Гаспар (Гаспарино) де Рива и Аргон де Иличе сотрудничали в торговле специями, прежде всего перцем, с не менее известными генуэзцем Франческо Гримальди де Кастро. После произошедшего кораблекрушения и гибели части товара у берегов Дамьетты состоялось судебное разбирательство в курии генуэзского капитана и подеста в Фамагусте о том, кому должен принадлежать оставшийся товар и кто виноват в утраченном. Суть дела в следующем: Франческо де Гримальди де Кастро подает жалобу дожу и Совету старейшин, в которой рассказывает, что когда-то вел торговлю вместе с гражданином Венеции Марко Корнаро и Аргоном де Иличи. Одновременно он являлся доверенным лицом, т. е. прокуратором, гражданина Венеции Гаспара де Рива. По распоряжению Марко Корнаро он должен был доставить из Фамагусты в Александрию для продажи имбирь (zebibiri), который был куплен у анконского купца Грациозо Бенингазо. Корнаро, кроме того, передал Франческо деньги и другие товары, чтобы закупить в Египте перец. Распоряжение Корнаро было исполнено, и вырученные деньги Гримальди, действительно, вложил в 45 корзин перца, который отправил в Дамьетту. Тем временем в Дамьетту прибыл Грациозо Бенингазо и заявил, что названный имбирь принадлежит ему. На этом основании он потребовал от прокуратора Гаспара де Рива и Марко Корнаро вернуть ему названный товар. Разразился большой скандал, в который были вынуждены вмешаться консулы Венеции и Анконы в Александрии. Уже купленный перец пришлось отдать в залог одному из консулов до окончания разбирательства по делу. Однако потом было решено, что в целях безопасности было бы лучше переправить товар в какое-нибудь христианское место: в Фамагусту, Кандию или Родос. В итоге перец погрузили в Дамьетте на корабль венецианца Гаспара де Рива. Непонятно по какой причине, но корабль венецианца находился не в порту Дамьетты, а был, судя по всему, на почтительном расстоянии от него. Ибо сначала все 45 корзин перца, принадлежавшего Марко Корнаро, вместе с товаром других купцов были погружены на какую-то дзерму (zerma), которая должна была доставить его на вышеуказанный корабль. В двенадцати милях от берега дзерма потерпела крушение, и 36 корзин перца из 80, находившихся на борту, погибли. Среди потерянных, как заявлял в суде Франческо Гримальди, были как раз корзины Марко Корнаро. Гримальди также заявил в иске, что Грациозо хорошо знал о случившемся, поскольку сам лично вытаскивал из воды тонущий товар. Однако 36 корзин тогда спасти не удалось. Оставшийся перец Гаспар де Рива привез в Фамагусту. Грациозо Бенингазо также прибыл в Фамагусту и немедленно подал капитану города иск с требованием конфисковать весь перец, привезенный Гаспаром де Рива из Египта, и передать ему все 45 корзин указанного товара. Генуэзский капитан, секвестировавший перец, незамедлительно приговорил Гаспара выплатить истцу за 45 корзин перца компенсацию в 1757 белых безантов и 20 каратов, что составляло 170 дукатов[1621]. Названное дело великолепно демонстрирует не только отношения иностранного купечества между собой, сложные переплетения их сотрудничества, но и степень их зависимости от генуэзской администрации Фамагусты. Удивительно, что анконец подает иск против венецианца не консулу своего города, которого в Фамагусте могло и не быть, или консулу Венеции, что казалось бы логичным, а генуэзскому капитану. Следовательно, именно в нем видит анконский купец источник правосудия и реальную власть. От него, а не от своего правительства ставит он в зависимость свое благополучие в торговом предприятии. Генуэзский капитан также ни на минуту не усомнился в своем законном праве судить граждан других государств. Вполне закономерное и законное требование Гаспара де Рива рассматривать проблему при участии венецианского консула, ибо оно касается граждан Венеции, услышан не был. На заявление Франческо Гримальди, что генуэзские власти не имели права судить венецианцев, обязанных предстать только перед судом венецианского консула, тоже никто не обратил внимания. Капитан, словно не желая придавать дело международной огласке, рассудил «скоро и право» проблему между анконскими и венецианскими купцами. Однако в этом деле проявляется значительно более глубокое взаимодействие на рынке Фамагусты между купечеством разных национальностей, чем это может казаться на первый взгляд. Заметим, что генуэзец Франческо Гримальди, казалось бы, участвует в нем всего лишь как прокуратор Гаспара де Рива, т. е. он всего лишь доверенное лицо. Он никак не пострадал от приговора генуэзского капитана и ничего не потерял в результате произошедшего инцидента. Тем не менее, именно он не только от собственного имени, но и от имени своих венецианских компаньонов подает иск генуэзскому правительству. Именно он ищет правосудия в Генуе не только для себя, но и для венецианских коллег. Причем делает он это, судя по всему, много лет спустя после произошедших событий, когда, вероятно, все другие способы добиться справедливости в судах более низкой инстанции были исчерпаны. Следовательно, его инкорпорированность в предприятие Марко Корнаро была значительно глубже. Компания Корнаро выглядит как международная. Деловые интересы доминируют в ней над национальными различиями, экономической конкуренцией и политическими разногласиями, всегда существовавшими между итальянскими торговыми городами.

Из приведенного примера становится также очевидным, что на практике право венецианцев на собственную юрисдикцию в Фамагусте легко нарушались. Это становится особенно заметным с 1440-х гг. С этого времени генуэзцы явно предпочитали иметь в Фамагусте, как ни парадоксально, консулов Венеции, являвшихся гражданами Лигурийской республики. В 1440 г. впервые дож Генуи Томмазо Кампофрегозо добивается у дожа Венеции Франческо Фоскари признания консулом венецианцев в Фамагусте генуэзца Бенедетто де Вернациа[1622]. В этом же году другой генуэзец Николо Леркари, являвшийся массарием Фамагусты, 9 февраля 1440 г. вдруг назван в массарии консулом венецианцев[1623]. С конца 1440-х и в 1450-е годы генуэзское правительство, кажется, просто ставит венецианцев в известность о назначении генуэзца на названную должность. В 1449 г. эта обязанность была возложена на генуэзца Антонио ди Антонио, названного в документе венецианцем. Тогда дож Генуи Лудовико Кампофрегозо просто потребовал от дожа Венеции Франческо Фоскари признать его консульские права. Более того, в 1451 г. Фоскари пишет письмо байло Венеции на Кипре Донато Корнаро, в котором сообщает, что Антонио имеет право даже назвать своего преемника, коим стал генуэзец Карло Чигала[1624]. Ситуация особенно пикантна, если учесть, что в 1443 г. Карло Чигала был капитаном города[1625]. В следующем 1452 году его место займет генуэзец Чиприано Вивальди[1626], а еще через год — генуэзец Антонио, который просто поручил своему соотечественнику Бенедетто де Вернациа передать венецианскому байло в Никосии письмо с сообщением о его назначении на должность. В 1454 г. его снова сменил Карло Чигала[1627], а в 1455 г. консулом Венеции в Фамагусте снова назван Киприан Вивальди[1628], который уже через год (1456 г.) станет капитаном Фамагусты[1629]. Таким образом, должность консула/байло венецианцев становится для генуэзцев и прекрасным трамплином для достижения наивысшей позиции в городе — должности капитана, и одновременно считается престижной для ее исполнения прежним капитаном и подеста Фамагусты. Граждане Венеции, которыми по логике вещей она должна была исполняться, были фактически от нее оттеснены и, следовательно, сильно ущемлены в правах.

Притеснения венецианцев, нарушение их традиционных прав не могли не заставить правительство Адриатической республики искать выход из создавшейся ситуации и, можно сказать, бороться за свою Фамагусту. Т. е. после кипро-генуэзской войны Венеции надо было думать не столько о превосходстве над Генуей в кипрских делах, сколько о возвращении Фамагусты. В то же время возвращать город, а вместе с ним и все привилегии собственными силами, т. е. силой оружия, Венеция не собиралась, несмотря на всю нужду в нем. Эту роль она была готова доверить королю Кипра. После утраты Фамагусты все короли не оставляли надежду на ее возвращение. Не было короля, который бы не помышлял или не предпринял попытки отбить город у генуэзцев. Некоторые из этих попыток были явно сделаны не без вербальных закулисных провокаций Венеции. Казалось бы, она никогда не призывала к открытой войне, но постоянно подзуживала к ней короля. Она не раз требовала от монарха обеспечить ей свободный доступ ко всем кипрским портам, включая генуэзскую Фамагусту, без уплаты каких-либо пошлин (1414 г., 1452 г.)[1630], а также возмещения убытков венецианских купцов в городе (1443 г., 1448 г.)[1631], прекрасно понимая, что доступ туда для короля был возможен только после возвращения порта короне. Снова и снова венецианцы напоминают монарху о его обязанности обеспечить им право беспошлинной торговли в Фамагусте, согласно всем договорам XIV в. У них даже вызывают удивление привилегии, предоставленные генуэзским купцам, в то время как именно граждане Венеции должны иметь исключительные позиции на Кипре и на рынке Фамагусты (30 января 1412 г.).[1632]. 18 июня 1412 г. посолу короля Кипра приходится извиняться, оправдываться перед венецианским правительством и объяснять, что невозможно выполнить просьбу республики по обеспечению ей таких же прав беспошлинной торговли в Фамагусте, как на остальной территории острова "по причине соглашения между королем и генуэзцами"[1633]. Одновременно Сенат подчеркивает, что монополия генуэзцев в Фамагусте создает большие трудности для венецианской торговли, а потому приходится отсрочить отправку конвоя галер на Кипр[1634]. Т. е. венецианцы постоянно делают вид, что они не знают и не хотят знать о существующем договоре межу Кипром и Генуей о передаче Фамагусты последней, о выводе города из под юрисдикции короля.

Вернуть город короне можно было двумя способами: выкупить его у генуэзцев или отвоевать силой. Между тем, когда речь заходила об оказании финансовой и тем более военной помощи королю для возвращения города, Венеция лишь заверяла кипрского монарха в дружбе, но находила массу причин реально ничего не делать. Так, в 1420 г. Сенат выражает удовлетворение намерением короля Кипра Януса выкупить у генуэзцев порт и город Фамагусту, однако считает чрезмерной предполагаемую сумму выкупа[1635]. На деле это означало, следующее: киприоты просят у Венеции денег для выкупа города и получают в этом отказ. Через месяц снова зашла речь о возможном выкупе города. Послы короля уведомили Сенат о переговорах с Генуей по данному вопросу. Однако для решения проблемы требовалась сумма в 120 тыс. дукатов, которую Кипр, конечно же, просил у Венеции с обязательством ее возвращения в течение трех лет. В который раз киприоты получили традиционный ответ, что Венеция все готова пожертвовать и уже пожертвовала Кипру, но в данный момент она не может найти столь значительную сумму, ибо сама понесла огромные расходы в текущем году. Кроме того, Сеньория должна жить с Генуей в мире и уклоняться от всевозможных ссор со своей вечной соперницей[1636]. К слову сказать, венецианское правительство действительно пыталось оптимизировать расходы на Кипр. В 1427 г. было даже решено упразднить институт байюлата на Кипре и заменить должность байло на должность вицебайло, жалование которого было на порядок меньше и составляло всего 1000 дукатов в год[1637]. Правда, названное решение оказалось кратковременным, и в скором будущем в Никосии снова появится венецианский байло, который останется там уже до конца существования королевства.

Во избежание обострения отношений с Генуей Венеция, когда надо, вспоминала о порте Фамагусты, как о единственном на острове. Когда в 1391 г. король Кипра, закупив оружие в Италии, обратился к Венеции для его доставки в королевство, республика поставила условие, что оно может быть разгружено только в генуэзской Фамагусте[1638]. А в июле 1382 г. Сенат просто объявил о бойкоте Кипра и запретил всем своим гражданам вести торговлю в королевстве под угрозой конфискаций имущества и кораблей нарушителей вплоть до заключения их в тюрьму, только чтобы сохранить мирные отношения с Генуей и доказать ей, что Республика св. Марка не собирается ссориться с ней из-за короля[1639].

Маневры маршала Бусико в водах Кипра и его переговоры с королем Янусом о возможности совместного крестового похода в 1402–1403 гг.[1640], конечно, не могли не сказаться на положении венецианцев в Фамагусте. Они жалуются на притеснения, конфискации товаров, аресты, невозможность погрузить сахар, приобретенный в Никосии, словом: на нанесение им ущерба. Правительство Венеции было вынуждено не только вести долгие и трудные переговоры с Советом старейшин Генуи об освобождении своих граждан и компенсации ущерба, но и предпринять эвакуацию своих купцов и их товаров из генуэзской Фамагусты[1641]. В мае 1403 г. вся торговля с Кипром и Сирией была строго запрещена. Нарушителю грозил штраф в две тысячи дукатов[1642]. Одновременно вышла серия постановлений Сената о запрете осуществлять какую-либо торговлю между Критом и Кипром; критским кораблям было запрещено заходить в порт Фамагусты. Товары, доставленные на Кипр, объявлялись контрабандой[1643]. Даже благие намерения граждан республики карались серьезным штрафом. Правительство не хотело брать на себя дополнительные расходы и проблемы из-за частных инициатив. Так, когда оруженосец короля Януса доставил на Кипр на одной критской наве оружие и воинов для защиты королевства, и эта нава была захвачена генуэзцами, Сенат запретил кому бы то ни было из венецианцев выкупать корабль или использовать его под угрозой штрафа в две тысячи дукатов[1644]. Венеция действительно ожидала серьезного военного столкновения с генуэзцами. В январе-феврале 1403 г. правительство Крита сообщало о подготовленном генуэзцами солидном флоте, состоявшем из 6 галер и 6 кокк с воинами и всадниками на борту, готовом отправиться на Кипр[1645]. В апреле Сенат получил дополнительную информацию о выходе из Генуи в сторону Кипра флота, состоявшего из двух кокк, 6 нав, 2 галер с 700 пехотинцев и 600 всадниками на борту[1646]. Всем было очевидно, что после подвигов Бусико в Бейруте война между Генуей и Венецией действительно неминуема. В то же время венецианской администрации на Кипре было строжайше приказано не вооружать никаких кораблей и не вступать в сражение с генуэзцами[1647]. Таким образом, венецианское правительство прилагало максимум усилий для относительно мирного разрешения конфликта. Получив заверения генуэзского Совета старейшин о компенсации ущерба венецианцам, Сенат, кажется, искренне выражал удовлетворение и заявлял о счастливой возможности жить с генуэзцами в мире[1648]. В марте 1404 г. по всей Романии было возвещено о достигнутом соглашении с генуэзцами о мире, освобождении венецианских пленников и компенсации ущерба пострадавшим[1649]. Разрешение конфликта с генуэзцами кипрского короля при этом в планы Венеции никак не входило. Т. е. Венеция снова и снова решала свои проблемы отношений с генуэзцами без учета интересов кипрского короля.

В 1432 г. брат короля кардинал Гуго Лузиньян снова обратился за помощью к Венеции для возвращения Фамагусты, "незаконно занятой генуэзцами". Тогда она просто отговорилась, что ничем не может помочь, поскольку не располагает точной и полной информацией о проблеме. При этом венецианцы не замедлили заверить кардинала, что в случае враждебных действий генуэзцев против короля, они, конечно, окажут ему помощь[1650]. Таким образом, Кипру всегда указывалось, что проблему Фамагусты он должен решить сам. От активных действий против Генуи из-за Кипра Республика св. Марка постоянно предусмотрительно самоустранялась. При этом естественно подразумевалось, что Венеция в целом поддерживает усилия короля в вопросе возвращения Фамагусты и, как давний и единственный друг и помощник, имеет полное право воспользоваться успехом короля в случае реализации поставленной задачи. Только когда Венеция была полностью уверена в победе в 1460-е годы, она, просчитав все за и против, приняла сторону короля-узурпатора Жака II в силовом возвращении города (см. подробнее ниже).

После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. короли Кипра остро нуждались в деньгах для оплаты долга Генуе. Пополнить казну можно было двумя способами: экстенсивным и интенсивным. Т. е. занять деньги у частных лиц или других государств, либо изыскивать возможности внутри королевства за счет интенсификации собственного производства и налоговой системы. Первый вариант представлялся наиболее простым и быстрым способом раздобыть необходимые средства. Венецианские кредиторы были всегда готовы протянуть руку помощи королю Кипра. Некоторые из них становятся настолько крупными, постоянными и известными, что их можно считать официальными банкирами короля, права и интересы которых защищало и страховало Венецианское государство. Особенно прославились среди них фамилия Корнаро, о чем мы говорили выше, и Брагадин. Их финансовые дела с королем Жаном II заставили немало поработать венецианских послов и венецианское правительство. Неоднократно вопросы о долгах короля частным лицам, гражданам Венеции из семьи Корнаро и Брагадин поднимались в Сенате, прописывались отдельным пунктом в инструкциях послам, обсуждались во время официальных переговоров между двумя государствами. Николо Брагадин — крупный купец, который впервые появляется в кипрских источниках в 1425 г. и ведет торговлю дорогими шерстяными тканями (pani) и скарлаттами (scharlati) между Родосом, Кипром, Бейрутом и Дамаском[1651]; в 1431 г. он изгоняет прежнего венецианского консула в Фамагусте Segondo Soranzo и занимает его место[1652]; в 1440–1450-е годы становится крупнейшим кредитором кипрского короля. Республика всячески поощряет деятельность купца и в 1445 г. даже выражает свое удовлетворение им[1653], а в 1452 г. требует от короля расплатиться со всеми венецианскими кредиторами, особенно с Николо Брагадином, которому он задолжал 9 тысяч дукатов[1654]. Корнаро не только проникли в святая святых кипрской экономики — аграрную сферу, получив обширнейшие плодородные земли на острове, являлись крупнейшими предпринимателями на кипрском рынке, но и завоевали себе право оказывать королю услуги политического характера. Можно сказать, иногда они становились последней надеждой кипрской дипломатии. В 1451 г. кипрские послы в Венеции жалуются, что король Кипра понес большой ущерб из-за вторжения на остров султана Египта и Великого Карамана и просят помощи в урегулировании конфликта. Послом к Великому Караману был отправлен живущий на Кипре кредитор короля Марко Корнаро, в задачу которого входило найти способ примирить два государства. Затраты на посольство стоили ему 500 дукатов, которые были зачислены в очередной королевский долг. В 1452 г. комиссия Бернардо Контарини требует от короля его возвращения[1655].

Появлялись при королевском дворе, конечно, и кредиторы помельче, которые могли, например, просто поставить товары для личного пользования королевской семьи. Суммы долгов в таких случаях, соответственно, неизмеримо меньше — около 2–3 тысяч белых безантов[1656]. Однако, в общем, и они вносили свою каплю в общие долговые счета короля. К 1445 г. их набирается так много, что венецианский байло на Кипре Пьетро Контарини представляет королю целый список кредиторов, которым он должен вернуть долги[1657]. В счет погашения долгов за неимением свободных денег король, как мы также уже отмечали выше, предлагал урожай сахара, кипрскую соль, доходы казалий своего домена, красильни и камелотерии, словом: наиболее доходные отрасли кипрской экономики, являвшиеся монополией королевского дома. В качестве крайней меры Венеция могла позволить себе прибегнуть к секвестру имущества киприотов до решения вопроса о погашении королевских долгов[1658]. Вместе с тем, Сеньория могла проявить показную щедрость и великодушие. Так, после вторжения султана Египта и Великого Карамана Сенат 30 марта 1451 г. постановил отсрочить платежи короля по "старым и новым долгам" сроком на два года. Однако, скорее всего, это касалось долгов самой республике, а не ее гражданам, ибо 3 августа 1452 г. Сенат, как мы уже знаем, предписывает Бернардо Контарини потребовать возвращения денег и Корнаро, и Николо Брагадину[1659].

С целью пополнения казны Жак I проводит в королевстве налоговую реформу, а именно: вводит "новую габеллу", которую были обязаны платить все, в том числе и иностранцы, включая венецианцев, имевших прежде налоговый иммунитет[1660]. Следовательно, для обеспечения комфортных условий пребывания граждан Республики св. Марка на Кипре, для интенсивного развития их хозяйственной деятельности, помимо возвращения привилегий в Фамагусте, второй важнейшей задачей политики Венеции стала борьба за отмену всяких налогов на всем острове. Под гражданами естественно понимаются все, кого признает таковыми венецианская администрация на Кипре. Среди них как полноправные граждане, так и натурализованные "белые" венецианцы, т. е. "subditi et fideles". Венеция обратилась к королю Жаку I с просьбой об отмене для ее граждан "новой габеллы" практически сразу после ее введения. Судя по всему, она была принята не ранее конца 1386 г. и скорее всего не позднее 1388 г., ибо в августе 1386 г. Сенат, инструктируя посла Антонио Веньера к королю Кипра, ни словом не обмолвился о новом налоге[1661], а в октябре 1389 г. другой венецианский посол Джованни Канали уже настоятельно просит короля отменить "новую габеллу" для граждан Республики[1662].

То что венецианцам приходилось платить налоги и после переговоров 1389 г., говорят многочисленные просьбы венецианского Сената к кипрским королям XV в. об их отмене. Более того, власти Венеции жалуются на "незаконный" подъем уже существующих пошлин. Именно об этом идет речь в 1448 г., когда Венеция даже угрожает королю Жану II бойкотом в случае невыполнения ее требования об отмене "незаконно поднятых налогов"[1663]. Годом ранее в мае 1447 г. в инструкциях посолу сказано буквально следующее: в случае невыполнения королем требований Венеции посол должен отдать приказ байло и всем венецианским купцам покинуть Кипр со всеми их товарами, и вся коммерция на острове должна быть остановлена[1664]. Однако только в 1454 г. король "сдался" и согласился признать, что все венецианцы (subditi et fideles), находившиеся под юрисдикцией байло, освобождаются от всех налогов в его королевстве[1665]. Произошло это после объявления Венецией очередного бойкота в марте 1453 г. и приказа всем венецианцам покинуть остров в течение восьми месяцев. Примечательно, что приказ не касался граждан республики, занятых в аграрной сфере, особенно Корнаро: т. е. лиц, проживавших в сельской местности, имевших хозяйство и реально снабжавших Венецию кипрской сельскохозяйственной продукцией, прежде всего сахаром. Одновременно конвою галер Бейрута было запрещено задерживаться на Кипре, а купцам приказывалось возвращаться на родину на галерах Барбарии (Египта)[1666].

Объявление экономического бойкота — есть не что иное, как объявление торговой войны другому государству. В этой войне заведомо выигрывал тот, чья экономика была сильнее. Недаром бойкоты позволяли себе объявлять сильнейшие итальянские морские республики Генуя или Венеция, но никогда этого не делал кто-то другой из средиземноморских городов-коммун. В случае кипро-венецианских отношений бойкот — мера, которая грозила не столько серьезными финансовыми потерями Венеции, сколько была способна привести к краху всю кипрскую экономику. Сильная венецианская экономика могла пережить некоторые потери из-за Кипра и возместить их за счет других рынков. Для Кипра бойкот означал такую брешь в королевской казне, которую было невозможно залатать никакими другими способами. Король рисковал недосчитаться значительных налоговых поступлений от рынка. Бойкот кипрской экономики грозил полной парализацией торговли и потерей потенциальных союзников. Он прямо вел к сокращению самого рынка, обеднению его ассортимента, ограничению возможности реализации собственно кипрской продукции из-за отсутствия покупателей, коими являлись венецианские купцы. Поэтому подобного рода конфликты, как правило, незамедлительно решались путем уступок со стороны короля, обещаний свободы торговли, гарантий безопасности жизни, товаров и имущества остающимся на острове купцам и одновременно создания препятствий купцам выезжать с острова вплоть до их насильственного удержания. Так было в 1298, 1364, 1372 г. в отношениях с генуэзцами; также было в 1325, 1374, 1382, 1401, 1403, 1404, 1447 и 1448 гг. в отношениях с венецианцами[1667]. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. киприоты особенно дорожили связями с Венецией. Заменить венецианцев на рынке и еще более в финансовой сфере было фактически невозможно. Развернуть политический вектор от Венеции к Генуе по понятным причинам было весьма проблематично. После войны Кипр и так не вылезал из долгов генуэзцам. Допустить их дальнейший рост означало практически отдать не только Фамагусту, но и весь остров в руки генуэзцев. Правда, к политическому господству на всем острове сами генуэзцы совсем не стремились. Однако полный экономический диктат Генуи стал бы неизбежным. Следовательно, с объявлением бойкота король, как постоянный заемщик денег у Венеции, рисковал потерей возможности новых венецианских кредитов и, как следствие, окончательным развалом экономики королевства. Выплачивать старые долги было бы нечем. Допустить это — значило признать себя абсолютным банкротом. Таким образом, мера, к которой и венецианцы, и генуэзцы не раз прибегали для оказания давления на короля ради достижения цели, оказалась действенной и на сей раз. С 1454 г. венецианцы больше не жалуются на "несправедливые" налоги. Запрет Сената 1464 г. собирать налоги с земель и фьефов венецианцев на Кипре в счет погашения королевских долгов, вполне возможно, трактовался как полный налоговый иммунитет для граждан Республики св. Марка на острове. В то же время, бойкот всегда оставался самой крайней мерой и для сильной стороны. К ней прибегали только в том случае, когда все другие возможности воздействия на вторую сторону были исчерпаны. Не случайно Сенат всегда дает гражданам время для эвакуации, и почти всегда существуют исключения из правил. Как мы видели, в марте 1453 г. купцы получили без малого год для эвакуации с острова, чтобы они успели закончить все свои дела на рынке, позаботиться о своем имуществе, учесть, оценить и соответственно минимизировать потери. В феврале 1453 г. в Сенате обсуждался аналогичный вопрос о возможности отсрочки отъезда венецианцев с Кипра на 3–4 месяца, ибо было необходимо закончить все дела и особо позаботится о погрузке и вывозе соли[1668]. Экономический бойкот (или экономический шантаж) — это шаг в сторону полномасштабной войны[1669]: войны, которая была крайне нежелательной для обеих сторон. Это было понятно каждой из них. В связи с этим король, как правило, быстро становился сговорчивым, а итальянские купцы не спешили покидать остров (и никогда не покидали его полностью), надеясь и будучи практически уверенными в положительном результате дипломатического урегулирования конфликта.

Итак, к концу 1450-х позиции Венеции на Кипре были как никогда прочны. Подходило ее время сыграть первую роль в политической жизни королевства. Венеция посчитала (и не ошиблась), что пришло ее время получить то, к чему она стремилась долгие годы. Политическая борьба Венеции за Кипр выходила на финишную прямую, и она не могла позволить себе упустить свой исторический шанс.

IV.2. Чей Кипр: венецианский или египетский?

В 1489 г. королева Кипра Катерина Корнаро, вдова последнего короля из династии Лузиньянов Жака II, официально передала кипрскую корону республике Венеция и покинула остров. Над Кипром был поднят флаг Сан Марко. Жак II, которому принадлежит слава отвоевания Фамагусты у генуэзцев в 1464 г. и возвращения города кипрской короне, 6 (7) июля 1473 г. неожиданно умер при загадочных обстоятельствах в возрасте тридцати трех лет. Его сын и наследник Жак III родился чуть более месяца спустя после смерти отца 28 августа 1473 г. и умер 26 (27) августа 1474 г. при не менее загадочных обстоятельствах, чем его отец, прожив всего лишь год[1670]. Со смертью Жака II и Жака III пресеклась старая королевская династия Лузиньянов, правившая островом с 1192 г. Венецианка Катерина Корнаро стала полновластной королевой в унаследованном ею королевстве. Начиная с середины 1473 г., от ее имени правили ее венецианские родственники: отец, дядя, брат. Военное присутствие венецианцев и строгий надзор за королевой со стороны правительственных структур обеспечивали соблюдение интересов Адриатической республики на Кипре. Кажется, ни у кого не может возникнуть сомнения, чьим стал Кипр и чьим он должен был стать. Венеция получила остров на совершенно законных основаниях. Однако не все так просто. Два препятствия: завещание Жака II и вассальная зависимость Кипра от Египта[1671], — ставили под сомнение легитимность присоединения острова к венецианским владениям.

Жак II Лузиньян (1464–1473), незаконнорожденный сын прежнего короля Жана II Лузиньяна (1432–1458), попытался, и не без успеха, использовать султана Египта в борьбе за престол со своей сводной сестрой королевой Шарлоттой, легитимной наследницей Жана II[1672]. В разгоревшейся после смерти Жана II в 1458 г. войне за престол султан Египта сыграл далеко не последнюю роль. Жак перехватил инициативу у послов Шарлотты к султану, которые должны были возвестить о восшествии на престол новой королевы, как это было положено, выразить верноподданнические чувства и получить от него признание ее и ее мужа Людовика Савойского законными королями Кипра, а также заплатить ежегодную дать. Сам Жак тогда находился в Египте и активно интриговал против сводной сестры, добиваясь пожалования королевства ему самому[1673]. Георгий Бустрониос довольно путано рассказывает, что состоялись какие-то экстренные переговоры между Жаком и султаном, в результате которых королевская мантия[1674] была буквально похищена (άρπάξαν) у наследницы кипрского трона и передана бастарду. Кроме того, в его руки были отданы послы Шарлотты, а также посол Родоса, выступавшего на ее стороне, и все савойцы[1675]. Не исключен прямой подкуп сторонниками Жака эмиров Египта. Флорио Бустрон предполагает, что "король Жак, как говорят, увеличил дань султану с 5000 дукатов до 15000… Однако это известно не из каких-либо письменных источников, а только по слухам"[1676], — добавляет кипрский хронист. Вероятно, именно тогда был достигнут компромисс об увеличении суммы дани до 8 тысяч дукатов. Следует признать, что интрига бастарда удалась. Жак действительно был провозглашен королем Кипра, и султан приказал снарядить флот, чтобы препроводить новопровозглашенного монарха в его владения. И современники, и последующие поколения киприотов не сомневались, что Жак II узурпировал трон с помощью султана Египта. Георгий Бустрониос, современник событий, передает распространенную в обществе точку зрения, что Жак II получил королевство только потому, что султан сделал его королем[1677]. Именно глагол: «узурпировать», — употребляет Георгий де Норес, описывая в начале XVII в. бурные события 1460-х годов[1678]. Современный исследователь Ж. Ришар также расценивает произошедшее как пожалование королевства Кипр султаном Египта Жаку II[1679].

Обретению кипрского трона предшествовало якобы принесение Жаком присяги верности султану с выражением верноподданнических чувств и признанием его сюзеренитета над Кипром: «Присяга верности, принесенная королем бастардом королевства Кипр султану Вавилона. Перед Богом… Богом великим, высшим, милосердным и добрым, создателем неба и земли, и всего, что на них, на св. Евангелием и пред св. Крестителем, Иоанном Крестителем, перед всеми святыми и христианской верой, я клянусь, что согласно моему решению и заявлению, я буду для моего сеньора, великого султана Египта и всей Арабии, императора Alleresa Phaynet, пусть Бог хранит империю, другом его друзей и врагом его врагов. Я ничего не скрою от него, большого или малого, не укрою никого из злоумышленников или пиратов в моих водах, не дам им ни пищи, ни помощи, я найду их, где бы они ни были в моем королевстве, на всем острове Кипр, и я отдам их моему сеньору султану. Я буду отправлять ежегодно пять тысяч дукатов, по обычаю, самым высоким храмам, т. е. в Мекку и Иерусалим, 1-го сентября и октября, без прегрешения. Я буду советовать каждому, кто проживает в крепости Корхигоса, не продавать корабли пиратам. Я буду поступать согласно закону и правде моего королевства. И если я не выполню этих условий, я буду отступником и осквернителем заповедей св. Евангелия и христианской веры, как если бы я сказал, что Евангелие ложно и что Христос не воскрес, и что Дева Мария — не Дева, и что я убиваю верблюда в крестильной купели, и что я будто бы проклинаю священников церкви, и что я отрекаюсь от Бога и от Иоанна Предтечи, и что я оскверняю алтарь распутством с еврейкой, и что я проклят св. Отцом. Эта клятва действительно дана мною, Жаком Лузиньяном, королем королевств Иерусалима, Армении и Кипра, господину моему султану. Господь свидетель, и это конец. Данная копия записана в Родосе, 18 ноября 1461 г.»[1680]. Только после этого в сентябре 1460 г. Жак в сопровождении мамлюков вступил на кипрскую землю как король[1681]. Протесты папы Пия II и Великого магистра госпитальеров, не только открыто поддерживавших и признававших права на престол Шарлотты Лузиньян, но и видевших в успехе Жака II скорее победу ислама, чем его собственную, положительных результатов не имели[1682]. Попытки Шарлотты Лузиньян и ее мужа Людовика Савойского апеллировать за помощью и правосудием к султану Египта против Жака II не увенчались успехом. Тем не менее, через несколько дней после возвращения посольства Шарлотты египетская армия, стоявшая лагерем под стенами Кирении — последнего пристанища законной королевы и оплота сопротивления узурпатору, — неожиданно для всех, без видимой причины покинула место дислокации и направилась в Никосию к королю Жаку II, а затем в Фамагусту, где находился египетский флот. Эмир, командовавший армией, объявил о возвращении мамлюков в Каир. Такое развитие событий было чрезвычайно опасно для Жака, и он вновь умолял мамлюков о помощи. В конце концов, эмир согласился оставить на Кипре сравнительно небольшой отряд мамлюкских воинов. Отряд, которым командовал некий капитан по имени Джанубей, состоял из 400 человек[1683].

Только к 1464 г. Жаку II удалось завоевать весь остров, когда пала Кирения и генуэзская Фамагуста. Жак II стал полновластным правителем всего Кипра. Присутствие мамлюков на Кипре перестало быть необходимым. Более того, отныне они казались Жаку потенциально опасными. После взятия Фамагусты король отдал капитану города приказ никому ни под каким предлогом не открывать ворота крепости ночью. Однажды, когда командир мамлюкского отряда Джанубей потребовал впустить его ночью в город, он получил отказ. Король же был настолько обеспокоен ночными маневрами мамлюков под стенами Фамагусты, что воспринял их как заговор против него. В связи с этим он приказал преданным ему людям, а именно каталонским воинам, служившим ему, тайно проникнуть в лагерь мамлюков и всех убить, в том числе и капитана Джанубея. Приказ был точно исполнен. Чтобы предупредить неблагоприятные для себя последствия этого инцидента в отношениях с Каиром, Жак отправил к султану посольство с подарками и объяснениями, что Джанубей и его люди угрожали именно его жизни. Поэтому у него не оставалось другого выхода, как расправиться с ними. Однако все же кажется странным, что султан фактически не отреагировал на события и не предпринял никаких ответных действий против кипрского монарха[1684], как этого можно было бы ожидать. Вряд ли в Каире кто-то серьезно верил в его присягу верности, если таковая вообще существовала, а не была выдумкой госпитальеров. Вряд ли кто-то поверил и в рассказы о заговоре мамлюкского капитана против короля. Вероятно, Жак II виделся Каиру весьма удобной фигурой на кипрском престоле. Жак был полностью обязан султану Египта своим восхождением к власти. Кроме того, Жак не был признан папой и великим магистром госпитальеров, наградивших Жака всеми возможными пороками: лицемерный, лживый, коварный, погрязший в гордыне и т. п.[1685] А это значит, что рассчитывать на поддержку Запада в каких бы то ни было делах ему не приходилось. Это значит, что единственной его опорой и защитой оставался султан Египта. Это обстоятельство накрепко привязывало Кипр к Египту. Именно поэтому проблему заговора и убийства мамлюкского отряда на острове в Каире предпочли тихо «забыть». Политическая зависимость Кипра от Египта стоила дороже.

Не менее важно понять место и роль Венеции в развернувшейся на Кипре гражданской войне. Как созрел план брака ее "дочери" Катерины Корнаро с новым кипрским монархом и зачем он был нужен Венеции? После смерти Жана II, когда началась борьба за престол между Шарлоттой и бастардом Жаком II, Венеция уже знала, что пришел ее звездный час, что она может не просто влиять на события, но творить их. Она заняла свою сторону около кипрского трона, поддержав Жака II, и на сей раз не собиралась делить лавры победительницы с кем бы то ни было. Для этого ей нужно было заставить короля поверить и прочувствовать, что без ее помощи его власть призрачна. Для этого были хороши все средства, включая проверенный годами экономический шантаж. Весьма показательным является, казалось бы, частное решение Сената, принятого в мае 1461 г., касающегося всего лишь торговли сахаром на Кипре. Постановление было принято вскоре после провозглашения Жака королем, когда он был полон сил, энергии и амбиций стать настоящим независимым монархом. Тогда Сенат вдруг запретил венецианцам покупать и импортировать в Венецию кипрскую сахарную пудру по причине каких-то притеснений, которые якобы терпят купцы республики на острове. Ректоры Леванта и Романии должны были строго следить за складами и магазинами, где хранился товар, чтобы никто не посмел нарушить предписание[1686]. На самом деле, своим приказом Сенат ясно давал понять королю, что он прочно привязан к Венеции экономически. Это была наглядная демонстрация того, что все экономические нити королевства в ее руках, и наполняемость казны зависит от нее. Ведь что же еще мог предложить рынку бедный кипрский король в это время, кроме остатков сахарной продукции, еще сохранившейся в его руках! Это ли не изощренное давление на короля? Это ли не указание королевским чиновникам, что отныне они не вправе диктовать ее гражданам какие бы то ни было условия в коммерческих делах. В то же время венецианское правительство еще раз показывает, насколько Сеньория — централизованное государство. Если оно полностью контролирует торговлю, то в таком случае любые военные выступления в поддержку ли короля или против него тем более были исключительно централизованы. Никто из граждан республики не смел взять в руки оружие или боеприпасы, хранившиеся в арсеналах, без письменного предписания, скрепленного печатью ректора или канцлера, находившихся в Романии или на Леванте[1687]. Следует иметь в виду, что если этот вопрос обсуждался в Сенате, следовательно, Венеция ожидала возможного вооруженного столкновения с королем из-за власти над Кипром. Всем было известно, насколько Жак ценил помощь каталонских воинов, коих в его окружении было немало. О них постоянно упоминает в своей хронике Георгий Бустрониос. Опасения Венеции на их счет действительно были не напрасны. С их помощью и при поддержке султана Египта у Жака появился пусть и призрачный, но шанс вывернуться из-под опеки Венеции, хотя он не мог не отдавать себе отчета, что сопротивляться претензиям своего основного кредитора, находясь от него в полной финансовой, экономической, а зачастую и военной зависимости, очень непросто, если не сказать — практически невозможно. Терпеть самостоятельность Жака II Сеньория была не намерена. Однако и военное столкновение с кем бы то ни было на Кипре было для нее также крайне нежелательно. И ей удалось найти решение, благодаря которому она смогла сначала нейтрализовать всех конкурентов из окружения короля, а потом сделать последний шаг к политическому подчинению всего острова. Этим решением стал брак Жака II со знатной венецианкой Катериной Корнаро.

Женитьба Жака II на Катерине Корнаро, женщине некоролевского происхождения, была для короля вынужденной мерой: Кипр остро нуждался в деньгах и кредитах богатейшей итальянской республики и ее граждан. Король получил за будущей женой солидное приданое — 61 тысячу венецианских дукатов, значительная часть которого (25 тысяч) пошла на погашение долгов короны той же семье Корнаро. Кроме того, враждебное отношение к королю-узурпатору римского папы, великого магистра Родоса, части кипрской аристократии, оставшейся на стороне законной наследницы престола королевы Шарлотты, а также Генуи и герцога Милана заставляли Жака II броситься в объятья Венеции. Как правило, брак Жака II и Катерины Корнаро воспринимается современными исследователями как политический шаг Венеции к интеграции острова Кипр в свои средиземноморские владения[1688]. Документы представляют доказательства этой точки зрения. Например, в 1469 г. во время кипро-венецианских переговоров о браке короля в 1469 г. венецианский посол Доменико Градениго прямо заявлял, что республика готова принять короля и его потомков под свой протекторат (in defensionem et protectionem) и защищать их от кого бы то ни было, «кроме великого султана Египта» (exceptis solummodo magno sultano Babilonie)[1689] Таким образом, венецианское правительство не скрывало истинные цели в отношении Кипра: поставить остров под собственный протекторат. Однако Венеция не забыла, что именно египетский султан является сюзереном Кипра. Изначально стало понятно, что республика будет проводить исключительно осторожную политику в отношениях с Египтом и постарается избежать любых осложнений в отношениях с ним из-за Кипра. Б. Арбель, напротив, настаивает на частном характере брака и подчеркивает, что идея скорее принадлежала не Венеции, а Кипру и семейству Корнаро. Исследователь видит ее корни в отношениях короны с фамилией Корнаро, имевшей богатейшие земельные владения на юге острова с середины XIV в. и кредитно-финансовые дела с короной. Корнаро, таким образом, отстаивали собственные экономические и политические интересы в королевстве[1690]. Флорио Бустрон, писавший свою «История острова Кипр» в первой половине XVI в., подчеркивал, тем не менее, официальный характер брака, представляя его как результат дипломатических переговоров между Кипром и Венецией, предусматривавших удочерение Катерины Корнаро Венецианской республикой[1691]. Последний акт республики был призван поднять статус Катерины Корнаро до уровня особы королевской крови. Это позволило сделать брак кипрского короля Жака II и венецианки Катерины Корнаро равным. Георгий де Норес в начале XVII в. также не сомневался в претензиях Венеции на власть на Кипре[1692].

Фамилия Корнаро, как мы уже знаем, проявляла заинтересованность в Кипре еще в XIII в. К концу XV в. Корнаро прочно держали в своих руках не только многие экономические нити королевства, но будучи близки ко двору нередко могли влиять на ход политических событий названного государства. Дядя Катерины Андреа Корнаро, аудитор Кипра, и ее отец Марко Корнаро были весьма заметными фигурами в политической жизни Кипрского королевства и находились в окружении короля еще до ее прибытия на остров. С коронацией Катерины венецианская фамилия Корнаро стала королевской и могла строить планы и предъявить претензии на управление островом[1693]. Итак, семейные интересы Корнаро на Кипре вполне очевидны. Заметим, однако, что фамилия Корнаро оказалась не в состоянии сама поглотить весь остров. Следовательно, она сама нуждалась в помощи и поддержке венецианского правительства. Таким образом, интересы одной пусть и очень влиятельной фамилии временно совпадали с интересами Венецианского государства в отношении Кипра. Катерина Корнаро оказалась удобной фигурой для обеих сторон в достижении поставленной цели. Самой же Катерине Корнаро в политических делах была отведена разве что роль статиста.

Король, судя по всему, отдавал себе отчет в опасности своего союза с Венецией и его потенциальных негативных политических последствий для Кипрского государства. Он всячески затягивал и откладывал брачный союз с Катериной Корнаро. Сначала была придумана совсем банальная отговорка: ему захотелось увидеть портрет своей избранницы, о чем свидетельствует Стефан де Лузиньян. Корнаро не замедлили исполнить просьбу короля и отправили ему портрет Катерины работы неизвестного нам художника, которого, тем не менее, Стефан де Лузиньян называет "превосходным и опытным художником" (dipintore perfetto et valent'uomo"[1694]. Затем в Венецию был отправлен посол Филипп Мистахель, который от имени короля вел многолетние переговоры о браке[1695]. Получить венецианские деньги, воспользоваться военной силой и политическим влиянием республики, конечно, хотелось. Однако плата за родственные узы с Венецией могла оказаться слишком высокой. Поэтому король долго колебался в своем решении жениться на Катерине. Параллельно дипломатической игре с Венецией обдумывалась возможность его женитьбы на дочери деспота Мореи Феодора Палеолога. Однако против этого брака резко выступил папа Пий II[1696], и о нем можно было забыть. Республика же приняла все необходимые меры, чтобы довести брачный союз с Корнаро до успешного конца. Дело, таким образом, стало предметом дипломатических переговоров, которые начались в 1468 г. или даже чуть ранее и продлились несколько лет. Лишь в июне 1472 г. Катерина прибыла на Кипр[1697]. Может показаться, что венецианцы претендовали на исключительные позиции в королевстве и требовали от короля невозможного. Но, как известно, политика — искусство возможного. Именно тот вес, который диаспора венецианских мигрантов и иммигрантов приобрела в королевстве, сделал возможным кардинальное политическое решение: брачный союз венецианки Катерины Корнаро и Жака II Лузиньяна, обязанного не только султану Египта, но и венецианцам своим приходом к власти. Этот союз фактически означал аффилирование королевства с Адриатической республикой.

Король не напрасно опасался слишком жарких «дружеских» объятий Венеции. Через несколько месяцев после свадьбы и коронации Катерины Корнаро Жак II неожиданно умирает в расцвете лет (33 года), полный сил, энергии, планов укрепления своего королевства и надежд на его процветание[1698]. Его вдова, ожидавшая появления на свет наследника престола, принимает бразды правления в свои руки, и венецианцы начинают уже открыто править островом от имени королевы[1699].

Флорио Бустрон, который служил в венецианской администрации на Кипре в начале XVI в. и был весьма благосклонно настроен по отношению к Венеции, не сомневается в том, что Жак II завещал трон своему еще не родившемуся наследнику и жене[1700]. Поскольку его сын, король Жак III, умер через год после своего рождения, корона, с точки зрения Флорио Бустрона, по праву перешла к вдове Жака II. Между тем, Георгий Бустрониос, сторонник Жака II, его соратник и участник его борьбы за престол, передает полный текст завещания короля, заставляющий сильно усомниться в официальной редуцированной венецианской версии смены власти на Кипре. Итак, 27 мая 1473 г. король, почувствовав себя плохо, позвал к себе своего секретаря и попросил его записать свое завещание. Согласно последней воле короля, корона при любых обстоятельствах должна была оставаться в руках королевской фамилии Лузиньянов. "Если случиться так, что Бог пожелает взять меня, — говорит король, — моя жена, которая сейчас беременна, будет госпожой и королевой Кипра. Я делаю наследником своего ребенка и хочу, чтобы он получил королевство. А если он умрет, я хочу, чтобы королевство получил бастард Жени[1701]. А если и он умрет, то Жан. Если не останется в живых никого из них, то пусть получит королевство моя незаконнорожденная дочь. А если и она умрет, то пусть получит наследство кто-то близкий из Лузиньянов"[1702]. Такую же версию завещания Жака II представляет в начале XVII в. Георгий де Норес[1703].

Предчувствия опасности Кипру со стороны Венеции не обманули Жака II. Объятья Венеции год от года становились для королевства все теснее и жестче. Еще при жизни Жака II на острове появился полномочный посол Венеции Иосафат Барбаро, которому было приказано постоянно находиться в королевстве и к которому направлялись все посланники республики с предписаниями и инструкциями, касавшимися ее политических интересов в регионе[1704]. Это едва ли не первое упоминание о постоянной дипломатической миссии иностранного государства на территории Кипрского королевства. Этот шаг был, несомненно, новшеством в дипломатической практике Венеции, да и не только ее, ибо постоянное посольское представительство — явление абсолютно нехарактерное в истории дипломатии эпохи средневековья в целом. С другой стороны, Венеция могла себе позволить оставить в королевстве своего постоянного посла; и это не байло, возглавлявший венецианскую администрацию на острове, а именно полномочный посол. Республика св. Марка должна была, по меньшей мере, получить разрешение от короля на организацию своего посольства на острове, или она просто воспользовалась своим привольным положением, своим влиянием на монарха. Это ли не доказательство ее собственной свободы и независимости на территории формально пока еще чужого государства. Хотя надо отдать должное венецианским политикам. С дипломатической точки зрения действия Венеции были как всегда правильными, четко выверенными, точными и абсолютно всем понятными. Ее посол, как положено, вручил королю верительные грамоты, осыпал подарками, уверил в чрезвычайной дружбе и заботе, особо подчеркнув родственные отношения с королевой[1705].

После смерти короля в 1473 г. Корнаро сразу же примерили на себя корону Кипрского и Иерусалимского королевств, а некоторые венецианские нобили обрели титулы, доступные ранее только представителям местной аристократии. Например, в 1474 г. королева Кипра Катерина Корнаро жалует своему кузену Джорджо Контарини фьеф и титул графа Яффы[1706], а родственник Джорджо Паоло Контарини становится капитаном Кирении[1707]. Однако, превращение Кипра в приватное королевство нобилей Корнаро не входило в планы Сеньории. Еще в начале XV в. Сенат пытался поставить определенные барьеры для Корнаро на пути к политической власти на Кипре. В 1402 г. при избрании вицебайло Кипра Сенат вынес решение, чтобы к выборам не допускались представители дома Корнаро (cha Comario)[1708]. Тем не менее, запрет этот оказался временным. В 1451 г., например, байло Венеции на Кипре был Донато Корнаро[1709]. В 1458 г. один из паломников, посетивших остров, Роберто да Сан Северино даже говорит, что Андреа Корнаро был сослан (era confinato) на Кипр Сеньорией[1710]. Тем не менее, сама Венеция не посмела сразу после смерти короля объявить о протекторате над островом. Она не посмела сразу же отобрать корону у Катерины Корнаро, поскольку были еще живы законные наследники престола. Таковые существовали и, заметим, законные претенденты на кипрский трон! Это, конечно и прежде всего, королева Шарлотта. Могла предъявить свои претензии на кипрский трон и фамилия Корнаро. Много лет Венеция терпеливо ждала подходящего момента для присоединения острова. Один ее неверный шаг, и она могла потерять все. Много лет, с 1473 по 1489 г., она готовила политическую почву для достижения своей цели. Она не пыталась сразу изменить или нарушить законы и традиции королевства. Сначала она сохранила корону для Катерины Корнаро. Более того, всячески подчеркивалось, что Сеньория заинтересована в сохранении государства и королевства Кипр под управлением светлейшей королевы, что она все сделает для ее благополучия и обеспечения безопасности. Именно такими словами начиналось письмо, посланное байло Кипра и послу Иосафату Барбаро в октябре 1473 г. На всю Европу перед римским папой Венеция громогласно объявляла о своем стремлении защищать Кипр, в том числе и военными методами, именно как самостоятельное государство. С этой целью был готов флот и отданы соответственные распоряжения его капитану[1711]. В то же время, Венеция сделала все, чтобы не допустить нового брака вдовствующей королевы, хотя такие попытки со стороны последней предпринимались. В 1488 г. Катерина Корнаро собиралась выйти замуж за герцога Калабрии, сына короля Фердинанда I Неаполитанского. Однако любые изменения ее семейного положения могли ослабить позиции Венеции на острове и вызвать к жизни претензии ее противников[1712]. Поэтому мечты и надежды на брак остались для кипрской королевы несбыточными. Только после устранения всех возможных претендентов на кипрский трон, только после оттеснения родственников Катерины со всех важных постов на острове, после убийства ее влиятельного дяди Андреа Корнаро в ноябре 1473 г.[1713] и смерти ее отца Марко Корнаро в 1479 г., которого современники называли настоящим королем Кипра[1714], только после подавления оппозиции кипрской знати венецианским претензиям на остров[1715], после нейтрализации матери покойного короля Мариетты Патрской, которую венецианцы буквально вынудили мигрировать в Италию вместе с ее внуками, незаконнорожденными детьми Жака II Бастарда[1716], и — главное, только после смерти законной королевы Шарлотты, умершей бездетной в Риме в июле 1487, венецианское правительство в 1489 г. решилось отозвать королеву Катерину Корнаро назад на родину. Состоялось ее официальное отречение от престола и передача острова Венеции[1717].

Однако кому достанется королевский трон, кто будет реальным властителем острова, как будет развиваться события зависело не от расклада внутренних сил в Кипрском государстве и даже не от всемогущей Венеции, а от султана Египта — сюзерена Кипра. Опять, в который раз в истории Кипра XV в., главным арбитром во внутриполитических делах королевства был египетский султан. Это было понятно всем участникам событий, кто бы ни вступал в борьбу за Кипр и за его корону после смерти Жака II. Каждый должен был обратить свой взор к Египту, каждый должен был уверить султана в своей лояльности и смиренно просить его милости «подарить» ему Кипр. Все зависело от воли восточного владыки. Именно поэтому сразу после смерти Жака II Катерина Корнаро не чувствует себя полновластной правительницей острова. Прежде всего, она поспешила отправить дань в Каир и добивалась признания ее королевой султаном Египта, как и ее предшественники[1718]. Королева Шарлотта также попыталась воспользоваться ситуацией. На Западе она явно вела переговоры с папой в Риме и с королем Неаполя Фердинандом I, когда созрел ее план брака его сына Алонсо и незаконнорожденной дочери кипрского короля Жака II Карлой[1719]. Часть кипрской знати и латинский клир также были готовы поддержать Шарлотту и Фердинанда. Кипрская делегация во главе с архиепископом Никосии, каталонцем Луиджи Пересом Фабрегесом посетила Рим, дабы возвестить о смерти короля, а затем и Неаполь. Архиепископ, мягко сказать, не жаловал новую королеву-венецианку. Венеция каким-то образом узнала содержание писем и договоренностей из Неаполя, которые должен был доставить в королевство архиепископ Никосии. Более того, венецианцы сделали с них копии и вместе с инструкциями отправили их своему послу на острове Иосафату Барбаро. Все происходящее расценивалось исключительно как попытка "помешать мирной и спокойной жизни и нынешнему правительству. В связи с этим были немедленно даны распоряжения капитану венецианского флота и всем чиновникам быть готовыми защищать и охранять "как личность самой королевы, так и ее наследников", а также принять меры, чтобы "любым путем и способом" оградить ее "от всех интриг и опасностей". Кроме того, венецианским официалам предписывалось быть предельно осторожными и не доверять никому, кроме самих себя[1720]. Подозрительность Венеции была не напрасной, и ее политическое чутье как всегда не подвело. Вскоре стало известно не только о переговорах в Неаполе, но и о реально подготовленном Фердинандом флоте с целью выступить против Кипра ради возвращения на остров Шарлотты. Понятно, что Сенат немало обеспокоился таким развитием событий и срочно отправил на остров очередную депешу с приказом своим официалам как никогда быть внимательными и осторожными: "Кроме того, из Неаполя и Города (Рима — С.Б.) мы получили не подлежащую сомнению информацию, что король Фердинанд, склонный, предрасположенный и даже стремящийся к нарушению своего статуса, приготовил корабли, галеоны и галеры для того, чтобы идти на Восток и чтобы на Кипр с несколькими триремами вернулась госпожа Шарлотта, как вы сможете яснее увидеть из содержания писем, которые мы пишем верховному капитану и провизорам нашего флота"[1721].

Одновременно Шарлотта срочно направила послов к султану, чтобы доказать свои права на кипрский трон и в надежде на его милость вернуть утраченное ею королевство. Это посольство было крайне неудачным. Султан не только не принял посла Шарлотты, но и приказал арестовать его[1722]. Следовательно, дело Шарлотты было полностью проиграно. Посол Катерины Корнаро, напротив, был принят в Каире весьма любезно. Султан передал ему «золотую одежду» (εναν ρουχον χρουσόν) для королевы, чем ясно давал понять, кому он передаст кипрский трон[1723]. Затем Катерина направила в Каир 24 тысячи дукатов как дань за прошедшие три года и множество подарков для султана[1724]. Таким образом, Катерина Корнаро признавала над собой верховную власть султана Египта и брала на себя все вассальные обязательства кипрского монарха по отношению к египетскому сюзерену. В письмах она обращается к султану Египта не иначе как с выражением покорности, называя себя его рабыней и служанкой: «Io, tua schiava… tua serva» («Я, твоя рабыня. твоя служанка»![1725])

Фердинанд I Неаполитанский вел свою игру в отношении Кипра и также явно строил планы присоединения острова к своим владениям. Как мы видели, сначала он был готов поддержать партию королевы Шарлотты, если бы фортуна повернулась лицом к ней, а также разыграть матримониальные карты: женить своего сына на незаконнорожденной дочери короля Жака II, о чем шли переговоры сразу после смерти короля, а потом и на Катерине Корнаро. Это, без сомнения, был самый простой способ обеспечить неаполитанской короне права на кипрский трон. В интриге о браке сына Фердинанда I с Катериной Корнаро участвовал и султан Египта, к которому Фердинанд отправлял свое посольство во главе с сыном Алонсо и в свою очередь принимал послов султана в Неаполе. Изначально султан не видел своего интереса в усилении позиций Венеции на острове и очевидно опасался ее, поэтому был готов сделать ставку на третью сторону. Этим и попытался воспользоваться Фердинанд I, представивший султану проект брака своего сына и Катерины Корнаро[1726]. Неаполитанские маневры вокруг Кипра, активизация претендентов на престол, крайнее раздражение султана Египта действиями Венеции были крайне опасны для Сеньории. В деле присоединения Кипра к ее владениям, таким образом, у нее союзников не было. Кажется, потребовался весь ее дипломатический опыт и хладнокровие, чтобы избежать войны с Египтом, Неаполем, савойцами и их союзниками: Генуей, Родосом и папой, — и в то же время добиться цели. Венецианское правительство срочно отправило к берегам Кипра флот во главе с Витторио Соранцо, который вошел в порт Фамагусты и занял весь город. Чуть позже к нему присоединился большой флот Венеции под командованием Пьетро Мочениго. На всем острове было объявлено, что все каталонцы, сицилийцы и неаполитанцы являются бандитами, а потому подлежат немедленному аресту, равно как и их имущество[1727]. Понятно, что все они были вынуждены срочно покинуть остров. Дело Фердинанда I Неаполитанского, таким образом, на Кипре было проиграно.

Кипр продолжал оставаться данником султана Египта и после отречения Катерины Корнаро от престола — при венецианцах (1489–1570), которые, как прежде кипрский король, исправно отправляли ему ежегодную дань[1728] и в обмен на лояльность весьма дипломатично подчеркивали, что остров и королевство принадлежат именно султану. Венеция же осуществляла лишь протекторат и охрану названного королевства для султана и его подданных[1729]. Почему Венеция соглашается на такие условия? Почему в 1489 г. трудно назвать остров Кипр венецианской колонией, несмотря на то что над ним развивается венецианский флаг? Возможно ли говорить всего лишь о венецианском протекторате на Кипре или остров был интегрирован в «венецианскую имперскую систему»?[1730] И почему Египет не присоединил остров как собственное вассальное владение, а согласился разделить власть над ним с Венецией?

Присоединению острова к венецианским владениям на Востоке предшествовала большая дипломатическая работа. Республика Сан Марко, кажется, употребила все дипломатические приемы, средства и рычаги, чтобы получить остров, не обострив при этом отношений с Египтом. Нельзя не признать, что в стремлении интегрировать Кипр в свои владения Венеция действовала чрезвычайно осторожно и терпеливо, что в принципе отличало ее политику на Востоке в целом.

Республика не могла не считаться с мнением Египта, который был крайне недоволен отъездом королевы Катерины Корнаро с Кипра в 1489 г. без его согласия и на то изволения. Не меньший гнев вызвала смена символики королевства[1731]. В связи с этим Венеция должна была отправить в Каир посольство, дабы успокоить султана, объясниться, заверить его в своей лояльности и добиться от него признания перехода Кипра к венецианцам. Сначала к султану был отправлен Марко Малипьеро, который 20 апреля 1489 г. достиг Дамьетты, а пятью днями позже Каира. Малипьеро взял с собой богатые подарки: кипрские камелоты, шелковые ткани и 16 тысяч дукатов, которые являлись данью за два года. Причем Малипьеро формально считался послом Катерины Корнаро. Он должен был передать султану письма уже бывшей королевы Кипра, в которых она объясняла причину своего внезапного отъезда с острова. В его же обязанность входило уплатить султану дань за «пользование» Кипром за два прошедших года и главное умерить гнев восточного владыки, который был крайне недоволен отъездом «его рабы» без его на то изволения[1732]. Но миссия Малипьеро провалилась. Султан просто отказался его принять[1733]. Республика «не разобиделась» и не опустила руки. Она начала готовить новое посольство во главе с Пьетро Дьедо. Послы отправились из Венеции в сентябре 1489 г. 7 декабря того же года Дьедо уже находился в Каире и получил аудиенцию у султана Египта.

Пьетро Дьедо имел четкие инструкции и поручения от правительства республики о проведении переговоров с египетским султаном. Главная задача посольства состояла в том, чтобы убедить египетского сюзерена Кипра в необходимости отъезда королевы с острова, который на деле являлся только благом для всех[1734] и готовности республики св. Марка принять на себя управление территорией, оставшейся без уполномоченного султаном главы. Посол был обязан всячески подчеркивать, что Венеция готова взять на себя управление островом ради общего же блага и что она будет исправно и вовремя платить дань, как прежде при Катерине Корнаро[1735]. Также республика обещает заплатить все просроченные ранее платежи на общую сумму в 16 тысяч дукатов[1736]. Деньги предполагалось частично собрать с венецианских купцов в Александрии, Бейруте и Дамаске. В связи с тем, что деньги нужны были срочно, Пьетро Дьедо был вынужден вести активнейшую переписку с венецианскими консулами, находившимися в этих городах, а также правительством метрополии. В своих письмах и донесениях он очень торопил все стороны как можно скорее собрать нужную сумму, ибо в случае неуплаты долга решение проблемы Кипра могло быть поставлено под угрозу[1737]. Между тем, послу предписывалось добиваться поставленной цели без устали вплоть до принятия нужного республике решения[1738]. Кипр виделся Венеции, несомненно, лакомым куском. Однако приобрести его нужно было так, чтобы не навредить торговым связям с Египтом, не прервать регулярную коммерцию венецианского купечества на рынках султана: в Бейруте, Александрии, Триполи, Алеппо, Дамаске. В связи с этим послу приказывалось действовать с особой осторожностью и особой ловкостью, чтобы не создать каких бы то ни было препятствий для пребывания венецианских купцов и кораблей в портах и землях султана. Этого, как сказано в инструкциях для посла, республика хотела бы больше всего[1739].

Дьедо одержал блестящую дипломатическую победу. Действуя с особой ловкостью и изворотливостью, он подготовил все условия для заключения договора с султаном о передаче Кипра под венецианский протекторат. Однако ему самому не суждено было поставить подпись под этим договором. В середине февраля 1490 г. он умер в Каире. Донесение о его смерти и приеме дел его секретарем Джованни Борги датировано 22 февраля 1490 г.[1740] А 28 февраля 1490 г. в Каире между Египтом и Венецией было подписано соглашение, согласно которому Сеньории была гарантирована инвеститура над Кипром. Султан передавал «королевство Кипр славной Сеньории Венеции со всеми теми средствами, условиями и прерогативами (cum tutti quelli modi, condition et prerogative), которыми обладали прежние короли острова». Также он передавал республике право наблюдать и управлять островом, деревнями, людьми и народом по собственному усмотрению (a suo beneplacito). Единственным условием остается уплата республикой ежегодной дани в 8 тысяч дукатов и погашение прежних долгов в 16 тысяч дукатов[1741]. С подписанием соглашения 28 февраля 1490 г. Кипр стал фактически безраздельным владением Венецианской республики. Цель была достигнута.

Не менее выгодным оказался договор и для султана Египта. Ему была гарантирована ежегодная дань в 8 тысяч дукатов, как это было при Лузиньянах. Венеция обязалась защищать Кипр от турок, а также оказывать помощь Каиру в случае турецких вторжений на территорию султана[1742]. При этом восточный сюзерен не брал на себя ровно никаких обязательств по защите острова. У него не возникло необходимости содержать с этой целью на Кипре военный гарнизон, выстраивать отношения с местным населением, которое неизбежно было бы к нему враждебно настроено, инвестировать средства к кипрскую инфраструктуру, равно как и строить и содержать флот для защиты островной территории. Египет никогда не был морской державой, и на море мамлюки всегда чувствовали себя весьма неуверенно[1743]. Возможность же возложить все эти обязанности на морскую Венецианскую республику была весьма привлекательной. Египет сделал из Кипра естественный донжон на пути продвижения турок к своим границам и решил защищать его руками венецианцев. В сложившейся ситуации передача Кипра под управление Венеции была мудрым решением Каира: сохранить status quo и найти нового управляющего территорией, формально остававшейся зависимой от Египта.

* * *

Итак, колоссальный политический и дипломатический опыт, внедрение в сельскохозяйственную сферу, организация хозяйств по-новому, ориентированному на рынок, налоговые льготы, неограниченные возможности использования международного рынка позволили Венеции, прежде всего, венецианским аристократическим фамилиям Корнаро, Брагадин, Квирини, Мартини, Веньер и другим получать значительные прибыли от кипрской экономики, усилить политическое влияние на кипрских правителей, играть заметную роль в жизни королевства в конце XIV–XV вв., подтолкнули миграцию венецианского населения на остров в целом. В конечном итоге, в 1489 г. остров был включен в состав венецианских владений на Востоке. Растянувшееся на века подчинение острова завершилось; начался новый этап миграции и новый этап освоении Кипра венецианцами.

Глава V.

Кипрская культура между Западом и Востоком

V.1. Тенденции развития кипрской культуры XIV–XV вв.

Пограничное положение Кипрского королевства, расположившегося на греческой земле и оказавшегося связующим звеном западного католического мира с мусульманским Востоком, всегда влияло и предопределило основные тенденции и процессы развитие кипрской культуры в XIII–XV вв. Двор кипрских королей династии Лузиньянов со дня своего основания в 1192 г. всегда состоял из иноземцев. Еще Ги де Лузиньян, прибывший на остров в 1192 г. из Иерусалимского королевства с очень небольшой частью своих сторонников, активно призывал западноевропейских рыцарей переселяться на Кипр, оказывал новичкам всяческую поддержку, предоставляя им возможность служить, раздавая земли и выплачивая жалование. "Король, — пишет Леонтий Махера, — отправил послов на Запад с хартиями о пожаловании привилегий: во Францию, Англию, к каталонцам и многим другим правителям, которые были богаты, и обещал дать им и их детям золото и наследство. А так как святые реликвии находились на Кипре, и так как Кипр был рядом с Иерусалимом, многие пришли со своими женами и детьми и поселились на Кипре. И король дал одним месячное жалование, другим ренту и ассигнования, судей и суд во всех землях королевства Иерусалим. Людям более низкого ранга он гарантировал свободу и освобождение от уплаты налогов (франхизии)… И многие сирийцы и латиняне пришли и поселились на Кипре"[1744]. Сторонники Ги де Лузиньяна, пришедшие с ним из Сирии, участники Третьего крестового похода и западноевропейские рыцари, откликнувшиеся на призыв нового кипрского короля, составили основу господствующего класса Кипрского королевства. Однако все дело в том, что лица, ставшие вассалами короля, воспринимались как иноземцы-завоеватели только местным греческим населением. Сами Лузиньяны и их сторонники, никогда не забывавшие о своем франкском происхождении, постепенно начали ощущать себя киприотами. А к XV в. и самих Лузиньянов, и их вассалов, и других латинян, постоянно проживавших на острове и являвшихся подданными кипрского короля, даже местные греки все чаще называют киприотами, особенно когда речь идет о внешнеполитических делах[1745].

Уже к середине XIII в. кипрские короли проводят совершенно определенную политику в отношении иностранцев в их государстве. Иностранцами считаются подданные других государей. Любой иноземец, прибывший на Кипр по торговым или иным делам, пожелавший поселиться на острове на длительный срок, будет вполне радушно принят, ему окажут поддержку, предоставят возможность поселиться в любом из кипрских городов и проживать на острове столько, сколько тот пожелает. Кипрские власти всегда были готовы создать для чужеземцев благоприятные условия и для проживания, и для их предпринимательства.

Иностранцы, находившиеся при дворе Лузиньянов, являлись широким каналом для регулирования отношений с другими государствами Западной Европы и Византией, получения информации, притягивания к нему нужных или интересных личностей. При этом королевскому двору Кипра удавалось сохранять и одновременно синтезировать многообразие и колорит чужих культур: западноевропейской, греческой, сирийской и арабской. Оставаясь по форме, манерам, языку общения, облику двором западноевропейских королей, храня идеи и традиции крестоносцев, он всегда источал какой-то особый, легкий, но явно уловимый аромат греческого и сирийского Востока и оказался куда ближе к языку и культуре Византии, чем это можно было предполагать, рассматривая лишь историю внешнеполитических или экономических отношений королевства Лузиньянов. Желание походить на византийских императоров, окружить себя достойной их роскошью, пожалуй, испытали все правители-крестоносцы, начиная с королей Иерусалима и заканчивая латинскими правителями времени заката эры крестоносцев. Не обошла стороной эта чаша желания и Лузиньянов. Недаром однажды заметил Леонтий Махера: "А королевский двор был устроен как двор императора ромеев; и здесь жили дуки (т. е. короли — С.Б.), которые однажды пришли сюда"[1746].

В середине XIV — начале XV в. в Западной Европе, особенно в Италии, быстрыми темпами идет процесс подъема культуры и образования, развития школ всех уровней и университетов. Европейское общество и государственные институты испытывают все большую потребность в образованных людях и специалистах: профессиональных юристах, теологах, врачах, грамотных чиновниках. Зарождение гуманистической культуры в Италии способствовало значительному росту престижа образования в различных слоях общества, среди людей разного социального происхождения и имущественного достатка. Гуманистическая Флоренция, где Джованни Боккаччо и Доменико Бандини собирали источники, касающиеся античной Греции, где Колуччо Салютати лелеял эллинистическую мудрость, где Мануил Хрисолор преподавал греческий язык, а Георгий Гемист Плифон находил своих адептов, откуда в путешествие по греческим островам в поисках античной Греции отправился священник Кристофоро Буондельмонти[1747], задавала моду на эллинизм во всей Италии. Постигать науки, собирать античные артефакты и рукописи с энтузиазмом и радостью устремились нобили и пополаны, военные и купцы, политические деятели и представители церкви. Буквально десятилетие спустя по следам Буондельмонти отправился Чириако д' Анкона[1748], который не только искал рукописи, античные реликвии и рассказывал о них, но и делал зарисовки статуй и копии надписей. Мода на ученость не прошла мимо даже прославленных полководцев, чьим исконным предназначением была война — занятие далекое от науки, — а не литературно-философский досуг. Тем не менее, например, прославленный воин Карло Дзено, участник многих сражений, который принес Венеции великую победу над Генуей в Кьоджской войне, выйдя в отставку со всей страстью, присущей гуманистам, принялся за studia humanitatis и проводил за этим занятием все время. Судя по всему, он настолько преуспел на поприще постижения наук, что его апологет и панегирист известный венецианский гуманист первой половины XV в. Лудовико Джустиниани писал, что Карло Дзено делал это не как купец или политик, вынужденный сочетать занятие науками с профессиональной деятельностью, а именно как профессиональный философ[1749]. Быть образованным означало не только знать поэзию, литературу и философию античности, но и знать греческий язык. И Буондельмонти, и Чириако д' Анкона изучали греческий язык во время своего путешествия по греческим островам. Греческим прекрасно владели и Пьетро Бембо, и Марсилио Фичино, и многие другие итальянские гуманисты. К концу XIV в. в сознании европейской знати прочно утверждается мысль, что рыцарь должен быть не только знатным, прекрасно владеть оружием и быть доблестным в бою, но и быть высоко образованным человеком. К характеристике доблестного рыцаря, участника всех возможных крестовых походов, английский поэт Джеффри Чосер добавляет одну фразу: "Хотя был знатен, все же был умен,"[1750] — которая полностью соответствует представлениям интеллектуальной элиты и кипрского общества XIV–XV вв.

Кипрское королевство Лузиньянов в эпоху Ренессанса в Европе становится не только вратами в Землю Обетованную на пути паломников, но и объектом изучения, как часть эллинистического мира, как родина Афродиты. Сама кипрская знать, несмотря на свою удаленность от Европы — от основных центров образования и науки, никогда не оставалось в стороне от европейской культурной жизни, испытывая при этом на себе сильное влияние греческого мира. Кипрская элита старалась идти в ногу с модными направлениями в современной культуре, будь то живопись, музыка, литература, собирание книжных коллекций, театр, образование или одежда. При дворе кипрских королей находилось место как латинским, так и греческим поэтам и философам[1751]. В правление Гуго IV (1324–1359) начинают отчетливо высвечиваться раннеренессансные культурные характеристики. Сам король состоял в переписке с известнейшим гуманистом своего времени Джованни Боккаччо[1752]. Ему посвящает энкомий византийский интеллектуал, которого, без сомнения, можно назвать одним из первых византийских гуманистов, Никифор Григора[1753]. Военными победами Пьера I Лузиньяна (1359–1369) восхищались Петрарка и Салютати, Джеффри Чосер и Франсуа Вийон[1754]. С королевой Еленой Палеолог, женой короля Жана II (1432–1458), состоит в переписке венецианский гуманист Лудовико Джустиниани[1755]. Нравы, манеры и традиции двора последней кипрской королевы Катерины Корнаро нашли свое отражение в творчестве венецианских гуманистов Пьетро Бембо, Джованни д'Ареццо, Антонио Кольбертальдо, восхищавшихся изысканностью и изяществом ее двора в Азоло[1756], его рафинированными обитателями "азоланцами" ("Gli Asolani") и посвятивших ей немало поэтических строк и биографических сочинений[1757]. Пьетро Бембо однажды заметил, что она привыкла жить по-королевски и иметь королевские почести ("donna abituata a vivere regalmente, e in regali onori avvezza")[1758]. Азоло стал олицетворением кипрского двора и известным ренессансным центром просвещения и искусства после возвращения Катерины Корнаро на родину в 1489 г. Коллективная память сохранила ее именно как королеву эпохи Ренессанса. Ее история стала сюжетом литературных сочинений еще при ее жизни. Передача Катериной Корнаро Кипра Венеции при формальном сохранении ею королевского титула стала ее бессмертием, овеяло ее имя романтическими легендами, окружила почитателями и поклонниками на многие века. Писатели, поэты, композиторы, художники, театральные режиссеры обыгрывали историю ее жизни и возвращение ею Кипра Венеции вплоть до конца XIX в.[1759] Сцену передачи ей ключей от Фамагусты изваяли на надгробье дожа Пьетро Мочениго, сыгравшего выдающуюся роль в истории ее замужества, известные венецианские скульпторы братья Ломбардо.

Иллюстрация V.1. Пьетро, Тулио и Антонио Ломбардо. Венеция. Церковь Сан Джованни и Паоло. Надгробье дожа Пьетро Мочениго. 1477–1481.

Иллюстрация V.2. Фрагмент. Пьетро Мочениго вручает Катерине Корнаро ключи от Фамагусты[1760].

В XIV–XV вв. киприоты: как латиняне, так и греки, — собирали и переписывали рукописи, составляли библиотеки, которые передавали по наследству. Состоятельные киприоты покровительствовали искусству, заказывая иконы и изображая себя на них как донаторов[1761]. Книжные собрания, как зеркало, отражают интеллектуальные наклонности их владельцев и являются индикатором образованности кипрского общества в целом. Рукописи, дошедшие до нашего времени, донесли до нас дух культуры Кипра эпохи Лузиньянов.

В середине XIV в богатая по тем временам библиотека, насчитывавшая 53 единицы хранения, принадлежала латинскому епископу Лимассола доминиканцу Ги де Ибелину-Арсуру[1762]. Опись рукописного собрания епископа была составлена после его смерти в 1367 г. на французском и латинском языках[1763]. Книги были переплетены в кожаные переплеты красного и черного цвета. Некоторые написаны на бумаге (liber (libellus)… in papiro), о чем непременно сообщает составитель описи[1764]. Большинство рукописей было создано в первой половине XIV в. Однако есть несколько манускриптов, датируемых XIII в., и несколько книг, написанных после 1350 г. С точки зрения Ж. Ришара, коллекция свидетельствует о доминиканском воспитании ее владельца, которое он получил еще в молодости, вероятно, в Никосии и которое настолько глубоко проникло в его сознание, что он оставался верным ему на протяжении всей жизни[1765]. По тематике все рукописи Ги де Ибелина можно разделить на четыре категории[1766]: 1) книги по философии и теологии: сочинения Фомы Аквинского и комментарии к ним; трактаты богословов XII — самого начала XIII вв. Петра из Пуатье и Петра Ломбардского, "Пять книг сентенций" которого считаются выдающимся богословским трудом XII в.[1767]; трактаты богослова к. XIII—XIV в. августинца Эгидия Римского "Положение о священной жертве" ("Theorema de ostia consecrata"), который связывается исследователями с трактатом этого автора "О теле Христовом" ("De corpore Christi")[1768] и "Об управлении" ("De regimine principum"); комментарии к Аристотелю ("In physicam Aristotelis") Вальтера Бурле (Walter Burleigh, Burlay), описанные как "Liber physicorum Burlay"; многочисленные теологические квесты (Liber questionum theologie); трактат Лотарио Конти де Сеньи (папы Иннокентия III) "О несчастье участи человека", более известного под названием "О презрении к миру" ("De miseria humanae conditionis" или "De contemptu mundi"), описанный как "Liber de miseria hominis qui incipit: Domino patre (!) carissimo"; сочинения философа и теолога к. XIII в. францисканца Жана де Галла[1769].

2) Большую часть библиотеки представляют книги, предназначенные для подготовки и проведения богослужений: сборники проповедей ("Liber sermonum",), моралистические поучения св. Бернара ("Liber de Deo secundum Bernardum") и Григория Великого ("De Moralia Gregorii"), агиографические сочинения, как то: "Алфавит примеров" ("Alphabetum narrationum") Арнольда Льежского и "Трактат о блаженных" ("Tractatus de beatitudibus (!)")[1770].

3) Работы по праву: "Liber anticus qui tractat de jure in diversis materiis"; "Декреталии" ("Liber decretalium") папы Бонифация VIII с комментариями к ним известного итальянского юриста к. XIII в. Роффредо да Беневенто "Liber decretalium R. Beneventani"; трактат "О прегрешениях, которые следует обратить к архиепископу" ("De peccatis quae debent remitti ad archiepiscopum").

4) Особняком стоит трактат "О лечении лошадей" ("Liber de papiro de madicina equorum")[1771], судя по всему, попавший в коллекцию случайно, возможно, из библиотеки известного на Кипре врача Гвидо де Баньоло де Реджио. К четвертой группе мы отнесли также различные сборники: рукописи с неуточненным составителем описи трактатами ("diversi quaterni diversorum tractatuum) и многочисленные "экземплы" ("Liber exemplorum").

Таким образом, библиотеку епископа Лимассола Ги де Ибелина можно назвать тематической или профессиональной. Для нее специально собирались книги, необходимые для деятельности епископа и священнослужителя. Нетрудно заметить, что владельца библиотеки не интересовали сочинения отцов церкви. Он предпочитает пользоваться трудами более современных ему авторов. Небольшая юридическая библиотека является показателем интереса епископа к вопросам юриспруденции и права.

Другая богатейшая частная библиотека в этот же период времени принадлежала уже упомянутому нами личному врачу Пьера I Лузиньяна Гвидо де Баньоло де Реджио. Коллекция, состоявшая из 60 томов, была описана в Венеции в 1380 г. Гвидо покинул Кипр в 1368 г. и увез с собой в Венецию бесценные манускрипты: 38 трактатов по медицине, в том числе переводы с арабского; 12 томов с сочинениями по философии Аристотеля, Авиценны, Аверроэса, Иоанна Дамаскина; семь трактатов по астрономии (среди них "Альмагест" Птолемея) и три трактата по геометрии[1772]. На примере коллекции Гвидо де Баньоло видно, что в середине XIV в. на Кипре пользуются спросом книги не только теологического или философского содержания, но все более востребованными становятся естественнонаучные знания.

Во второй половине XIV–XVI вв. собирание частных библиотек кипрской интеллектуальной элитой становится веянием времени. До нас дошло немало греческих рукописей, созданных в скрипториях Кипра, преимущественно монастырских. В XIII–XVI вв. монастыри также являлись хранителями рукописных собраний. В большинстве своем в них обнаруживаются сочинения византийских теологов: Григория Назианзина, Иоанна Дамаскина, Феодора Продрома, Дионисия Ареопагита, Иоанна Зонары, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, Олимпиадора, Никиты Гераклейского. Здесь же мы находим Евангелия, псалтири и другие рукописи религиозного содержания[1773]. Встречаются однако и тексты светского характера: юридические — с законами византийских императоров[1774]; касающиеся армян Киликийской Армении "Narratio de rebus Armeniae"[1775]; самое раннее полное сочинение "Физики" ("Epitome Physica") византийского философа XIII в. Никифора Влеммида, долгое время принадлежавшее одной из самых образованных на Кипре семей Синкритикос[1776]; наследие известного кипрского нотария начала XIV в. Константина Анагноста, примикерия табуляриев Кипра, имевшего доступ к королевской канцелярии[1777], которое фактически представляет собой целую библиотеку, включающую различные сочинения религиозного и светского содержания: среди них знаменитый "Кипрский цикл страстей Господних"[1778], поэмы греческих авторов и его собственные, а также письма, эпиграммы, исторические заметки[1779]; неоднократно переписывалась греческая грамматика ("Ερωτήματα" и "Σχεδογραφία") византийского ученого, писателя, филолога к. XIII- начала XIV в. Мануила Мосхопула[1780]; работы византийского интеллектуала XI в. Михаила Пселла "О всеобщей учености" ("De Omnifaria Doctrina") и древнегреческий трактат Псевдо-Аристотеля "О мире" ("De Mundo")[1781]; "Повесть о Варлааме и Иоасафе", была скопирована на Кипре около 1321 г. и в 1364 г. и находилась в собственности грека-киприота Михаила Калозонары[1782]; трактат по астрономии, составленный в 1070 г. арабским астрономом аль-Заркали (al-Zarqali) и известный как "Толедские таблицы", в котором представлены расчеты движения планет, в XII в. был переведен с арабского на латинский, а затем и греческий язык[1783]. Весьма любопытным фактом является заказ рукописи "Лексикона" Псевдо-Кирилла Александрийского для понимания "Ветхого и Нового Завета", сделанный в 1368 г. богатым киприотом Георгием Тартузосом[1784]. В XV в. к киприотам приходит желание узнать больше о своей истории, осознать место Кипра в окружающем мире. В связи с этим переписываются и приобретаются трактаты по географии и астрономии, в которые включаются не только описания Кипра, но и Сирии и Финикии. В частности, речь идет об известном трактате по географии Птолемея "Γεωγραφική Ύφήγησις"[1785]. Леонтий Махера стал первым грекоязычным автором кипрской хроники, созданной в эпоху Лузиньянов, которая впоследствии не только переписывалась, но и переводилась на итальянский язык и дополнялась Ф. Бустроном, Ф. Амади и Д. Страмбальди. В 1469 г. Антонием Синкритиком были скопированы знаменитые "Ассизы Иерусалима и Кипра"[1786], переведенные на греческий язык еще в середине XIV в.[1787] В XV–XVI вв. некоторые рукописи были приобретены европейскими гуманистами — охотниками за эллинистическими реликвиями — и оказались в их частных коллекциях, например: итальянцами Никколо Никколи и Лаудивио Дзаккиа, немецким юристом и гуманистом первой половины XVI в. Юстином Кеблером (Justinus Cobler — 1503/4–1557)[1788]. Некоторые киприоты, покидая остров незадолго до турецкого завоевания, также увозили с собой рукописи. Одним из известнейших кипрских интеллектуалов первой половины XVI в. был музыкант и композитор, блестящий знаток византийской и западной музыки грек-киприот Иероним Трагодиста. Он же известен как собиратель и переписчик рукописей[1789].

Иногда совершенно случайно в кипрских монастырях можно было обнаружить уникальные рукописи с произведениями античных авторов. Несказанно в данном случае повезло Чириако д'Анкона. По свидетельству его друга и биографа Франческо Скаламонти, Чириако, который "постоянно и везде искал рукописи", во время своего пребывания на Кипре в 1428–1429 гг. в качестве торгового представителя Дзаккариа Контарини в одном монастыре обнаружил и приобрел рукопись "Илиады" Гомера. Она была найдена им "среди покрытых грязью и давно забытых кодексов". Не без труда и после долгих уговоров он выменял "Илиаду" на "Четвероевангелие" у одного "неграмотного" монаха (a monaco litterarum ignaro). Чуть позже в Никосии у другого монаха ему удалось приобрести рукописи с текстами "Одиссеи", многочисленные трагедии Еврипида (Euripidis plerasque tragediasque) и грамматику Феодосия Александрийского (Theodosii grammatici Alexandrini vetustatum codicem)[1790].

Среди образованных киприотов, видимо, было достаточно распространено собирание тематических библиотек. Так, в 1452 г. известнейший в королевстве человек, представитель одной из самых знатных и просвещенных семей Гуго Подокатар, выпускник университета Падуи, в своем завещании среди другого имущества передает по наследству свою библиотеку по юриспруденции. Он делит книги между его братьями Филиппом и Карлом[1791], так же, как и он сам, изучавшими право в падуанском университете[1792]. Причем сам он получил эту библиотеку от не менее известной личности Жака Урри (Гурри), также являвшегося студентом, а затем получившего степень доктора права в Падуе в 1417–1419 гг.[1793] Среди многих книг по юриспруденции называются Дигесты Юстиниана и комментарии к ним[1794].

Многие манускрипты прошли длинный путь от Кипра до Европы и многие руки, пока не попали в собрания Ватикана, коллекцию Фонтенбло, основанную французским королем Франциском I, библиотеку Кольбера, коллекцию Барберини, библиотеку Фуггеров и другие европейские книгохранилища[1795]. Думается, мы привели достаточно примеров, чтобы воочию представить себе, сколь разнообразна была культурная жизнь киприотов XIV–XV вв., сколь многогранны были их интересы, что они читали, о чем думали, что изучали, что ценили. Кроме того, степень доступности и востребованности книги — есть показатель степени образованности общества в целом. В королевстве Лузиньянов книга была востребована как в латинской, так и в греческой среде.

Подъем культуры на Кипре в XIV в. не мог остаться незамеченным в Италии. Наверное, не случайно "кипрский цикл" красной нитью проходит через бессмертное творение Боккаччо "Декамерон". Великий итальянский гуманист никогда не бывал на Кипре, но хранил в сердце какую-то удивительную теплоту и привязанность к острову, возможно, полученную от отца, имевшего коммерческие связи с Кипром. В 1332 г. кипрский монарх информирует Боккаччо и других представителей компании Барди, находившихся в Париже, о поручении епископу Бейрута и кипрскому рыцарю Пьеру ле Жону передать герцогу Бургундскому 1300 флоринов. Эта сумма была получена компанией как депозитарный вклад на имя герцога и имя короля Кипра[1796]. Джованни Боккаччо, как известно, не интересовался коммерцией. Куда более увлекательным для него становится попытка осмыслить историю утверждения на острове новой династии Лузиньянов, превращения острова в сильное и богатое королевство крестоносцев, которое будет хранить и воплощать в жизнь крестоносную идею и в то же время создаст питательную среду для развития культуры. В "Декамероне" перед нами поочередно проходят короли, купцы, бесстрашные моряки, паломники, восточные красавицы, сравнимые с богинями. При этом Боккаччо никогда не называет реальных имен киприотов; его образы во многом собирательно. Через них писатель выражает свои мысли, представления, чувства, знания, иногда легендарные, о Кипре и киприотах в целом. Кипр ассоциируется прежде всего с богатством, роскошью, торговлей, знатным и исключительно преуспевающим купечеством — источником изобилия и процветания государства[1797]. "Да будет угодно Богу, — говорит один из героев Боккаччо, — чтобы наша страна (Павия — С.Б.) производила таких же родовитых людей, каких, видно, Кипр производит купцов"[1798]. Показательно, что под видом кипрского купца скрывается сам Саладин — символ благородства, великодушия, мужества, щедрости, мудрости, проницательности. Этими качествами писатель наделяет прежде всего кипрских купцов, которые своей деятельностью и, что немаловажно для гуманиста, благодаря лучшим моральным качествам, присущим человеку, создают своеобразную модель процветающего государства. Не ускользает от внимания писателя и тот факт, что Кипр для любого купца может быть как источником великого богатства, так и великого разорения и несчастья. В водах Кипра всегда промышляло большое количество пиратов; прибывающие на остров купцы, разоряясь здесь, нередко пополняли их ряды. Один из героев четвертой новеллы, рассказанной во второй день, богатый амальфитанский негоциант, когда "в короткое время из богатейшего человека" на Кипре из-за конкуренции с другими купцами "стал чуть не бедняком, он решился либо умереть, либо грабежом возместить свои убытки, чтобы не вернуться нищим туда, откуда выехал богачом". Лишь ценой невероятных усилий, борьбы, испытав все превратности судьбы во время долгих скитаний по Востоку, ему удается снова обрести богатства[1799]. В новелле словно содержится предостережение тем, кто рассчитывает на легкую добычу: Кипр может быть очень опасен и коварен, а богатства призрачны.

Отношение Боккаччо к кипрской знати и королям не столь однозначно, как его восприятие кипрского купечества. Его кипрским королям и аристократам предстоит пройти долгий путь самосовершенствования и воспитания в себе лучших качеств: мудрости, щедрости, справедливости, мужества, доблести. Достижение цели во многом зависит от образования, стремления к знаниям, к познанию мира, к обретению хороших манер, что отличает достойного благородного человека от неотесанного невежды. Боккаччо иногда представляет кипрских монархов и аристократов далеко не в лучшем свете: кто-то из них ленив и малодушен, кто-то недостаточно щедр и великодушен, кто-то глуп и необразован, кто-то несправедлив к своим вассалам. Писатель будто указывает кипрским аристократам на необходимость образования. Бестолковый отпрыск — позор даже для самого именитого семейства, если "ни усилиями учителя, ни ласками и побоями отца, ни чьей-либо другой какой сноровкой невозможно было вбить ему в голову ни азбуки, ни нравов, и он отличался грубым и благозвучным голосом и манерами, более приличными скоту, чем человеку". Чтобы преодолеть ситуацию, необходимо было чудо. В новелле Боккаччо это чудо совершила любовь, которая заставила безнадежного глупца взяться за науки и самовоспитание, благодаря которым он превратился в прекрасного душой и телом героя, в "наидостойнейшего среди философствующих"[1800].

Вопросы образования и самосовершенствования касались не только кипрской знати, но и королей. Поведение и поступки некоторых их них, с точки зрения Боккаччо, явно не вызывали уважения. Одним из тех, кто столкнулся с королевской неблагодарностью, является герой новеллы по имени Антигон — "обедневший на службе" у короля, "родовитый человек… богатый годами, еще более умом, но бедный благами мира, ибо во многих предприятиях на службе у кипрского короля судьба была ему враждебна"[1801]. В то же время кипрские монархи умели принимать гостей с величайшими почестями и устраивать великолепнейшие торжества, что характеризует их с лучшей стороны[1802]. Кипрским королям у Боккаччо всегда требуется какая-то подсказка, толчок, чтобы пробудиться, словно ото сна, и совершать поступки, достойные правителей. Лишь в одном эпизоде под "безымянным" королем, который из "малодушного становится решительным" явно скрывается основатель королевства Ги де Лузиньяна.". во времена первого кипрского короля, — пишет Боккаччо, — по завоевании Святой земли Готфридом Бульонским"[1803]. Речь идет о том, что одна знатная дама, возвращаясь из паломничества по Святой земле, сделала остановку на Кипре. Там ей было нанесено какое-то серьезное оскорбление, из-за чего она обратилась за правосудием к королю. Последний же оказался настолько слабым и безвольным, что являлся разве что посмешищем в глазах окружающих, а отнюдь не источником справедливости. Лишь слова знатной дамы заставили короля очнуться: "Король, до тех пор медлительный и ленивый, точно пробудился ото сна и, начав с обиды, учиненной той женщине, за которую строго наказал, стал с тех пор и впредь сурово преследовать всех, что-либо учинявших противное чести его венца"[1804]. При всей очевидности связи короля Боккаччо с Ги де Лузиньяном, его образ во многом собирательный, а история — есть политическая мораль, назидание и поучение. Во времена Боккаччо в европейских политических и интеллектуальных кругах широко обсуждалась проблема узурпации власти на Кипре Амори Лузиньяном, братом короля Генриха II. Последний так же, как и Ги де Лузиньян, казался малодушным и нерешительным, неспособным противостоять узурпатору. Лишь претерпев множество унижений и оскорблений, король очнулся и не только восстановил свою власть, но и немало способствовал процветанию королевства. Вполне возможно, что Боккаччо, рассказывая о Ги, мог намекать на пример значительно более близкий и современный ему, как это видится Е. Петерсу[1805]. Однако в этой истории можно увидеть и другой намек: Кипрское королевство было создано человеком, который, будучи королем Иерусалима, потерял трон, земли, проиграл Хаттинскую битву ив 1187 г. отдал мусульманам Иерусалим, ради освобождения которого в 1096 г. христиане отправились в крестовый поход. Казалось бы, большего неудачника среди правителей найти невозможно. Его поражения заслуживают презрения и осмеяния. Однако писатель словно предупреждает, что правитель не имеет права опустить руки, что он обязан быть решительным, предприимчивым, сильным и справедливым, чтобы выстроить новое, может быть, более совершенное здание государства и стать в нем настоящим королем. То же самое касалось и Генриха II Лузиньяна. Для Боккаччо личность этого короля, конечно, более важна, ибо он является непосредственным предшественником его кумира Гуго IV Лузиньяна. Именно от Генриха II Гуго IV получил свою власть. И она должна основываться на очевидно положительном примере — примере преодоления, ведущего к величию.

С приходом к власти Гуго IV Лузиньяна в 1324 г. на Кипре наступает "эпоха просвещения". Его предшественник Генрих II решил многие проблемы, связанные с окончательной потерей латинянами Святой земли в 1291 г., беженцами, организацией международной торговли на Кипре и положил начало процветанию королевства. В связи с этим Гуго IV мог позволить себе стать своеобразным "просвещенным" кипрским монархом и окружить себя интеллектуалами, независимо от того, были ли они византийцами, греками-киприотами или европейцами. При Генрихе II и Гуго IV, судя по всему, начинается подъем письменной культуры на Кипре. Из 52 сохранившихся греческих рукописей Лузиньяновского времени, 20 были созданы в правление Генриха II и 11 — Гуго IV[1806]. Большая часть латинских книг из библиотеки епископа Лимассола Ги де Ибелина, как мы отмечали выше, также была создана в первой половине XIV в. Наконец, именно во время его правления в университете Падуи появились первые кипрские студенты[1807].

Гуго IV, судя по всему, сам имел богатую библиотеку, заказывал и собирал рукописи, читал трактаты известных философов и ученых. Известна рукопись с сочинениями по астрономии Михаила Скота, астролога императора Фридриха II Гогенштауфена, которая была изготовлена в Падуе, вероятно, в середине XIV в. либо по заказу кипрского короля, либо была преподнесена ему в дар. На первой странице рукописи в самом центре помещен герб династии Лузиньянов.

Это доказывает, что она была прямо предназначена для королевского дома.

Неподдельный интерес Гуго IV к вопросам культуры был известен далеко за пределами Кипрского королевства. Великий итальянский гуманист Джованни Боккаччо (1313–1375) в одном из любопытнейших писем к Гуго IV Лузиньяну представляет дело так, что именно по инициативе кипрского монарха он приступил к написанию своего знаменитого философского труда "Генеалогии языческих богов" и что сама идея создания этого сочинения принадлежит именно Гуго IV: "…Я был избран, — говорит Боккаччо, — твоим величеством автором для этой работы, словно являюсь самым опытным и самым образованным в этих [вопросах] человеком"[1808]. Свое произведение Боккаччо фактически посвящает кипрскому королю. Венецианское издание "Генеалогии языческих богов" 1472 г. начинается словами: "Genealogiae deorum gentiliorum ad Ugonem inclytum Hierusalem et Cypri regem". Боккаччо во введении к трактату подтверждает, что лично никогда не встречался с кипрским монархом. Последний отправил к нему рыцаря Донино ди Парма с просьбой написать генеалогию языческих богов и героев. Несмотря на то, что сам Боккаччо считал Петрарку, Варлаама Калабрийского или Паоло ди Перуджа более компетентными в данном вопросе, он отозвался на просьбу короля и принялся за дело[1809], результатом которого стало бессмертное произведение великого мастера. В заключении Боккаччо снова говорит о посланниках Гуго IV, среди которых, помимо Донино ди Парма, он называет некоего друга и соотечественника короля Бекино Беллинтионо (Bechinus Bellintionus), прибывшего к поэту в Равенну с Кипра, и Паоло Геометра (Paulus Geometra), "влюбленного" в Гуго[1810]. Боккаччо также подтверждает, что все они подгоняли его с работой, которая, тем не менее, растянулась на несколько лет. В то же время итальянский гуманист был явно озабочен тем, чтобы никто не подумал, будто он пишет названный трактат исключительно по приказу или же по заказу кипрского короля. Поэтому он просит кипрского монарха при необходимости защитить его от возможных нападок[1811]. В последнее время исследователи также указывают, что посредством рефлексий Кипра, имеющихся в "Декамероне"[1812], Боккаччо оказывает поддержку Гуго IV Лузиньяну[1813]. О дружбе Джованни Боккаччо с кипрским монархом Гуго IV вспоминали спустя столетия. В начале XVI в. об этом с восхищением пишет Антонио Кольбертальдо, находившийся в окружении последней кипрской королевы Катерины Корнаро в Азоло: "Этот король был таким близким другом блестящих людей и особенно Джованни Боккаччо, который посвятил ему книгу "Генеалогия богов", и был, как говорится в начале того же сочинения, благоразумным сеньором, необыкновенного ума и достоин похвалы как успешный король[1814].

Не меньше Боккаччо восхищается Гуго IV византийский автор Никифор Григора, посвятивший ему свой энкомий. Конечно, энкомий — это совершенно особый литературный жанр, и относиться к нему следует с большой осторожностью. Однако не менее лестно византийский интеллектуал отзывается о Кипре и в своей "Ромейской истории"[1815]. Обращает на себя внимание также тот факт, что Григора воспевает не только богатства Кипра, его благосостояние, справедливость, законность и добропорядочность государства, источником которых был король Гуго IV. Он постоянно говорит о красоте, которая всегда окружает короля, о его доброжелательности к иностранцам, обретшим на острове и пристанище и покой, избежавшими страданий и плена в других землях и государствах. Григора замечает: "… земля Кипра и приветлива, и светла и приносит радость не только телу, но и душам". Рассказывая о "страдальцах," радушно принятых кипрским королем, Григора явно намекает на византийцев-антипаламитов, действительно нашедших приют при дворе Гуго IV. Еще Григора подчеркивает: "Ты [Гуго IV — С.Б.] поразил своими благостными речами всех; ты легко и давно ведешь и привлекаешь к себе тех, кто разумен и мудр, кто всегда слышит от прибывающих и рассказывающих об этом и многом другом; особенно же говорят, что от самого вида твоего и от милости очей приходит тотчас то, что очаровывает души слушателей — некая несказанная радость. И мы видим, что это происходит от солнечных лучей небесного светила"[1816]. Для византийского интеллектуала Никифора Григоры особенно важно было то, что кипрский король Гуго IV был открыт для постижения мудрости других народов и одним из первых понял необходимость разносторонних знаний для правителя. Григора намекает, что при дворе Гуго IV находились арабские ученые из Египта, которые пользовались покровительством кипрского монарха[1817]. И именно Гуго IV, по сведениям того же автора, принадлежат слова, которые говорят сами за себя: "Правители становится мудрыми в обществе мудрых"[1818]. Сам Григора, впрочем, так же, как и Боккаччо, никогда не бывал на Кипре. И тот и другой принадлежат к тому разряду иностранцев, которые много слышали о кипрском монархе от других и восхищались им, не будучи лично с ним знакомыми. Но Боккаччо состоял в постоянной переписке с Гуго IV, о чем есть свидетельства в уже упомянутом нами письме; Григора же имел друзей, настроенных антипаламитски и нашедших убежище при кипрском дворе. О гостеприимстве, оказанном его друзьям на Кипре, византиец вспоминает с особой теплотой и благодарностью[1819].

Одним из близких друзей Гуго IV был грек-киприот Георгий Лапиф, автор философских трактатов против Григория Паламы, к сожалению, не дошедших до наших дней, и моралистических поэм[1820]. Он был создателем антиисихастского кружка на Кипре, в который вошли многие византийские ученые и интеллектуалы. Известны также три письма Лапифа к Никифору Григоре[1821] и несколько теологических заметок[1822]. Лапиф во время гонений на антиисихастов в Византии, вынужденный защищаться от обвинений в латинофилии, а затем мигрировать на родину на Кипр, написал в связи с произошедшими событиями дидактическую поэму, в которой представил не какие-то особые знания, а скорее нормы поведения человека в общественной и частной жизни. Его поэма находит прямые аналогии в византийской литературе палеологовского времени[1823], а в XV в. в кипрской моралистической поэзии[1824] и в творчестве критского поэта-моралиста венецианского происхождения Марина Фальера[1825]. Лапиф, как известно, был хорошо знаком с Гуго IV, состоял в постоянной переписке с Никифором Григорой, Григорием Акиндином, антиисихастски настроенным митрополитом Фессалоникийским Иакинфом и с византийской принцессой Ириной-Евлогией Хумненой. За разъяснениями по философским вопросам к нему обращался Варлаам Калабрийский[1826]. В корреспонденции Лапифа можно найти ссылки на сочинения Платона "Федр" и "Физику", а также Аристотеля "О мире", в которых он черпает аргументацию для своих дискуссий по философии и теологии. В частности, обсуждается вопрос возможного "примирения" Платона и Аристотеля в христианской традиции[1827]. Пример Георгия Лапифа, без сомнения, эрудита высочайшего уровня, подвиг современного французского исследователя Ж. Гриво настаивать на пересмотре тезиса об упадке греческой учености на Кипре в XIII — первой половине XIV в. и на том, что развитие кипрской философской мысли шло вслед за византийской[1828].

Возможно, что Лапиф был также переводчиком на греческий язык с латинского "Толедских таблиц" по астрономии[1829]. Примечательно, что ранний автограф греческого текста связывается именно с Кипром и относится к 1330–1340 гг.[1830] Заметим, что помимо "Толедских таблиц" на Кипре были известны еще два трактата по астрономии: древнегреческий трактат Клавдия Птолемея "Альмагест" и "Таблицы" Альфонса X Кастильского, известные как "tabulae alphonsinae"[1831]. Их востребованность на Кипре, без сомнения, свидетельствует о существовании в королевстве ученых высокого уровня, знакомых с достижениями высшей астрономии того времени, и специальных научных интересах кипрских интеллектуалов в целом.

К сожалению, имен людей, вошедших в кружок Георгия Лапифа, мы фактически не знаем. Разве что, можно вспомнить об упоминании Никифором Григорой в его "Истории" имени его ученика Григория Агафангела[1832], пребывавшего на Кипре в течение трех лет, встречавшегося с Лапифом и его единомышленниками и хорошо представлявшего светскую культурную жизнь при дворе Гуго IV. Агафангел являлся, по видимости, одним из основных информаторов Григоры о происходящем на Кипре. Какова была интерпретация этой информации, мы уже знаем. Среди беженцев-антипаламитов находился также митрополит Сидонский Кирилл, прибывший на остров в 1355 г.[1833] По словам Никофора Григоры, и сам руководитель антиисихастского кружка Георгий Лапиф, и его друзья были не только хорошо известны кипрскому монарху, но и находились непосредственно рядом с ним. Гуго очень уважал и ценил Лапифа, часто приглашал его к себе и получал истинное наслаждение, наблюдая, как тот ведет дискуссии и обезоруживает своих оппонентов неопровержимыми аргументами. Григора также утверждает, что кипрский монарх наслаждался образованностью и речью Лапифа и хотел набраться от него и латинской, и греческой премудрости, ибо тот являлся носителем обеих и "многоопытен в мудрости и языке обеих наций"[1834]. Сам король, по сведениям византийского автора, также обладал серьезными познаниями в латинской философии и всегда держал при себе латинских мудрецов[1835]. Косвенным доказательством тому является присутствие при дворе теологов Парижского университета, ставших затем иерархами латинской церкви на Востоке: францисканца Элиаса де Набино, архиепископа Никосии[1836], и иерусалимских патриархов Раймонда Беквини и Петра Палодского. Особым расположением монарха пользовался также папский нунций кармелит Петер Томас, которого он ценил прежде всего как теолога: "Даже если бы Вы не были папским нунцием и епископом, — передает слова Гуго IV, обращенные к Петру Томасу, Филипп де Мезьер, — тем не менее, за то, что Вы — магистр теологии, и за Ваши доблестные дела мы хотели бы почитать Вас"[1837].

Следует ожидать, что сам король принимал участие в интеллектуальных дискуссиях и нередко поражал своих слушателей своими идеями и способностью красиво их излагать. Иначе нельзя объяснить восхищение византийских авторов красотой его речи. Ведь для Никифора Григоры виртуозное владение языком было едва ли не самым важным показателем интеллекта и элитарной образованности собеседника. Хорошо известно его высокомерно-пренебрежительное отношение ко всем этим землекопам, горшечникам и рыбакам "с их бессловесной жизнью"[1838]. В порыве восторга Григора даже восклицает, что сам Платон подражал бы кипрскому монарху и был бы доволен политической системой, утвержденной им в Кипрском королевстве. «Я думаю, — пишет Григора, — что если бы Платон был жив, он стал бы подражать тебе и полюбил бы именно такое твое государственное устройство больше, чем то, которое он сам прежде определил. И тот, кто постоянно отправлялся в плавание на Сицилию, лучше бы поплыл на Кипр ради тебя, твоего государственного устройства и законодательства»[1839]. Большей похвалы от гуманиста удостоиться было невозможно. На риторику как на одну из самых важных областей знания, которой правитель должен владеть на уровне искусства, не раз указывал также Георгий Лапиф[1840]. В конце XIV в., много лет спустя после смерти Гуго, о нем как о блестящем ораторе вспоминал французский автор, любивший Кипр как свою родину, Филипп де Мезьер. Он писал: "Когда Гуго произносил речь во время богослужения, если бы он услышал хотя бы одно слово в королевской капелле от своих рыцарей или кого-либо другого, он бы громко стукнул перед капеллой во время речи, и снова воцарилась бы полная тишина. Что за чудо!" — восклицает автор и продолжает далее восхищаться добродетелями короля[1841].

Гуго IV можно назвать и королем-строителем. Строительная лихорадка, начавшаяся при Генрихе II, в полной мере продолжается и при Гуго IV. Он не жалел средств (благо они у него были) на строительство храмов и монастырей. При нем было завершено сооружение собора св. Николая в Фамагусте, построено аббатство Белапаис, один из лучших образцов готической архитектуры на латинском Востоке[1842], возведена капелла в доминиканском монастыре в Никосии[1843], в котором Гуго и завещал себя похоронить. Воля короля после его смерти была исполнена. Начатое при Генрихе II строительство королевского дворца и крепостных стен Никосии было завершено при Гуго IV[1844]. Флорио Бустрон говорит, что королевский дворец был украшен именно при Гуго IV. С тех пор королевский двор стал первым "в мире красоты" и стал примером совершенного творения[1845]. Несомненно, затевая грандиозное строительство, Генрих II, а затем Гуго IV задумали повысить значимость и придать особый статус своему двору, сделав его по-настоящему королевским. Именно при Гуго IV на Кипре появляются мастера, создавшие блестящие образцы «однозначного» готического искусства. Тогда же, по мнению историков кипрского искусства, в королевство проникает «чистый» византийский стиль высокого палеологовского ренессанса, особенно ярко проявившийся в иконописной традиции Кипра[1846].

Наконец, Гуго IV Лузиньян — первый из кипрских королей, кто появляется перед нами как меценат, как покровитель искусных мастеров и заказчик их творении. В данной связи невозможно не вспомнить знаменитую чашу Гуго IV, выполненную из латуни и инкрустированную золотом и серебром. Ее диаметр по верхнему краю — 57 см, внизу — 43 см, глубина — 27,5 см. В центре изображено солнце, вокруг которого в медальонах расположен персонифицированный пантеон планет и соответствующие им знаки зодиака[1847].

Иллюстрация V.3. Париж. Лувр (MAO 101). Чаша короля Кипра Гуго IV Лузиньяна.

По технике исполнения, форме, надписям, дизайну и орнаментам чаша соотносится с работами дамасских мастеров по металлу первой половины XIV в. Прослеживаются явные параллели с их работами, созданными для египетского султана Назир аль-Дина в это же время. Известно также, что ремесленники султана работали по заказу и для других правителей, среди которых оказался и Гуго IV Лузиньян[1848]. Особый интерес представляют девять надписей, выполненные на французском и арабском языках[1849]. Две из них прямо взывают к королю Кипра Гуго, под которым, несомненно, имеется в виду Гуго IV Лузиньян. Надпись на французском языке, помещенная по верхнему внутреннему краю чаши гласит: "TRES HAUT ET PUISSANT ROI HUGUE DE JHERUSALEM ET DE CHIPRE QUE DIEU MANTEIGNE" ("Высочайший и могущественный Гуго, король Иерусалима и Кипра, да хранит его Бог").

Иллюстрация V.4. Париж. Лувр. Фрагмент чаши короля Кипра Гуго IV Лузиньяна.

Данная формулировка была характерна для Лузиньянов, но не использовалась королями Западной Европы. Эпитет "puissant" используется в надписях Пьера I Лузиньяна и является совершенно кипрским. Имя Гуго выгравировано так же, как и на его монетах, где "V" имеет более округлые формы и пишется как "U". Эти особенности иногда заставляют исследователей истории кипрского искусства предполагать, что чаша была создана на самом Кипре, возможно, мамлюкским мастером, для которого вычертили на французском языке формулу, принятую на Кипре. Возможно также, французская надпись была сделана кипрским мастером, знакомым с орфографией, протоколом и техникой металлообработки. Кроме того, французская надпись выполнена в совершенно другой технике, чем все остальные арабские, которые доминируют на чаше[1850]. Одна из арабских надписей также взывает к королю Гуго: "Это было сделано для превосходнейшего, великолепного, знатного и величественного Гуго, которому благоволит Бог, который стоит во главе лучших войск франкских королей, Гуго Лузиньяну — да будет долгой его власть"[1851].

Иллюстрация V.5. Париж. Лувр. Фрагмент чаши короля Кипра Гуго IV Лузиньяна.

Кроме того, в медальоне, расположенным под французской надписью, размещен иерусалимский герб[1852].

Иллюстрация V.6. Париж. Лувр. Фрагмент чаши короля Кипра Гуго IV Лузиньяна.

Несмотря на то что герб обрамлен совершенно традиционным арабским цветочным узором, его наличие прямо указывает на кипрское предназначение чаши. Нетрудно заметить, что по смыслу обе надписи очень похожи, и они абсолютно лузиньяновские, а не арабские. Они явно были сделаны по заказу кипрской стороны. Упомянутые в арабской надписи франкские войска, во главе которых стоит король Кипра, — явный намек на активное участие Гуго IV в "Священной Лиге" и утверждение его лидирующих позиций в борьбе крестоносцев против турок. Подчеркнутая роль Кипра в крестоносном движении звучит особенно актуально после неудачи в организации крестовых походов королями Франции Филиппа IV и Филиппа V, при дворах которых так много рассуждали об их необходимости[1853].

Другим предметом гордости, демонстрации могущества, роскоши и вкуса были знаменитые часы Гуго IV. Они были созданы известным венецианским ювелиром Мондино да Кремона и приобретены Гуго IV в 1334 г. Судя по всему, это было великолепнейшее, искуснейшее творение мастера (horologium… artificialiter fabricatum), за которое была заплачена астрономическая сумма 800 золотых дукатов. Об этой покупке была сделана запись в документах Сената. В ней отмечалось, что это был заказ короля, который и был ему доставлен[1854]. К сожалению, более нам ничего неизвестно об этом приобретении кипрского короля. Для нас однако важно понять, что и чаша, и часы, и рукопись с сочинениями Михаила Скота и, наверное, многие другие роскошные и изысканные вещи во дворце короля были призваны продемонстрировать всему миру, что Кипрское королевство — сильное, самостоятельное, зрелое и богатое государство. Для достижения цели Гуго IV, с одной стороны, воспринимает куртуазный язык Европы, с другой — византийский язык искусства[1855].

Итак перед нами предстают два образа короля: доблестный благочестивый крестоносец, рыцарь — носитель крестоносной традиции средневековья, и изысканный интеллектуал, мудрец, искусный политик — новый человек, только формирующийся новый государь новой, зарождающейся гуманистической эпохи. Противоречат ли эти два образа друг другу? Могут ли сочетаться названные качества в одном человеке? В правителе, государственном деятеле конца XIV — особенно в XV в. все эти качества, несомненно, не только могут, но и должны соединяться. В европейском обществе в целом под влиянием гуманистов и распространением гуманистических идей все более ценится образованность, воспитанность, утонченность манер, изысканность вкуса. Это является показателем благородства и социальной успешности. В то же время "рыцарственность" знатного человека, подразумевающую куртуазность и воинскую доблесть, никто не отменял. Для отпрыска знатной фамилии невозможно было сделать блестящую карьеру и завоевать всеобщее уважение в обществе, не став крестоносцем. Участие в крестовом походе становится почти обязательным этапом в достижении высот в политической карьере. Это прекрасно демонстрирует биография маршала Франции и губернатора Генуи конца XIV — начала XV в. Жана II Ле Менгра, названного Бусико[1856]. К концу XIV в. в европейской культуре формируется образ нового рыцаря — благородного, щедрого, великодушного к друзьям и беспощадного к врагам, и одновременно — блестяще образованного, интересующегося науками, античной литературой и философией. Если даже эти знания и интересы были поверхностными, их нужно было продемонстрировать окружающим, чтобы завоевать их симпатии и авторитет. Средневековье уже не было таким, каким оно было в XI веке, и крестоносец "нового" средневековья был обязан стать другим. Это было ясно даже заурядным людям. Поэтому, следуя уже утвердившимся правилам, худородный Бусико достиг высших постов в государстве.

Монарху Кипра не требовалось доказывать свою знатность или делать карьеру. Однако Гуго IV Лузиньян наверное, одним из первых понял силу, которую образование и наука придают королю и его власти, их вес в деле укрепления его авторитета внутри страны и на международной арене. Недаром историческая память долгое время хранила истории, акцентирующие масштаб личности Гуго IV, его авторитет в кипрском и европейском обществах. Этьен де Лузиньян пишет просто: Гуго IV "уважали все"[1857]. Двор Гуго IV Лузиньяна становится одним из культурных центров Леванта, центром притяжения интеллектуальной элиты как из Западной Европы, так и Византии и арабского Востока, местом, где нашли благодатную почву раннегуманистические идеи XIV в. Гуго IV Лузиньян стал латинским королем-крестоносцем нового типа, сочетающим в себе традиционную доблесть рыцаря и набожность крестоносца с мудростью, образованностью, талантом правителя нового времени[1858].

Делом жизни преемника Гуго IV, его сына Пьера I Лузиньяна была война с Египтом, которая поглотила материальные и людские ресурсы государства, оттянув их в том числе от культуры. Этот король не предстает перед нами как созидатель и интеллектуал. Однако, как и при Гуго IV, при дворе Пьера I находятся как византийцы, вносившие в придворную жизнь эллинистическую культуру, так и европейцы. Приближенным и советником короля, участником всех его военных экспедиций был византийский аристократ Иоанн Ласкарь Калофер[1859]. Одновременно соратниками короля были выдающиеся представители французской культуры XIV — начала XV вв.: поэт и композитор Гийом де Машо и политик, дипломат, воин, поэт и писатель Филипп де Мезьер. Первый прославил имя кипрского короля в поэме "Завоевание Александрии"[1860], второй — поставил в пример и назидание личность и деяния Пьера I Лузиньяна французским королям Карлу V и Карлу VI[1861]. Художественное слово Гийома Машо донесло величие подвига кипрского короля до сознания каждого образованного европейца, превратив его в героя общеевропейского масштаба и заставив им восхищаться спустя десятилетия. Смерть Пьера I Лузиньяна стала для Европы не меньшим потрясением, чем его великие крестоносные победы. Иллюстрация произошедшей на Кипре трагедии во французской хронике Жана Фруассара является ярким свидетельством и визуальным доказательством пережитого стресса и памяти о нем в Европе. Только это заставило создателя манускрипта XV в. посвятить одну из миниатюр событию, случившемуся несколько десятилетий тому назад, далеко за пределами Франции и никак напрямую не связанному с ее историей.

Иллюстрация V.7. BNF. FR. 2645. Chroniques sire Jehan Froissart. f. 79r (XV в. Брюгге).

Вспоминают о подвигах кипрского монарха великие литераторы средневековья Джеффри Чосер в "Кентерберийских рассказах" и Франсуа Вийон в "Балладе о сеньорах минувших дней". Вийон, не называя имени, говорит о славном короле Кипра ("Le Roi de Chypre de renom…"), под которым, вероятнее всего, подразумевается легендарный кипрский монарх Пьер I Лузиньян[1862]. Чосер прямо говорит о кипрском монархе Пьере I, запомнившегося Европе, прежде всего, взятием Александрии. Однако от внимания английского поэта не ускользает тот факт, что король, одержавшего великую победу над сарацинами, стал жертвой заговора своих же вассалов:

О славный Петро, Кипра властелин,

Под чьим мечом Александрия пала!

Тем, что сразил ты столько сарацин,

Ты приобрел завистников немало.

За доблесть ратную твои ж вассалы

Сон утренний прервали твой навек.

Изменчив рок, и может от кинжала

Счастливейший погибнуть человек[1863].

Личным врачом Пьера I Лузиньяна была не менее универсальная личность, чем Филипп де Мезьер или Гийом Машо. Этим человеком стал Гвидо де Баньоло де Реджио, о котором мы упоминали выше в связи с его коллекцией рукописей. В 1360 г. он получил венецианское гражданство[1864], являлся советником короля и одним из его послов, подписавших договор с генуэзцами в 1365 г.[1865], был известен не только как превосходный врач (scientie medicinalis doctor eximius[1866]), но и философ, астроном, историк, обладатель большой библиотеки, прекрасный оратор, друг и оппонент Петрарки и Филиппа де Мезьера, нередко вступавший в дискуссии с ними[1867]. После Джованни Боккаччо Гвидо де Баньоло и Филипп де Мезьер внесли свой вклад в распространение знаний, а вместе с ними художественного слова и философии раннеитальянского Возрождения в кипрское общество. В XV–XVI вв. в кипрской литературе будет весьма популярен жанр сонета в стиле Петрарки[1868].

Итак, развитие кипрской культуры в период правления Пьера I Лузиньяна скорее воспринимается через кипрские рефлексии европейцев. Достижения же самого Кипра в области культуры этого времени, наверно, можно признать достаточно скромными. Тем не менее, о какой-то остановке или, того более, о движении вспять говорить не приходится. Пьер I привлек к своему двору большое количество иностранных специалистов. Его путешествия по Европе немало тому способствовали. Королю и его окружению не было чуждо чувство прекрасного, а главное, потребность в нем. Известно, например, что при его дворе работал прекрасный органист из Льежа, создавались музыкальные религиозные сочинения, а во время его поездок по Европе его постоянно сопровождали менестрели ("ménestriers")[1869]. Искусством певцов Пьера I был так восхищен король Франции Карл V Мудрый, что якобы даже одарил их 80 золотыми франками[1870]. Гийом Машо подробно описывает прием, данный в честь кипрского монарха германским императором Карлом IV. Во время приема звучала не просто музыка, но был представлен великолепнейший оркестр, состоявший из всевозможных клавишных, струнных, духовых и ударных музыкальных инструментов. Это так поразило всех присутствующих, что Машо даже опасается, что кто-то усомнится в правдивости его рассказа. Потому он решает в качестве доказательства предъявить список всех звучавших тогда инструментов: орган, скрипки, псалтерионы, ребеки, гитерны[1871], цимбалы, цитры, лютни, тамбуры и тамбурины, литавры, флажолеты[1872], флейты, всевозможные дудочки, свирели, миканоны (каноны), сарацинские горны, различные рожки, большие и маленькие трубы, кларионы, жиги (guigues), арфы, разного рода волынки и монохорды. Если верить Машо, король по достоинству оценил мастерство музыкантов, сказав, что никогда в жизни не слышал столь прекрасной мелодии и столь великолепного звучания[1873]. Следовательно, при дворе кипрских королей формировалась определенная музыкальная среда и музыкальные вкусы. Путешествия Пьера I по Европе оказались исключительно плодотворными с точки зрения контактов киприотов с учеными, поэтами, музыкантами, особенно Франции и Италии, — представителями "полифонической музыкальной традиции", активно развивавшейся в Европе XIV в.[1874]

Музыка при дворе Лузиньянов будет звучать и в дальнейшем, и музыкальная культура получит свое особое развитие во время правления короля Януса в значительной степени благодаря его жене Шарлотте де Бурбон[1875]. Она прибыла на Кипр в 1411 г. в сопровождении целого эскорта певцов, поэтов, композиторов. Широко известна туринская рукопись с музыкальными произведениями, написанными при дворе короля Януса и Шарлотты де Бурбон французскими композиторами, которые служили при их дворе. В рукописи обнаруживается богатый репертуар светской и духовной музыки; тексты написаны на французском и латинском языках. Рукопись являлась своеобразным приданым дочери Януса Анны и была дана ей, когда она покидала Кипр, выходя замуж за графа Женевы Людовика, сына Амадея VIII Савойского[1876]. Во время праздничных королевских приемов во дворце устраивались пышные балы, которые, естественно, не обходились без музыки. Достаточно вспомнить бал во время празднеств по поводу коронации Пьера II Лузиньяна, который, к несчастью для всего королевства, как мы видели выше[1877], стал трагической прелюдией кипро-генуэзской войны. Известны также рукописи с духовной византийской музыкой, переписанные на Кипре в конце XV — начале XVI в.[1878] О музыкальном наследии Иеронима Трагодисты, греко-кипрского композитора именно духовной музыки, мы уже говорили выше. Доподлинно известно также, что во дворце имелся большой орган[1879].

После крестовых походов Пьера I Лузиньяна, после кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. поверженному королевству Лузиньянов, потерявшему часть своей территории и наиболее доходные отрасли кипрской экономики, опутанному колоссальными долгами победительнице Генуе, казалось бы, было не до развития наук, образования, искусства. На это не было ни сил, ни времени, ни денег. Однако при детальном анализе истории культуры кипрского общества оказывается, что в конце XIV–XV в. королевству была присуща та же самая потребность в образованных людях и специалистах, та же тяга к знаниям и прекрасному, что и для других стран Европы.

К сожалению, от лузиньяновского Кипра до нас дошло очень немного примеров светского искусства. Мы не имеем в виду иконопись и монументальную живопись. Речь идет о светской живописи, портретах, прикладном искусстве, декоре интерьеров во дворцах, светской архитектуре, которые дают визуальное представление о жизни и эстетических вкусах королевского двора. Каноничные, иконографичные изображения королей на монетах, сохранившихся в большом количестве, могут, к сожалению, дать лишь косвенное, графическое представление об истинной внешности человека. Тем не менее, чудом сохранившиеся портреты кипрских королей на фресках и в книжной миниатюре, фрагменты архитектуры и предметы быта лузиньяновского времени, а также описания путешественников все же позволят нам хотя бы приоткрыть завесу этой тайны.

Одним из совершеннейших творений средневекового светского зодчества на Кипре был королевский дворец. Если в 1211 г. дворец кипрского короля запомнился немецкому паломнику Вильбранду фон Ольденбургу только тем, что в его внутреннем дворе разгуливал страус[1880], то в XIV в. великолепие королевской резиденции в Никосии было известно далеко за пределами Кипра. Поскольку само здание до наших дней не сохранилось, его конструкцию и организацию можно восстановить лишь по довольно скупым описаниям, да вскользь брошенным средневековыми авторами фразам. Королевский дворец (palazzo), строительство которого начинается при Генрихе II[1881], представлял собой сооружение с большими воротами (gran porta), внутренним двором с фонтаном (fons bone aque), большой и малой лоджиями (loza), центральным залом, внутренним двором с портиками, баней, жилыми и административно-хозяйственными помещениями, королевской часовней (capella)[1882]. Леонтий Махера говорит, что здание было разделено на две половины: короля и королевы: "Там (во дворце — С.Б.) было две половины: одна — для королевы и ее дам, а другая — для короля, его рыцарей и баронов. Комната короля выходила окнами на реку…. И этот дом был известен во всем мире"[1883]. О делении дворца на половину короля и королевы свидетельствует также Ф. Амади: "camera del re; camera della regina"[1884]. Из текста Махеры понятно, что внутренний двор здания был опоясан галереей портиков, туда же выходила большая лоджия. Малая лоджия выходила на улицу, и с нее провозглашали все указы короля, сообщали о его смерти, восшествии на трон нового короля или о других важных событиях[1885]. Во дворце также находилась канцелярия (secreta del re)[1886] и подвальное помещение, где хранилась королевская казна (vota in la quale era el thesor regale)[1887]. Одно из помещений здания можно назвать арсеналом или оружейной комнатой (zardachana, τζαρδαχάναν), где хранилось королевское оружие. В 1412 г. король Янус демонстрировал эту комнату, располагавшуюся рядом с его покоями, маркизу Феррары Николо III д'Эсте[1888]. Современников поражали размеры королевского дворца в Никосии. Мартони сравнивает его внутренний двор с Castel Nuovo Карла I Анжуйского в Неаполе[1889]. Дворец круглосуточно охранялся королевской гвардией (… cavalieri stipendiati. Tutti questo fevanno la quardia del re nottt e giorno; quardia dentro in la casa del re)[1890]. На основании последних замечаний Амади в историографии можно встретить заключение, что дворец не был окружен стенами и из-за этого требовал постоянной охраны[1891]. Здание было разрушено во время турецкого завоевания острова в 1570–1571 гг. и окончательно разобрано в 1904 г. На фотографии начала XX в. можно увидеть центральный вход во дворец (gran porta) и окно, по которому можно понять, что здание дворца было построено в позднеготическом стиле; его окна и арки были искусно декорированы готическими переплетами[1892].

Иллюстрация V.8. Никосия. Лапидарий. Фрагмент. Окно королевского дворца.

В настоящее время получить полное представление о дворце кипрских королей в Никосии можно лишь по реконструкции, выполненной Дж. Джеффери в начале XX в.[1893]

Иллюстрация V.9. Реконструкция внешнего фасада королевского дворца в Никосии.

Иллюстрация V.10. Реконструкция внутреннего фасада королевского дворца в Никосии. Выполнена по сохранившемуся окну.

При чтении некоторых источников создается впечатление, что королевский дворец являл собой настоящую галерею живописных полотен, его стены были богато расписаны и декорированы золотом, словом: дворец был средоточием красоты, изысканной роскоши и вкуса, отличавшихся сильным восточным налетом. Никола де Мартони в 1395 г. описывал центральный зал дворца как самый великолепный. Особенно восхитил его стоявший в зале трон, выполненный с таким искуснейшим мастерством, что во всем мире, как ему показалось, невозможно было найти ничего более прекрасного: "Есть большой зал. В начале этого зала находится красивейший трон, украшенный многочисленными изысканными колонками и различными (орнаментами) искуснейшей работы. Я думаю, что в мире не сыскать ничего более прекрасного, чем этот трон". Не меньший восторг Мартони вызвала и архитектура тронного зала, который по периметру был обрамлен галереей с арками и изящными колоннами[1894]. Страмбальди рассказывает о золоченых орнаментах в королевских покоях Пьера I: комната "украшенная золотом названная Тассарией"[1895]. Махера также отмечает золотой декор помещения, под которым, судя по всему, имеет в виду тронный зал, и называет его комнатой Париса[1896]. Свое название она получила, вероятно, потому что на полотнах, похожих на гобелены, называемых в хрониках "коврами, шитыми золотом,"[1897] были изображены сцены подвигов Париса, сына царя Приама. Страсть к декорированию и росписи интерьеров домов была характерна для кипрской знати всегда. Вероятно, традиция была перенесена на Кипр из Иерусалимского королевства. Во всяком случае, еще в 1211 г. немецкий паломник Вильбранд фон Ольденбург свидетельствует, что в Никосии он видел дома богатых киприотов, декорации и росписи которых очень напомнили ему то, что он наблюдал в Антиохии[1898]. Первые росписи появились в новом дворце, судя по всему, во времена Гуго IV[1899]. В 1426 г., когда арабы захватили кипрскую столицу, хронист египетского султана Аль-Малика Аль-Ашрафа Барсбея Халил Дахери (Khalil Daheri) описывает королевский дворец следующим образом: "Дворец был богато обставлен дорогими кроватями и особенно изысканной и дорогой мебелью. На стенах висели великолепные картины и кресты из золота и серебра. Но чем мой господин любовался более всего, так это большим органом, который издавал чудесные звуки, когда нажимали на его клавиши"[1900]. Любование красотами дворца, правда, было кратковременным. Египтяне полностью разорили и сожгли дворец. Король Янус, возвратившись из каирского плена, должен был его практически полностью восстанавливать. Реставрация дворца началась в 1428 и была завершена уже при следующем короле Жане II в 1434 гг.[1901]

Помимо всего прочего, королевский дворец, по всей видимости, был украшен статуями и изваяниями королей династии Лузиньянов. Во всяком случае, Чириако д'Анкона, по свидетельству современников, в качестве благодарности за прием, оказанный ему при дворе на Кипре, сочинил хвалебную надпись к статуе короля Януса. Его эпиграмма гласит: "Янусу, самому кроткому правителю, лучшему и знатнейшему, королю Иерусалима, Кипра и Армении. Народ Кипрский, своим непревзойденным мужеством, неизменной твердостью и долготерпением это благочестивейшее королевство, которое во многих местах из-за свирепости нечестивых и в результате жестоких сражений и даже варварского нападения было разрушено, восстановил"[1902]. Следует заметить, что искусство скульптуры на латинском Кипре было развито не менее, чем в Западной Европе. Скульптурные изображения кипрских епископов по стилю практически идентичны церковной скульптуре Парижа[1903]. Таким образом, наличие скульптурных изображений кипрских королей не только не вызывают удивления, но вполне можно себе представить, что они были выполнены европейскими мастерами на высоком художественном уровне.

Особых слов восхищения современников удостоилась королевская баня. Судя по всему, это — здание, примыкавшее к дворцу, с ним непосредственно связанное, но имевшее при этом и отдельный вход. Именно через него возвратился во дворец в Никосии король Генрих II в 1306 г.: "… через ворота бани пришел к себе домой…", — пишет Махера[1904]. В 1412 г. секретарь маркиза Николо III д'Эсте Лукино даль Кампо пишет о ней следующее: "Она была великолепно и богато украшена восхитительной работы коврами, шитыми золотом и шелком, с ложами, простынями и скатертями, сделанными из золота и шелка, и с такой розовой водой, и с такими кипрскими птичками и другими (вещами — С.Б.) из золота, что вызывала изумление". Здесь же для гостей был накрыт богатый стол[1905]. Заметим, что розовая вода ценилась европейцами настолько высоко, что даже небольшое ее количество упоминали в завещаниях и оставляли в наследство[1906]. Киприоты сами были искусными производителями розовой воды, различных духов, цветочной пудры и мыла, выдерживавшего конкуренцию с аналогичным товаром из Анконы, Неаполя и Родоса[1907]. Традицию строить роскошные бани с богатейшими интерьерами и утварью, которые служили не только соблюдению гигиены человеком, но и являлись местами проведения досуга и получения удовольствия, Лузиньяны, несомненно, позаимствовали на сирийском и арабском Востоке.

Довершением удовольствий, которым предавался королевский двор, была, конечно, охота — особая страсть всех Лузиньянов. Для нее держали большое количество охотничий собак, доставлявшихся на Кипр, в частности, из Турции, соколов и лошадей. При дворе также находился большой зверинец, в котором, по свидетельству Мартони, было 24 леопарда и 300 соколов[1908], павлины, ястребы и редкие птицы (uccelletti di Cipro)[1909]. Широко известна гравюра с портретом кипрского аристократа с соколом[1910], которая дает великолепное наглядное представление о том, как должен выглядеть знатный киприот, увлекавшийся охотой, как он одет, какие у него собаки, как он обращается с соколом.

Иллюстрация V.11. Портрет знатного киприота XV в. Британский музеи. Гравюра. XIX в.

Западные и восточные традиции как нельзя отчетливо проявлялись в церемониях приемов иностранных послов и высоких гостей. Ярким тому примером служит помпезный прием в честь маркиза Феррары Николо III д'Эсте, устроенный в 1412 г.[1911]. Церемония строилась по византийским законам приема высоких гостей. Высшие королевские чиновники встречали их еще в порту, а затем сопровождали до столицы. Путь оказывался значительно более длинным, чем был на самом деле, и растягивался на несколько дней. По пути гостям показывали королевские дворцы, окруженные садами, живописными холмами и фонтанами. В Никосии их разместили во дворце принца Галилейского Пьера Лузиньяна. Его дом показался странникам не менее великолепным, чем загородные королевские резиденции. Т. е. с самого начала главной задачей принимающей стороны была демонстрация богатства и роскоши королевства. В королевском дворце в Никосии на лестнице, ведущей в тронный зал, гостей встречали братья короля: сенешаль Иерусалима Эд де Лузиньян и коннетабль Иерусалима Филипп де Лузиньян. Сам же король в присутствии всей свиты ожидал гостей в зале, грациозно восседая на троне, словно император. Встретив маркиза, Янус по отечески его обнял и расцеловал. Гостям показали разные части дворца: покои короля, королевы, королевы-матери. После этого протокольно-церемониальная часть как будто завершилась, и начался грандиозный, веселый праздник ("tanta festa e allegrezza, che non so poteria scrivere — такой праздник и веселье, что невозможно описать словами")[1912]. Не обошлось и без "экскурсии" по столице. Гостей препроводили в другую столичную резиденцию короля "La Cava"[1913], построенную во времена Пьера II и Жака I[1914], укрытую под сенью "столь прекрасного сада, что это невозможно видеть (un giardino di cui più bella che non si può vedere)". А мощные великолепные фонтаны (copioso di bellissime fontane) приносили в атмосферу дворца живительную свежесть и прохладу. Главной задачей королевской свиты, между тем, было вызвать эмоциональный восторг гостей. На следующий день для них устроили представление, похожее на цирковое выступление силачей, гимнастов, жонглеров, которое так поразило зрителей, что Лукино даль Кампо посвятил его описанию не одну страницу своих воспоминаний. Отметим, что выступавшие артисты были восточного происхождения. По свидетельству Лукино даль Кампо — турки. Очевидно, однако, что понятие "турок" для европейца — собирательное, как понятие "франк" для народов Востока, и может подразумевать любого восточного иноверца. В довершение всего король похвастался своим превосходным оружием и особым трофеем королевской охоты — большой и красивой головой змеи (una testa di serpe grossa e maraviglia). Изысканные завтраки, обеды, ужины, игры в шары и другие праздничные увеселения сопровождали гостей повсюду. О посещении гостями бани мы уже говорили выше. Везде царила атмосфера праздника, веселья, радости, помпезности и показной роскоши. Немало способствовало формированию у гостей ощущения земного рая созерцание красот королевских фруктовых рощ. Весь остров просто утопал в апельсиновых, лимонных, оливковых рощах, что создавало у путешественников дополнительное ощущение земного рая. Королевские сады Ла Кава были особенно известны. В 1458 г. Габриэль Каподилиста с восторгом описывает также Пископи, где "много прекрасных садов с апельсинами, лимонами, цератонием и другими деревьями, которые называются бананами. Они дают плоды очень похожими на маленькие огурцы. Когда они поспевают, то становятся желтыми и очень сладкими на вкус"[1915]. Напоследок Янус по-царски одарил своих гостей, дал в дорогу большое количество продуктов и вина и проводил в обратный путь. На сей раз путь от Никосии до порта Салина (Ларнаки) оказался значительно короче, чем прежде путь от порта до Никосии, и занял всего один день.

В истории, рассказанной Лукино даль Кампо, со всей яркостью проявляется стремление кипрского короля Януса продемонстрировать иностранным гостям изысканность и пышность своих резиденций, ничуть не уступающих дворам итальянских сеньоров. Игровая и праздничная культура королевского двора в Никосии вполне коррелирует с западной. В то же время вкус к особой роскоши, обилие золота, ковров, шелковых тканей и многих других дорогостоящий вещей роднит кипрский двор с дворами восточных владык. Янус не жалел средств, которых, кстати, у него фактически не было, чтобы вернуть кипрскому королевскому дому его прежний блеск и славу, изрядно пошатнувшуюся после убийства Пьера I и проигранной кипро-генуэзской войны при Пьере II. Наверное, не в последнюю очередь за блеск своего двора и процветание культуры Янус был удостоен исключительно помпезной эпитафии на свой могиле, в которой он уподоблен великим античным правителям и полководцам, несмотря на все его военные поражения. Эта эпитафия стала наградой и прощением за все его внешнеполитические провалы, за все несчастья, выпавшие на его долю.

"Здесь лежит Янус, который правил прелестным Кипром.

Он был подобен безукоризненному Траяну;

Цезарем был на войне, превзойдя в тяготах Катона,

Для достойнейших был защитой и светочем для людей.

Как Бог на земле, целомудреннейший десять лет[1916]

жил, и среди людей почитался, как сам бог.

Среди всех выделялся он большей святостью и знатностью крови.

Душа торжествует в небесах, держит камень тело"[1917].

Из живописных полотен эпохи Лузиньянов самыми известными, конечно, являются два портрета последней кипрской королевы Катерины Корнаро кисти Тициана и Джентиле Беллини, написанные уже после ее возвращения в Италию в 1489 г. Причем Тициан создал свое творение спустя тридцать два года после ее смерти, вероятно, пользуясь какими-то несохранившимися до наших дней рисункам или портретам королевы. Его королева — еще молодая женщина, возможно, несколько сотворенная фантазией художника. Самым же близким к реальности, вероятно, является портрет Катерины Корнаро в траурных одеждах, выполненный неизвестным художником в конце XV в.

Иллюстрация V.12. Портрет 1. Италия. Городской музей Азоло. Неизвестный художник. Конец XV в.

Иллюстрация V.13. Портрет 2. Флоренция. Уффици. Тициан. Катерина Корнаро или св. Екатерина Александрийская. 1542–1599 г.

Иллюстрация V.14. Портрет 3. Будапешт. Музей изобразительных искусств. Джентиле Беллини. Катерина Корнаро. Ок. 1500 г.

Однако, вероятно, самый ранний, самый уникальный, до сегодняшнего дня неизвестный портрет кипрского короля династии Лузиньянов и, возможно, единственный живописный портрет Гуго IV, помещен в рукопись, хранящуюся в Баварской государственной библиотеке. Сильные повреждения манускрипта и совершенно нехарактерное изображение лица человека в сочетании с государственным и одновременно фамильным гербом эпохи средневековья до сих пор не позволяли исследователям задуматься о возможном изображении человека и по традиции, или по инерции, заставляли думать, что герб Лузиньянов, как и положено, венчает рыцарский шлем с короной. Тем не менее, внимательное изучение миниатюры и особенно рассмотрение фрагмента в черно-белом изображении отчетливо, на наш взгляд, проявляет именно лик человека. Вероятнее всего, это была вольная попытка художника изобразить кипрского монарха Гуго IV Лузиньяна — заказчика рукописи. Рисунок можно характеризовать как бюстовый портрет человека довольно преклонного возраста, с бородой, узким, вытянутым лицом, плотно сжатыми губами и высоким лбом. На голове — золотая корона Лузиньянов. Фигура мягко обволакивается в пурпурную мантию. Пурпур и золото, с одной стороны, можно рассматривать как геральдические монаршие цвета для мантии и короны. С другой — это цвета византийских императоров, которые могли особо подчеркнуть сопричастность кипрской культуры с византийской цивилизацией. Это ощущение взаимосвязи культур было характерно для Лузиньянов, по крайней мере, начиная с Гуго IV. Со временем оно будет только крепнуть и развиваться. В то же время, на представленной миниатюре мантия не является ни геральдической мантией в полном смысле, поскольку не покрывает сам герб, не является его обрамлением или своеобразным шатром, ни наметом, который обычно прикреплялся к геральдическому шлему. В мантию одета именно фигура человека. Если корону можно интерпретировать как геральдический нашлемник, то в остальном ни один контур фигуры не напоминает традиционный шлем. Изображение человека само по себе не запрещено в геральдике. Однако нам неизвестно ни одного другого герба Лузиньянов, подобного найденному в баварской рукописи. Явные очертания лица человека и нехарактерность для Лузиньянов составления большого герба позволила нам высказать гипотезу, что это первый живописный портрет Гуго IV достаточно вольной художественной интерпретации. Это не может быть портрет, сделанный с натуры. Предполагается, что рукопись создавалась в Падуе в 1320-е[1918] или в 1340-е годы[1919]. Ул. Бауэр, посвятившая изучению этой рукописи диссертационное исследование, предпочитает более осторожно говорить о ее создании в середине XIV в.[1920] Следовательно, художник не мог лично видеть кипрского монарха, а пользовался лишь другими возможными зарисовками или словесными описаниями. Если все же допустить, что в рукописи изображен Гуго IV Лузиньян, то его возраст косвенно указывает на время создания рукописи и заставляет пересмотреть принятую точку зрения о том, что она была изготовлена в 1320-е годы. Напротив, скорее всего она была изготовлена в конце правления кипрского монарха, т. е. в середине XIV в., где-то в 1350-е годы. Конечно, сильные повреждения рукописи позволяют представить облик человека только в общих чертах и в значительной степени заставляют его домысливать. Однако то что это изображение человека, коронованной особы, не приходится сомневаться.

Иллюстрация V.15.1. BSB. Clm. 10268. Michael Scotus. f. 1 г. Падуя. Середина XIV в.

Иллюстрация V.15.2. Предполагаемый портрет короля Гуго IV Лузиньяна (фрагмент миниатюры).

Иллюстрация V.15.3. Предполагаемый портрет короля Гуго IV Лузиньяна (фрагмент миниатюры в черно-белом изображении).

Не менее уникальнейший и на сей раз не подлежащий сомнению живописный портрет другого представителя династии — короля-крестоносца Пьера I Лузиньяна можно увидеть на фреске в Испанской капелле церкви Санта Мария Новелла во Флоренции, где он помещен на втором месте по правую руку от Папы Урбана V между императором Священной Римской империи Карлом IV, сидящим по правую руку от папы, и Амадеем VI, графом Савойским[1921]. Король увековечен художником Андреа Бонаюти вместе с другими предполагаемыми участниками будущего крестового похода, которые собрались в Авиньоне в марте-апреле 1363 г. для обсуждения деталей предстоящей экспедиции.

Иллюстрация V.16.1.Флоренция. Церковь Санта Мария Новелла. Фреска. Обсуждение предстоящего крестового похода в Авиньоне 1363 г.

Иллюстрация V.16.2. Пьер I Лузиньян (фрагмент фрески: ц. Санта Мария Новелла. Флоренция).

Единственное изображение короля Януса и его жены Шарлотты де Бурбон сохранилось на фреске в королевской капелле св. Екатерины в Пирге на Кипре[1922].

Иллюстрация V.17. Кипр. Пирга. Капелла св. Екатерины. Фреска. Король Янус Лузиньян с женой Шарлоттой де Бурбон.

Королевская чета, без сомнения, являлась донатором при строительстве и росписи храма[1923]. Данная фреска является еще и наглядным, а также ярчайшим доказательством имитации Лузиньянами символики власти византийских императоров. Коленопреклоненные перед распятием король и королева изображены в роскошных пурпурных мантиях на манер византийских с золотыми полосами, расшитыми зеленым узором. Кроме того, на королеве видна изыскано вышитая пурпурная же туника. Королевские короны богато украшены драгоценными камнями. Без сомнения, мы наблюдаем церемониальные королевские одежды — символы царственности, могущества, величия, богоизбранности, богатства и одновременно претензии на преемственность власти от Византийской империи. Повседневный же костюм короля, напротив, был совершенно европейским и отвечал всем требованиям тогдашней европейской моды. В штутгартской рукописи "Дневника Георга фон Ехингена" сохранился портрет короля Жана II Лузиньяна.

Портрет короля Жана II, помещенный в "Дневник Георга фон Ехингена" под именем некоего кипрского короля Филиппа, может вызывать некоторые сомнения в его реальном сходстве с оригиналом. Георг фон Ехинген, будучи совсем молодым человеком, сразу после посвящения его в рыцари был отправлен в путешествие по Европе и латинскому Востоку, совершил паломничество в Святую землю, во время которого посетил также Родос, Кипр, Дамаск и Александрию в 1454–1455 гг. На обратном пути из Александрии он остановился на Кипре и был, по его словам, радушно принят королем (gantz gnedig und wol von dem küng gehalten), к которому у него было рекомендательное письмо от Великого магистра Родоса (die fürdernusz von dem hochmaister)[1924]. Во время его путешествия королем Кипра был Жан II Лузиньян. В рукописи Ехингена помещены 9 цветных портретов королей, при дворах которых он побывал во время путешествия. Портреты написаны им самим, о чем он сам повествует, предваряя портрет Карла VII, короля Франции[1925]. Все рисунки явно выполнены рукой одного человека, который к тому же создавал их, руководствуясь определенным образцом, если не сказать трафаретом: похожие одежды, фигуры, украшения, манера изображения гербов. Насколько изображение Жана II соответствует реальной внешности короля, сказать трудно, ибо других его портретов не сохранилось. Однако если сравнить рисунки, например, короля Франции Карла VII или английского короля Генриха IV, сделанные Ехингеном с другими известными портретами этих людей, то можно заметить явное сходство между ними с той лишь оговоркой, что все написанные им лица выглядят значительно моложе того, что он мог застать на самом деле. Из письменных источников известно, что король Жан II Лузиньян был довольно тучным человеком, особенно в конце жизни, когда Ехинген имел счастье быть при его дворе. Перо Тафур, видевший короля в возрасте 16–17 лет, говорит, что король был приятной внешности, крупного телосложения, очень хорошо сидел в седле, однако ноги у него были столь толстые, что, без сомнения, в коленях (por el jarrete) они были почти такого же размера, что и бедра (como poco ménos por el moslo)[1926]. На портрете же мы видим достаточно стройного человека, по фигуре и одеждам похожего на короля Франции Карла VII, короля Шотландии Якова II, Альфонса V Португальского или короля Сицилии и герцога Калабрии Рене Анжуйского. Справедливости ради надо признать, что художник попытался изобразить Жана II чуть более солидным и увеличить объем его ног по сравнению с другими коронованными особами. Ошибка в имени короля, сделанная и в легенде рисунка, и в самом тексте[1927], заставляет думать, что и дневник, и рисунки были созданы по памяти или по каким-то имевшимся наброскам, спустя много лет после путешествия. Они могли создаваться в разное время, ибо сам дневник написан на бумаге, а портреты нарисованы на пергамене и приложены к тексту дневника. На одном листе рукописи сохранился такой явно незаконченный портрет-рисунок[1928]. Вероятно, это не что иное, как зарисовка, эскиз к портрету короля Венгрии Ладислава V[1929]. Похожая стилистика изображения Жана II Лузиньяна и других европейских королей в одинаковых одеждах говорит о том, что художник воспринимает и помнит кипрского короля точно таким же, как и всех остальных, с кем ему довелось общаться. Кроме того, можно сказать, что Лузиньяны следили за модой и в этом смысле ничем не отличались от других королей Европы.

Иллюстрация V.18. Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 92.

Иллюстрация V.19. Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 84, 97, 89, 93.

Иллюстрация V.20. Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 87, 80.

В одной из туринских рукописей сохранилось единственное живописное изображение дочери Жана II и Елены Палеолог королевы Кипра Шарлотты, наследовавшей трон сразу после смерти своего отца. Однако это достоверная, как считается, но всего лишь репродукция, сделанная в 1621 г. Якопо Гримальди с фрески госпиталя св. Духа, во время ее римской ссылки[1930]. На портрете Шарлотте 32 года, она изображена как королева Иерусалима, Кипра и Армении в короне Лузиньянов, которую имела по праву рождения и на которую претендовала и после смещения ее с трона сводным братом Жаком III Бастардом.

Иллюстрация V.21. Шарлотта Лузиньян. 1621. Archivio di Stato di Torino. Corte. Museo Storico[1931].

Небольшое количество произведений светского искусства эпохи Лузиньянов, изображений королей и кипрских аристократов, примеров светского строительства, дошедших до наших дней, вовсе не означает, что кипрская знать не заказывала свои портреты и статуи, что для нее было чуждо желание окружить себя творениями европейских мастеров и при возможности пригласить их к себе.

Тяга королевского двора к произведениям изобразительного искусства становится понятной из письма венецианского гуманиста Лудовико Джустиниани, написанного, вероятно, в начале 1440-х годов и адресованного королеве Кипра Елене Палеолог. В нем он сообщает, что отправил ей в подарок какую-то картину, которая "почиталась и уважалась высочайшими королями, принцами и философами"[1932]. Это письмо написано как благодарность королеве за некое благодеяние, оказанное королевской четой автору или членам его семьи, близким ему людям: "debeam, propter immortalia erga meos, ac me beneficia" (я обязан, за незабываемое благодеяние к моим (близким — С.Б.) и ко мне)[1933]. Отправленная картина является материальным воплощением выражаемой признательности. При этом письмо становится в определенном смысле "панегириком" королевству Кипр в целом, чья культура уходит глубокими корнями в античность и чем невозможно не восторгаться: "aut tuae ex Cypro creatаe Veneri" ("твоей Венере, рожденной из Кипра"). Рассуждая о живописи в греческой и римской античности, Леонардо пишет своего рода "гимн" о ценности, значимости и необходимости искусства, с его точки зрения, процветающего на Кипре. С присущим гуманистам красноречием он рассказывает как о достоинствах самой картины, так и размышляет о безграничных художественных возможностях живописи, которую он ставит выше любого другого искусства: "… силы природы и ее власть во многих случаях сильно ограничены, ибо лишь весной цветы, а осенью плоды она приносит; живопись же под палящим солнцем снег, а в зимнее время Фиалки, Розы, Плоды и Ягоды, воистину, вдоволь порождает". Именно живопись способна превратить смертного в бессмертного. Рядом с ней стоит лишь поэзия — ее сестра. Задача же интеллектуала объединять "двух сестер", чтобы живопись не выглядела, как бессловесная поэма ("tacens Poema")[1934]. Главная мысль автора письма состоит в том, что без художников и поэтов не может существовать ни одна власть, если она стремиться к успеху: "Ибо любая власть, желая чего-либо, всегда была милостива к художникам и поэтам, каждый из которых, как известно, благодаря остроумию неким божественным духом возбуждается и ведется"[1935]. Леонардо Джустиниани перечисляет величайших художников древности: Фидия, Ксевсия, Кимона, Аристида, Никомаха. Настаивает на том, что искусство способно творить чудеса и побеждать врага. Так, один из македонских царей Деметрий Полиокрет[1936] во время осады Родоса, увидев работы Протогена и восхитившись ими, отступил от острова, довольствуясь, как казалось Леонардо Джустиниани, приобретением живописных полотен. В пример ставится сам Александр Великий, который, понимая силу искусства, был особенно благосклонен и щедр к великому живописцу своего времени Апеллесу, ибо благодаря его мастерству мог немало добавить к своей славе. Можно найти примеры и среди современников. Первым из них является византийский гуманист Мануил Хрисолор, преподаватель греческого языка и литературы во Флоренции и других городах Италии, "эрудированнейший философ, превосходнейший человек", "гордость греческого и латинского имени, когда случалось получить удовольствие от редких наслаждений… услаждался самим искусством". Главное однако в искусстве в том, чтобы созерцать "не каждый отдельный штрих, тень и очертание, а богатство замысла художника, его достойную восхищения силу духа, благодаря которой он мог изображать отдельные части тела, словно они дышат, и черты лица, словно они живые". Это было понятно великому ученому эпохи Мануилу Хрисолору. Это должно быть понятно и любому достойному правителю. Именно такую по силе своего воздействия картину дарит Леонардо Джустиниани королеве Кипра и предлагает повесить ее в королевской родильной комнате (in ipso puerperio)[1937]. Последняя фраза письма с упоминанием родильной комнаты заставляет исследователей предполагать, что Леонардо писал в тот момент, когда Елена Палеолог ждала рождения своей первой дочери Шарлотты (1444)[1938]. В таком случае, Леонардо Джустиниани был прекрасно осведомлен о том, что происходит в королевстве, и его связи с королевским домом Кипра были значительно более постоянными и тесными, чем единовременная благодарность за какое бы то ни было благодеяние. Важно подчеркнуть, что автор высказывает свои мысли о живописи, приводит примеры из древности, акцентирует внимание на связи взгляда античности и современности на произведение искусства, прекрасно понимая, что его идеи упадут на благодатную почву, будут поняты и приняты в интеллектуальном кругу Кипра, центром которого является королевский двор. Через это письмо косвенно высвечивается влияние ранневенецианского гуманизма на культуру Кипра первой половины XV в. Одновременно, поиск автором аргументов именно в греческой античной и современной ему византийской культуре говорит о серьезном проникновении эллинистических культурных элементов в Италию. Кипр в процессе взаимодействия культур играл далеко не последнюю роль. Характерным наглядным примером прямого эллинистического воздействия Кипра может служить эпизод из жизни Чириако ди Анкона, который, завладев на Кипре сочинениями древнегреческих поэтов, начал изучать древнегреческий язык, а потом даже переводил Еврипида на латинский язык[1939]. Бывал ли Леонардо Джустиниани на Кипре, доподлинно неизвестно. Однако он происходит из знатнейшего купеческого венецианского рода, представители которого вели активную торговлю на Востоке, в том числе и на Кипре, и, несомненно, хорошо представляли себе ситуацию на острове. Поэтому контакт Леонардо с кипрской королевской фамилией, кажется, был самым непосредственным и постоянным.

К середине XIV в. в кипрской культуре начинают проявляться и развиваться некоторые элементы театра. Мистерии в церковных обрядах — совершенно западная черта церковной культуры, абсолютно недопустимая в православной Византии, особенно в позднее средневековье, но столь полюбившаяся в греко-латинской среде Кипра. Самой известной мистерией является "Кипрский цикл страстей Господних", текст которого был скопирован в начале XIV в. (до 1320 г.), вероятно, Константином Анагностом[1940]. Текст написан на греческом языке и, таким образом, предназначался для грекоязычного, т. е. православного, населения острова. Другая латиноязычная мистерия — "Символическое представление" ("Reprasentatio Figurata"), изображающая сцену "Введения Девы Марии во храм", была написана Филиппом де Мезьером именно во время его пребывания на Кипре и впервые показана в Европе при папском дворе в Авиньоне в 1372 г., а, возможно, еще раньше в Венеции в 1370 г.[1941] Была ли поставлена мистерия на самом Кипре, неизвестно. Даже беглый просмотр текстов не оставляет сомнений в том, что это настоящий "сценарий" спектакля, который содержит детальное описание религиозного представления, его организации с делением на сцены и определением элементов декораций, распределением ролей, действующими лицами и исполнителями, их характеристиками, указаниями их места во время спектакля, внешнего вида вплоть до скрупулезного изображения фигуры, прически, одежды и украшений, их материала и цвета, определением времени звучания музыки и песнопений, объяснениями символов[1942]. Все это заставляет думать о необходимости режиссуры представления, репетициях и значительном игровом элементе мистерий. В то же время никогда, ни в одном кипрском источнике мы не видим упоминаний о профессиональных актерах, игравших в "религиозном" или каком-либо другом театре, если не считать менестрелей и трубадуров, периодически прибывавших на Кипр и на какое-то время находивших место при дворе. Наверное, было бы преувеличением назвать театром в полном смысле этого слова, или "средневековым религиозным театром" мистерии[1943], ибо они являются все же частью религиозного обряда, символическим ритуальным священнодействием, призванным оказывать более сильное психологическое воздействие на верующего. Это далеко не профессиональный театр. Однако песнопения, музыка, символы и аллегории, театральные элементы в литургии, используемые в мистериях, вполне могли формировать вкус к восприятию текста, пусть и религиозного, через его театрализацию. В то же время наверное, следует признать, что Кипр в истории "средневекового греческого театра" занимает выдающееся место, ибо в Византии по религиозным причинам театральная жизнь могла лишь едва теплиться в представлениях мимов и уличных жонглеров. Два сценария мистерий, одна из которых связана с греческой, а другая исключительно с латинской традицией, являются индикатором процесса взаимопроникновения, инфильтрации двух культур в кипрской истории эпохи Лузиньянов. Допущение мистерии в православную среду греков-киприотов могло произойти только при колоссальном влиянии на нее латинской церковной литургии и при глубокой интеграции культуры Кипра, в целом, в театральную (игровую) культуру Западной Европы. В то же время, восприятие элементов католической литургии ортодоксальной церковью Кипра приближало к ней латинское население острова. Наверное, не случайно в 1368 г. папа Урбан V приказывает принять меры против женщин-католичек, которые часто посещают православные храмы[1944].

В XV в. общее влияние греческой культурной среды приводит к тому, что латиняне Кипра становятся больше греками, нежели французами. Дочь короля Жана II (1432–1458) и Елены Палеолог королева Шарлотта (1458–1464) предпочитала греческий язык, хорошо знала греческую литературу, французский же воспринимала скорее как иностранный. Сам факт брака кипрского короля Жана II и гречанки Елены Палеолог, дочери деспота Мореи Фомы Палеолога, — свидетельство эллинизации не только кипро-франкской аристократии, но и самого правящего дома. Возлюбленная этого же короля Мариетта Пармская, помимо итальянских, также имела глубокие греческие корни. Она подарила королю сына Жака Бастарда, впоследствии ставшего королем Кипра Жаком II. Неудивительно, что и для Жака греческий язык был более родным, чем французский. Многие чиновники и католические священники также изучали греческий язык. Так, в 1494 г. миланский путешественник Пьетро Казола встретил в латинском соборе Лимассола священника из Мантуи, который хорошо говорил по-гречески[1945]. Знание языка существенно облегчало им общение с местным населением. К середине XIV в. проблема языка встала и в кипрском суде, что заставило сделать перевод главного закона «Ассиз Суда горожан» со старофранцузского на греческий — язык уже более понятный всем и всякому.

Итак, двор Лузиньянов был не столько создателем, сколько потребителем, однако весьма активным, достижений науки и культуры Запада и Востока. В то же время, невозможно не почувствовать красоту, изысканность, музыкальность королевского двора. Лузиньяны, с одной стороны, имитировали двор византийских императоров, с другой — прививали у себя придворную культуру итальянских сеньорий, с которыми, наверное, поддерживали более активные связи, чем с исторической родиной. Поскольку население Кипра было разнообразно и многолико, и в XIII–XV вв. этническая мозаика была лицом всего острова, взаимодействие различных народов, естественно, наложило отпечаток на культуру, язык и обычаи киприотов. Тем не менее, при численном доминировании греческого населения мощнейшая греко-византийская цивилизация, упрочившаяся на острове задолго до прихода крестоносцев, и сам греческий язык постепенно проникали в культуру и обычаи других этносов, как бы разъедая их изнутри. Двор Лузиньянов был главным центром, синтезирующим и аккумулирующим культуры Востока и Запада. Находясь на перекрестке цивилизаций, он удивительным образом выступал, с одной стороны, хранителем западноевропейских традиций, культуры, французского языка, права, являлся защитником торговых интересов западноевропейского купечества на Востоке, носителем крестоносного духа, к середине XIV в. уже несколько забытого в самой Европе, а с другой — оказался частью греко-византийского культурного пространства. В Византии интеллектуальная жизнь первой половины XIV в. были привилегией избранных, аристократов духа, отделявших себя от прочей толпы[1946]. На Кипре философско-литературное сообщество оказалось еще более замкнутым и ограниченным рамками двора Лузиньянов. Главным лидером, определяющим его развитие, всегда был сам король. Изысканная роскошь и интеллектуальная игра, дух которых особенно ощущается во времена правления Гуго IV Лузиньяна и Януса, были привилегией исключительно придворной элиты. Последняя же формировалась не только за счет местной франкской знати, но и иностранцев, приносивших с собой новую, свежую струю в жизнь Кипра, одновременно приближавших далекий христианский остров к странам Западной Европы и Византии. Сам процесс взаимопроникновения и взаимодействия культур не предполагает претензий на какую-либо оригинальность. Межцивилизационное взаимодействие приводит к "неотъемлемой гибридности всех культурных конструкций"[1947]. Это скорее приспособление чужого к своему, новый взгляд на старое и уже существующее, мотивированная капитализация собственного интереса к другим культурам. Тем не менее, невозможно не признать, что результатом этого синтеза стало появление весьма специфической левантийской культуры и левантийского общества, которые ярко представлены на Кипре. Однако для активного самостоятельного созидания произведений искусства, литературных шедевров или развития науки все же, наверное, самому кипрскому обществу долгое время не хватало более широкого образования, когда количество так или иначе начинает переходить в качество.

V.2. Образование на Кипре в XIII–XVI вв.

На Кипре никогда не было своего университета. Однако кипрское общество, как и любое другое, нуждалось в нотариях, адвокатах, врачах и других специалистах. Бюрократическому аппарату, пусть даже самому неразвитому, требовались делопроизводители: секретари и писцы. Надеяться только на приезд на остров специалистов из Западной Европы было невозможно, хотя, как мы видели, при дворе всегда присутствовали европейские и византийские ученые и интеллектуалы. Поэтому вопрос о подготовке каких-то специалистов низшего звена, способных обслуживать административный аппарат и церковь, встал на Кипре сразу же после утверждения на острове власти Лузиньянов. Начальное церковное образование можно было вполне получить на самом Кипре. Дети более или менее высокопоставленных родителей, если не все, то, наверное, многие, должны были посещать школу или получать домашнее образование. Сохранилось уникальнейшее письмо, написанное на греческом языке, одного из учителей к родителю ребенка. Особенно примечательно то, что речь идет о греческом ребенке, который явно происходит из известной и богатой греческой семьи. Ребенок из-за смерти учителя пропустил занятия. Это стало серьезной проблемой для главы корпорации учителей, рисковавшего навлечь на себя гнев родителя и вынужденного с ним объясняться, дабы снять с себя всякие обвинения. Он пишет: "Однако я немало удивлен, что ребенок не ходит в школу. Я просто не могу понять, почему. Я не постигаю, какую ошибку я совершил. Ради Бога, мне бы хотелось поскорее объясниться с твоим Превосходительством, ведь я чрезвычайно опечален и обеспокоен, ибо я не знаю, какова причина препятствия. Если бы я мог, я бы сам пришел к твоему Превосходительству. Но поскольку я не могу, я написал это письмо, чтобы Господин не истолковал бы это, как неуважение"[1948]. Из письма понятно, что ребенок учился не на дому, а именно ходил в школу. Среди учителей был старший, который отвечал за весь учебный процесс. Следовательно, существует некое объединение учителей, которое очень напоминает корпорацию византийского типа, хорошо известную по первой главе "Книги Эпарха"[1949]. Детей определенно учили не только читать и писать, но хорошо, правильно и красиво излагать свои мысли. В одном из писем читаем красноречивую похвалу учителя прилежному ученику: "Благодарю тебя, мое дитя, за написанные тобой предложения и слова, которые слаще меда и пчелиного воска, желаннее тысяч золотых вещей"[1950]. Кроме того, сохранилось немало рассуждений греков-киприотов о необходимости образования, призывов к нерадивым и ленивым ученикам быть прилежнее и хорошо учиться, напоминаний о важности изучения Святого Писания, почитания своих учителей. За примерами и аргументами для обоснования важности учения и наук авторы писем обращаются не только к Священному Писанию, но и сочинениям Исократа или высказываниям византийских императоров[1951]. К сожалению, письма не датированы. Однако все сохранившиеся в фонде "Vaticanus Palatinus Graecus 367" греческие письма датируются XIII — максимум началом XIV вв. Вполне логично предположить, что и интересующие нас письма также были написаны в это время. В данном случае очевидно, что кипрское греческое общество выступает наследником и хранителем византийских традиций воспитания детей из более или менее известных семей, для которых образование было едва ли не обязательным[1952].

Возможно было также получить начальное латинское, т. е. европейское, образование. Сразу после становления на острове латинского епископата при каждом соборе были открыты школы дьяконов. В францисканских и доминиканских монастырях изучали теологию, а в 1268–1269 г. здесь даже преподавал Фома Аквинский. Свой трактат "Об управлении государей" он посвятил королю Кипра Гуго II Лузиньяну. Ежегодно можно было отправить трех монахов в Рим или Ломбардию для получения опять же теологического образования[1953].

Особое значение приобретает знание населением острова иностранных языков. Лудольф фон Зухен, побывавший на Кипре в 1336 и 1341 гг., писал, что в Фамагусте люди говорят на всех языках, которые, как ему казалось, они изучают в специальных школах[1954]. Понятно, что немецкий путешественник несколько преувеличил степень лингвистических познаний киприотов, ибо он услышал на улицах торгового города речь купцов и паломников, прибывших сюда из самых разных стран Европы и Востока. Однако ежедневное общение киприотов с многоязычной массой людей заставляло их так или иначе реагировать на французскую, итальянскую, арабскую, сирийскую, латинскую или греческую речь: т. е. хотя бы в какой-то степени учить языки других народов. В эпоху Лузиньянов рядом с греческим сосуществовали французский и арабский языки. В крупных городах, особенно в Фамагусте, повсеместно звучали итальянские диалекты, ибо значительная часть купечества Кипра была представлена итальянцами[1955]. Сирийцы острова ответственны за сирийские и арабские лексические заимствования. В кипрском средневековом диалекте встречаются многочисленные модификации арабских слов. В нем до сих пор прослеживается заметный вклад других языков, на которых на острове говорили переселенцы как с Востока, так и с Запада[1956]. Арабский являлся вполне официальным языком дипломатии и использовался для переписки с патриархом Антиохийским, а также при переговорах с мамлюками. Кипрские чиновники по преимуществу владели этим языком[1957]. В контрасте с этим переговоры с турецкими эмирами Малой Азии, как правило, велись через переводчиков[1958]. В аппарате короля всегда находились переводчики с греческого или арабского, которые при необходимости оказывали лингвистическую помощь европейцам[1959]. Транслитерация многих иностранных слов в греческих документах той эпохи зачастую такова, что они малоузнаваемы. Результатом этого лингвистического контакта стало формирование очень специфического средневекового кипрского диалекта, который впитал массу слов из самых разных языков. О необходимости знания нескольких языков для ведения делопроизводства еще в византийское время говорит Леонтий Махера: "…нужно было хорошо знать ромейский язык, чтобы посылать письма императору, и сирийский [для патриарха]. И таким образом люди учили своих детей, и так велась канцелярия на сирийском и ромейском языках до того, как Лузиньяны взяли остров… И [когда начался латинский период], люди начали учить французский, а ромейский был варваризирован, каким он остается и по сей день". Этот же автор ярче всех выразил особенность кипрского языка, воскликнув: "Мы пишем на французском и на ромейском, но никто в мире не знает, какой у нас язык"![1960] Кипрский хронист хорошо знал, о чем пишет. Его собственный греческий язык, несущий на себе сильнейшее влияние французского, итальянского, сирийского, арабского языков, яркое тому доказательство. В XVI в. Этьен де Лузиньян характеризовал язык, на котором общались киприоты следующим образом: «Весь остров говорит по-гречески, однако очень испорченном, так как он был сильно изменен ассирийцами, сирийцами, иудеями, армянами, албанцами или лакедемонцами, французами, итальянцами и турками»[1961]. Таким образом, диглоссия (если не сказать полиглоссия) является характерным отличием языковой культуры Кипра в эпоху Лузиньянов. Этим кипрская полилингвистическая система образования сильно отличалась от монолингвистической в Византии, несмотря на весь космополитизм ее столицы.

К середине XIV в. киприотам станет недостаточно специалистов, прибывавших к ним из Европы, недостаточно и образования, предлагаемого в монастырских или частных школах острова. Подъем гуманистической культуры в Европе подтолкнет к изучению наук и киприотов; и они устремятся за знаниями в Европу. Наиболее известным центром, где получали образование как представители самых известных и знатных фамилий Кипра, в том числе и королевской семьи, так и выходцы из других социальных слоев, был университет Падуи. Первые кипрские студенты появились в университетах Болоньи и Падуи еще в середине XIV в. В 1344 г. встречаются имена первых киприотов в Падуе. Ими были люди отнюдь незнатного происхождения: Iohannes de Cipro f. Guillelmi, изучавший каноническое право, и Artusus Falconus Vicentinus, изначально студент факультета искусств. Затем он назван среди студентов, постигавших каноническое право. В 1353 г. он успешно сдал публичные экзамены по каноническому праву и стал казначеем Фамагусты (tesaurarius Famagustanus)[1962]. В 1360 г. некий Георгий с Кипра (Georgius de Cipro) получил степень доктора канонического права в Болонье, а затем доктора права в Падуе[1963]. Следующего студента в Падуе мы находим только в 1378 г. Им стал некий Jacobus de Cipro, изучавший философию и логику. Впоследствии он получил степень доктора в Болонье и стал там профессором астрологии и логики[1964]. Вышеприведенные примеры образования киприотов в Болонье — единственные, известные нам. Вся дальнейшая история образования киприотов будет связана с университетом Падуи, на что были свои причины, на которых мы остановимся чуть ниже. Крестовые походы Пьера I Лузиньяна и последовавшая за ними кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. при Пьере II не позволили развиться тенденции получения образования молодыми киприотами во второй половине XIV в. Коренной перелом в области образования на Кипре наступает только на рубеже XIV–XV вв., когда за знаниями в университет Падуи устремятся представители известных фамилий Норес, Монтолиф, Флатро, Подокатаро, Биби, Урри (Гурри), Оде, Синклитико. Однако среди студентов также появятся греки, сирийцы и латиняне, чьи имена сами по себе нам мало что говорят. И таковых в списке немало[1965]. Очевидно, что оплатить путешествие в Европу и университетское образование мог, естественно, далеко не каждый. Ждать помощи от короля и государственных структур не приходилось. Нужно было либо искать средства самостоятельно, либо надеяться на помощь мецената. В конце XIV в. на Кипре такой меценат появился.

В 1393 г. адмирал Кипра Пьер де Кафран написал завещание, согласно которому значительная сумма денег из его личных сбережений направлялась на образование киприотов. Акт был составлен в Никосии, 3 марта 1393 г. нотарием Мануэлем де Валенте (Valente, Valentis). Мы не имеем подлинного текста завещания Пьера де Кафрана. Однако его содержание хорошо известно, т. к. всегда приводится в более поздних актах о выборе будущего студента. Сам факт присутствия кипрских студентов в университете Падуи и их обучение на деньги Пьера де Кафрана известен. Запись о последней воле Пьера де Кафрана (Petrus de Garfano, Nicosiensis) и ежегодной отправке в Падую четырех кипрских студентов, финансируемых из фонда завещателя, под 1393 г. содержится в «Анналах университета Падуи»[1966]. В 1988 г. кипрский исследователь А. Целикас опубликовал 24 документа, точнее их регесты, из Государственного архива Венеции, касающихся обучения киприотов в Падуе[1967]. В регестах указаны имена избранных студентов, имена членов опекунской комиссии и имена нотариев, составлявших документы. Акты охватывают период с 1436 по 1569 г. Из них только 9 регест относятся к периоду правления Лузиньянов и Катерины Корнаро. Остальные 15 — связаны с периодом правления на острове венецианцев (1489–1570). Из них только два нотариальных акта от 1465 и 1549 гг. А. Целикас публикует полностью. Таким образом, благодаря названой публикации, в распоряжении исследователей истории Лузиньяновского Кипра находилось девять фактов посылки киприотов для обучения в университет Падуи в период правления Лузиньянов и 15 — в венецианское время. Однако мы имеем еще четыре нотариальных акта из фонда "Cancelleria Inferior. Notai" Государственного архива Венеции, которые были опубликованы нами полностью[1968], и которые относятся именно ко времени правления на острове Лузиньянов и Катерины Корнаро. Это акты 1429, 1446, 1474 и 1485 гг.[1969]. Благодаря материалам, сохранившимся в Государственном архиве Венеции, а также благодаря «Анналам университета Падуи» и опубликованным актам университета Падуи о сдаче студентами выпускных экзаменов, получении лицензии об образовании или о присвоении докторской степени за 1396–1570 гг., нам стали известны имена 138 киприотов, получивших образование на различных факультетах Падуанского университета[1970]. Однако университетские акты не указывают источник финансирования обучения киприотов.

Что касается исследований по названной теме, то их фактически нет. А. Целикас изучал венецианские документы главным образом с точки зрения палеографии: форма документов, их структура, особенности языка и письма. Кратко изложена суть завещания Кафрана и техника отбора студентов на Кипре[1971]. Автор отмечает, что все акты представляют собой последние образцы предгуманистического письма на Кипре, которое использовалось в Северной Италии, по крайней мере, до середины XV в.[1972] Между тем, хотелось бы рассмотреть имеющиеся в наших руках факты и документы под другим углом зрения. Как представляется, они дают неоценимую и редкую для нас информацию как о развитии культуры на самом Кипре в конце XIV–XVI вв., так и кипро-венецианских культурных отношениях этого периода.

Адмирал Пьер де Кафран происходит из известнейшей, старейшей и знатнейшей на Латинском Востоке фамилии Caffran (Caffra). Ее первые представители появились на Востоке еще в XII в. В середине этого столетия выходцы из этой семьи упоминаются среди близких родственников Ибелинов[1973]. На Кипре представители фамилии Кафран всегда были близки к королевскому двору и активны в политических делах. Еще в 1232 г. Филипп де Кафран/Каффран (Caffra) находится среди представителей королевства при подписании договора между Кипром и Генуей[1974]. Сам Пьер де Кафран, помимо того, что был профессиональным воином, неоднократно участвовал в дипломатических переговорах с дожем Генуи и Маоной Кипра и, будучи доверенным лицом короля, вел сложнейшие политические дела от имени кипрского монарха[1975]. При дворе Жака I Лузиньяна (1382–1398) он являлся одной из самых заметных и влиятельных политических фигур. Это был искусный дипломат, мастер поиска и достижения компромиссов в очень деликатных и щекотливых кипро-генуэзских отношениях послевоенного периода. Он сам пережил генуэзский плен после войны 1373–1374 гг. Его имя упоминается среди тех восемнадцати кипрских рыцарей, которым удалось бежать из плена. Однако они были схвачены, возвращены в Геную и заключены в тюрьму, в которой оставались до тех пор пока, как говорит Махера, "Бог не освободил их по своему милосердию" (ως που τούς έλευθέρωσεν ό θεός δια του έλέου του)[1976]. Т. е., вероятно, ему удалось возвратиться на Кипр только вместе с новоизбранным королем Жаком I в 1385 г. или незадолго до этого события. Во всяком случае, Махера свидетельствует, что Кафран был среди тех рыцарей, которые способствовали возвращению Жака I на остров и сделали его королем. В качестве вознаграждения Кафран получил от короля поместье[1977]. Однако сын и наследник Жака I Янус, продолжал оставаться в Генуе в качестве заложника. В его освобождении Пьер де Кафран сыграл едва ли не решающую роль. Сразу же по возвращении на Кипр отец отправил к сыну в Геную наставника сира Жана Бадена, под присмотром которого Янус оставался до тех пор пока адмиралу Пьеру де Кафрану после многолетних и сложных переговоров не удалось достичь соглашения о его освобождении[1978], а заодно добиться более благоприятных условий выплаты королем долгов Маоне Кипра[1979]. Янус в сопровождении Пьера де Кафрана осенью 1392 г. возвратился на Кипр[1980]. Как посол короля Кипра Пьер де Кафран был также хорошо известен и в Венеции[1981].

Адмирал Пьер де Кафран, согласно своему завещанию 1393 г., через своего прокуратора в Венеции и душеприказчика венецианца Марко Фальера вкладывал по контракту mutuum в Венеции большую сумму денег — 5000 дукатов под 3 % годовых. Полученный доход в 150 дукатов прокуратор Пьера де Кафрана в Венеции должен был вложить в покупку других акций в той же компере. Таким образом, сумма ежегодного дохода от первоначального вложения возрастала до 200 дукатов. Сам адмирал на пороге смерти, конечно, не считал, что через двенадцать лет его капитал может удвоиться. Он думал о вечном и принял весьма гуманистическое решение: он рассудил, что самый лучший способ облегчить свой путь на Небеса, это дать возможность получить образование другим. Таким образом, его духовная потребность была облечена в форму нотариального акта. На полученную от его вклада прибыль, согласно воле завещателя, предполагалось отправлять четверых наиболее достойных молодых киприотов для учебы в университет Падуи. На каждого студента выделялась ежегодная стипендия в 50 дукатов. Двое из студентов должны были изучать искусства и медицину (artes et medicina), один — гражданское и один — каноническое право[1982]. Причем специально оговаривалось, что названные 50 дукатов должны были выплачиваться каждому студенту до тех пор, пока он будет учиться в Падуе[1983]. Следовательно, в Падуе одновременно могли обучаться не более четырех киприотов, получавших стипендию Пьера де Кафрана. После окончания университета одним из киприотов на освободившееся место направлялся следующий студент. Таким образом, с 1393 по 1569 по линии фонда Пьера де Кафрана должно было быть отправлено в Падую около 170–175 человек (в среднем по одному студенту в год). Нам удалось установить имена 134 киприотов, получивших образование в Падуе. Кроме того, к ним, вероятно, можно добавить несколько человек, которые не называются прямо студентами, но они присутствуют в университете, выступают свидетелями, составляют нотариальные договоры, сохранившиеся среди университетских документов, т. е. они непосредственно связаны с университетом. Так, в 1396 г. принц крови Жан де Лузиньян, принц Бейрута, находясь в Падуе, назначил прокуратора. При этом присутствовали: Симон де Морфу (граф), Фульк де Карпаси (граф), Руцерий Солдано[1984]. Если принять во внимание названные имена, наш список увеличится еще на четыре человека. Важно отметить, что они находятся в университете Падуи сразу после обнародования завещания Пьера де Кафрана. Вполне возможно, они и стали первыми лауреатами стипендии. Все четверо происходят из известнейших кипрских фамилий, не нуждавшихся в благотворительности. Однако стать стипендиатом было почетно и престижно. Человек становился не просто студентом, а имел именную стипендию и представлял свою страну. Конечно, мы не располагаем всем комплексом актов, в которых фиксировалось право каждого избранного студента на получение стипендии. Однако «Анналы университета Падуи», как уже отмечалось выше, указывают, что с 1393 г. с Кипра каждый год прибывали студенты и что их обучение вплоть до завоевания острова турками в 1570 г. финансировалось именно на деньги Пьера де Кафрана. Следовательно, можно утверждать, что если не все, то большинство студентов киприотов, которые имеются в нашем списке, получили образование в Падуе именно благодаря поддержке фонда Пьера де Кафрана. Прокураторы республики Св. Марка четко выполняли свои обязанности по отношению к кипрским студентам в Падуе вплоть до завоевания Кипра турками в 1570 г. После завоевания острова, как свидетельствуют «Анналы», прокураторы и тогда готовы были выплачивать деньги по счету. Однако с тех пор студентов с Кипра в Падуе больше не было[1985]. Венецианское правительство санкционировало фонд Кафрана (Кафрано) в 1407 г.[1986] Он упоминается в документах вплоть до 1772 г., когда вместе с другими фондами был инкорпорирован в коллегию св. Марка. Затем все эти фонды были конфискованы генералом Бонапартом для финансирования его итальянской кампании[1987].

То что Пьер де Кафран выбирает своим душеприказчиком венецианца Марко Фальера (Faletro, Faledro), не удивительно. Марко Фальер был хорошо известен на Кипре. Он неоднократно бывал в королевстве в качестве посла дожа Венеции[1988]. Кафран в свою очередь, как мы видели выше, активно занимался дипломатией Кипра в Венеции. Вполне понятно, что Кафран и Фальер были хорошо знакомы. Однако выбор Пьера де Кафрана был, несомненно, связан не только с его деловыми интересами в Венеции, личными отношениями и доверием к Марко Фальеру. Личностный момент и вопрос доверия в случае избрания прокуратора и душеприказчика, конечно, исключительно важен. Но следует обратить особое внимание на то, что доверенным лицом становится именно венецианец. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. как Кипрское государство, так и кипрское общество, как нам уже известно, год от года все больше и больше ориентируется на Венецию в финансовых, экономических и политических делах. Благодаря завещанию Пьера де Кафрана, становится очевидным, что укрепляются также и культурные связи между двумя государствами. Падуанский университет в качестве центра обучения киприотов также был выбран не случайно. Дело не только в том, что к концу XIV в. Падуя наряду с Болоньей стала ведущим европейским центром образования, куда съезжались молодые люди из всех стран Европы. Кроме того, Падуя, географически очень близко расположенная к Венеции, всегда находилась в сфере политических интересов и притязаний последней. В 1405 г. Падуя попала в прямую политическую зависимость от Венеции. После 1405 г. поток студентов с Кипра в Падую становится особенно заметным. Киприоты в первой половине XV в. сформировали в Падуе свое землячество[1989]. Таким образом, Пьер де Кафран, отправляя киприотов под присмотр венецианских опекунов для обучения в падуанском университете, посылал их фактически в Венецию — в мир хорошо ему знакомый, которому он доверял и на помощь которого рассчитывал. После смерти Марко Фальера его обязанности, согласно завещанию, переходили к венецианским прокураторам знатного происхождения (nobiles)[1990].

Претенденты на роль студентов должны были избираться непосредственно на Кипре специально созданной для этого комиссией. Завещатель выразил свою волю и по поводу того, как должна была формироваться комиссия. Она состояла из пяти человек. Трое из них являлись наиболее близкими родственниками завещателя, один член комиссии — викарием церкви Никосии и один — викарием провинции Святой Земли и Ордена кармелитов[1991]. Требование о выборе претендентов комиссией соблюдалось до 1570 г.[1992], т. е. как в королевстве Лузиньянов, так и во время правления на острове венецианцев. Избрание проходило в Никосии и осуществлялось большинством голосов членов комиссии. Было достаточно согласия трех из пяти лиц[1993]. Однако в документах редки случаи избрания студента только тремя членами комиссии. Как правило, их было не меньше четырех. Решение в каждом случае фиксировалось в нотариальном акте в присутствии свидетелей и скреплялось печатью. Этим же документом кипрский совет[1994] уведомлял о своем решении прокураторов в Венеции, к которым направлялся новоизбранный студент и от которых он должен был получать ежегодную стипендию в 50 золотых дукатов (debeat habere ducatos quinquaginta auri annuatim usque suum studium). Венецианские прокураторы были обязаны позаботиться об устройстве молодого киприота на вакантное место в университете[1995] и наблюдать за ним во время учебы[1996]. После исполнения воли завещателя Пьера де Кафрана (Пьетро ди Кафрано) венецианские прокураторы передавали каждый нотариальный акт, посланные им из Никосии с очередным студентом, в архив. Таким образом кипрские нотариальные акты оказались в венецианском архиве.

Первым членом совета на Кипре из ближайших родственников Пьера де Кафрана стал его сын, маршал Кипра Жак де Кафран. В документе 1446 г. он назван принцем Галилеи[1997]. По имеющимся у нас документам мы наблюдаем за его деятельностью в комиссии до 1436 г.[1998]. Однако в 1440 г. мы видим его еще в добром здравии. Он занят дипломатическими делами и является доверенным лицом короля в переговорах с генуэзским правительством. В 1440 г., когда над королем и его подданными нависла угроза применения Генуей репрессалий, Жак де Кафран (Iacobus de Caffarano, miles) просит генуэзское правительство не обвинять короля, а внимательно расследовать дело Франческо Гримальди, который понес в Никосии большой материальный ущерб, и вынести «справедливое» (т. е. в пользу Кипра) решение[1999]. Следовательно, в 1440 г. Жак де Кафран еще занимал свое законное место в комиссии по отбору кипрских студентов. В 1446 г. в документе указано, что после его смерти это место занял Жан Аклорисса (Aclorixa; Aclorissa)[2000]. После 1446 г. фамилия Кафран (Кафрано) в наших документах больше не встречается. Неизвестна она и по другим источникам второй половины XV в. Роль исполнителей воли завещателя со стороны его родственников играют представители других знатных кипрских семей: де Норес, Аклорисса, Лазе (Laze). Наиболее активными среди них были выходцы из фамилии Норес, которые, как исполнители воли завещателя, встречаются в документах до 1505 г.[2001] Таким образом, благодаря нашим документам, стал известен факт, что последние выходцы из фамилии Кафран «растворились» в вышеназванных знатных кипрских семьях. Род Кафран к середине XV в. перестает существовать.

Критериями отбора киприотов были прежде всего знатное происхождение, яркость дарования к наукам и незаурядные способности к учебе. В одном из наших документов об этом сказано предельно четко: «…яркость дарования и проникновенность к наукам, отличие самых лучших и знатных родителей, а также природные способности, проявлявшиеся с детства, способность мыслить, равно как и многочисленные дарования делают светлыми и прекрасными тех, из кого выделяются самые лучшие, не говоря уже о том, что они возвышаются могуществом, славой и достоинствами, а также везде обладают милостивыми благостностями»[2002]. К такого рода студентам относились потомки Пьера де Кафрана из знатных и старейших франкских родов Норес и Лазе[2003]. Например, в упомянутом документе особо подчеркивается, что всеми вышеперечисленными достоинствами обладает родственник и потомок завещателя, избираемый комиссией "кипрский патриций" (patricius cypriensis) Брион де Норес. Составители письма, вероятно, хотели особо подчеркнуть знатность и родовитость избранника. Заметим сразу, что термин "patricius" в кипрских документах лузиньяновского времени — чрезвычайная редкость. Б. Арбель в одной из своих работ даже настаивает, что термин "патриций" неизвестен в кипрской правовой и социальной терминологии до 1571 г.[2004] Однако, влияние венецианской традиции на социально-правовую лексику Кипра, как видно, сказалось значительно раньше, чем мы предполагали.

Предельно ясна также цель обучения отпрыска древнего рода: «достичь вершины почета и величия с помощью учения и науки»[2005]. Мы не знаем, каких высот в ученье удалось достичь Бриону де Норесу. Однако точно можем сказать, что некоторые представители названного рода, получив образование в Падуе, в XVI в. перебираются в Венецию или другие города Европы. Кому-то удалось сделать ученую карьеру и стать профессорами университета в Падуе[2006]. Некоторые заняли важное положение при папском дворе и сделали духовную карьеру[2007]. Особую известность приобрел эрудит Жансон де Норес. В 1577 г. анналы университета Падуи называют его не только профессором искусств, но и философом, блестящим знатоком риторики, поэтики и всей греческой и латинской культуры. Его перу принадлежат многие сочинения, среди которых особенно выделяются книги «О поэтическом искусстве»[2008]. Появляются среди студентов в Падуе и представители королевской семьи. Это уже упоминавшийся нами принц Бейрута Жан де Лузиньян, находившийся в университете Падуи вместе со свитой в 1396 г., и племянник короля Ланцеллот, изучавший в Падуе каноническое право и в 1436 г. получивший степень доктора[2009].

Нередки среди студентов киприотов выходцы из знатных или очень известных семей: Монтеоливо (Монтолиф), Флатро, Подокатаро, Бернардино, Урри (Гурри), Оде, Синклитико (Синкритико). Однако если Монтолиф[2010] или Норес[2011] принадлежали к родовой франкской аристократии на Кипре, то аноблирование остальных семей, многие из которых греческого или сирийского происхождения, происходит только в XV в. Следует заметить, что новая кипрская знать поднимается в XV в. в значительной степени именно благодаря образованию. Целые династии получают образование в Падуе. Фонд Пьера де Кафрана давал возможность получить образование не только выходцам из знатных и известных семей, близких к королевскому двору. Такую возможность получили сирийцы и греки, не связанные напрямую с королевский службой. Многим из них также удалось сделать блестящую карьеру и подняться по социальной лестницу благодаря образованию.

Одной из самых просвещенных кипрских семей второй половины XV в. была фамилия Подокатар. По происхождению они греки-киприоты. Они становятся известными только при короле Янусе (1398–1432) как кипрские купцы, которые вели крупную торговлю с Сирией и снабжали кипрскую армию продовольствием[2012]. При Жане II Подокатары уже близки ко двору короля. Им доверяется выполнение дипломатических миссий[2013]. С середины XV в. Подокатары совершенно точно имели статус "milites". Именно так они называются в документах 1470-х годов[2014]. Однако этот статус они получили еще при Жане II. В 1453 г. Гуго Подокатар, доктор права и рыцарь (legumdoctor et milis) присутствует в королевском дворце в Никосии при составлении нотариального акта-протеста со стороны генуэзского нобиля Томмазо Бальби о взыскании с кипрской стороны долгов за просроченные оплаты его феодов[2015]. Пьер Подокатар представляет короля во время коронации султана Египта; он преподносит ему подарки и оплачивает дань Кипра Каиру за два года. В ответ султан одарил короля прекрасным конем, серебряным седлом и куском превосходной шерстяной ткани. Все подарки были переданы королю через посла Пьетро Подокатара[2016]. В 1465 г. его сын Янус является студентом Падуанского университета[2017]; в 1475 г. он, получая степень доктора права, называет себя всадником "eques", сыном рыцаря и аудитора Кипрского королевства (Podocatarus de Podoris Ianus de Cypro, eques filius q. militis ac regni Hierusalem auditoris d.Petri)[2018]. В XVI в. другой представитель семьи Подокатаров также называет себя сыном всадника Podocatar Ioannes (Ioannespaulus) Ciprius f. equitis d. Herculis[2019]. Видимо, быть просто рыцарем уже казалось недостаточно. Хотелось чего-то более архаичного и героического. В венецианский период Подокатары занимают важнейшие должности на Кипре, становятся очень известны и активны во всех сферах жизни и на острове, и в Венеции и без сомнения называются не только "milites", но и "nobiles"[2020].

Среди студентов Падуи мы видим многих представителей фамилии Подокатар. Большинство из них сделали блестящую карьеру, стали очень известными людьми как на Кипре, так и в Европе. Согласно нашим данным, первым из этой фамилии в Падуе появился Гуго Подокатар. В 1439 г. он получил степень доктора права[2021]. В источниках 1475–1480 гг. его называют "legumdoctor" и "miles"[2022]. Его родственник Филипп Подокатар — выпускник Падуанского университета, получивший в 1458 г. степень доктора гражданского права, в 1461 г. защищает интересы будущего короля Жака II в папской курии. При Катерине Корнаро (1473–1489) он является вицеканцлером Кипрского королевства[2023]. Карл Подокатар, выпускник университета Падуи 1461 г., доктор гражданского права, в 1474 г., будучи викарием церкви Никосии, является одним из членов совета фонда Пьера де Кафрана[2024]. В 1503–1510 гг. сразу два представителя фамилии Подокатар Якопо и Пьетро исполняли обязанности виконта Никосии[2025]. В 1470-е годы в Генуе разгорелся крупный скандал между наследниками Гуго Подокатара. Его наследством были акции компер Банка св. Георгия. Его наследником — сын Янус. Сводный брат Гуго Лудовико Подокатар оспаривал права наследства у Януса[2026].

Лудовико Подокатар — один из самых выдающихся представителей своего рода. Он сделал блестящую карьеру. В 1453 г. он на деньги фонда Пьера де Кафрана был отправлен изучать медицину в Падуанский университет[2027] и являлся учеником Гаетано ди Тьене (Gaetano di Thiene) в области философии и медицины. В 1460 г. он становится ректором студентов, изучающих искусства и медицину в названном университете, и как ректор был призван следить за реорганизацией статутов[2028]. В 1480 г. он называется доктором медицины и является врачом папы Римского Сикста IV (1471–1484). Уже тогда это была весьма заметная и влиятельная фигура в Римской курии. В период ведения тяжбы за наследство он не только обращается за содействием к папе, но даже угрожает Генуе наложением на город интердикта, если дело не будет решено в его пользу[2029]. До наложения интердикта на город дело не дошло. Однако представители Римской курии действительно оказывали на генуэзский суд серьезное давление. У генуэзцев появилось явное ощущение ущемления их прав и привилегий из-за прямого вмешательства Римской курии в их внутренние дела[2030]. В 1483–1503 Лудовико Подокатар — получает сан епископа Capaccio и одновременно является секретарем кардинала Родриго Борджа[2031], который, став папой Александром VI, не замедлил поощрить его кардинальским титулом св. Агаты (28 сентября 1500 г.), сохранив при этом для него резиденцию епископа[2032]. Двое его племянников Ливий и Чезаре один за другим занимали кафедру архиепископа Никосии[2033]. Ливий был близок к гуманистическому кругу Венеции и известен как друг Пьетро Бембо[2034].

Многие представители кипрской элиты XV–XVI вв. стремятся не только получить образование, но и обосноваться в европейских городах. Проблема оттока кипрской знати и интеллектуальной элиты с острова в Европу становится исключительно актуальной. Сначала речь не шла о немедленном и обязательном переселении с Кипра на Запад. Большинство продолжает оставаться на Кипре и активно участвовать в политической жизни королевства. Тем не менее, в условиях крайне нестабильной политической ситуации, с нарастанием турецкой угрозы в кипрском обществе подспудно нарастало ощущение скорой беды и усиливалось предчувствие неизбежного коллапса. Ситуация заставляла киприотов задумываться не только о защите острова, но, вероятно, и о возможной миграции на Запад. В этом состоит одно из объяснений того, что в XV в. кипрские аристократы пытаются создать для себя в Европе (обычно в Генуе или Венеции, но иногда и в других европейских городах) некую «экономическую базу» и даже получить гражданство. Особенно интенсивный поиск путей в Европу начинается, судя по всему, после кипро-египетской войны 1426 г. К концу правления династии Лузиньянов значительно сократилось количество знатных фамилий франкского происхождения. Причины сокращения франкского нобилитета и миграции части кипрской знати на Запад были различны: внешнеполитические кризисы (после кипро-генуэзской и кипро-египетской войн 1373–1374 и 1426 гг.), внутриполитические (особенно при Шарлотте Лузиньян и Жаке II), браки киприотов с европейцами и их переезд на Запад[2035], экономические интересы особенно в Генуе или Венеции[2036], культурные. В XVI в. отток кипрской интеллектуальной элиты на Запад, особенно в Венецию, становится значительно интенсивнее[2037].

В 1428 г. Яното Подокатар через суд отстаивает свое право на генуэзское гражданство[2038]. Однако если в начале XV в. киприоты с трудом добивались признания своих гражданских прав, права финансовых инвестиций в Генуе, то в 1450-е годы эта проблема не кажется столь острой. Уже известный нам Гуго Подокатар вкладывает свои сбережения в комперы генуэзского Банка св. Георгия[2039]. Кроме него, права покупки компер Банка в 1454 г. получают представители семей Монтолиф, Гурри, Аклорикса, Ламореа, Кивидис. Все держатели акций ("luoghi di compere") были ближайшими советниками короля Жана II и занимали самые ответственные посты в королевстве. Среди счастливых обладателей акций Банка св. Георгия архиепископ Тарса и епископ Пафоса и Лимассола Галесий де Монтолиф; кипрский рыцарь и аудитор королевства Янус де Монтолиф; рыцарь и маршал королевства Кипр Томас де Ламореа; рыцарь Жан Аклорисса, которого называют придворным и другом короля Кипра (aulicus et hospitus); секретарь короля Петр Гурри (Урри); оруженосец короля (scutifer) Гектор Кивидес. Каждый из них получал гарантии Банка и правительства Генуи и имел полную свободу действий в отношении своих акций: получать от них ренту, передавать по наследству и продавать. Никто и ни при каких обстоятельствах не мог наложить на акции "интердикт, секвестировать, препятствовать их сбору или обременять каким-либо образом, под каким-либо предлогом и по какой-либо причине в случае приданного или наследства, войны, ссоры, вражды, ущерба, обиды или преступления, частного или публичного, равно как в случае нанесения огромного вреда, связанного с преступлением, в случае репрессалий или несправедливости, зависимости, чрезвычайных обстоятельств, связанных с названным декретом, либо же если во всеуслышание провозглашается какое-то указание или предписание какого-нибудь короля, правителя или господина, церковного или светского, или по любой другой причине", из-за которой владелец привилегии мог бы понести ущерб. Однако в случае смены владельца акций привилегия подлежала подтверждению и продлению правительством Генуи. В то же время для киприотов ставились определенные количественные ограничения на владение комперами в Генуе. Так, максимальное количество акций для Галесия де Монтолифа и Януса де Монтолифа устанавливалось в размере 200 компер, для Томаса де Ламореа и Жана Аклориссы — 150 компер, для Петра Гурри и Гектора Кивидеса — в 50 компер[2040]. Экономическая стабильность играет, несомненно, важнейшую роль при выборе местожительства. Тем не менее, обладание финансовыми привилегиями и даже гражданскими правами вовсе не заставляло человека навсегда перебираться в Геную.

Один из главных путей поиска новой жизни лежал через европейские университеты. Основной путь миграции проходил все же через Венецию и Падую. Те же держатели акций Банка св. Георгия являлись выпускниками Падуанского университета. Галесий Монтолиф, студент Падуанского университета 1430–1433 гг., получивший степень доктора канонического права[2041], доверенное лицо короля Кипра Жана II[2042], впоследствии, как мы видели, становится архиепископом Тарса, епископом Пафоса и архиепископом Никосии[2043]. К концу правления Лузиньянов на Кипре и в венецианский период некоторые представители кипрских знатных семей, постепенно перебирались на Запад навсегда. Уже известный нам Янус Подокатар, выпускник Падуанского университета, во время тяжбы с Лудовико также постоянно проживал в Венеции[2044]. Другим успешным представителем фамилии, как мы уже видели, был доктор медицины Лудовико Подокатар, благополучно закончивший свои дни кардиналом римской церкви. Его карьера служит блестящей иллюстрацией стандартного пути проникновения в западноевропейское общество для кипрского аристократа. В конце XV–XVI вв. Подокатары весьма многочисленны в Падуе и Венеции. В нашем списке мы находим восемь представителей этой семьи, которые в венецианский период обучались в университете Падуи. Некоторым из них удалось занять престижные места в университете. Так, в 1546 г. Проспер Подокатар станет профессором гражданского права в университете Падуи[2045]. Таким образом, только хорошее образование, деньги и юридический статус позволяли киприотам войти в европейское общество и чувствовать себя в нем полноценными и полноправными членами.

Гурри, Флатро, Оде и Синклитико изначально не принадлежали к родовой кипрской знати, к "nobiles". Однако XV в. они также, как и Подокатары, играли исключительно важную роль при дворе кипрских королей. В XV в. им постепенно удается получить и статус "miles", и называться "nobiles". Выходцев из всех названных семей мы видим среди студентов университета Падуи. Гурри — фамилия сирийского происхождения, имели статус «белых генуэзцев». В 1417 г. Жак Гурри, студент юридического факультета в Падуе, а затем доктор гражданского права, назван "miles"[2046]. Это была исключительно влиятельная личность при Янусе Лузиньяне и Шарлотте де Бурбон, и еще более влиятельная при Жане II. Именно с его всевластием связывает Перо Тафур недовольство, поднявшееся среди населения Никосии, которое потребовало от короля Януса либо отставки, либо даже казни фаворита. Под давлением восставших, среди которых была вся столичная знать, король был вынужден удалить судью Жака Гурри от двора на один год[2047]. При Жане II его карьера поднимается стремительно. Он судья, виконт Никосии, аудитор, камерарий, посол, наконец, канцлер (или вице-канцлер) королевства. Он же владелец многочисленных казалий, пожалованных ему королем. В 1441 г. он назван "гражданином Генуи"[2048]. Несомненно, имеется в виду статус "белого" генуэзца. Был похоронен как настоящий кипрский нобиль в соборе св. Софии в Никосии, и на его надгробной плите помещен фамильный герб с изображением орла[2049]. Следовательно, уже в начале XV в. идет процесс аноблирования этой семьи. В 1448–1457 гг. Жак Гурри является виконтом Никосии[2050], а в 1470-е годы еще один представитель этой же семьи с таким же именем Жак Гурри[2051] является аббатом Арро (de Arro) в Пьемонте[2052]. Двух других представителей этого рода мы видим в Падуе среди студентов-медиков во второй половине XV в. Точно известно, что их обучение финансировалось из фонда Пьера де Кафрана. Причем сын, Томас Гурри, идет по стопам отца, Филиппа Гурри[2053]. Второй же сын Филиппа Гурри Марк Антоний, который, судя по всему, изучал право, не пожелал вернуться на Кипр. В 1512 г. он назван civis Падуи[2054].

Оде были «белыми венецианцами»[2055]. Они также присутствуют в университете Падуи. В 1439–1440 гг. Андреас Оде назван в актах Падуи сыном знатного киприота (Andreas Audet filius ser Ambut de Cipro, nobilis de Nicosia). Получив в университете Падуи степень доктора канонического права[2056], он стал архиепископом Тортозы[2057]. В XVI в. в университете Падуи также присутствуют выходцы из фамилии Оде[2058].

Флатро — по происхождению автохтонные греки — появляются в источниках в середине XIV в. Однако их стремительное восхождение также начинается в XV в., когда они породнились с королевской фамилией[2059]. Между тем, они помнят о своем греческом происхождении и, очевидно, остаются грекоязычными. В 1563 г. эпитафия одного из них, Александра Флатро, написана не по-латыни, как это приличествует кипрской аристократии, а по-гречески[2060]. Среди кипрских студентов в Падуе мы обнаружили всего двух отпрысков названного рода, которые в первой половине XVI в. изучали там искусства и медицину[2061].

Другим греческим родом была фамилия Синклитико. Они также были приближены к королевскому двору в XV в. и стали известны на Кипре как придворные врачи, секретари, военные[2062]. Кажется, медицина являлась семейным делом Синклитико. Один за другим они при финансовой поддержке фонда Пьера де Кафрана отправляются в Падую для ее изучения[2063]. Исключительно многочисленны и активны Синклитико были в Венеции XVI в.[2064] Остававшимся на Кипре перед турецким завоеванием пришлось, судя по всему, выбрать для себя военную карьеру независимо от полученного прежде образования. Так, Пьетро Паоло Синклитико, находившийся в университете Падуи в 1537 г., Жуанн (Zuanne) Синклитико и Сципио Караффа возглавили в 1570 большой отряд киприотов в 48 тыс. человек, состоявший в основном из крестьян, для защиты острова от турок[2065].

Желание кипрской знати получить именно медицинское образование симптоматично. Оно указывает на резкий подъем статуса врача в обществе и кардинальное изменение отношения к медицине в целом, которую стали воспринимать как науку. Уровень развития медицины является одним из самых важных показателей состояния здоровья и цивилизованности любого общества. Эпоха крестовых походов открыла путь народам Востока и Запада для знакомства и взаимного обогащения медицинской практики. Европейцам, попавшим в абсолютно новые, непривычные для них природно-климатические условия Востока, предстоял долгий период адаптации, борьба с многими болезнями, нехарактерными для Европы, постижение местной медицины, опыта и образа жизни. Франки, поселившись на Востоке, постепенно учились у местных врачей, перенимали их знания и постигали их секреты[2066]. Если в XII в. латинские врачи, по мнению арабских авторов, имели самые скудные познания в медицине, а для начала врачебной практики им было достаточно получить хартию епископа[2067], то к XV в. они поднимаются до уровня специалистов с университетским образованием, имеют звания магистров и профессоров. Если в XII–XIII вв. латиняне Востока, включая королей, предпочитали лечиться у арабских и сирийских врачей, а иерархи латинской церкви на Кипре издавали запреты принимать помощь от медиков-иноверцев[2068], то во второй половине XIV–XV в. личными врачами кипрских королей становятся сначала европейские, а затем и кипрские медики. Если в XII — начале XIV вв. профессия врача не считалась в государствах крестоносцев особенно престижной и приравнивалась скорее к ремеслу, нежели к науке, то со второй половины XIV–XV вв. резко повышается социальный статус врача[2069]. Среди кипрских врачей XV в. мы встречаем известных людей, приближенных короля, которые были и медиками, и доверенными лицами короля. Прежде всего следует вспомнить о роде Биби, "белых генуэзцах" сирийского происхождения, роль которых в политической жизни Кипра середины XV в. весьма заметна. Среди них мы находим врача и фармацевта, имеющего степень магистра, доктора фармакологии и медицины ("magister, doctor spedane arcium et medicine"). Это Томмазо Биби, получивший образование в Падуанском университете в 1419–1424 гг. Ему не раз приходилось выполнять обязанности посла Кипра и на Востоке, и на Западе. В 1426 г., когда король Кипра Янус (1398–1432) был взят в плен мамлюками, Томмазо Биби был послан с миссией в Каир. В 1432 г. он находился в Римской курии. В 1449 г. был послом Кипра в Генуе. 29 января 1453 г. его прокуратор генуэзец Андреа Бовоно из Нови появляется при дворе короля Кипра Жана II (1432–1458) и выдвигает требования о возмещении большой суммы денег, которые ему задолжала корона. Известно, что Томмазо имел феод от короля Кипра. Земля была отдана им в аренду мансионариям, от которых он должен был получать ренту. Но последние не платили, и их долги составляли существенную сумму. Томмазо через своего прокуратора и генуэзское правительство на Кипре требует от короля совершения правосудия и уплаты долгов своих подданных за много лет. Интересно в данной связи, что Томмазо Биби, киприот, члены семьи которого пользовались доверием короля, использует право белого генуэзца и обращается за помощью к генуэзскому правительству в Фамагусте и Банку св. Георгия[2070].

Случай пожалования земли врачу не является уникальным для XV в. В 1468 г. король Жак II (1464–1473) освободил своего хирурга Barteleme Estive от уплаты ежегодного налога за казалию Каталионда[2071]. В другом случае король жалует казалии Paliometoho и Clafdia своему врачу Габриэлю Джентиле. Эти казалии были пожалованы как феод с рентой в 1500 белых безантов[2072]. Флорио Бустрон говорит, что Габриэль Джентиле имел еще четыре казалии: San Teodoro, Patrichi, Dora, Chito[2073]. Само по себе пожалование феодов врачу можно рассматривать не только как плату за его труд, но и как проявление чрезвычайного уважения к человеку этой профессии. Георгий Бустрон, кроме того, подтверждает, что врач Габриэль Джентиле был настолько близок к королю Жаку II, что был назван, согласно завещанию короля, членом регентского совета вместе с Андреа Корнаро, дядей королевы. 15 ноября 1473 г. он был убит во дворце королевы вместе с Андреа Корнаро[2074]. Чуть ранее другой врач по имени Пьер Врион занимал важные позиции при дворе королевы Шарлотты и активно интриговал против будущего короля Жака II[2075]. Исполнение королевскими врачами дипломатических поручений в XV в. представлялось обычным явлением и никого не удивляло. Так, помимо Томмазо Биби, Леонтий Махера называет имя врача короля Кипра Януса Жана Синклитико, который также выполнял роль посла к сарацинам[2076]. Довольно трудно говорить об оплате труда врачей в XV в. Мы располагаем лишь одним фактом. В 1468 г. король назначает одному врачу Димитрию Сгуропуло, греку, в качестве ежегодного жалования 40 модиев пшеницы, 90 модиев ячменя, 40 мер вина и 500 белых безантов[2077].

Повышение социального и экономического статуса врачей как латинского, так и восточного происхождения, доказывает, что общество XV в. стало относиться к ним с большим уважением, чем прежде. В источниках XV в. мы находим выражения "профессор медицины" (professore di medicina, medicine professores); нотарии позволяют себе употреблять эпитеты, подчеркивающие глубокий профессионализм врачей: "eximius artium medicine doctor" (превосходнейший в искусствах медицины доктор")[2078]. Без сомнения, познания в области медицины значительно возросли по сравнению с XII–XIV в. Маловероятно, что латинские и восточные медики в XV в. столь сильно отличались друг от друга по своим знаниям и искусству врачевания, как в начале эпохи крестовых походов. В глазах общества медицина все более становится наукой, а врачи учеными людьми. Это стало возможным благодаря образованию, которое киприоты получали в европейских университетах, прежде всего, конечно, в Падуе. Избрание карьеры врача отпрысками знатных и богатых кипрских родов — лучшее тому доказательство.

Семьи Seba (Ceba, Sebakh, Zebas), Карери, (Carerius, Kareri), Capuri (Caphurius, Chatfuri) не имели статуса "miles" и не назывались "nobiles". Тем не менее, студенты из этих кипрских фамилий также весьма заметны в Падуе. Многие из них получают докторские степени. В первой половине XV в. особенно многочисленны среди них представители дома Карери. Почти все они получили степени докторов медицины, гражданского или канонического права. Понятно, что люди с таким образованием имели все шансы занять важные позиции в обществе как на Кипре, так и в Европе. Странно однако, что во второй половине XV в. мы почти ничего не слышим о семье Карери. Однако любопытно, что один из ее представителей Пьетро Карери (возможно, это тот же Пьетро Карери, который сам был отправлен в Падую в 1435 г. по линии фонда Пьера де Кафрана) в 1474 г. работает в Никосии в качестве нотария. Он является составителем акта об отправке очередного студента в Падую[2079]. А вот Seba, кипрские сирийцы, стали в конце XV–XVI вв. влиятельны на Кипре, породнились с другими известными фамилиями, явно вошли в состав кипрской элиты, владели землями и доходами на острове. Так, в 1468 г. король Жак II избрал на вакантную кафедру епископии Хеврона выпускника Падуи, изучавшего каноническое право, Жака Seba, сына байли королевского секрета[2080]. В 1480 г., вероятно, он же (Jacobus Ceba natione Cyprius publicus apostolica et imperiali auctoritatibus notarius) выступает в роли нотария, составившего очередной договор об отправке студента-киприота по линии фонда Пьера де Кафрана в университет Падуи[2081]. В 1500 г. епископом Хеврона был другой киприот-сириец и также выпускник Падуанского университета Жан Капури (Caphurius, Capuri)[2082]. Что касается фамилии Сильвани (Silvani), то нам не удалось ее идентифицировать. Тем не менее, ее представители также весьма активны в Падуе в 1440–1450-е годы.

Следующую категорию кипрских студентов в Падуе, получавших финансовую поддержку фонда Пьера де Кафрана, составляли монахи из кипрских монастырей, принадлежавших различным религиозным орденам: францисканцам, кармелитам, доминиканцам. Некоторые киприоты к моменту прибытия в Падую уже имели определенные позиции в церкви. Например, были пресвитерами или архидиаконами.

Обратим также внимание на то, что к концу лузиньяновского периода и во время правления на острове венецианцев значительно увеличивается поток незнатных студентов именно кипрского происхождения, которых называют людьми кипрской национальности: "frater Vincent filius quondam Rubeni, natione Cyprius"[2083]. Встречаются среди киприотов студенты с латинскими, греческими или сирийскими именами, которые, однако, нам ни о чем не говорят. В таких случаях часто указывается только имя студента без патронима. Все они получают стипендию Пьера де Кафрана.

Следовательно, кипрское общество конца XV — начала XVI вв. остро нуждалось в образованных людях и специалистах. Сил знатных кипрских семей, изрядно поредевших и оскудевших людьми из-за войн и внутриполитической борьбы конца XIV — первой половины XV вв., не хватало. К тому же, некоторые представители знатных семей, получив европейское образование, как мы видели, затем не возвращались на Кипр. Поэтому общество «рекрутировало» людей из более низких социальных слоев, через образование поднимало их на более высокую социальную ступень и затем пользовалось их знаниями и интеллектом. Единственным критерием отбора студентов незнатного происхождения являлись их интеллектуальные способности[2084]. Процесс, как представляется, был взаимовыгодным. Формирование нового кипрского нобилитета начинается при Янусе и становится особенно активным при Жаке II, остро нуждавшегося в умных и преданных людях, способных принести пользу ему и заинтересованных в быстром личном продвижении по социальной лестнице. Королевская власть за их счет восполняла вакантные места при дворе и в бюрократическом аппарате, а новая элита предано служила королю и старалась использовать ситуацию с максимальной выгодой для себя.

Таким образом, адмирал Кипра Пьер де Кафран — рыцарь, воин, опытный политик, искусный дипломат, придворный и явно незаурядный человек отнюдь не представляется ученым или гуманистом. Мы ничего не знаем о его собственном образовании. Нам ничего неизвестно о его увлечениях науками или его близости к ученым кругам на Кипре или в Европе. Тем не менее, судя по его поступкам, он не остался в стороне от новых веяний в культурной жизни Европы. Этот человек, выражая свою последнюю волю, фактически создавал на Кипре первый частный гуманитарный фонд, который дал возможность многим киприотам получить хорошее образование в университете Падуи. Т. е. к концу XIV в. в кипрское общество приходит то же осознание необходимости образования, растет желание и число желающих учиться, как и в странах Европы. В кипрском обществе так же, как и в европейском, растет престиж образования. С конца XIV в. становится нормой, что доверенные лица кипрского короля, проводившие переговоры с европейскими дипломатами и финансистами, имели университетское образование и нередко докторские степени[2085]. Не допускались, судя по всему, ко двору и врачи, не имевшие степени доктора медицины[2086]. Наиболее яркие и дальновидные политики, как Пьер де Кафран, не только понимают важность образования для развития Кипрского государства, но и предпринимают реальные действия для его подъема. Частная гуманитарная инициатива одного человека — адмирала Пьера де Кафрана, делала колоссально много для развития образования и культуры в кипрском обществе на протяжении почти двух столетий.

Таблица. V.1. Киприоты в университете Падуи — 1344–1577

¹Учился в Болонье и Падуе.

²Учился в Болонье и Падуе.

³В 1400 г. составляет завещание — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 356. Nr. 2082.

⁴Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.

⁵Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.

⁶Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.

⁷Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.

Условные обозначения к таблице

a — artes

d — doctor

i. civ. — ius civile

i. can. — ius canonicum

i. u. — ius utrumque

leg.d. - legum doctor

m — medicina

mr — magister

p — professor

ph — philosophia

r — rector

s — scholarius

t — testis

th — theologia

vr — vicerector

Заключение

Королевство Кипр, образовавшееся в результате Третьего крестового похода и в течение почти трех столетий находившееся под властью династии крестоносцев, явило блестящий пример служения крестоносной идее, с одной стороны, и высветило процесс ее мутации, постепенной прагматизации, коммерциализации и агонии — с другой. Крестоносное движение в Европе медленно шло по ниспадающей и одновременно профессионализировалось. Те же самые процессы, но в значительно более выраженном виде, характерны и для латинского Востока. Королевство Лузиньянов прошло все стадии развития крестоносного государства на Востоке и выполнило свое предназначение сполна. Лузиньяны на Кипре оказались достойными наследниками иерусалимских королей, хранителями традиций, права, государственных институтов первого королевства крестоносцев на Востоке. В то же время, их королевство не было реликтом эпохи первых крестоносцев, "где доживал царственный двор Иерусалима… являя миру удивительный образец аристократической идиллии, который, точно музейную редкость, пощадила история"[2087]. Так поэтично охарактеризовала когда-то Кипрское королевство О.Д. Добиаш-Рождественская. На самом деле, континуитет Лузиньянов от иерусалимских королей имел место лишь в той степени и в той мере, покуда повышал авторитет их собственной власти. Они действительно позиционировали себя как преемники легендарных королей Арденн-Анжуйской династии Латино-Иерусалимского королевства. Они получили от них символы власти: герб и корону. Они сохранили у себя все должности и титулы Иерусалимского государства. Они символически переместили на свою землю сам святой город Иерусалим. Быть сопричастными легендарным крестоносцам, их деяниям, их святости, гордо носить их корону и герб, стать символом самого Иерусалима, что может быть престижнее и привлекательнее для любого христианского правителя! В то же время, им удалось избежать многих практических ошибок своих предшественников, в первую очередь во взаимоотношениях с итальянскими торговыми государствами. Их королевство развивалось, менялось, приспосабливалось, встраивалось в новые экономические и политические системы региона, воевало, защищалось от врагов, заключало союзы и подписывало мирные соглашения с европейцами и мусульманами, интересовалось новинками современной науки и культуры, строило и отстраивало заново города, порты, дворцы, храмы, словом: жило.

Первые Лузиньяны были активными участниками всех крупных крестоносных экспедиций XII — начала XIII вв., направленных на защиту и сохранение латинских территорий на Востоке. Их остров всегда был готов стать военной базой для крестоносцев и приютом для паломников. Перелом в их отношении и в отношениях с европейскими крестоносцами наступил во время Четвертого крестового похода, не только не оправдавшего ожиданий латинян Востока, но и значительно осложнивших их дальнейшее существование. Образовавшиеся на территории Византии новые латинские государства оттянули значительные материальные и людские ресурсы, предназначавшиеся ранее для защиты латинского Востока, распылили силы крестоносцев, внесли раскол между теми, кто и без того никогда не демонстрировал единства и слаженности действий, а также не отличался особой дисциплинированностью. Отныне меч крестоносца направляется не только против мусульман-сарацин, а экспансия направляется не только к Гробу Господню ради его освобождения и защиты, но и против любого врага католической церкви, будь то схизматики греки, еретики или язычники в самой Европе, неугодные и непослушные римской курии европейские короли. "Militia Dei" все более превращалась в "Militia Sancti Petri". Таким образом, в неписанный закон крестоносного движения были внесены серьезные изменения. В то же время, флаг первых крестоносцев и их идея священной войны будет сохраняться и использоваться во все времена. Переосмысление задач крестоносного движения Апостольским престолом, поворот в сознании самих крестоносцев, расширение ареала их деятельности вели к появлению и постепенному углублению пропасти непонимания, несовпадения интересов европейских крестоносцев и латинян Востока, разделив крестоносцев на восточных (местных) и европейских. Ярчайшим образом это проявилось в войнах киприотов с Фридрихом II Гогенштауфеном и в борьбе за иерусалимскую корону Лузиньянов с Карлом I Анжуйским. Во время крестового похода Фридриха II латиняне Востока впервые выступили против европейских коллег. Местные элиты не только отказали в поддержке, но и нанесли сокрушительное поражение своим же единоверцам. Это не была демонстрация силы, но это была демонстрация собственных убеждений и принципов существования. К XIII в. на латинском Востоке поднялась новая знать, не желавшая делиться властью с пришельцами из Европы. Поэтому идея германских императоров присоединить латинский Восток к своим владениям была обречена на провал. Лузиньянам удалось не только отстоять свое право на кипрский и иерусалимский трон, но и вывести свое королевство на международную арену как экономически и политически сильнейшее государство крестоносцев, с мнением которого невозможно не считаться и военный потенциал которого невозможно не учитывать.

Традиционное отсутствие единого командования у крестоносцев, плана военных действий, дисциплины не позволили отстоять Иерусалимское королевство в 1291 г., вносили разобщенность в их ряды, заставляя местных латинских правителей заботиться о своей безопасности самостоятельно. В то же время, противостоять натиску мусульманских соседей было не под силу ни одному из них. Это осознавали и на Западе и на Востоке. С этой точки зрения папа, как организатор, вдохновитель экспедиций, защитник интересов латинян Востока, строго выполнял свои обязательства. Когда в XIV в. латиняне Востока и, соответственно, крестоносцы получили новый вызов, когда турки эмиратов Малой Азии уже грозили не только дестабилизацией морских торговых путей, пиратством или наложением дани, но и прямым завоеванием латинских территорий, Апостольский престол сделал максимум возможного для создания антитурецкой коалиции Запада и Востока. Римская курия, руководствуясь идеей борьбы с любыми врагами веры, подняла крест против турок и смогла мобилизовать силы европейцев, создав военно-морской альянс под названием "Священная лига". Кипрское королевство, имея силы и материальные средства, вместе с государством госпитальеров на Родосе стало участником всех возможных крестоносных союзов, направленных на борьбу с турецкой угрозой. Включение Лузиньянов в "Священную лигу" — лучшее признание их дипломатических и военных успехов. Несмотря на то, что результаты деятельности антитурецкой коалиции оказались весьма скромными, она навсегда развернула вектор крестоносного движения в сторону турок. С 1330-х годов меч крестоносцев будет направлен именно против них, а не против Египта, как прежде и как это было изначально заложено в крестоносную идею. В то же время, войны с турками способствовали профессионализации крестоносного движения. С ними воевали без особого желания и даже без особой идеи, а исключительно из необходимости защиты собственных территорий. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., поставившей кипрскую экономику на грань катастрофы и невероятно ослабившей Лузиньянов политически, Кипр остался за рамками активного крестоносного движения. За Кипрским королевством, как за государством крестоносцев, сохранилась лишь пассивная функция приема и размещения беженцев из завоеванных турками областей.

Единственный относительно крупный крестовый поход позднего средневековья против Египта состоялся в 1365–1367 гг. и ознаменовался кратковременным завоеванием крупнейшего египетского портового города Александрии. Эта экспедиция своей славой обязана, прежде всего, яркости личности кипрского короля Пьера I Лузиньяна — ее вдохновителя и лидера. Кипрский монарх блестяще использовал крестоносную риторику для собирания сил европейских крестоносцев ради осуществления практических целей собственного государства, а именно: дестабилизации египетского рынка и завоевания торговых привилегий для кипрского купечества в портах султана равных тем, которыми обладали итальянские морские республики. К латинянам и на Кипре, и в других областях Романии приходит осознание необходимости развивать собственный рынок и интегрировать его в региональный и международный, не разделяя купечество по вере или этносам. Добиваться этого более предпочитали дипломатическими средствами. Попытка же Пьера I Лузиньяна получить желаемое силой оружия имела исключительно негативные последствия. Энтузиазм европейских крестоносцев оказался кратковременным, а запас прочности египетской экономики и политическая твердость султана — значительно выше ожидаемых. В связи с этим крестовые походы кипрского короля не только не достигли желаемого результата, но и привели к глубочайшему внутриполитическому и экономическому кризису на острове, в одночасье превратив славного короля в ненавистного тирана. Король не учел того момента, что в середине XIV вв. крест в отношении Египта уже не являлся цементирующим средством. Идея стала неспособна собирать под свои знамена сколько-нибудь значительные объединенные силы европейских крестоносцев. Крестоносная активность кипрского монарха со всей очевидностью обнажила весь прагматизм крестоносного движения позднего средневековья, наличия в нем мощнейшего экономического фактора, все большей коммерциализации крестоносной идеи. Поздние крестовые походы собирали силы под свои знамена ради осуществления двух задач: защиты латинских территорий и охраны торговых путей, а также доступа к рынкам Востока ради достижения максимальных торговых выгод. В отношении Египта в XIV–XV вв. всегда превалировал второй фактор. Купечество итальянских морских республик, со своей стороны, никогда и не скрывало экономических приоритетов в любом крестовом походе, умело при этом вуалируя голый утилитаризм постоянным, заметим не бесплатным, участием во всех крестоносных экспедициях в качестве, главным образом, кредиторов, снабженцев и перевозчиков. Крестоносная идея не станет органической частью их культуры, не породит куртуазную культуру, как это произошло в среде французского рыцарства. Напротив, итальянские морские республики смогли реализовать и рационализировать политические успехи крестоносцев, получая за свое участие от крестоносцев привилегии, деньги, земли, завоеванные их оружием, политическое влияние, а от Папы, как настоящие крестоносцы, отпущение всех грехов и спасение. Между тем, профессионализация крестоносного движения проникает и в их среду. Генуэзцы допускали обращение за помощью к Папе для защиты Фамагусты (равно как и других колоний — Перы, Каффы, Хиоса), сами при этом профессионально выстроив ее оборону. Венецианцы — постоянные участники Священной Лиги, установив протекторат над Кипром (с согласия Египта) в 1489 г., стали профессиональными крестоносцами, взяв на себя бремя защитников острова от турок и возвратив острову роль базы, форпоста крестоносцев в Восточном Средиземноморье. Чувство обязанности защищать латинский Восток в случае прямой внешней угрозы останется у европейцев, в том числе и у генуэзцев и венецианцев, до тех пор, пока там будут живы их последние территории. Это ощущение долга будет поддерживать крестоносную идею на протяжении не одного столетия и не даст ей окончательно умереть вплоть до конца XVI в.

Поведение католической церкви в отношении Египта также претерпевало серьезные мутации: от строжайших запретов какой-либо торговли с ним до разрешения посещать католикам святые места, обосноваться францисканцам в Иерусалиме и главное — торговать, соблюдая нехитрое правило не поставлять мамлюкам стратегические товары.

Крестовые походы позднего средневековья породили еще один очень интересный феномен экономической жизни Европы: торговые войны. Это было как наложение экономического эмбарго на торговлю с мусульманами, так и объявление европейскими торговыми государствами торговых бойкотов латинским правителям Востока. Папские санкции против мамлюков оказались абсолютно бездейственны против экономики Египта, вызвали всплеск контрабанды среди европейского купечества, но одновременно способствовали подъему кипрского рынка. Лузиньяны смогли воспользоваться ситуацией, взяв на себя роль защитников экономических рубежей христианского мира и сконцентрировав торговые потоки региона в Фамагусте. Эмбарго реально было на руку мусульманскому, иудейскому, сирийскому купечеству, на которых папские постановления, понятно, не распространялись и которые абсолютно свободно приходили в Фамагусту, превратив ее, таким образом, в крупнейший центр обмена товарами Востока и Запада. Одновременно западное купечество не могло смириться с крайне невыгодным для себя эмбарго и никогда строго не только не следовало указам Римской курии в этом вопросе, но и регулярно нарушало их. Их недовольство и размах контрабанды заставили папство вскоре пойти на уступки и отменить собственные постановления, ограничив лишь торговлю стратегическими товарами военного предназначения. Уровень прибыли для купечества всегда оказывался важнее крестоносной борьбы. Для получения максимальных торговых прибылей допустимыми, позволительными и моральными оказываются любые средства, даже нанесение прямого экономического ущерба своим же единоверцам. В отношении Кипра последним средством не раз пользовались и генуэзцы, и венецианцы, но никогда этого себе не позволяли купцы из других торговых городов Средиземноморья. К экономическим бойкотам, пусть и очень действенной мере, прибегали только в исключительных случаях, ибо, так или иначе, они больно ударяли по обеим сторонам. Вопрос был только в степени ущерба для обеих сторон конфликта. Экономика более сильной стороны была способна пережить экономический шок, найти альтернативы и достаточно быстро регенерироваться. Экономика более слабого партнера, в роли которого в отношениях с итальянскими морскими республиками всегда оказывалось Кипрское королевство, рисковала парализацией торговли и, как следствие, полным обрушением. Последнее обстоятельство расчищало прямую дорогу не только к затяжному экономическому, но и политическому кризису, выход из которого было найти непросто. Кипрские короли отдавали себе в этом отчет и поэтому, как правило, быстро шли на уступки и компромиссы. Другие торговые "нации" Средиземноморья, чья экономика не могла сравниться с генуэзской и венецианской, но могла пострадать не меньше кипрской от введения эмбарго, приносящего весьма сомнительный результат или остающегося вовсе безрезультатным, не позволяли себе воспользоваться этим инструментом для достижения привилегированных позиций на острове Лузиньянов. Даже генуэзцы и венецианцы, неоднократно громогласно заявлявшие о бойкотах, никогда не доводили дело до полной эвакуации своих граждан с острова. Экономический бойкот означал экономический шантаж более сильным более слабого: шантаж — способный привести к полномасштабной войне. Последняя, как правило, не входила в планы обеих сторон, что заставляло слабого идти на уступки, а сильного соглашаться на компромиссы. Введение экономически санкций против другого государства, таким образом, — удел сильнейшей экономики, способной выжить в их условиях, и никак не иначе.

Крестовые походы вызвали к жизни крупнейшую миграцию населения за пределы Европы за всю историю средних веков. Эта миграция была вынужденной и добровольной, экономической и политической, социальной и военной, религиозной и культурной, временной и постоянной. Все крестоносцы без исключения являются добровольными, политическими, военно-религиозными мигрантами: временными, т. е. возвратившимися назад после исполнения обета крестоносца, или постоянными, т. е. осевшими на Востоке и обретшими для себя здесь вторую родину. За крестоносцами-рыцарями потянулся большой шлейф торговцев разных мастей, постепенно вытеснявших собой рыцарский франкский элемент купеческим итальянским. Кипрское королевство пережило несколько волн вынужденных мигрантов, которые оказались на острове из-за политических проблем. Самая крупная из них латино-сирийская, несомненно, имела место после потери Иерусалимского королевства и всех латинских владений в Сирии и Палестине в 1291 г. Вторая, значительно более слабая греко-латинская приходится на момент завоевания Константинополя турками в 1453 г. Между этими крупными волнами имел место практически постоянный, но едва заметный поток вынужденных политических мигрантов из других захваченных турками областей Романии или культурно-политических мигрантов антипаламитов из Византии. Добровольных религиозных мигрантов-паломников Кипр принимал, размещал, охранял постоянно, выполняя предназначение государства крестоносцев. Прием большого числа вынужденных переселенцев приводил к сложнейшим социальным, политическим, экономическим и религиозным проблемам в королевстве. Тем не менее, Лузиньянам всегда удавалось с честью с ними справляться и исполнять свой долг христианских государей-крестоносцев до конца.

Итальянские купцы — мигранты экономические. Генуэзцы на Кипре всегда были в большей степени мигрантами, чем иммигрантами. Они не вживались в среду, не инвестировали средства и силы в кипрскую землю, в аграрную экономику, а всего лишь эксплуатировали колонию. Генуэзские земельные феоды не управлялись самими владельцами, а были предназначены для получения денежной прибыли. Вместо земли, генуэзцы с удовольствием приобретали в качестве феодов красильни и мастерские по производству тканей-камелотов, широко востребованных на международном рынке. Генуэзские земельные феоды не превратились в крупные плантации по выращиванию какой-либо культуры, например, сахара или хлопка, также активно приобретавшихся на рынке. Организация производства технических культур требовала капиталовложений, постоянного управления, взаимодействия с местной властью, выстраивания отношений с производителями из местных жителей. Генуэзцы не были склонны к долгим инвестициям с долгосрочной отдачей. Они выбрали быстрые деньги, краткосрочные инвестиции с быстрой окупаемостью, экстенсивную, техническую эксплуатацию земли без личного управления ею. Генуя предпочла получить в свои руки наиболее доходный и отлаженный сектор кипрской экономки, финансовый и торговый узел Кипра — Фамагусту. Среди генуэзцев был особенно высок престиж деловой активности, и в Фамагусте они создают невероятно демократичную среду в торговых делах. При уплате налогов вход на рынок — открыт для всех. Социальное происхождение или этническая принадлежность не имели никакого значения. Тем не менее, жесткие требования уплаты таможенных и торговых пошлин ко всем участникам рынка, недостаточная гибкость в отношениях с иностранным купечеством, свойственная когда-то Лузиньянам, не способствовали притоку населения в город, а скорее вели к медленному затуханию городской жизни и заставляли купечество искать обходные альтернативные торговые пути к египетским портам. Генуэзцы оказались для Фамагусты простыми колонизаторами, не склонными к инвестициям в развитие города. Они ничего не строили в нем, кроме военных укреплений, и практически ничего не производили. Они лишь экстенсивно эксплуатировали то, что досталось им в наследство от Лузиньянов. Все это способствовало постепенному превращению города скорее в крепость, чем в процветающий международный торговый центр региона.

При приеме на военную службу местного населения демократизм генуэзцев был скорее вынужденным. Завозить полностью гарнизон из Генуи с каждым годом оказывалось все труднее. За исключением высших чиновничьих и военных должностей: капитана, массариев, синдиков, кастелянов, членов оффиций, капралов, армигериев, — власти Генуи были вынуждены допустить частичное рекрутирование воинов из числа жителей различных областей Италии, самой Фамагусты и Романии. Удовлетворять все потребности колонии, как финансовые, так и военные за счет метрополии оказалось невозможно. В конце концов Фамагуста начала больше брать от центрального правительства, чем давать ему. Это не входило в планы последнего, и оно с легкостью передало колонию на баланс Банка св. Георгия. Он предпринял последнюю и небезуспешную попытку провести реорганизацию управления городом и повысить рентабельность рынка. Однако это происходило на фоне политического обострения отношений с кипрским королем и египетским султаном, стоившего, в результате, генуэзцам их кипрской колонии, а киприотам, соответственно, временного возвращения города короне.

Методы колонизации острова Венецией кардинально отличались от генуэзских. С самого начала появления на острове венецианцы озадачились освоением его аграрной периферии. Столкнувшись с противодействием Лузиньянов в этом вопросе, Венеция долго, терпеливо, медленно, осторожно, хитро и дипломатично врастала в кипрскую экономику, обзаводилась торговыми привилегиями, освобождалась от налогов, создавала поселения, проникала в финансы, опутывала долгами, завоевывала позиции при дворе, играла на политических интересах разных партий, интриговала, шантажировала экономически, тихо, но жестко давя на королей, ввергая их в выгодные для себя войны и сама умело выворачиваясь из них. В освоении Кипра дипломатического терпения и изворотливости Венеции было не занимать. Коренной перелом в отношениях с Лузиньянами произошел после кипро-генуэзской войны, когда Венеция стала, фактически, последней надеждой кипрских монархов в их экономическом и политическом противостоянии Генуе. Именно тогда Адриатическая республика смогла в полной мере реализовать основной принцип своей колониальной политики на острове — освоить его аграрную сферу, обрести наиболее плодородные земли и наиболее доходные отрасли кипрского сельского хозяйства, наладив производство сахара, а потом и хлопка, создать поселения, на территорию которых королевские чиновники стали не вхожи. В отличие от генуэзцев, венецианцы были готовы инвестировать в кипрскую землю, демонстрируя тем самым свое желание и согласие превратиться в иммигрантов. Земля для венецианцев — это и мерило ценности, и символ богатства и благополучия, это и индикатор их политической власти и могущества. Поэтому при любом объеме торгового капитала на рынке Кипра земля оставалась для Венеции приоритетной целью ее политики на острове. В данном случае венецианцы мыслят и действуют как настоящие люди средневековья. Земля означает власть. Политика врастания в кипрскую землю, в конечном итоге, принесла свои плоды: над островом был поднят флаг св. Марка.

В области коммерции Венеция прочно встроила рынок Кипра в торговый треугольник: Фамагуста, Дамаск, Александрия, — и показала, как всегда, свои непревзойденные никем дипломатические способности выстраивать отношения с любой местной властью, обеспечивая, таким образом, для граждан максимум возможностей на восточных рынках. Без Фамагусты не было полной коммерческой свободы венецианцев во всем регионе. В связи с этим Венеция приложила максимум усилий, подталкивая кипрских монархов к возвращению города короне. Однако это должно было произойти только оружием кипрского монарха без видимого участия ее самой. Военного столкновения с Генуей из-за острова Лузиньянов Венеция себе не позволяла. В то же время правительство республики всячески поддерживало частные инициативы своих граждан в оказании услуг и кредитования местных правителей, их обустройство при дворе, освоение аграрной периферии и проникновение в местные экономические и политические структуры, поощряло их миграцию на Восток, в том числе и на Кипр, извлекая собственные выгоды. Устраняясь от прямого администрирования, перекладывая на плечи граждан расходы на создание факторий и поселений, на освоение городского пространства и аграрных территорий, при этом всегда готовая оказать им политическую и дипломатическую помощь в нужный момент, Венеция обретала регулярные налоговые поступления, «преданных дочерей и сыновей», постоянно открытые порты и рынки, благоприятные условия жизни, деятельности и торговли для постоянно прибывавших купцов, сохраняла возможность не только влиять на них, но и диктовать им условия. Именно такой истинной дочери Венеции из семейства, пустившего на острове глубочайшие корни, Катерине Корнаро суждено было стать королевой Кипра с тем, чтобы бросить его к ногам родной Сеньории. Кипрское королевство в итоге уничтожила не война с мусульманами, генуэзцами или еще с кем-либо, а длительная, глубокая венецианская коррозия, разъевшая его изнутри.

Эпоха Ренессанса вызвала к жизни живейший интерес европейцев, прежде всего итальянцев, к античной культуре. Латинские государства Востока, существовавшие на греко-византийской земле, автохтонное население которых хранило эллинскую культуру, во многом способны были удовлетворить любознательность итальянских гуманистов. Кипрское королевство было одним из этих государств. С подъемом интереса к античной истории и культуре появляется такой феномен как культурная миграция. Причем, этот процесс оказался двусторонним. Итальянские путешественники прибывали на Кипр в поисках древностей, артефактов, рукописей. Италия привлекала киприотов своей наукой, образованием, культурным прогрессом. Кипрское общество, как и европейское, крайне нуждалось в специалистах, особенно в области юриспруденции и медицины. Поскольку на Кипре не было своего университета, ведущим центром образования для молодых киприотов с конца XIV в. и вплоть до завоевания острова турками в 1570 г. стал университет Падуи. Старшие поколения киприотов стали проявлять склонность к меценатству, донаторству, собиранию книжных коллекций, заботе об образовании подрастающих поколений. Кипрская элита старалась идти в ногу с модными направлениями в современной культуре, будь то живопись, музыка, литература, собирание библиотек, театр, образование или одежда. Изысканная, роскошная утонченная, интеллектуальная, музыкальная среда Кипра, тем не менее, оказалась очень замкнутой и закрытой, исключительной привилегией короля и его двора, нацеленного не на созидание, а на потребление. Кипрская элита становится именно активным потребителем достижений европейской науки и искусства. Одновременно Кипр с его необыкновенным эллино-византийским и сирийским ароматом вносил неповторимые ноты в творчество европейских мастеров. Лузиньяны, с одной стороны, имитировали двор византийских императоров, с другой — прививали у себя придворную культуру итальянских сеньорий, с которыми имели более активные контакты, чем с исторической родиной. Процесс взаимопроникновения и взаимодействия культур, имевший место на Кипре, межцивилизационный диалог привели к имманентной гибридности всех культурных конструкций. Эти процессы не призваны создавать что-то оригинальное, но скорее приспосабливать чужое к своему. Это новый взгляд на старое и уже существующее, мотивированная капитализация собственного интереса к другим культурам. Процесс синтеза культур прошел на Кипре все стадии развития и пришел к его логическому завершению. Результатом этого синтеза стало появление весьма специфической кипро-левантийской культуры и кипро-левантийского общества.

Список сокращений

АДСВ — Античная древность и средние века

ВВ — Византийский временник

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

РНБ — Российская Национальная библиотека, Санкт-Петербург

СВ — Средние века

СПб ИИ РАН — С-Петербургский институт истории РАН

AS — Archivio segreto

ASG — Archivio di Stato di Genova

ASV — Archivio di Stato di Venezia

BEC — Bibliothèque de l'Ecole des Chartes

BEFAR — Bibliothèque des Écoles Françaises d'Athènes et de Rome

BF — Byzantinische Forschungen

BNF — Bibliothèque nationale de France

BSB — Bayerische Staatsbibliothek

BZ — Byzantinische Zeitschrift

CHAN — Centre historique des Archives Nationales

DOP — Dumbarton Oaks Papers

ΕΚΕΕ — Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών

HPM — Historiae Patriae Monumenta

JEEH — Journal of European Economic History

ΚΣ — Κυπριακαί Σπουδαί

MC — Massaria Caffe

MF — Massaria Famaguste

MSS — Miscellania di Studi Storici

PG — Patrologia Graeca

Библиография

I. Архивные фонды и рукописные собрания

Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 8.

Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10.

РНБ. Итал. IV. Q. N. 21. Copia del viaggio fatto d'Aleppo di storia in Gerusalemm con il ritorno per Tripoli di Soria del signor Pietro Querini, del signor Bernardino Cornaretto e di messir Bernardino Cole Venetiani.

ASG. AS. Diversorum Communis Ianue. Filze 3021–3066.

ASG. AS. Diversorum. Registri. 496 bis, 497, 507, 512, 513, 555, 568.

ASG. AS. Litterarum. 1780, 1788.

ASG. Manoscritti Membranaci. VIII–IX.

ASG. Notai antichi. 843/I. Antonio Foglietta.

ASG. Notai antichi. 649. Branca de Bagnara. Filza 2.

ASG. Notai antichi. 659. Branca de Bagnara. Filza 12.

ASG. Notai antichi. 660. Branca de Bagnara. Filza 13.

ASG. San Giorgio. Sala 34. MC 590/1226. Massaria Caffe.

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268–590/1287. Massarie Famaguste. ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1307 A. Mahona Cipri.

ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1299. Cartularum inventariorum et callegarum argentorum et aliorum bonorum Nicoxiensium existentium in presente civitate Famaguste.

ASG. San Giorgio. Carte dei primi cancellieri. Busta 88. (Sententia pro Jano Apodocatora).

Archivio di Stato di Torino. Materie politiche per rapporto all'interno. Regno di Cipro.

Archivio di Stato di Torino. Corte. Museo storico.

ASV. Giudici dell'Esaminador. Testificazioni.

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia.

ASV. Cancelleria inferiore. Notai.

ASV. Notai di Candia. Busta 22.

BNF. Fr. 1484. Livre de Melusine en prose ou la tres noble Hystoire de Lusignen par Jehan d'Arras — 1401.

BNF. FR. 2645. Chroniques sire Jehan Froissart.

BSB. Codex Latinus Monacensis 4149.

BSB. Cod. Ital. 90 BSB. Cod. Gal. 771 BSB Clm. 10268 BSB Clm. lat. 10663

Paris. Archive National. CHAN. Serie M. Titre 15. Archives de l'Ancien Régime. Serie M. Titre 1–29.

Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141 — Jorg von Ehingen

II. Опубликованные источники.

— Боккаччо Дж. Декамерон.

— Византийская "Книга Эпарха" / под ред. М.Я. Сюзюмова. М., 1962.

— Житие и хождение Даниила, русские земли игумена. 1106–1107 / под ред. М.А. Веневитинова // ППС. 1185. Т. I. Вып. 3.

— Жан де Жуанвилль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / пер. со старофранцузского Цибулько Г.Ф. Под ред. Карачинского А.Ю., Малинина Ю.П. СПб: Евразия, 2007.

— Никоновская летопись // ПСРЛ. Т. IX. СПб, 1897.

— Троицкая летопись / Под. ред. М.Д. Приселкова. М-Л, 1950.

— Устав для генуэзских колоний в Черном море, изданный в Генуе в 1449 г. / Изд. В. Юргевич // ЗООИД. 1863. Т. 5. С. 632–815.

— Хождение архимандрита Агрефения / под ред. архимандрита Леонида // ППС. 1896. Т. XVI. Вып. 3. X.

— Хождение инока Зосимы. 1419–1422 / под ред. Х.М. Лопарева // ППС. 1889. Т. VIII. Вып. 3. XXVI.

— Хождение священноинока Варсанофия ко святому граду Иерусалиму в 1456- и 1461–1462 гг. / под ред. С.О. Долгова // ППС. 1896. Т. XV. Вып. 3. LI.

— Чосер Дж. Кентерберийские рассказы.

— Acropolitae Georgii opera. / Ed. P. Wirth. Rec. Au. Heisenberg. Stuttgart, 1978. Bd. I–II. (Biliotheca scriptorum graecorum et romanorum Teubneriana)

— Acta Graduum Academicorum Gymnasii Patavini ab anno 1406 ad annum 1450 / a cura di G. Zonta et J. Brotto. Padova, 1970. Vol. I. (fasc. 1. 2. 3);

Vol. II. 1. ab anno 1451 ad annum 1460 / a cura di M. P. Ghezzo. Padova, 1990. Vol. II.2. ab anno 1461 ad annum 1470 / a cura di G. Pengo. Padova, 1992.

Vol. II. 3–6. ab anno 1471 ad annum 1500 / a cura di E. Martellozzo Forin. Roma-Padava, 2001;

Vol. III 1–4. ab anno 1501 ad annum 1550 / a cura di E. Martellozzo Forin. Padova, 1969–982;

Vol. IV. 1. ab anno 1551 ad annu 1565 / a cura di E. dalla Francesca e E. Veronese. Roma-Padova, 2001.

— Actes de Famagouste du notaire genois Lamberto di Sambuceto (décembre 1299 — septembre 1300) / publiés par M. Balard, W. Duba, Chr. Schabel [Centre de recherche scientifique sources et études de l'histoire de Chypre LXX] Nicosie, 2012. 357 pp.

— Adorno Anselme. Itinéraire d'Anselme Adorno en Terre Sainte (1470–1471) / ed. J. Heers, G. Groer. Paris, 1978.

— Aeneas Silvius Piccolomini Opera quae extant omnia. Basel, 1551. Repr. Frankfurt, 1967.

— Amadi F. Chronique de Chypre / publ. par R. Mas-Latrie. [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Histoire politique]. Paris, 1891. (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro / introduzione di. S. Beraud. Nicosia, 1999)

— Annales de la Terre Sainte. 1095–1291 / ed. R. Rohricht, G. Raynaud // Archives de l'Orient Latin. Paris, 1884. Vol. II. P. 427–461.

— Annali veneti dal anno 1457 al 1500 del senatore Domenico Malipiero // a cura di A. Sagredo. Firenze, 1843–1844. Vol. I–II. [Archivio Storico Italiano. I. Serie. Vol. VII. Parte 1–2] (Repr. Bad Feilnbach: Schmidt Periodicals GMBh, 1989. Vol. I–II).

— Annali genovesi di Caffaro e de suoi contemporanei / ed. L.T. Belgrano, C. Imperiale di Sant'Angelo. Rome, 1890–1929. T. I–V.

— Άσίζαι του βασιλείου των Ίερουσαλύμου και Κύπρου / ed. K. Sathas // Bibliotheca Greca Medii Aevi. Paris, 1877. Vol. VI.

— Assises de Jérusalem / publ. par M. le Comte Beugnot // Recueil des Historiens des Croisades. V. T. I–II. Paris, 1841–1843.

— The Assizes of the Lusignan Kingdom of Cyprus / transl. from Greek by N. Coureas. Nicosia, 2002.

— Badoer Giacomo. Il libro dei conti di Giacomo Badoer. (Costantonopoli 1436–1440) / a cura di U. Dorini e T. Bertelé. Roma: Istituto poligrafico dello stato, 1956.

— Balletto L. Gênes et l'Outre-mer: actes notariés de Famagouste et d'autres localités du Proche-Orient (XIVe-XVe s.). Nicosie: Centre de Recherche Scientifique, 2013. – 395 S.

— Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. (Genova, 1424–1428). Genova, 2000.

— Balletto L. Piemontesi del Quattrocento nel Vicino Oriente. Alessandria, 1992.

— Banescu N. Le déclin de Famagouste. Bucarest, 1946.

— Bans et ordonances des rois de Chypre // Recueil des Historiens des Croisades. V/2. II. Assises de Jérusalem / publ. par M. le Comte Beugnot. Paris, 1841–1843. T. II. P. 353–380.

— Beihammer A. (hgz.) Griechische Briefe und Urkunden auf dem Zypern der Kreuzfahrerzeit. Die Formularsammlung eines Koniglichen Sekretars im Vaticanus Palatinus Graecus 367 / Herausgegeben, überzetzt und kommentiert von A. Beihammer. Nicosia, 2007.

— Bembo Pietro. Della Istoria Viniziana. Venezia, 1747.

— Benedict XII. Lettres closes et patents intéressant les pays autres que la France / publ. par J.M.Vidal // BEFAR. Sér. III. 1913.

— Benvenuti de Rambaldis da Imola Commentum super Dantis Aldighierii Comoediam nunc primum integre in lucem editum / ed. W.W. Vernon, J.P. Lacaita. Firenza, 1887. T. 1–6.

— Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Ende 14. und 15. Jhd. Publikation von Dokumenten aus dem Archivio Segreto in Genua. Frankfurt am Main, 2005.

— Boccaccio G. Genealogie Johannis Boccacii cum micantissimis arborum effigiacionibus cuisque gentiles dei progeniem… declarantibus. Parrhisiis, 1511.

— Boccaccio G. Della Genealogia degli Dei. Venetia, 1627.

— Boccaccio G. Geneology of the Pagan Gods / ed. and transl. J. Solomon. Cambridge, Massachussetts, 2011.

— Bollati di Saint Pierre F. Illustrazioni della spedizione in Oriente di Amedeo VI il Conte Verde. Torino, 1900 [Biblioteca storica Italiana a cura della Deputazioni di Storia Patria; 5]

— Bonifacius VIII. Les Registres de Boniface VIII. Recueil des bulles de ce Papa / publ. par G. Digard, M. Faucon, A. Thomas, R. Fawtier. Paris, 18841939. Vol. I–III.

— Borlandi F. El libro di Mercatantie et usanze de'paesi. Torino, 1936.

— Boustronis G. The Chronicle of Georg Boustronis, 1456–1489 / transi. R.M. Dawkins. Melbourne, 1964.

— Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου / ed. K. Sathas // Bibliotheca Graeca Medi Aevi. Venetiis, 1873. Vol. II.

— Bullarum Cyprium. Lettres papales relatives à Chypre 1316–1378 / publ. par Ch. Perrat, J. Richard. Nicosia, 2012. Vol. III.

— Buondelmonti Cr. Descriptio insulae Crete et Liber Insularum / ed. M-A. van Spitael. Iracleio, 1981.

— Buondelmonti Cr. Liber Insularum Archipelagi. Transcription des Examplars. Universitat-und Landesbibliothek Düsseldorf Ms. G 13 / Übersetzung und Kommentar von K. Bayer. Wiesbaden, 2007.

— Bustron F. Chronique de l'île de Chypre / publ. par R. Mas-Latrie [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Mélanges Historiques. V.]. Paris, 1886. (Repr: Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro. Nicosia, 1998).

— Cantacuzeni Iohannis eximperatoris historiarum / ed. L. Schopeni. Bonn, 1828–1832. Vol. I–II.

— Caoursin G. Opera Guillelmi Caoursini, Rhodiorum vececancellari. Ulmae, 1496.

— Capmany A. Memoiras historicas sobre la marina comercio y actes de la antiqua cuidad de Barcelona. Barcelona, 1961–1963. Vol. I–III.

— Cessi R. Deliberazioni del Maggior Consiglio di Venezia. Bologna, 19311950. Vol. I–III.

— Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni del Consiglio dei Rogati (Senato. Serie Mixtorum.) Venezia, 1961. Vol. I–II.

— Chaucer G. The Canterbury Tales.

— Chronicles of the Crusades / ed. H.G. Bohm. London-New, York-Bahrain: Kegan Paul Limited, 2004.

— Clari R. de. La Conquête de Constantinople / ed. P. Lauer. Paris, 1924.

— Clement V. Pape. Regestum Clementi Papae V ex Vaticanis archetypis… nunc primum editum cura et studio monachorum ordinis S. Benedicti. Rome-Vatican, 1887.

— Clement VI. Lettres closes, patentes et curiales intéressant les pays autres que la France / publ. par E. Déprez, G. Mollat // BEFAR. Sér. III. Paris, 1961. Vol. I.

— Cobham C. D. Excerpta Cypria. Material for a History of Cyprus. Cambridge, 1908.

— Codice del Sacro Militare Ordine Gerosolimitano Riordinato per Comandamento del Sacro Generale Capitolo Celebrato nell'Anno MDCCLXXVI sotto gli auspici di sua altezza eminentissima il Gran Maestro fra Emanuele de Rohan. Malta, Nella Stamperia del Palazzo di S.A.E. per Fra Giovanni Mallia Suo Stampo, 1782.

— La continuation de Guillaume de Tyr (1184–1197) / publ. par M. R. Morgan. Paris, 1982.

— Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti nell'Asia 1470–1474. Venezia, 1856.

— Coureas N., Schabel Ch. (ed.) The Cartulary of the Cathedral of Holy Wisdom of Nicosia. Nicosia, 1997.

— Darrouzès J. Notes pour servir à l'histoire de Chypre // Κυπριακαί Σπουδαί. 1952. T. 17.

— Dated Greek Manuscripts from Cyprus to year 1570 / ed. C.N. Constantinides, R. Browning. Nicosia, 1993.

— Delaville Le Roulx J. Cartulaire général de l'Ordre des Hospitaliers de Saint-Jean de Jérusalem. (1100–1310). T. I–IV. Paris, 1894–1906. (Repr. München, 1982)

— Delaville Le Roulx J. Les Hospitaliers à Rhodes jusqu' à la mort de Philibert de Naillac (1310–1420). Paris, 1913. (Repr. London: VR, 1974. Introduction by A. Luttrell)

— Desimoni C. Actes passés à Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire génois Lamberto di Sambuceto // Archives de l'Orient Latin. 1884. T. II. P. 3120.

— Desimoni C. Actes passés à Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire génois Lamberto di Sambuceto // Revue de l'Orient Latin. 1893. T. I. P. 57–107.

— Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro con le ragioni della vera successione in quell Regno / a cura di P.M. Kitromilides. Venezia, 2006.

— Diplomatari de l'Orient Català (1301–1409) / ed. Antoni Rubió i Lluch. Barcelona: Institut d'estudis Catalans, 1947.

— Diplomatarium Veneto-Levantinum, sive acta et diplomatares venetas graecas atque levantis illustra / publ. par G.M. Thomas, R. Predelli. Venetiis, 18801889. Vol. I–II.

— Documents Concerning Cyprus from the Hospital's Rhodian Archives: 14091459 / Ed. K. Borchardt, A. Luttrell. Nicosia, 2011.

— Dolger F. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches. Bd I–V. München, Berlin 1924–1965.

— Édition critique et traduction française annotée du manuscrit de Venise de la "Chronique" de Leontios Machairas / ed. I. Cervellin-Chevalier. Montpellier: Univ. Paul Valéry. Montpellier III, 1998. Vol. I–II.

— Ehingen Georg von. Des Schwaebischen Ritters Georg von Ehingen Reisen nach der Ritterschaft / ed. F. Pfeiffer. Stuttgart, 1842.

— Jorg von Ehingen. The Diary of Jork von Ehingen / transl. into English by M. Letts. London, 1929.

— Excerpta Cypria Nova. Voyageurs occidentaux à Chypre au XVe siècle / ed. G. Grivaud. Nicosia, 1990.

— Fasti Gymnasii Patavini Jacobi Facciolati. Studio atque opera collecti. Padova, 1756. Partes I–III. (repr. 1979)

— Felice de Merlis, prete e notaio in Venezia ed Ayas (1315–1348) /a cura di A.B. Sabellico. Venezia, 1973–1978. Vol. I–II.

— Filippo di Novara. Le livre de forme de plait / ed. P. W. Edbury. Nicosia, 2009.

— Fossati Raiteri S. Genova e Cipro. L'inchiesta su Pietro de Marco capitano di Genova in Famagosta (1448–1449). [Collana Storica di Fonti e Studi diretta da Geo Pistarino. Vol. 41.] Genova, 1984.

— Les Gestes des Chiprois // Recueil des Historiens des Croisades. Documents arméniens. T. II. Paris, 1906.

— Les Gestes des Chyprois / publ. par G. Raynaud. Genève, 1887.

— Gibb H. (transl.) The Travell of Ibn Battuta: AD 1325–1354. Cambridge, 1958–1962. Vol. I–II.

— Gongora L. Real grandeza de la Serenissima Republica di Genova. Madrid, 1665.

— Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales intéressant les pays autres que la France / publ. par G. Mollat. Paris, 1962–1965.

— Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales relatives à la France / publ. par L. Mirot, H. Jassemin, G. Mollat, E.R. Labande. Paris, 1935–1957. Fasc. 1–5.

— Nicephori Gregorae Byzantina Historia / publ. par J. Schopen. Bonnae, 18291830. Vol. I–III.

— Nicephori Gregorae Epistulae / ed. P. A.M. Leone. Matino, 1982.

— Guillaume de Tyr. Historia rerum in partibus Transmarinis gestarum a tempore successorum Mahumeth ab anno Domini 1183 ad annum 1277, edita a venerabili Tyrensi archiepiscopo // Recueil des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1844–1895. T. II.

— Guillaume de Tyr. Chronique / ed. R.B.S. Huygens // Corpus Christianorum. LXIII. Brepols, 1986. Vol. I–II.

— Hamy E.T. Le livre de la description des pays par Gilles le Bouviers. Paris, 1908.

— Innocent IV (1243–1254). Les Registres / publ. E. Berger // BEFAR. Paris, 1881–1921. Vol. I–IV.

— Innocent VI (1352–1362). Lettres closes se rapportant à la France / publ. par E. Déprez // BEFAR. Paris, 1960–1968. Vol. I–III.

— Innocent VI (1352–1362). Registre du pape Innocent VI / publ. par Berger. // BEFAR. Paris, 1881–1921. 4 vol.

— Innocent VI (1352–1362). Lettres secrètes et curiales du Pape Innocent VI / pubi. Par P. Gasnault, M.H. Laurent. Paris, 1959–1975. 4 vol.

— Jean XXII. Lettres communes analysées d'après le registres dits d'Avignon et du Vatican / pubi. par G. Mollat. Paris, 1906–1932. Vol. I–XII.

— Jean XXII. Lettres secrètes et curiales du Pape Jean XXII (1316–1334) relatives à la France / publ. par A. Coulon-Clemencet. Paris, 1961–1972.

— Jegerlehner J. Der Aufstand der kandiotischen Ritterschaft // BZ 1902. Bd. 12. P. 78–125.

— Joinlille Histoire de Saint Luis / ed. N. de Wailly. Paris, 1888.

— Joinville and Villehardouin Chronicles of the Crusades / transl. into English by M.R.B. Shaw. Middlesex, 1963.

— Jorga N. Notes et extraits pour servir à l'histoire des croisades au XVe siècle. Paris-Bucarest, 1899–1916. Vol. I–VI.

— Jorga N. Notes et extraits pour servir à l'histoire des croisades au XVe siècle // Revue de l'Orient Latin. 1897. Vol. V. P. 108–212, 311–388.

— Kohler C. Documents chypriotes du début du XIVe siècle // Revue de l'Orient Latin. 1908. Vol. XI. P. 440–452.

— Kyriaci Anconitani Itinerarium / ed. L. Mehus. Bologna, 1969.

— Lacrimae Cypriae: Les laemes de Chypre / ed. B. Imhaus. Nicosia, 2004. Vol. I–II.

— Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro / a cura di V. Polonio, R. Pavoni, M. Balard. [Collana Storia di fonti e studi, 31, 32. 39, 49] Genova, 1981–1987.

— Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha, Notai genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro da Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha / a cura di M. Balard. [Collana storica di fonti e studi, 43] Genova, 1984.

— Lapithes G. // PG. Vol. CXLIX. col. 1002–1046.

— Lazari V. Notizia delle opere d'arte e d'antichità della raccolta Correr di Venezia. Venezia, 1859.

— Leges Genuenses / ed. C. Desimoni, A.T. Belgrano, V. Poggi. [HPM. T. 18] Torino, 1901.

— Leone P. L'encomie di Niceforo Gregora per il re di Cipro (Ugo IV di Lusignano) // Byzantion. 1981. Vol. LI. Nr. 1. P. 211–224.

— Liagre de Sturler L. Le relations commerciales entre Gênes, la Belgique et l'Outremont d'après les Archives notariales génoises (1320–1400). Bruxelles, Rome, 1969. T. I–II.

— Liber Jurium Reipublicae Genuensis / ed. E. Ricotti // Historiae Patriae Monumenta. Torino, 1857. I–II.

— I Libri Jurium della Republica di Genova / a cura di D. Puncuh. Genova-Roma, 1996. Vol. I/2 [Fonti per la storia della Liguria. IV. Pubblicazioni degli Archivi di Stato. Fonti. XXIII]; / a cura di E. Pallavicino. Genova-Roma, 2002. Vol. I/8. [Fonti per la storia della Liguria. IV. Pubblicazioni degli Archivi di Stato. Fonti. XXXIX.]

— I Libri Commemoriali della Repubblica di Venezia. Regesti / publ. R.Predelli. Venezia, 1876–1914. T. IV.

— Les Lignages d' Outremer // Recueil des Historiens des Croisades. Lois. / publ. par M. le Comte Beugnot. Paris, 1841–1843. T. II. P. 441–474.

— Le livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Bouciquaut, mareschal de France et gouverneur de Jennes / publ. par D. Lalande. Paris, Genève, 1985.

— Le livre des faits du bon messire Jean le Maingre, dit Boucicaut, maréchal de France et gouverneur de Gennes. Publ. par J.F. Michaut, J.J.F. Poujoulat // Nouvelle collection des mémoires relatifs à l'histoire de France. Paris, 1836.

— Lisciandrelli P. Trattati e negoziazioni politiche della Repubblica di Genova (958–1797). Registri // Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1960.

— Lusignan E. Description de tout l'isle de Chypre. Paris, 1580.

— Lusignan Estienne de. Description de toute l'isle de Chypre. Paris, 1580 / ed. Th. Papadopoullos. (Repr.) Nicosia, 2004. (Politistiko Idryma Trapezis Kyprou. Kupriologiki Bibliothiki. Nr. 10 B.)

— Lusignan Estienne de. Chronografia et breve historia universale dell'Isola di Cipro. Bologna, 1573 / ed. Th. Papadopoullos. (Repr.) Nicosia, 2004. (Politistiko Idryma Trapezis Kyprou. Kupriologiki Bibliothiki. Nr. 10 A.)

— Luttrell A., Zachariadou E.A. Sources for Turkish History in the Hospitallers' Rhodian Archive 1389–1422. Athenes, 2008.

— Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / ed. R.M.Dawkins. Vol. I–II.Oxford, 1932.

- Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων / Μ.Πιερής, Α. Νικολάου-Κόνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XLVIII. Nicosia, 2003.

— Machéras Léonce. Chronique de Chypre / trad. française. par E. Miller et C. Sathas. Paris, 1882.

— Machaut G. La prise d'Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan / publ. par L. Mas-Latrie. Société de l'Orient Latin. Genève, 1877.

— Machaut G. The Capture of Alexandria / ed. J.Shirley, P. Edbury. Cardiff, 2001.

— Mansouri M.T. Chypre dans les sources arabes médiévales. Nicosia, 2001.

— Manuelis Moschopouli cretensis opuscula grammatica, in quobus et de usitata Graecis ex omni aevo diphthongorum pronuntiatione doctrina insignis / ed. F.N. Titze. Lipsiae, Pragae, 1822.

— Martoni Nicolas de. Relation du Pélerinage a Jérusalem de Nicolas Martoni, notaire italien (1394–1395) / publ. par L. Legrand // Revue de l'Orient Latin. 1895. Vol. III. P. 566–669.

— Mas Latrie L. Commerce et expéditions militaires de la France et de Venise au moyen âges // Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Mélanges historiques. Paris, 1880. Vol. III. P. 104–106.

— Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves de l'histoire de l'île de Chypre sous le règne des princes de la maison de Lusignan // Mélanges historique. Paris, 1882. Vol. IV. P. 337–619.

— Mas Latrie L. Histoire de l'île de Chypre. Paris, 1855–1861. Vol. I–III.

— Mas Latrie L. Nouvelles preuves d'histoire de Chypre // BEC. Paris, 18721874. Vol. XXXIII–XV.

— Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Ein Beitrag zum Venetozyprischen Kulturdialog // Ευψυχία. Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler. Paris, 1998. T. II. P. 521–539.

— Melusine. Basel: Bernhard Richel, 1476.

— Melusine par Jehan d'Arras. Nouvelle édition, conforme à celle de 1478 revue et corrigée // ed. M.Ch. Brunet. Paris, 1854

— Mézières Ph. de. Le songe du vieil pèlerin / publ. par. G.W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. I–II.

— Mézières Ph. de. Le songe du vieil pèlerin. D'après le manuscript francais B.N. 22542. Document historique et moral du règne de Charles VI / publ. par D. M. Bell. Genève, 1955.

— Mézières Ph. de. The Life of Saint Peter Thomae / ed. J. Smet. Rome, 1954.

— Monumenti della Università di Padova, 1318–1405 / a cura di A. Gloria. 1888. Vol. I–II.

— Morosoni A. Chronique d'Antonio Morosini, extraits relatifs à l'histoire de France / ed. G. Lefévre-Pontalis. Paris, 1898–1902.

— Il Codice Morosini. Il mondo visto da Venezia (1094–1433) / Edizione critica, introduzione, indice e altri apparati di A. Nanetti, 4 tomi, in custodia, con facsimile della carta nautica di Francesco de Cesanis datata 1421, Fondazione CISAM, Spoleto, 2010.

— Morozzo della Roca R., Lombardo A. Documenti del commercio veneziano nei secoli XI–XIII. Torino, 1940. Vol. I–II.

— Nicolas IV. Registres / publ. par E. Langlois. Paris, 1886–1905. Vol. I–II.

— Nicola de Boateriis, notaio in Famagusta e Venezia (1355–1365) / a cura di A. Lombardo. Venezia, 1973 [Fonti per la storia di Venezia. Sez. III. Archivi notarili.]

— Otten-Froux C. (publ.) Une enquête à Chypre au XVe siècle. Le sindicamentum de Napoleone Lomellini, capitaine génois de Famagouste (1459). Nicosia, 2000.

— Otten-Froux C. Un notaire vénitien à Famagouste au XIVe siècle. Les actes de San Giacomo dell'Orio (1362–1371) // Θηθαυρίσματα. 2003. T. 33. Venezia, 2003.

— Georgii Pachymeris De Michaele et Andronico Palaeologis / ed. I. Bekker. Bonn: Weber. 1835.

— Pachymeres G. Georgii Pachymeris de Michaele et Andronico Palaeologis libri tredecim. Cambridge University Press, 2012. Т. 1–2.

— Papadopoulou E. Οί πρώτες έγκαταστάσεις Βενετών στήν Κύπρο // Συμμείκτα. Athens, 1983. P. 3–3–332.

— Piccolomini Aeneas Silvius. Epistola ad Mahomatem II (Epistle to Mahommed II) / ed. with translation and notes by A.R. Baca. N.Y., Paris, Frankfurt: Peter Lang, 1989. 223 pp.

— Pegolotti F.B. La pratica della mercatura / ed. A. Evans. Cambridge, Massachussets, 1936.

— Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Le testimonianze dei contemporanei. Verona, 1976. Vol. I–II.

— Petrarchae Francisci… opera quae extent omnia. Basilea, 1554. Vol. II.

— Piloti E. Traité d'Emmanuel Piloti sur le passage en Terre Sainte (1420) / Publ. par P.H. Dopp. Paris 1958.

— Pietro Pizolo, notaio in Candia (1300) / a cura di S. Carbona. Venezia, 1978.

— Puncuh D. Il governo del Boucicaut nella lettera di Pileo de Marini a Carlo VI di Francia (1409) // Melanges de l'Ecole francaise de Rome. Moyen Âge, Temps moderns. 1978. Vol. 90 (3). P. 657–687.

— Die Reisen des Samuel Kiechel aus drei Handschriften herausgegeben / hrsg. K.D. Haszler. Stuttgart, 1866.

— Richard J. Chypre sous les Lusignans. Documents chypriots des archives du Vatican (XIV–XVe siècles). Paris, 1962.

— Richard J., Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances de la Secrète du royaume de Chypre (1468–1469). Nicosia, 1983.

— Roricht R. Annales de Terre Sainte. 1095–1291. Paris, 1884.

— Roricht R. (hrsg.) Le pèlirinage du moine augustin Jacques de Verone // Revue de l'Orient Latin III (1895) 155–302.

— Salutati C. Epistolario di Coluccio Salutati / a cura di F. Novati. Roma, 18911905. Vol. I–V.

— Sanudo Torsello Marino. Liber Secretorum Fidelium Crucis // Apud Bongars. Gesta Dei per Francos. Hannover, 1611. Vol. II.

— Le Saint Voyage de Jerusalem du seigneur d'Anglure / ed. F. Bonnardot, A. Longnon. Paris, 1878.

— Schabel Chr. (ed.) The Synodicum Nicosiense and Other Documents of the Latin Church of Cyprus, 1196–1373 / selected and translated by Chr. Schabel. Nicosia, 2001.

— Schreiner P. Die byzantinbischen Kleinchroniken. Wien, 1975–1995. Bd.I–IV.

— Sperone C. Real Grandezza de la Serenissima republica Genova. Madrid, Genova, 1669.

— Statute di Caffa / Ed. A. Vigna // ASLSP. 1879. T. VII. Pt 2. P. 567–680.

— Stellae Giorgii et Iohannes Annales Genuenses / a cura di G. Petti-Balbi // Rerum Italicarum scriptores. Bologna. 1975. Vol. XVII. Parte 2.

— Strambaldi D. Chronique de Chypre / publ. R. Mas Latrie [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Histoire politique]. Paris, 1893.

— Thiriet F. Délibérations des Assamblées vénitiens concernant la Romanie. Paris, 1958–1961. T. I–III.

— Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat de concernant la Romanie. Paris, 1958–1961. T. I–III.

— Tafel G., Thomas G.M. Urkunden zur alteren Handels und Staatsgeschichte der Republik Venedig. Wien, 1856. Bd. I–II.

— Tafur Pero. Andanças é viajes de Pero Tafur por diversas partes del mundo avidos, 1435–1439. Madrid 1874. (Transl. into English: Tafur P. Travels and Adventures. London, 1926.)

— Tafur Pero. Andanças é viajes por diversas partes del mundo avidos / ed. G. Bellini. Roma: Bulzoni Editore, 1986.

— Tafur Pero. Andanças é viajes de un hidalgo de Espana / ed. M. Jimenés de la Espada. Barcelona: Albir, 1982.

— Tafur Pero // Sources for the History of Cyprus. Greece and Cyprus Research Center. 1998. Vol. IV.

— Titze F.N. Manuelis Moschopouli opuscula grammatica. Leipzig, 1822.

— Tivcev P. Леонтий Махера. Кипърска хроника. Превод от гръцки, подбор и бележки. Sofia, 1974.

— Uzzano G. Pratica della mercatura. Lisbona, Lucca, 1765.

— Valderio Pietro. La guerra di Cipro / publ. par G. Grivaud et N. Patapiou. Nicosia: Centre de recherches scientifique, 1996.

— Venezia — Senato. Deliberazioni miste. [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti].

Registro XVI (1333–1335) / a cura di F.-X. Leduc. Venezia, 2013.

Registro XVII (1335–1339) / a cura di F.-X. Leduc. Venezia, 2007.

Registro XXI (1342–1344) / a cura di C. Azzara, L. Levantino. Venezia, 2006.

Registro XXII (1344–1345) / a cura di E. Demo. Venezia, 2007.

Registro XXIII (1345–1347) / a cura di F. Girardi. Venezia, 2004.

Registro XXIV (1347–1349) / a cura di E. Orlando. Venezia, 2007.

Registro XXV (1349–1350) / a cura di F. Girardi. Venezia, 2006.

Registro XXVI (1350–1354) / a cura di F. Girardi. Venezia, 2008.

Registro XXVIII (1357–1359) / a cura di E. Orlando. Venezia, 2009.

Registro XXIX (1359–1361) / a cura di L. Levantino. Venezia, 2012.

Registro XXXIII (1368–1372) / a cura di A. Mozzato. Venezia, 2010.

Registro XXXIV (1372–1375) / a cura di E. Orlando. Venezia, 2015.

— Villon F. Ballade des seigneurs de jadis. Ballade II.

— Vitale V. Statuti e ordinamenti sul governo del Banco di San Giogio a Famagosta // ASLSP 1935. Vol. LXIV. P. 407–454.

— Vita viri clarissimi et famosissimi Kyriaci Anconitani by Francesco Scalamonti / ed. C.Mitchell, E.W. Bodnar, S.J. Philadelphia, 1996.

— Wey W. Itineraries of William Wey, Fellow of Eton College, to Jerusalem, A.D. 1458 and A.D. 1462; and to Saint James of Compostella, A.D. 1456 from the original manuscript in the Bodleian Library printed for the Roxbughe Club. London, 1857. (отрывки в: Sources for the History of Cyprus. Greece and Cyprus Research Center. 1998. Vol. V. P. 4–6)

— Zaccaria de Fredo, notaio in Candia (1352–1357) / a cura di A. Lombardo. Venezia, 1968.

III. Литература

— Арх. Августин (Никитин). Русская православная церковь и Кипр // ΕΚΕΕ. 1988. Vol. XIII–XIV. P. 300–340.

— Байер Х.-Ф. (Beyer H.-F.) Участие Ирины Евлогии Хумнены в исихастском противоборстве XIV в. // АДСВ. 2000. Т. 31. С. 297–322.

— Белоброва О.А. Кипрский цикл в древнерусской литературе. М., 1979.

— Близнюк С.В. Купечество Кипра в конце XIII — начале XIV вв. (Этническое происхождение и социальный состав) // Социальные группы традиционных обществ Востока. М., 1985. Т. I. С. 64–83.

— Близнюк С.В. Неизвестный венецианский документ 1346 г. по истории кипро-венецианских отношений. // Средние века. 1990. Т. 53. С. 191–203.

— Близнюк С.В. От праздника к войне // ВВ 2009. Т. 68 (93) C. 91–107.

— Близнюк С.В. Цена королевских войн на Кипре в XIV–XV вв. // ВВ. 2000. Т. 59 (84).С. 86–96.

— Близнюк С.В. Иностранцы на службе кипрских королей первой половины XIV в. // Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, cреда / под ред. Н.А. Хачатурян. СПб., 2001, 274–286.

— Близнюк С.В. Город и горожане в государствах крестоносцев на Востоке // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / под ред A.A. Сванидзе. Т. 4. M., 2000. С. 195–216.

— Близнюк С.В. Городской пейзаж Фамагусты в XIII–XIV вв. // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Феномен средневекового урбанизма / под ред. А.А. Сванидзе. Москва, 1999. Т. I. C. 363–368.

— Близнюк С.В. Генуэзская Фамагуста в XV в. // Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. СПб, 2000. Вып. 4. С. 219–275.

— Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху крестовых походов. СПб: Алетейя, 2014.

— Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. 1192–1373. М: Изд-во МГУ, 1994.

— Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. M: Изд-во МГУ, 1999.

— Близнюк С.В. Крестовые походы в древнерусской литературе: Кипр на пути от Константинополя к Иерусалиму // Российский исторический журнал "Родина". Специальный выпуск, посвящённый 50-летию независимости Республики Кипр "Россия — Кипр: дружба, проверенная временем". 2010. С. 74–80.

— Близнюк С.В. Кипр и турецкая угроза: новая философия крестоносного движения // Причерноморье в средние века. Под ред. С.П. Карпова. СПб., 2009. Вып. 7. С. 174–201

— Близнюк С.В Венецианцы на Кипре в XIII — первой половине XIV в. // Bulgaria Pontica Medii Aevi. IV–V. София: Гутенберг, 2006. С. 295–304.

— Близнюк С.В. «Репортаж» из Дамаска и Святой Земли венецианцев Пьетро Кверини, Бернардино Корнаретто и Бернардино Коле (1588 г.) // Homo viator / Под ред. А.В. Толстикова, И.Г. Галковой. Москва, 2010. С. 103–114.

— Близнюк С.В. Что читали киприоты в 14–15 вв. // ВВ. 2015. Т. 74 (99). С. 148–162.

— Васильев А.А. Карл Великий и Харун-ар-Рашид // Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1894–1927. М: Ладомир, 1999. Репр.: ВВ, 1913, Т. XX. С. 63–116.

— Воскобойников О.С. Душа мира. М: РОССПЭН, 2008.

— Гийу А. Византийская цивилизация. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.

— Добиаш-Рождественская О.Д. Крестом и мечом. Приключения Ричарда Львиное Сердце. М: Наука, 1991.

— История крестовых походов / под ред. Дж. Райли-Смита. М., 1998.

— Калмыкова Е.В. Образы войны в исторических представлении англичан позднего средневековья. М: Квадрига, 2010.

— Карпов С.П. Высшие оффициалы генуэзской Каффы перед судом и наветом // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М: Наука, 2000. Т. 3. С. 136–141.

— Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII–XV вв. M, 1990.

— Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб: Алетейя, 2007.

— Карпов С.П. Кредит в системе итальянской торговли в Южном Причерноморье // ВВ 1988. Т. 47. С. 17–23.

— Карпов С.П. Кризис Таны в 1343 г. в свете новых источников // ВВ 1994. Т. 55 (80). С. 121–127.

— Карпов С.П. Латинская Романия. СПб., Алетейя, 2000.

— Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. М: Наука, 1994.

— Костогрызова Л.Ю. Оценки паламитами и антипаламитами роли Ирины-Евлогии Хумнены в исихастском противоборстве XIV в. // АДСВ (2000) 31. С. 290–296.

— Культура Византии / под ред. З.В. Удальцовой, Г.Г. Литаврина. М: Наука, 1989. Т. II–III.

— Кущ Т.В. На закате империи: интеллектуальная среда поздней Византии. Екатеринбург: изд-во Уральского университета, 2013.

— Лучицкая С.И. "Ассиза верности" — попытка государственной централизации на Латинском Востоке // Господствующий класс феодальной Европы. М., 1989. С. 54–72.

— Лучицкая С.И. Господствующий класс Иерусалимского королевства: структура, эволюция, особенности. Автореферат диссертации… кандидата исторических наук. М., 1989.

— Лучицкая С.И. Источниковедческие особенности "Иерусалимских ассиз" в медиевистике XIX–XX вв. // СВ. 1988. Т. 51. С. 153–166.

— Лучицкая С.И Иерусалимские ассизы — памятник средневекового права // Из истории социально-политической и культурной жизни античного мира и средневековья. М., 1985. С. 79–95.

— Лучицкая С.И. Образ другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб: Алетейя, 2001.

— Медведев И.П. Византийский гуманизм. СПб., 1997.

— Норвич Дж. История Венецианской республики. М: АСТ Москва, 2009.

— Пономарев А.Л. Население и территория Каффы по данным массарии — бухгалтерской книги казначейства за 1381–1382 гг. // Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. СПб., 1999. Вып. 4. С. 336–380.

— Пономарев А.Л. Путеводитель по рукописи массарии Каффы 1374 г. (Liber massariae Caffae tempore regiminis egregii viri domini Iulliani de Castro consulis Caffae MCCCLXXIV nunc indicatus et a pluribus mendis purgatus) // Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. СПб., 2005. Вып. 6. С. 43–138.

— Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–XV вв. М: Изд-во МГУ, 2011 (изд. 2 — М: Изд-во МГУ, 2012).

— Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. М: изд-во МГУ — СПб: Алетейя, 1991–2015. Вып. 1–9.

— Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб: Евразия, 2002.

— Сметанин Г.В. Правовые воззрения Георгия Лапифа // АДСВ. 1992. Вып. 26. С. 164–169.

— Сметанин Г.В. Энкомий Никифора Грироры королю Кипра Гуго IV Лузиньяну // АДСВ. 1987. С. 121–127.

— Сметанин Г.В. Кипрское общество XIV в. по данным счета Геро, епископа Пафосского // АДСВ. 1988. С. 100–112.

— Arbel B. The Cypriot Nobility from the Fourteenth to the Sixteenth Century: A New Interpretation // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VI. P. 175–197.

— Arbel B. A French Look at the Vebetian Protectorate of Cyprus // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 213–229.

— Arbel B. Greek Magnates in Venetian Cyprus: The Case of the Synglitico Family // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VII. P. 325–337.

— Arbel B. Levantine Power Struggles in an Unpublished Mamluk Letter of 877AH/ 1473 CE // Mediterranean Historical Review. 1992. Vol. 7 (1). P. 92100.

— Arbel B. The Reign of Caterina Corner (1473–1489) as a Family Affair // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. I. P. 67–85.

— Arbel B. Résistance ou collaboration? Les Chypriotes sous la domination vénitienne // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VIII. P. 131–143.

— Arbel B. A Royal Family in Republican Venice: the Cypriot Legacy of the Corner della Regina // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. II. P. 131–151.

— Arbel B. Traffici marittimi e sviluppo urbano a Cipro (secoli 13–16) // Città portuali nel Mediterraneo / ed. E. Poleggi. Genova 1989, 89–94.

— Arbel B. Venetian Cyprus and the Muslim Levant, 1473–1570 // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. XII. P. 159–185.

— Aristidou Ai. Ανέκδοτη εμπορική επιστολή που γράφτηκε στην Κύπρο το Μάιο του 1419 // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2001. Vol. XXVII. P. 51–56.

— Aristidou Ai. Η καλλιέργια του ζαχαροκαλάμου και παραγογή ζάχαρις στην Κύπρου κατα το μεσαίωνα // Πράκτικα Συμποσίου κυπριακής ιστορίας. Nicosia, 1984. P. 63–80.

— Ashtor E. Levant Trade in the Later Middle Ages. Princeton University Press, 1983.

— Ashtor E. Levantine Sugar Industry in the Later Middle Ages // Israel Oriental Studies. 1977. Vol. 7. P. 226–280.

— Ashtor E. Observations on Venetian Trade in the Levant in the XIVth century // Journal of European Economic History. 1976. Vol. V (3) P. 533–586.

— Ashtor E. The Venetian Cotton Trade in Syria in the Later Middle Ages // Studi Medioevali. 1976. Vol. 17. P. 675–715.

— Ayalon D. The Mamluks and Naval Power: A Phase of the Struggle between Islam and Christian Europe // Medieval Ships and Warfare / ed. S. Rose. Aldershot: Ashgate, 2008. P. 223–234 (repr. from: Proceedings of the Israel Academy of Sciences and Humanities. 1965. I. P. 1–12)

— Ayensa E. Μια ανέκδοτη λογοτεχνική μαρτυρία για την Ελεονώρα Ντ' Αραγκόν βασιλίσσα της Κύπρου // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2000. Vol. XXVI. P. 157–165.

— Ayensa Prat E. El recuerdo de Leonor de Aragon, reina de Chipre, en la literatura y el folclore de Valls // Bizancio y la peninsula ibérica. De la antigüedad tardia a la edad moderna / ed. I. Pérez Martin, P. Badénas de la Pena. Madrid, 2004. P. 363–380.

— Babinger F. Laudivius Zacchia, Erdichter der "Epistolae Magni Turci" (Neapel, 1473) München, 1960. 42 pp. [Bayerische Akademie der  Wissenschaften. Sitzungsberichte Jahrgang 1960. Heft 13]

— Babinger H. Mehmed the Conqueror and his Time. Princeton, 1978.

— Babinger F. Der Quellenwert der Berichte über der Entsatz von Belgrad am 21/22 Juni 1456 // Babinger F. Aufsatze und Abhandlungen zur Geschichte Südosteuropas und der Levante. München, 1966. 2 Bd.

— Balard M. L'aministrazione genovese e veneziana nel Mediterraneo orientale // Genova, Venezia, il Levante nel secoli XII–XIV. Venezia, 2001. P. 201–212.

— Balard M. Caffa e il suo porto // In Laudem Hierusolymitani. Studies in Crusades and Medieval Culture in Honour of B.Z. Kedar / ed. I. Shagrir, R. Ellenblum, J. Riley-Smith. Ashgate, 2007. P. 447–455.

— Balard M. Chypre, les republiques maritimes italiennes et les plans de croisades (1274–1370) // Cyprus and the Crusades. Nicosia, 1995. P. 97–106.

— Balard M. Famagouste au début du XIVe siècle // Fortifications, Portes de villes, places publiques dans le monde Mediterranéen / publ. par J. Heers. Paris 1987. P. 279–300.

— Balard M. The Genoese in the Aegean // Latins and Greeks in the Eastern Mediterranean after 1204 / ed. B. Arbel. London: Frank Cass & Co, 1989. P. 158–74.

— Balard M. Οι Γ ενουείσες στο μεσαιωνικό βασιλείο της Κύπρου // History of Cyprus (in Greek) / ed. Th. Papadopoullos. Nicosia, 1995. Vol. 4. P. 259–332.

— Balard M. Les Génois à Famagouste (XIIIe-XVe siècles) // Sources. Travaux historiques. 1997. N. 43–44. P. 85–93.

— Balard M. Genoese Naval Forces during the Fifteenth and Sixteenth Centuries // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. by J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge: the Boydel Press, 2003. P. 137–140.

— Balard M. Les forces navales génoises en Méditerranée aux XVe et XVIe siècles // Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine / publ. Par J. Paviot et J. Verger. Paris, 2000. P. 63–70.

— Balard M. The Mercenaries of Genoese Famagusta in the Fifteenth Century // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 77–90.

— Balard M. La Méditerranée médiévale. Paris: Picard, 2006.

— Balard M. Les millieux dirigeant dans les comptoirs génois d'Orient (XIII–XV) // Storia dei Genovesi. 1981. T.I. P. 159–181.

— Balard M. Notes on the economic consequences of the Crusades // The Experience of Crusading / ed. J. Philiips, P. Edbury. Cambridge Univ. Press, 2003. Vol. II. P. 233–239.

— Balard M. La place de Famagouste génoise dans le royaume des Lusignan (1374–1464) // Actes du Colloque "Les Lusignans et l'Outre-Mer. Poitiers-Lusignan 20–24 octobre 1993. P. 16–27.

— Balard M. La popolatione di Famagosta negli anni 1300 // Storia dei Genovesi. 1984. T. 4. P. 27–39.

— Balard M. Il paesaggio urbano di Famagosta negli anni 1300 // Storia dei Genovesi. 1985. T. 5. P. 277–291.

— Balard M. La Romanie génoise (XIIe — débue du XVe siècle). Rome, Genova, 1978. Vol. I–II.

— Balard M. Les Vénetiens en Chypre dans les années 1300 // Byzantinische Forschungen. 1987. Bd. XII. P. 589–603.

— Balard M. The Urban Landscape of Rhodes as Percieved by Fourteenth- and Fifteenth-Century Travellers // Intercultural contacts in the medieval Mediterranean. Studies in honour of David Jacoby / ed. by B. Arbel. London, 1996. P. 24–34.

— Balard M. Venice en Chypre à la fin du XIIIe et au début du XIVe siècle // Cipro-Venezia: Comuni, sorti storiche / a cura di Ch. Maltesou. Venezia, 2002. P. 45–58.

— Balard M. Villes portuaires et fondouks génois en mer Egée et en Méditerranée orientale (XIVe-XVe siècles) // Città portuali del Mediterraneo / ed. E. Poleggi. Genova, 1989. P. 75–84.

— Baldwin Ph.B. Charles of Anjou, Pape Gregory X and the Crown of Jerusalem // Journal of Mediterranean History. 2012. Vol. 38 (issue 4) P. 424–442.

— Balletto L. Cipro nel "Manuale di Mercatura" di Francesco Balducci Pegolotti // Miscellanea di Studi Storici. 1983. Vol. II. P. 137–148.

— Balletto L. Commerce et lignes de navigation entre Occident et Proche-Orient au XVe siècles: l'importance de l'île de Chio // Questions d'histoire orient et occident du IXe au XVe siècles. Actes du colloque d'Amiens. 8–10 octobre 1998. Paris: editions du Temps, 2000. P. 121–141

— Balletto L. L'émigration féminine de Gênes au Proche-Orient au XVe siècle // Migrations et diasporas méditerrannes (Xe–XVIe siècles) / Ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris: Publications de la Sorbonne, 2002. P. 297–311.

— Balletto L. L'isola di Cipro nell'anno della caduta di Costantinopoli // Annuario de estudios medievales. Barcelona, 1992. T. 22. P. 205–231.

— Balletto L. Note e documenti sull'isola di Mitilene al tempo dei Gattilusio // Atti del convegno I Gattilusio di Lesbo / a cura di A. Mazarakis. Atene, 1996. P. 307–342.

— Balletto L. Note sull'isola di Cipro nella seconda metà del XIV secolo // Atti dell'academia Ligure di Scienze e Lettere. 2001. Ser. IV. Vol. III. P. 161–175.

— Balletto L. Tra Genova e l'isola di Cipro nel 1373–1374 // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 1996. Vol. XXII. P. 57–67.

— Balletto L. Tra Genova e l'isola di Cipro nel 1426–1427 // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2001. Vol. XXVII. P. 57–94.

— Balletto L. Ethnic Groups, Cross-Social and Cross-Cultural Contacts on Fifteenth-Century Cyprus // Mediterranean Historical Review. 1995. T. 10. N. 1–2. P. 35–48. (repr: Intercultural contacts in the medieval Mediterranean. Studies in honour of David Jacoby / ed. by B. Arbel. London, 1996. P. 35–48)

— Balletto L. Les Génoise dans l'île de Chypre au Bas Moyen Age. // Actes du Colloque «Les Lusignans et l'Outre Mer.» Poitiers-Lusignans, 1993. P. 28–46.

— Balletto L. Tra Cipro, Genova e Venezia nel XV secolo // Cipro-Venezia: Comuni sorti storiche / a cura di Ch. Maltesou. Venezia, 2002. P. 85–106.

— Balletto L. Ricordi Genovesi di atti notarili redatti a Famagosta intorno alla metà del trecento // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2008. Vol. XXXIV. P. 37–74.

— Balletto L., Pistarino G. Genova ed il suo sistema politico-militare nell'Egeo (secoli XIV–XV) // Atti dell'academia Ligure di Scienze e Lettere. 1996. Serie V. Vol. LIII. P. 461–472.

— Balivet M. Élites Byzantines, latines et musulmanes: Quelques exemples de diplomatie personnalisée (X–XV siècles) // Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication. Nicosia, 2007. P. 423–437.

— Banescu N. Le déclin de Famagouste. Bucarest, 1946.

— Barker J.W. Manuel II Palaeologus (1391–1425). Late Byzantine States, anship. New Brunswick,New Jersey, 1969.

— Barlow J. Gregory of Tours and the Myth of the Trojan Origins of the Franks // Frühmittelalterliche Studien. 1995. Bd. 29. S. 86–95.

— Barsanti C. Constantinopoli e Egeo nei primi decenni del XV secolo: la testimonianza di Cristoforo Buondelmonti // Rivista dell'Istituto nazionale d'archeologia e storia d'arte. 2001. N. 56. P. 82–254.

— Basso E. De Boucicault à Francesco Sforza: persistance et changements dans la politique orientale des seigneurs étrangers de Gênes au XVe siècle // Le Partage du Monde: échanges et colonisation dans la Méditerranée médiévale / publ. par M. Balard, A. Ducellier. Paris, 1998. P. 63–77.

— Bauer Ul. Der Liber Introductorius des Michael Scotus in der Abschrift Clm. 10268 der Bayerischen Staatsbibliothek Münche. München, 1983.

— Beldiceanou-Steinher I. La prise de Serres et le firman de 1372 en faveur du monastere de Saint-Jean-Prodrome // Acta Historica. 1965. P. 16–24. Vol. IV.

— Belgrano L.T. Lega offensiva e defensiva tra il re di Cipro // Atti della Societa Ligure di storia patria. 1877–1884. Vol. XIII.

— Beraud S. La littératur franque en Chypre (XIIe au XIV siècle) // ΚΣ. 1976. Vol. 40. P. 161–167.

— Beraud S. Un serment de fidélité de Jacques II. (Authentique ou apocryphe?) // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 577–580.

— Bisaha N. Pope Pius II and the Crusade // Crusading in the Fifteenth century / ed. N. Housley. Palgrave Macmillan, 2004. P. 39–52.

— Bliznyuk S.V. Diplomatic Relations between Cyprus and Genoa in the Light of the Genoese Juridical Documents: ASG, Diversorum Communis Ianue, 1375–1480. // Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication. Nicosia, 2007. P. 275–292.

— Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro nel XV sec. // Le vie del Mediterraneo: idee, uomini, oggetti (secoli XI–XVI) / a cura di G.Airaldi. Genova, 1998. N. 1. P. 117–126.

— Bliznyuk S.V. Die Fremden am Hofe der Konige von Zypern im 14/15. Jhd. // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. Nicosia, 2005. Vol. XXXI. P. 109–125.

— Bliznjuk S. Genovesi a Costantinopoli ed Adrianopoli alla metà del XV secolo in base a documenti dell'Archivio di Stato di Genova// BZ. 1997. Bd. 90. S. 1323.

— Bliznyuk S. L'idea delle crociate e la conquista nel pensiero russo // Quatra Crociata. Venezia — Bizanzio — Impero Latino. Venezia, 2006. P. 653–662.

— Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus in the 13th to the First Half of the 14th Centuries // Actes of the XVIIIth International Congress of Byzantine Stidies. (Moscow 1991). Shepherdstown, 1996. Vol. I. P. 65–71.

— Bliznyuk S.V. Die Geographie der Handelsbeziehungen Zyperns im XIII–XIV Jhd. // Byzantiaka. 1992. Vol. 12. P. 229–245.

— Bliznyuk S.V. Genovesi e Piemontesi a Cipro (XIII — all'inizio XIV secoli) // Dai feudi monferrini e dal Piemonte ai Nuovi Mondi oltre gli Oceani. Alessandria, 1993. P. 307–317.

— Bliznjuk S.V. Die Venezianer auf Zypern im 13. und in der ersten Halfte des 14. Jahrhunderts // BZ. 1991/1992. Bd. 84/85. S. 441–451.

— Bliznyuk S.V. The Crusaders of the Later Middle Ages. The King of Cyprus Peter I Lusignan // The Crusades and the Military Orders: Expanding the frontiers of medieval latin christianity. Budapest, 2001. P. 51–57.

— Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre dei re di Cipro (XIV–XV secc.) // Südost-Forschungen. 2000/2001. Bd. 59/60. S. 99–124.

— Bliznyuk S. Che bello vivere a Oriente. Il commercio alla veneziana a Cipro e Damasco nella metà del XV secolo // Bisanzio, Venezia e il mondo francogreco (XIII–XV secolo). Venezia, 2002. P. 349–363.

— Bolzoni L. Gli Asolani di Pietro Bembo: Un ritrtto doppio della corte, dell'amore, della poesia // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 133–145

— Bouvier B. Musical Life at the Lusignan Court in the Late 14th and Early 15th Century. The Turin J.II.9 Manuscript // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 139–146.

— Bratianou G.J. Le roman de Trois dans la Chronique de Robert de Clari // Revue historique du sud-est européen. 1929. Vol. VI/1–3 P. 52–55.

— Braudel F. La Méditerranée et le monde méditerranéen à l'époque de Philippe II. Paris, 1966. Vol. I–II.

— Buongiorno M. L'amministrazione genovese nella "Romania": Legislazione, magistrature, fisso. Genova, 1977.

— Burkiewicz L. Na styku chrzescijaήstwa i islamu. Krucjaty i Cypr w latach 1191–1291. Krakow, 2008.

— Burkiewicz L. Polityka wschodnia Frederyka II Hohenstaufa ze szczegolnym uwzglednieniem jego stosunku do krolestwa Cypru (w swietle kroniki Filipa z Novary)// Zeszity naukowe universytetu jagelskiego. MCCLXXXIV. 2006. P. 7–29.

— Burkiewicz L. Podróz króla Cypru Piotra I z Lusignan po Europie w latach 1362–1365 i jego plany krucjatowe // Studia historyczne. 2007. Vol. I (197). P. 3–29.

— Cahen C. Le commerce anatolien au début du XIIIe siècle // Mélanges d'histoire du Moyen Âge dédiès à la mémoire du L. Halphen. Paris, 1951. P. 91101.

— The Cambridge History of Turkey / ed. by K. Fleet. Byzantium to Turkey, 1071–1453. Cambridge University Press, 2009. Vol. I.

— Campagnolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Salamis and Peter I de Lusignan // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Genève, 2007. P. 49–62.

— Carr M. The Hospitallers of Rhodes and their Alliances Against the Turks, 1306–1348 // Islands and Military Orders, c. 1291–1798 // E. Buttigieg, S. Phillips. Ashgate, 2013. P. 167–176.

— Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings // Crusades / ed. A. Jotischky. London-New York: Routledge, 2008. Vol. IV. P. 302–338.

— Carr Weyl A. Art, Identity, and Appropriation in Lusignan Cyprus // Modern Greek Studies. Yearbook 14/15. Minneapolis, 1998/1999. P. 59–80 (Repr. Cyprus and the Devotional Arts of Byzantium in the Era of the Crusades. London: VR, 2005. VI. P. 59–80).

— Carr Weyl A. Cyprus and the Devotional Arts of Byzantium in the Era of the Crusades. London: VR, 2005. XI articles.

— Carr Weyl A. Perspectives on Visual Culture in Early Lusignan Cyprus: Balancing Art and Archaeology // Archaeology and the Crusades / ed. P. Edbury. Athens, 2007. P. 83–110.

— Catalogo di manoscritti ora posseduti da D. Baldassarre Boncompagni compilato da Enrici Narducci. Roma, 1862 (seconda edizione: Roma, 1892).

— Caterina Cornaro. L'illusione del regno / a cura di D. Perocco. Verona: Cierre edizioni, 2011.

— Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia / ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013.

— Cattaneo Malone C. Novi Ligure e suoi "nobili". Genova 1988.

— Cessi R. Studi sulle maone medioevale // Archivio storico italiano. 1919. Vol. LXXVII. P. 5–69.

— Chamay J. The Templars and Hospitallers in Cyprus between Jerusalem and Rhodes (1291–1310) // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 91–102.

— Chareyron N. Éthique et esthétique du récit de voyage à la fin du moyen âge. Paris, 2013.

— Christides V. The Image of Cyprus in the Arabic Sources. Nicosia, 2006.

— Combes J. Un marchand de Chypre bourgeois de Montpellier // Etudes médiévales offeres à M. le Doyen Augustin Fliche. Montpellier, 1951. P. 33–39.

— Constantinides C.N. Higher Education in Byzantium in the Thirteenth and Early Fourteenth Centuries (1204-ca.1310). Nicosia, 1982.

— Corwell T.M. Patronage of the Poetic Méleusine Romance: Guillaume l'Archevêque's Confrontation with the Dynastic Crisis // Journal of Medieval History. 2011. Vol. 37 (2) P. 215–229.

— Coureas N. Christian and Muslim Captives on Lusignan Cyprus: Redemption or Retention? // La liberazione die "captivi" tra Cristianità e Islam / a cura di G. Cipollone. Vaticano, 2000. P. 525–531.

— Coureas N. Cyprus and the Naval Leagues, 1333–1358 // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coureas, J. Riley-Smith. Nicosia, 1995. P. 107–124.

— Coureas N. The changing military role of Cyprus in the Crusading Movement and the defence of Latin Christendom against Islam // Δώρημα. Nicosia, 2000. P. 243–254.

— Coureas N. Commercial Activity in the Town of Limassol during the Fourteenth and Fifteenth Centuries // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2002. Vol. XXVIII. P. 21–41.

— Coureas N. The Latin Church in Cyprus, 1195–1312. Aldershot-Brookfield, Vermont, 1997.

— Coureas N. The Latin Church in Cyprus, 1313–1378. Nicosia, 2010.

— Coureas N. The place to be: Migrations to Lusignan and Venetian Cyprus // Κυπριακαί Σπουδαί. 66. 2002. P. 125–145.

— Coureas N. King Peter I of Cyprus and the rebellion of 1363 on Crete // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 519–526.

— Coureas N. A Medieval Cypriot Diaspora: Non-noble Cypriot Migration Throughout the Mediterranean from the Thirteenth to the Sixteenth Centuries // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2009–2010. Vol. XXXV P. 6582.

— Coureas N. The role of the Templars and the Hospitallers in the movement of commodities involving Cyprus, 1291–1312 // The Experience of Crusading / ed. P. Edbury, J. Phillips. Cambridge Univ. Press, 2003. Vol. II. P. 257–274.

— Coureas N. Trade between Cyprus and Aragonese Sicily in the Late Thirteenth and Fourteenth Centuries // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2006. Vol. XXXII P. 79–108.

— Coureas N., Orphanides A.G. Piracy in Cyprus and the Eastern Mediterranean during the Later Lusignan and Venetian Periods (15th–16th Centuries) // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2007. Vol. XXXIII. P. 121–162.

— Crawford P.F. The Military Orders and the Last Decade of the Thirteenth Century // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XXXIII (2007) P. 77–97.

— Cyprus: Society and Culture 1191–1374 / ed. Ch. Schabel and A. Nicolaou-Konnari / Leiden, Boston, 2005. XVI+403 pp.

— Dabrowska M. Peter of Cyprus and Casimir the Great in Cracow // Byzantiaka. 1994. T. 14. P. 255–267.

— Deisser A. Le pétrarquisme grec de Marulle au canzoniere chypriote // Chypre et l' Europe. Besançon, 1998. P. 251–276.

— Delaville le Roulx. La France en Orient au XIVe siècle; expéditions du maréchal Boucicaut. Vol. I–II. Paris 1886.

— Deligiorgis S. Boccaccio and the Greek Romances // Comparative Literature. 1967. Vol. XIX/2. P. 97–113.

— Demetriades Power B. Anne of Cyprus // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 147–156.

— Demetriades Power B. Charlotte of Cyprus // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 157–170.

— Demurger A. Le pape Clément VI et l'Orient: ligue ou croisade? // Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine. Paris, 2000. P. 207–214.

— Desaivre L. Le Mythe de la Mère Lusine (Meurlusine, Merlusine, Mellusigne, Mellusine, Melusine, Méleusine), étude critique et bibliographique. imprimerie de C. Reversé, 1883.

— Desimoni C. Observations sur les monnaies, les poids et les mesures cités dans les actes du notaire génois Lamberto di Sambuceto // Revue d l'Orient Latin III (1985) 1–26.

— Dolger F. Besprechungen auf dem Buch von Halecki O. Un empereur de Byzance à Rome // BZ. 1933. Bd. 33. S. 132–136.

— Dotson J. Venice, Genoa and Control of the Seas in the Thirteenth and Fourteenth Centuries // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. By J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge: the Boydel Press, 2003. P. 427–439 (repr: Viator 2001. Vol. 32. P. 119–136.)

— Doumerc B. Maritime Republic: Venice at the End of the Middle Ages // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. By J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge: the Boydel Press, 2003. P. 151–165.

— Duba W. The Afterlife in Medieval Frankish Cyprus // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2000. Vol. XXVI. P. 167–194.

— East and West in the Crusader States. Context, contacts, confrontation. Acta of the congress held at Hernen Castle in September 2000. Orientalia Lovaniensia Analecta 125 / ed. K. Ciggaar, H. Teule. Leuven, Dudley/MA, Peeters, 2003.

— Edbury P. The Aftermath of Defeat: Lusignan Cyprus and the Genoese, 13741382 // Les Lusignans et l'Outre Mer. Poitiers, 1995. P. 1–9. (Repr: Edbury P. Kingdoms of the Crusaders. XV).

— Edbury P. La Classe des propriétaires terriens franco-chypriotes et l'exploitation des ressources rurales de l'île de Cypre // Etat et colonisation au Moyen Age et à la Renaissance / ed. M. Balard. Lyon: La Manufacture, 1989. P. 145–152.

— Edbury P. Cyprus and Genoa: the Origins of the War of 1373–1374 // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1986. Vol. II. P. 109–126.

— Edbury P. Famagusta Society ca. 1300 from the Registres of Lamberto di Sambuceto // Edbury P. W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. XVII. P. 87–95.

— Edbury P. The Genoese Community in Famagusta around the Year 1300: a Historical Vignette // Edbury P. W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. XVIII. P. 235–244.

— Edbury P. John Ibelin's Title to the County of Jaffa and Ascalon // English Historical Review. 1983. Т. 98 Nr. 386. P. 115–133.

— Edbury P.W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. I–XXI.

— Edbury P. Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991.

— Edbury P. The Lusignan Kingdom of Cyprus and its Muslim Neighbours // Κύπρος απο την προϊστορία στους νεότερους χρόνους. Nicosia, 1995. P. 223242.

— Edbury P. Latins and Greeks on Crusader Cyprus // Medieval Fronties: Concepts and practice / ed. D. Abulafia, N. Berend. Aldershot: Ashgete, 2002. P. 133–142.

— Edbury P. Le réegime des Lusignans en Chypre et la population locale // Coloniser au Moyen Âge / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris: Armand Colin, 1995. P. 354–365.

— Egypt and Syria in the Fatimid, Ayyubid and Mamluk Eras / ed. U. Vermeulen and J. van Steenbergen. Leuven: Peeters, 2005.

— Englezakis B. Studies on the History of the Church of Cyprus, 4th–20th centuries / transl. by N. Russel. Ed. by S. and M. Iohannou. L: Variorum, 1995. XVI+487 pp.

— Enlart C. Art gothique et la Renaissance en Chypre. Paris, 1898–1899.

— Enlart C. Gothic Art and the Renaissance in Cyprus / transl. and ed. D. Hunt. London, 1987.

— Fabris G. Professori e scolari greci all'Universita di Padova // Archivio Veneto. 1942. Vol. XXX. P. 121–165.

— Fedalto G. La chiesa latina in Oriente. Verona, 1973–1978. Vol. I–III.

— Fedalto G. Ricerche storiche sulla posizione giuridica ed ecclesiastica die Greci a Venezia nei secoli XV e XVI. Firenze, 1977.

— Ferrante R. La diffesa della legalità. I sindicatori della repubblica di Genova. Torino, 1995.

— Forey A. Cyprus as a Base for Crusading Expeditions from the West // Cyprus and the Crusades / ed. J. Riley-Smith, N. Coureas. Nicosia, 1995. P. 69–79.

— Fuess A. Rotting Ships and Razed Harbors: The Naval Policy of the Mamluks // Medieval Ships and Warfare / ed. S. Rose. Ashgate, 2008. P. 223–234 (repr. From: Mamluk Studies Review. 2001. Vol. 5. P. 45–71)

— Gioffrè D. Il debito pubblico genovese. Inventario delle Compere anteriori a San Giorgio o non consolidate nel Banco (secc. XIV–XIX) // Atti della Società ligure di storia patria. 1966. Vol. VI (LXXX) 11–336.

— Grivaud G. Un état des comptes du royaume de Chypre en 1412–1413 // Bulletin de Correspondance Hellénique. 1998. T. 122/1. P. 377–401.

— Grivaud G. Entrelacs Chiprois. Essai sur les lettres et la vie intellectuelle dans le Royaume de Chypre 1191–1570. Nicosia: Moufflon Publ., 2009.

— Grivaud G. Un règne sans fastes — Catherine Cornaro à travers les sources produites à Chypre // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia / ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 231–253.

— Grivaud G. Sur le comerc chypriote de l'époque latine // The Sweet Land of Cyprus. Papers given at the Twenty-fifth Jubilee Spring Symposium of Byzantine studies. Birmingham, March 1991. Nicosie, 1993. P. 133–145.

— Grivaud G. Formes et mythe de la strateia à Chypre // Matériaux pour une histoire de Chypre (IV e-XX e s.) Études Balkaniques. 1998. T. 5. P. 33–54.

— Grivaux G. Living Together in the Society of the Lusignan Kingdom // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 103–120.

— Grivaud G. Les minorités orientales à Chypre (époques médiévale et moderne) // Chypre et la Méditerranée Orientale. Travaux de la Maison de l'Orient Méditerranéen. Lyon, 2000. T. 31. P. 33–41.

— Grivaud G. Peut- on parler d'une politique des Lusignan? // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 361–368.

— Grivaud G. Une société en guerre: Chypre face à la conquête ottomane // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 194–203.

— The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. C oureas. Budapest, 2014.

— Hackett J. A History of the Orthodox Church of Cyprus. London, 1901

— Haberstumpf W. Diplomazia e politica nel regno di Cipro durante i secoli XIII–XV: fra i Monferrato e i Lusignano // Rivista di Storia, Arte e Archeologia per le provincie di Alessandria e Asti. 1998. T. XCVIII. P. 53–73.

— Haberstumpf W. La dissoluzione delle signorie latine in Morea di fronte alla turcocrazia // Studi Veneziani. 1997. Vol. XXVIII. P. 61–81.

— Haffner M. Ein antiker Sternbilderzyklus und seine Tradierung in Handschriften vom Frühen Mittelalter bis zum Humanismus. Hildesheim, Zürich, New York, 1997.

— The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014.

— Hare C. The most illustrious ladies of the Italian renaissance. Cosimo, Inc., 2008 (Repr. N.Y., 1907).

— Heers J. Gênes au XVe siècle. Activité économique et problèmes sociaux. Paris, 1961.

— Heers J. Gênes au XVe siècle. Civilisation méditerranéenne, grand capitalisme, et capitalisme populaire. Paris, 1971.

— Herquet K. Charlotta von Lusignan und Caterina Cornaro, Koniginnen von Zypern. Regensburg, New York, Ciccinnati 1870.

— Herquet K. Cyprische Konigsgestalten des Hauses Lusignan. Nall, 1881.

— Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Leipzig 18851886. Vol. I–II.

— Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. I–III.

— Historic Nicosia / ed. D. Michaelides. Nicosia: Rimal Publications, 2012.

— A History of the Crusades / ed. K. Setton. Philadelphia: Univ. of Pennsylvania Press, Madison: Univ. of Wisconsin Press, 1955–1985. Vol. I–V.

— Hocquet J.C. Métrologie du sel et histoire comparée en Méditerranée // Annales. Économies. Sociétés. Civilisations. 1974. P. 393–424.

— Hofer J. Der Sieger von Belgrad 1456 // Historisches Jahrbuch. 1931. Bd. 51. S. 163–212.

— Holt P.M. The Age of the Crusades: the Near East from the Eleventh Century to 1517. London, New York, 1986.

— Holt P.M. Early Mamluk Diplomacy (1260–1290). Treaties of Baybars and Qalawhn with Christian Rulers. Leiden-New-York: Brill, 1995.

— Hoppin R.H. The Cypriot-French Repertory of the Manuscript Torino Bibl. Naz. II. 9 // Musica disciplina. 1957. Vol. 11. P. 70–125.

— The Horn of Hattin / ed. B. Kedar. Jerusalem, 1992.

— Housley N. The Avignon Papacy and the Crusades, 1305–1378. Oxford: Clarendon Press, 1986.

— Housley N. Costing the Crusade: budgeting for Crusading Activity in the Fourteenth Century // The Experience of Crusading / ed. M. Bull, N. Housley. Cambridge Univ. Press, 2003. Vol. I. P. 45–59. (repr. Crusades / ed. A. Jotischky. London-New York, 2008. Vol. III. P. 359–375).

— Housley N. Giovanni da Capistrano and the Crusade of 1456 // Crusading in the Fifteenth Century / ed. N. Housley. New York: Palgrave Macmillan, 2004. P. 94–115.

— Housley N. Later Crusades, 1274–1580. From Lyons to Alcazar. Oxford, 1992.

— Housley N. Le Maréchal Boucicaut à Nicopolis // Nicopolis, 1396–1996. / Ed. J. Paviot, M. Chauney-Boullon. Dijon, 1997. P. 85–99. // Annales de Bourgogne. Vol. 68. Fasc. 3, 1996.

— Hunger H. Die Hochsprachliche Profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. I–II.

— Ilieva A. L'image des Lusignans dans l'historiographie chypriote: héros et anti- héros // Actes du Colloque "Les Lusignans et l'Outre Mer". Poitiers-Lusignan 20–24 Octobre 1993. Poitiers, 1994. P. 159–162.

— Ilieva A. Images of Tolerance and Intolerance in Cypriot Historical Writings Between the Thirteenth and Sixteenth Centuries // Tolerance and Intolerance: Social Conflict in the Age of the Crusades / ed. M. Gervers, J. M. Powell. Syracuse, New York: Syracuse University Press, 2001. P. 93–99.

— Imhaus B. Chypre au peril de la mer // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2000. XXVI. P. 125–140.

— Imhaus B. La minorité chypriote de Venise // Chypre et la Méditerranée Orientale. Travaux de la Maison de l'Orient Méditerranéen. Lyon, 2000. T. 31. P. 33–41.

— Jacoby D. Camlet Manufacture, Trade in Cyprus and Economy of Famagusta from the Thirteenth to the Late Fifteenth Century // Medieval and Renaissance Famagusta: Studies in Architecture, Art and History / M.J.K. Walsh, N. Coureas, P.W. Edbury. Ashgate, 2013. P. 15–42.

— Jacoby D. Citoyens, sujets et protégès de Venice et de Gênes en Chypre du XIII e au XV e siècle // Byzantinische Forschungen. 1977. Bd. V. 159–188.

— Jacoby D. Conrad, Marquis of Montferrat, and the Kingdom of Gerusalem (1187–1192) // Atti del Congresso Internazionale "Dai Feudi Monferrini e dal Piemonte ai Nuovi Mondi Oltre gli Oceani." Alessandria, 1993. Vol. I. P. 187238.

— Jacoby D. L'expansion occidentale dans le Levant: Les Vénitiens a Acre dans la seconde moitié du treiziéme siècle // Journal of Medieval History. 1977. Vol. 3.3. P. 225–264.

— Jacoby D. L'evolution urbaine et la fonction méditerranéenne d'Acre à l'epoque des croisades // Città portuali del Mediterraneo / ed. E. Poleggi. Genova, 1989. P. 102–106.

— Jacoby D. The Frankish States of the Levant and Cyprus under the Lusignans: a Century of Relations (1191–1291) // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 63–84.

— Jacoby D. From Byzantium to Latin Romania: Continuaty and Change // Mediterranean Historical Review. 1989. Vol. 4. P. 1–44 (repr: Latins and Greeks in the Eastern Mediterranean after 1204 / ed. B. Arbel, B. Hamilton and D. Jacoby. London: Frank Cass, 1989).

— Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade of Cyprus around the Mid-Fourteenth Century // Atti del Simposio Internazionale Cipro-Venezia: comuni sorti storiche. Athene, 1–3 Marzo. 2001 / a cura di Ch. Malthezou. Venezia, 2002. P. 59–83.

— Jacoby D. Hospitaller Ships and Transportation across the Mediterranean // Jacoby D. Travellers, Merchants and Settlers in the Eastern Mediterranean, 11th–14th Centuries. Ashgate, Variorum, 2014. III. P. 57–72.

— Jacoby D. Jean Lascaris Calophéros, Chypre et la Moréee // Revue des études byzantines. 1968. Vol. XXVI. P. 189–228.

— Jacoby D. Mercanti genovesi e veneziani e le loro merci nel Levante crociato // Genova, Venezia, il Levante nei secoli XII–XIV. Venezia, 2001. P. 213–256.

— Jacoby D. New Venetian Evidence on Crusader Acre // Jacoby D. Travellers, Merchants and Settlers in the Eastern Mediterranean, 11th–14th Centuries. Ashgate, Variorum, 2014. IV. P. 240–256.

— Jacoby D. Pélerinage médieval et sanctuaires de Terre Sainte: la perspective vénitienne // Ateneo Veneto. 1986. 24 (1–2). P. 27–58.

— Jacoby D. Refugees from Acre in Famagusta around 1300 // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 53–68.

— Jacoby D. The Rise of a New Emporium in the Eastern Mediterranean: Famagusta in the Later Thirteenth Century // Μελέται και υπομνήματα. 1984. Vol. I. Р. 145–179.

— Jacoby D. A Venetian Manual of Commercial Practice from Crusader Acre // I communi italiani nel Regno crociato di Gerusalemme. Genove, 1986. P. 401428.

— Jacoby D. The Venetians in Byzantine and Lusignan Cyprus: Trade, Settlement, and Politics // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 59–100.

— Jacoby D. Les Vénitiens naturalisés dans l'Empire byzantin: un aspect de l'expansion de Venise en Romanie du XIIIe au milieu du XVe siècle // Travaux et mémoires. 1981. Т. 8. P. 217–35.

— Jehel G. Les Cibo de Gênes, un réseau méditerranéen au Moyen Âge // Migrations et diasporas méditerrannes (Xe-XVIe siècles) / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris: Publications de la Sorbonne, 2002. P. 285–296.

— Jeffery G. A Discription of the Historic Monuments of Cyprus. Nicosia, 1918.

— Jorga N. France de Chypre. Paris, 1966.

— Jorga N. Philippe de Mézières, 1327–1405, et la croisade au XIVe siècle. Paris, 1896 (London: VR, 1973).

— Kaffenberger Th. Harmonizing the Sources: An Insight into the Appearance of the Saint Georgios Complex at Various Stages of its Building History // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. C oureas. Budapest, 2014. P. 169–190.

— Karpov S.P. Was Trebisond captured by Uzun Hasan after 1461? New archival evidences // Byzantina Mediterranea. Festschrift für J. Koder zum 65. Geburtstag / Hgl. K. Belke, E. Kislinger, A. Külzer, M. Stassinopoulou. Wien, Koln, Weimer, 2007. P. 295–301.

— Kaukka Ch. Queen Elena Paleologina of Cyprus (1442–1458) // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2006. Vol. XXXII. P. 109–150.

— King M.L. Venetian Humanism in an Age of Patrician Dominance. Princeton Univ. Press, 1986.

— Kitromelides P.M. Κύπροι στη Βενετία // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 207–217.

— Kohlberg E., Kedar B.Z. A Melkite Physician in Frankish Jerusalem and Ayyubid Damascus: Muwaffaq Al-Din Ya'Qub B.Siqlab // Asian and African Studies. 1988. N. 22. P. 113–126

— Kretschmayer H. Geschichte von Venedig. Gotha: Friedrich Andreas Perthes A.-G., 1920. Bd. I–II.

— Kulessa R. von. Asolani di Pietro Bembo: Pratiche sociali e litterarie alla corte di Caterina Cornaro //Caterina Cornaro Last Queen Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 147–159

— Kyprianou archim. Ιστορία χρονολογική της Κύπρου. Venezia, 1788 (Repr. Nicosia, 1953).

— Kyrris C. The Cypriot Family of Soderini and other Cypriotes in Venice (XVI–XVII centuries) // Neo-Hellenika. 1970. I. P. 58–78.

— Kyrris C. Cypriote Scholars in Venice in the XVI-th and XVII-th Centuries with some Notes on the Cypriote Community in Venice and he Cypriote Scholars who lived in Rome and the Rest of Italy in the same Period // Ελληνισμός είς το Εξωτερικόν. 1968. P. 183–272.

— Kyrris C. History of Cyprus. Nicosia, 1985.

— Laiou A.E. Marino Sanudo Torsello: Byzantium and the Turks: the Background to the Anti-Turkish Leage of 1332–1334 // Speculum. 1970. Vol. 45. P. 374–392.

— Lassithiotakis M. Place du canzoniere chypriote dans la poésie amoureuse XVe-XVIe siècle: la notion de recueil lyrique // Chypre et l' Europe. Besançon, 1998. P. 232–250.

— Lefevre R. Le basi giuridiche dell'organizzazione genovese in Cipro (XIII–XV sec.) // Rivista di storia del diritto italiano 1938. Vol. XI (1–2). P. 23–56, 399–419.

— Lemerle P. L'emirat d'Aydin, Byzance et l'Occident. Recherches sur "La geste d'Umur Pacha" [Bibliotheque Byzantine. Etude 2] Paris, 1957.

— Leuker T. La Venere di casa Cornelia. Giovanni d'Arezzo e le sue poesie per Caterina Cornaro // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 161–186.

— Livi R. Guido de Bagnolo, medico del re di Cipro // Atti e memorie della Real Deputazione di storia patria per le provinzie modensi. 1981. Vol. 5. P. 45–91

— Lopez R.S. Genova marinara nel Duecento: Benvenuto Zaccaria ammiraglio e mercante. Messina-Milano, 1933.

— Lopez R.S. Storia delle colonie genovesi nel Mediterraneo. Bologna, 1938.

— Lopez R.S., Airaldi G. Il più antico manuala italiano di pratica della mercatura // MSS. 1983. P. 99–134.

— Loredano F. Histoire de're'Lusignani, publicate da Henrico Giblet Cavalier. Venezia, 1653.

— Luttrell A. Crete and Rhodes: 1340–1360 // Luttrell A. The Hospitallers in Cyprus, Rhodes, Greece and the West. L., VR, 1978. VI. P. 167–175.

— Luttrell A. The Crusade in the Fourteenth Century // Europe in the Late Middle Ages / ed. T.Hale, R.Highfield, B.Smalley. London, 1965. P. 122–154.

— Luttrell A. Greeks, Latins and Turks on Late-Medieval Rhodes // Byzantinische Forschungen. 1987. Bd. 11. P. 357–374.

— Luttrell A. Gregory XI and the Turks: 1370–1378 // Orientalia Christiana Periodica. 1980. Vol. 46. P. 391–417.

— Luttrell A. The Hospitallers in Cyprus: 1310–1378 // Κυπριακαί Σπουδαί. 1984. T. 50. P. 155–184.

— Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks: 1306–1421 // Luttrell A. The Hospitallers and their Mediterranean World. L., VR, 1992. II. P. 80–116.

— Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes and their Mediterranean World. London: VR, 1992.

— Luttrell A. Latin Responses to Ottoman Expansion before 1389. // The Ottoman Empire. Rethymnon: Crete University Press, 1993. P. 119–134.

— Luttrell A. Settlement on Rhodes, 1306–1366 // Crusade and Settlement / ed. P.W. Edbury. Cardiff, 1985. P. 273–281.

— Luttrell A. Sugar and Schism: the Hospitallers in Cyprus from 1378 to 1386 // The Sweet Land of Cyprus. Papers given at the Twenty-fifth Jubilee Spring Symposium of Byzantine studies. Birmingham, March 1991. Nicosie, 1993. P. 157–166.

— Luttrell A. Venice and the Knights Hospitallers of Rhodes in the Fourteenth Century // Luttrell A. The Hospitallers in Cyprus, Rhodes, Greece and the West. London: VR, 1978. V. P. 195–211.

— Maier F.G. Cyprus from the Earliest Time to the Present Day. London, 1968.

— Maier F.G., Karageorghis V. Paphos, History and Archaeology. Nicosia, 1984.

— Malamut É. Travellers in the Aegean Islands from the Twelfth to the Sixteenth Century // The Greek Islands and the Sea. / Ed. J. Chrisostomides, Ch. Dendrinos, J. Harris. London: Porphirogenitus, 2004. P. 181–197.

— Maltezou Ch. Le donzelle cipriote di Caterina Cornaro dopo il ritorno della regina a Venezia // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 279–291.

— Maltezou Chr. Παρατήρησεις στον θεσμό της βενετικής ύπηκοότητας (προστατευόμενο της Βενετίας στόν λατινοκρατούμενο έλληνικό χώρο 13051505 αι.) // Συμμείκτα. 1981 T. IV. P. 1–16.

— Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Ein Beitrag zum Venetozyprischen Kulturdialog // Ευψυχία. Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler. Paris, 1998. T. II. P. 521–539.

— Mathiopoulou-Tornaritou E. Lyrik der Spaterenaissance auf Zypern // Neohellenika. 1985–1986. Vol. VII. P. 63–159.

— Mayer H.E. Ibelin versus Ibelin: the Struggle for the Regency of Jerusalem, 1253–1258 // Proceedings of the Academic Philosophical Society. 1978. Vol. CXXII. Nr. 1. P. 25–57.

— Mayer H.E. Marseiller Levantenhandel und ein akkonensisches Falscheratelier des 13. Jahrhunderts. Tübingen, 1972.

— McKee S. Uncommon Dominion. Venetian Crete and the Myth of Ethnic Purity. Philadelphia, Pennsylvania, 2000.

— Megaw A.H.S., Mogabgab Th. Repair of Ancient Monuments, 1937–1939 // Report of the Department of Antiquities. Nicosia, 1937–1939. P. 171–196.

— Méleusine. Recueil de Mythologie littérature populaire, traditions et usages / ed. H. Gaidoz, E. Rolland. Paris, 1878.

— Metcalf D.M., Pitsillides A. The Silver Coinage of Cyprus, 1285–1382. Nicosia 1996.

— Metcalf D.M., Pitsillides A. The Gros, Sixains and Cartzias of Cyprus, 1382–1489. Nicosia, 2000.

— Meursius J. Creta, Cyprus, Rhodus, sive de nobilissimarum harum insularum rebus et antiquitatibus. Amsterdam, 1675.

— Meursius J. Joan Meursi bil. Majestat Veneta sive de serenissime Venetorum Reipublicae. Cum in Creta tum in Cypre titolo regio, bono jure vindicato, contra anonimum dissertatio. Leiden, 1640.

— Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts of Cyprus. Nicosia, 1941–1945.

— Morton N. Leopold VI, Duke of Austria, and his Claim to the Cypriot Throne // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2008. Vol. XXXIV. P. 9–17.

— Murray A.V. William of Tyre and the Origin of the Turks // Dei Gesta per Francos / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Aldershot: Ashgate, 2001. P. 217–229.

— Musso G.G. Navigazione e il commercio genovese con il Levante nei documenti dell'Archivio di Stato di Genova. (Secc. XIV–XV). Roma, 1975.

— Newman Ph. A Shot Story of Cyprus. London, 1940.

— Nicolaou-Konnari A. The Conquest of Cyprus by Richard the Lionheart and its Aftermath: A Study of Sources and Legend, Politics and Attitudes in the Year 1191–1192 // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XXVI (2000) P. 25–123.

— Nicolaou-Konnari A. Diplomatics and Historiography: The Use of Documents in the Chronicle of Leontios Makhairas // Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication. Nicosia, 2007.

— Nicolaou-Konnari A. Κύπροι στη διασποράς στην Ιταλία μετά το 1570/1: η περίπτοση της οικογένειας Δενόρες // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 218–239.

— Olgiati G. Diplomatici ed ambasciatori della Repubblica nel Quattrocento, in: Storia dei Genovesi. 1991. Vol. XI.

— Omont H. Catalogue des manuscrits grecs de Fontainbleau sous François I et Henri II. Paris, 1889.

— Ortalli G. Venice and Papal Bans on Trade with the Levant: the Role of the Jurist // Intercultural contacts in the medieval Mediterranean. Studies in honour of David Jacoby / ed. by B. Arbel. London, 1996. P. 242–258.

— Otten-Froux C. Antonio Foglietta's Deeds: evidence about Famagustan Life in the 15th Century // The Sweet Land of Cyprus. Papers Gives at the 25th Jubilee Symposiom of Byzantine Stusies / ed. A.A.M.Bryer, G.S.Georghallides. Nicosia 1993.

— Otten-Froux C. Chypre dans les réseaux maritimes méditerranéens // Espaces et Réseaux en Méditerranée VIe-XVIe siècles / ed. D. Coulon, Ch. Picard, D. Valérian. Paris: Edition Bouchene, 2007. Vol. I. P. 111–128.

— Otten-Froux C. Contribution à l'étude de la procédure du sindicamentum en Méditerranée orientale (XIVe-XVe siècle) // Chmins d'Outre-mer: études d'histoire sur la Méditerranée médievale offertes à Michel Balard / publ. par D. Coulon, C. Otten-Froux, P. Pagès, D. Valérian. Paris: Publ. de Sorbonne, 2004. Vol. II. P. 639–650.

— Otten-Froux C. Famagouste pendant la periode de domination génoise (13741464) // Lacrimae Cypriae / sous la direction de B. Imhaus. Nicosie, 2004. Vol. II. P. XXI–XXIV.

— Otten-Froux C. Les Génois à Limassol au milieu du XVe siècle // Gesta Dei per Francos: Etudes sur les croisades dédiées à Jean Richard / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Ashgete, 2001. P. 409–424.

— Otten-Froux C. Les institutions génoises et les affaires de Chypre // Etat et colonization au Moyen Age / ed. M. Balard. Lyon, 1989. P. 167–178.

— Otten-Froux C. Les investissements financiers des Chipriotes en Italie // Cipro-Venezia: Comuni, sorti storiche / a cura di Ch. Maltesou. Venezia, 2002. P. 107–134.

— Otten-Froux C. Maonesi e la Maona Vecchia di Cipro // Storia dei Genovesi. 1994. Vol. XII. P. 96–117.

— Otten-Froux C. Les Occidentaux dans les villes de province de l" Empire byzantin: le cas de Chypre (XIIe–XIIIe siècle) // Byzance et le monde extérieur: contacts, relations, échanges / publ. par P. Pagès, M. Balard, E. Malamut. Paris, 2005. P. 27–44.

— Otten-Froux C. Quelques aspects de la justice à Famagouste pendant la période génoise // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia, 2001. P. 333–351.

— Otten-Froux C. Les relations politico-financières de Gênes avec le royaume des Lusignan (1374–1460) // Coloniser au Moyen Âge / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris, 1995. P. 61–75.

— Otten-Froux C. Riches et pauvrs en ville le cas de Famagouste (XIIIe-XVe siècle) // Πλούσιοι και φτοχοί στην κοινωνία της ελληνολατινικής Αντολής / ed. Chr. Maltezou. Venezia, 1998. P. 331–349.

— Otten-Froux C. Le retour manqué de Jacques I en Chypre // Les Lusignans et l'Outre-mer. Poitiers, 1993. P. 228–240.

— Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste au temps de la domination génoise sur la ville // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 255–277.

— Otten-Froux C. La ville de Famagouste // L'art gothique en Chypre / ed. J. Richard. Paris: Diffusion de Boccard, 2006. P. 109–118.

— Otten-Froux C. Metcalf M. Evidence concerning the activity of a mint at Famagusta in 1456–1457 // Επετηρίδα Κένδρου επιστημονικών ερευνών. 1999. Vol. 25. P. 19–50.

— Paci G., Sconocchia S. Ciriaco d'Ancona e la cultura dell'Umanesimo. Reggio Emilia, 1998.

— Papadopoulos I. Η εξωτερική πολιτική του Όυγου τυο Δ'// Κυπριακαί Σπουδαί. 1967. P. 75–78

— Paraskevaides P. Συμμαχία Πέραν, Λέσβου, Χίου, Ρόδου και Κύπρου του 1388 // Πρακτικά του Πρώτου Διεθνούς Κυπρολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1972. Vol. II. P. 155–177.

— Pengree D. The Byzantine Version of the Toledan Tables. The Work of George Lapithes? // DOP. 1976. Vol. 30. P. 85–132.

— Pertusi A. Ερωτήματα. Per la storia e le fonti delle prime grammatiche greche a stampa // Italia medioevale e umanistica. 1962. Vol. 5. P. 321–351.

— Peters E. Henry II of Cyprus, Rex inutilis: A Footnote to Decameron 1.9. // Speculum. 1997. Vol. 72. N. 3. P. 763–775.

— Petersohn J. Kaiserlicher Gesandte und Kurienbischof. Andreas Jamometic am Hof Papst Sixtus' IV. (1478–1481). Hannover: Hahnsche Buchhandlung, 2004.

— Petre J. Crusader Castles in Cyprus. Nicosia, 2012.

— Petti Balbi G. La maona di Cipro del 1373 // Rassegna storica della Liguria. 1974. Vol. I. P. 269–285.

— Philippe de Mézières and his Age: piety and politics in the fourteenth century / ed. R. Blumenfeld-Kosinsky, K. Petkov. Leiden: Brill, 2012.

— Piattoli R. La spedizione del Maresciallo Boucicout contro Cipro ed i suoi effetti dal carteggio di mercanti fiorentini // Giornale storico e litterario della Liguria. 1929. Vol. VI. P. 134–138.

— Pistarino G. Le corone di Gerusalemme, di Cipro e d'Armenia ai Lusignano ed ai Savoia // Rivista di storia arte e archeologia per le Provincie di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 1–23.

— Pistarino G. Chio dei Genovesi // Studi medioevali. 1969. Vol. 10. P. 3–68.

— Pistarino G. Genovesi d'Oriente. Genova, 1990.

— Pistarino G. Genova e il Vicino Oriente nell'epoca del Regno latino di Gerusalemme // I communi italiani nel Regno crociato di Gerusalemme. Genova 1986, 57–139.

— Pistarino G. Fonti genovesi per la storia di Cipro // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1986. Vol. II. P. 85–108.

— Pistarino G., Drago C. Carlotta di Lusignano (1458–1487) e Luigi di Savoia (1459–1482), regina di Cipro, di Gerusalemme e d'Armenia // Rivista di storia arte e archeologia per le Provincie di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 25–61.

— Pitsilides A.G. Τυπολογική κατάταξη των ασημένιων γρόσων του Πέτρου Α' Λουζινιάνου // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia 1986. P. 281–296.

— Polonio V. Famagosta genovese a metà del '400: Assemblee, armamenti, gride. // Miscellanea in memoria di Giorgio Falco. Genova, 1966. P. 211–237.

— Prawer J. Histoire du Royaume latin de Jerusalem. Paris, 1969–1970. Vol. I–II.

— Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus — a Theatre Province of Medieval Europe? Athens, 2006.

— Quellet J. Grandeur et misère de Chypre au XIVe siècle: un témoignage de Philippe de Mézières // Πράκτικα του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia, 1986. P. 145–154.

— Rabie H. Mamluk Campaigns Against Rhodes (A.D. 1440–1444) // The Islamic World from Classical to Modern Times. Ed. C.E. Bosworth. Princeton, 1989. P. 281–286.

— Racin P. Note sur trafic veneto-chypriote à la fin du Moyen-Âge // Byzantinische Forschungen. 1977. Bd. V. P. 307–333.

— Raeder S. Raimundus Lullus als Scholastiker in der Auseinandersetzung mit dem Islam // Judaica. 1996. Vol. 52.4. P. 271–288.

— Rice D.S. Arabic Inscriptions on a Brass Basin Made for Hugh IV de Lusignan // Studi orientalistici in onore di Giorgio Levi della Vida. [Pubblicazioni dell'Istituto per l'Oriente. 52] Roma, 1956. Vol. II. P. 390–402.

— Richard J. La bibliothèque d'un évêque dominicain de Chypre en 1367 // Richard J. Les relations entre l'Orient et l'Occident au Moyen Age. London: VR, 1977. VI. P. 447–454.

— Richard J. Le casal de Psimolofo et la vie rurale en Chypre au XIVe siècle // Mélanges d'Archéologie et d'Histoire publiés par l'Ecole Français et de Rome. 1947. Vol. 59. P. 121–153.

— Richard J. Le "compromis" de 1330 entre Gênes et Chypre et la guerre de course dans les eaux chypriotes // Atti della Società Ligure si Storia Patria. Nuova serie. LIII. Genova, 2013. Vol. CXXVII. Fasc. I. P. 17–36.

— Richard J. Chypre du protectorat à la domination vénetienne // Venezia e il Levante fino al secolo XV. Firenze, 1973. P. 657–677.

— Richard J. La cour des Syriens de Famagouste d'après un text de 1448 // Byzantinische Forschungen. 1987. Vol. XII. P. 383–398 (Richard J. Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVII).

— Richard J. Culture franque et culture grecque: le Royaume de Chypre au XVème siècle // Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVIII. P.399415. (BF. 1987. Bd. XI. P. 399–415).

— Richard J. Une économie coloniale? Chypre et ses ressources agricoles au Moyen Age // Byzantinische Forschungen. 1977. Vol. V. P. 331–352.

— Richard J. L'etat de guerre avec l'Egypte et le royaume de Chypre // Cyprus and the Crusades. Nicosia, 1995. P. 83–95.

— Richard J. Freedom and Servitude in Cyprus and Rhodes: an Assize Dating from 1396 // Intercultural contacts in the medieval Mediterranean. Studies in honour of David Jacoby / ed. by B. Arbel. London, 1996. P. 272–283.

— Richard J. Guy d'Ibelin, O. P., évêque de Limassol et l'inventaire de ses biens // Richard J. Les relations entre l'Orient et l'Occident au Moyen Age. London: VR, 1977. V. P. 98–133.

— Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs" dans le royaume de Chypre au millieu du XVe siècle: les Audeth et la seigneurie du Marethasse // Rivista di studi bizantini e slavi. 1981. Vol. I. P. 89–129.

— Richard J. Multiculturalism and Multilingualism in Cyprus under the Lusignans // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 121–138.

— Richard J. L'ordonance de décember 1296 sur le prix du pain à Chypre // Επετηρής. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 1967–1968. Vol. I. P. 45–51.

— Richard J. Le peuplement latin et syrien en Chypre au XIIIe siècle // Byzantinische Forschungen. 1979. Bd. VII. P. 157–173.

— Richard J. A propos la «Bulla Cypria» de 1260 // Byzantinische Forschungen. 1996. Bd. 22. P. 19–31.

— Richard J. Le regime de Fiefs à Chypre entre service arme et contribution fiscale // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου.. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 535–546.

— Richard J. Le royaume de Chypre et l'embargo sur le commerce avec l'Egypte (fin XIIIe — debut XlVe siècle // Compte rendus de l'Academie des Inscriptions. Paris, 1984. P. 120–134.

— Richard J. La situation juridique de Famagouste dans le royaume des Lusignans // Πράκτικα του A' Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nikosia, 1972. Vol. II. P. 221–229.

— Riley-Smith J. The Crusades, Christianity, and Islam. New York: Columbia University Press, 2008.

— Ritzerfeld U. Made in Cyprus? Fourteenth Century Mamluk Metal Ware for the West: the Question of Provance // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 107–134.

— Rocca P. Pesi e mesure antiche di Genova e del genovesato. Genova, 1871.

— Rocchi S., Robino M.T.A. Ciriaco d'Ancona ad Adria: una tappa dell'"Itinerarium" / // Studi Medioevali. 2008. Vol. 49 (2). P. 729–758.

— Rohricht R. Bibliotheca geographica Palaestinae: chronologisches Verzeichnis der auf die Geographie des Heiligen Landes bezüglichen Literatur von 333 bis 1878; und Versuch einer Cartographie. Berlin: Reuther, 1890.

— Rohricht R. Geschichte des ersten Kreuzzuges. Insbruck, 1901.

— Romanin S. Storia documentata di Venezia. Venezia, 1853–1861 (Venezia, 1972–1975. Vol. I–X. (2nd ed.)

— Ruiz Domenec J.E. Boucicaut, gubernator de Génova. Biografico de un caballero errante. [Civico Istituto Colombiano. Studi e Testi. Ser. Storica a cura di G. Pistarino, 12] Genova, 1989.

— Rudt de Collenberg W.H. Le decline de la société franque de Chypre entre 1350–1450 // Κυπριακός λόγος. 1982. T. 46. P. 71–83.

— Rudt de Collenberg W.H. Esclavage et rançons des chrétiens en Méditerranée (1570–1600). Paris: Éditions le Léopard d'Or, 1987.

— Rudt de Collenberg W.H. The Fate of Frankish Noble Families Settled in Cyprus. // Crusade and Settlement / ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 268–272.

— Rudt de Collenberg W.H. Les Ibelin aux XIIIe et XlVe siècles // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. 1977–1979. Vol. IX. P. 117–265.

— Rudt de Collenberg W.H. Les premiers Ibelins // Familles de l'Orient latin XIIe-XIVe siècles. London: VR, 1983. III. P. 433–474.

— Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignans de Chypre // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. 1979–1980. Vol. 10. P. 85–319.

— Rudt de Collenberg W.H. Les Premiers Podocataro. Recherches basées sur le testament du Hugues (1452) // Thisaurismata. 1993. T. 23. P. 130–182.

— Rudt de Collenberg W.H. Recherches sur quelques familles chypriotes apparentées au pape Clément VIII Aldobrandini (1592–1605): Flatro, Davila, Sozomenoi, Lusignan, Bustron et Nores // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. Vol. XII. 1983. P. 5–68.

— Runciman S. History of the Crusades. Cambridge, 1955–1957. Vol. I–III.

— Runciman S. Teucri and Turci // Medieval and Middle Eastern Studies in Honour of Aziz Suryal Atiya / ed. S. Hanna. Leiden, 1972. P. 344–348.

— Schabel Ch. Archbishop Elias and the Sinodicum Nicosiense // Annuarium historiae conciliorum. 2000. Vol. 32/1. P. 61–81.

— Schabel Ch. Greeks, Latins, and the Church in Early Frankish Cyprus. Ashgate, Variorum, 2010. I–X.

— Schabel Ch. Elias of Nabinaux, Archbishop of Nicosia, and the Intellectual History of Later Medieval Cyprus // Cahiers de l'Institut du Moyen-Age grec et latin. 1998. Vol. 68. P. 35–52.

— Schabel Ch. Huhg the Just: the Further Reabilitation of King Hugh IV Lusignan of Cyprus // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2004 Vol. XXX. P. 123–152.

— Schabel Ch. Religion // Cyprus. Society and Culture 1191–1374 / ed. A. Nicolau-Konnari and Ch. Schabel. Leiden-Boston: Brill, 2005. P. 157–218.

— Schabel Ch. Unpublished Documents from the Cypriot Activities of Papal Nuncio Raymond of Pins († 1311) // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2009–2010. Vol. XXXV. P. 53–64.

— Schabel Ch., Minervini L. The French and Latin Dossier on the Institution of the Gouvernment of Amaury of Lusignan, Lord of Tyr, brother of King Henry II of Cyprus // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2008. Vol. XXXIV. P. 75–119.

— Schilbach E. Byzantinische Metrologie. München, 1970.

— "La Serenissima" and "la Nobilissima": Venice in Cyprus and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009.

— Setton K. The Papacy and the Levant. Philadelphia, 1976. Vol. I–II.

— Sforza A.M.G. Le famiglie nobili genovesi. Genova, 1924 (Repr. prefazione di G. Airaldi. Genova, 2003).

— Siaprakas-Pitsillides Th. Le Pétrarquisme en Chypre. Poèmes d'amour en dialecte chypriote d'après un manuscrit du XVIe siècle. Athènes, 1975.

— Sinkewicz R.E. The Solutions adressed to George Lapithes by Barlaam the Calabrian and their Philosophical Context // Medieval Studies. 1981. Vol. XLIII. P. 151–211.

— Skoufari E. Caterina Cornaro e la corte cipriota // Caterina Cornaro. L'illusione del regno / a cura di D. Perocco. Verona: Cierre edizioni, 2011. P. 57–71.

— Solomidou-Ieronimidou M. The Crusades, Sugar Mills and Sugar Production in Medieval Cyprus // Archaeology and the Crusades / ed. P. Edbury. Athens, 2007. P. 63–82.

— Stockly D. Le système de l'Incanto des galées du marché à Venise: fin XIIIe-milieu XVe siècle. Brill, 1995.

— Stubbs W. The Medieval Kingdom of Cyprus and Armenia. Oxford, 1878 (Repr: Stubbs W. Seventeen Lectures on the Study of Medieval and Modern History. Oxford, 1887.)

— The Sweet Land of Cyprus. Papers given at the Twenty-fifth Jubilee Spring Symposium of Byzantine studies. Birmingham, March 1991 / ed. by A.A.M. Bryer and G.S. Georghallides. Nicosie, 1993.

— Thiriet F. La Romanie Vénitienne au Moyen Age. Paris, 1959.

— Thiriet F. Quelques observations sur le trafic des galées vénitiennes d'après les chiffres des incanti (XIV–XVe siècles) // Studi in onore di Amintore Fanfani. Milano, 1962. Vol. III. P. 493–522.

— Tiepolo M.F. Public Documents and Notarial Praxis: Some Examples from Venetian Greece of the Early Fourteenth Century // Intercultural contacts in the medieval Mediterranean. Studies in honour of David Jacoby / ed. by B. Arbel. London, 1996. P. 302–321.

— Tolerance and Intolerance: Social Conflict in the Age of the Crusades / ed. M. Gervers, J. M. Powell. Syracuse, New York: Syracuse University Press, 2001.

— M. Del Treppo. I mercanti catalani e l'espansione della Corona d'Aragona nel secolo XV. Napoles, 1972.

— Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano και οί πράξεις έκλογης Κυπρίων Φοιτητών για τό Πανεπιστήμιο της Πάδοβας (1393, 1436–1569) // ΕΚΕΕ. 1988–1989. Vol. XVII. P. 261–292.

— Tsolakis Eud.Th. Ό Γεώργιος Λαπίτης και ή ήσυχαστική έριδα // Ελληνικά. 1964. Vol. 18. P. 84–96.

— Tucci R. Documenti inediti sulla spedizione e sulla mahona dei Genovesi a Ceuta (1234–1237)// Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1935. Vol. LXIV. P. 217–340.

— Tyermann Ch. God's War. A New History of the Crusades. Cambridge, Massachusetts: Harvard Univ. Press, 2006.

— Van Steenbergen J. The alexandrian Crusade (1365) and the Mamluk Sources. Reassessment of the Kitab al-Ilmam of an-Nuwayrï al-Iskandàranï (D.A.D. 1372) // East and West in the Crusader States. Context, contacts, confrontation. Acta of the congress held at Hernen Castle in September 2000. Orientalia Lovaniensia Analecta 125 / Ed. K. Ciggaar, H. Teule. Leuven, Dudley/MA, Peeters, 2003. P. 123–137.

— Vaivre J.B. (de) Sculpteurs parisiens en Chypre autour de 1300 // Gesta Dei per Francos: Etudes sur les croisades dédiées à Jean Richard / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Ashgete, 2001. P. 373–388.

— Vatin N. The Hospitallers at Rhodes and the Ottoman Turks, 1480–1522 // Crusading in the Fifteenth century / ed. N. Housley. Palgrave Macmillan, 2004. P. 148–162.

— Viallon Marie F. Venise et la Porte Ottomane (1453–1566). Un siècle de relations vénéto-ottomanes de la prise de Constantinopole à la mort de Soliman. Paris, 1995. 294 pp.

— Wartburg M-L. Cane Sugar Production Sites in Cyprus. Real and Imagined // Report of the Department of Antiquities, Cyprus 2000. Nicosia, 2000. P. 381401.

— Wartburg M-L. The Archaeology of Cane Sugar Production: a Survey of Twenty Years of Research in Cyprus // Antiquaries Journal. 2001. Vol. 81. P. 305–335.

— Wartburg M-L. Die Koniglichen Zuckerrohrplantagen von Covokle und die Zuckerindustrie in Cypern — Die deutsche Zuckerindustrie. 1982. Bd. 107. N. 12. S. 1141–1145.

— Wartburg M-L. Ausgrabungen in Alt-Paphos // Archaologischer Anzeiger. 1987. S. 557–578; 1989. S. 569–598; 1992. S. 585–597.

— Wartburg M-L. Venetian Buildings in Cyprus: Impact and Feed Back // Cipro-Venezia. Comuni, sorti, storiche. Ed. Ch. Maktezou. Venezia, 2002. P. 27–43.

— Wollesen T. Patrons and Painters on Cyprus: the frescoes in the Royal Chapel at Pyrga. Toronto, 2010.

— Zachariadou E. The Conquiest of Adrianople by the Turks // Studi Veneziani. 1970. Vol. XII. P. 21–217.

— Zachariadou E. Prix et marchés des céréales en Romanie (1343–1405) // Nuova Rivista Storica. 1977. Vol. 61. N. 3/4. P. 291–306.

— Zachariadou E. Trade and Crusade. Venetian Crete and the Emirates of Menteshe and Aydin (1300–1415). Venice, 1983.

— Zepos P. Το δίκαιον εις τας ελληνικάς Ασσίζας της Κύπρου // Επετηρίς εταιρείας βυζαντινών σπουδών. 1955. Vol. 25. P. 306–330.

— Ziada M.M. The Mamluk Conquest of Cyprus in the Fifteenth Century // The Bulletin of the Faculty of Arts, Fousd I University Cairo. 1934. Vol. 2/1.

— Ziada M.M., La Monte. Bedr ed-Din al-'Aini's Account of the Conquest of Cyprus (1424–1426) // Annuaire de l'institut de philologie et d'histoire orientales et slaves. 1939–1944. Vol. VII. P. 241–264.

— Zink M. Groupes nationaux, sociaux et religieux en Chypre au XIVe siècles vus par Estienne de Lusignan // Πράκτικα του Α'Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1972. Vol. II. P. 293–301.

Словари

— Boerio G. Dizionario del dialetto veneziano. Venezia, 1856.

— Γιαγκουλλής Κ.Γ. Μικρός ερμηνευτικός και ετυμολογιός θησυρός της Κηριακής διάλεκτου: (απο το δέκατο τρίτο αιώνα μέχρι σήμερα). Λευκοσία, 1997.

— Dizionario biografico degli Italiani.

— Vocabulario Ligure Storico-bibliografico. Sec. X–XX / ed. S. Aprosio. Savona, 2002. Vol. I–II.

Примечания

1

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268–590/1287. Massarie Famaguste.

2

Особенно в работах М. Балара и К. Оттен-Фру.

3

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268; MF 590/1269.

4

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Ende 14. und 15. Jhd. Publikation von Dokumenten aus dem Archivio Segreto in Genua. Frankfurt am Main, 2005.

5

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1271; MF 590/1272.

6

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276.

7

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268, 1269, 1276, 1279–1281.

8

Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–XV вв. М: Изд-во МГУ, 2011 (изд. 2 — М: Изд-во МГУ, 2012). С. 12.

9

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. (Genova, 1424–1428). Genova, 2000; Balletto L. Gênes et l'Outre-mer: actes notariés de Famagouste et d'autres localités du Proche-Orient (XIVe–XVe s). Nicosie, 2013; Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro / a cura di V. Polonio, R. Pavoni, M. Balard. [Collana Storia di fonti e studi, 31, 32. 39, 43, 49] Genova, 1981–1987; Actes de Famagouste du notaire genois Lamberto di Sambuceto (décembre 1299 — septembre 1300) / publiés par M. Balard, W. Duba, Chr. Schabel [Centre de recherche scientifique sources et études de l'histoire de Chypre LXX] Nicosie, 2012; ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1307 A. Mahona Cipri; ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1299. Cartularum inventariorum et callegarum argentorum et aliorum bonorum Nicoxiensium existentium in presente civitate Famaguste; ASG. Notai antichi. 843/I. Antonio Foglietta; ASG. Notai antichi. 649. Branca de Bagnara. Filza 2; ASG. Notai antichi. 659. Branca de Bagnara. Filza 12; ASG. Notai antichi. 660. Branca de Bagnara. Filza 13; Bliznyuk S.V. Die Genuesen…; ASG. AS. Diversorum. Registri. 496 bis, 497, 507, 512, 513, 555, 568; ASG. AS. Litterarum. 1780, 1788; ASG. Manoscritti Membranaci. VIII–IX.

10

ASV. Giudici dell'Esaminador. Testificazioni; ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia; ASV. Cancelleria inferiore. Notai; ASV. Notai di Candia. Busta 22.

11

Archivio di Stato di Torino. Materie politiche per rapporto all'interno. Regno di Cipro.

12

Paris. Archive National. CHAN. Serie M. Titre 15. Archives de l'Ancien Régime. Serie M. Titre 1–29.

13

Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 8. (Авиньон. 12 ноября 1343 г.); Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10.

14

BSB. Codex Latinus Monacensis 4149; BSB. Cod. Ital. 90; BSB. Cod. Gal. 771; BSB Clm. lat. 10663.

15

BSB Clm. 10268. Michael Scotus.

16

Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141 — Jorg von Ehingen.

17

BNF. FR. 2645. Chroniques sire Jehan Froissart; BNF. Fr. 1484. Livre de Melusine en prose ou la tres noble Hystoire de Lusignen par Jehan d'Arras –1401.

18

Archivio di Stato di Torino. Corte. Museo storico.

19

РНБ. Итал. IV. Q. N. 21. Copia del viaggio fatto d'Aleppo di storia in Gerusalemm con il ritorno per Tripoli di Soria del signor Pietro Querini, del signor Bernardino Cornaretto e di messir Bernardino Cole Venetiani.

20

Пьетро ди Бруски, вероятно, является представителем известной фамилии Бруски. В середине XV в. Бруски организовали типографию в области Эмилия. Прославились как первопечатники, торговцы и собиратели книг в Италии. — Dizionario biografico italiano.

21

Catalogo di manoscritti ora posseduti da D. Baldassarre Boncompagni compilato da Enrici Narducci. Roma, 1862 (seconda edizione: Roma, 1892).

22

Rohricht R. Bibliotheca geographica Palaestinae: chronologisches Verzeichnis der auf die Geographie des Heiligen Landes bezüglichen Literatur von 333 bis 1878; und Versuch einer Cartographie. Berlin: Reuther, 1890.

23

Более подробно о рукописи и ее содержании см: Близнюк С.В. «Репортаж» из Дамаска и Святой Земли венецианцев Пьетро Кверини, Бернардино Корнаретто и Бернардино Коле (1588 г.) // Homo viator / Под ред. А.В. Толстикова, И.Г. Галковой. Москва, 2010. С. 103–114.

24

Ввиду большого количества опубликованных и неопубликованных источников указанных типов мы сочли невозможным цитировать их в сноске, что заставило бы нас почти полностью переписать раздел "Источники" из главы "Библиография", и отсылаем читателя к названному разделу.

25

Richard J. Chypre sous les Lusignans. Documents chypriots des archives du Vatican (XIV–XVe siècles). Paris, 1962; Richard J., Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances de la Secrète du royaume de Chypre (1468–1469). Nicosia, 1983.

26

Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / ed. R.M.Dawkins. Vol. I–II.Oxford, 1932; Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων / Μ. Πιερής, Α. Νικολάου-Κόνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XLVIII. Nicosia, 2003; Édition critique et traduction française annotée du manuscrit de Venise de la "Chronique" de Leontios Machairas / ed. I. Cervellin-Chevalier. Montpellier: Univ. Paul Valéry. Montpellier III, 1998. Vol. I–II.

27

Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху крестовых походов. СПб: Алетейя, 2014; Tivcev P. Леонтий Махера. Кипърска хроника. Превод от гръцки, подбор и бележки П. Тивчев. Sofia, 1974; Machéras Léonce. Chronique de Chypre / trad. française par E. Miller et C. Sathas. Paris, 1882; Machairas L. Recital… / ed. and transl. R.M.Dawkins; Édition critique et traduction française… / ed. et trad. I. Cervellin-Chevalier.

28

Les Gestes des Chiprois // Recueil des Historiens des Croisades. Documents arméniens. T. II. Paris, 1906; Les Gestes des Chyprois / publ. par G. Raynaud. Genève, 1887.

29

Beraud S. La littératur franque en Chypre (XIIe au XIV siècle) // ΚΣ. 1976. Vol. 40. P. 161–167.

30

Les Gestes des Chiprois // Recueil… P. CCXXXIX.

31

Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. М., 1994. С. 12–13; Les Gestes des Chiprois // Recueil… P. CCLX.

32

Machairas L. Recital… § 548; Richard J. Culture franque et culture grecque: le Royaume de Chypre au XVème siècle // Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVIII. P.399. (BF. 1987. Bd. XI. P. 399); Близнюк С.В. Мир торговли… С. 13.

33

Bustron F. Chronique de l'île de Chypre / publ. par R. Mas-Latrie [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Mélanges Historiques. V.] Paris, 1886. Р. 8. (Repr: Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro. Nicosia, 1998).

34

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου / ed. K. Sathas // Bibliotheca Graeca Medi Aevi. Paris, 1873. Vol. II; Boustronis G. The Chronicle of Georg Boustronis, 1456–1489 / transl. R.M. Dawkins. Melbourne, 1964.

35

Bustron F. Chronique de l'île de Chypre; Amadi F. Chronique de Chypre / publ. par R. Mas-Latrie. [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Histoire politique.] Paris, 1891. (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro / introduzione di. S. Beraud. Nicosia, 1999); Strambaldi D. Chronique de Chypre / publ. R. Mas Latrie [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Histoire politique]. Paris, 1893.

36

Richard J., Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances de la Secrète du royaume de Chypre (1468–1469). Nicosia, 1983.

37

Machairas L. Recital… / ed. R.M.Dawkins. Vol. II. P. 1–6.

38

Guillaume de Tyr. Historia rerum in partibus Transmarinis gestarum a tempore successorum Mahumeth ab anno Domini 1183 ad annum 1277, edita a venerabili Tyrensi archiepiscopo // Recueil des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1844–1895. T. II; Guillaume de Tyr. Chronique / ed. R.B.S. Huygens // Corpus Christianorum. LXIII. Brepols, 1986. Vol. I–II; La continuation de Guillaume de Tyr (1184–1197) / publ. par M. R. Morgan. Paris, 1982.

39

Mézières Ph. de. Le songe du vieil pèlerin. D'après le manuscript francais B.N. 22542. Document historique et moral du règne de Charles VI / publ. par D. M. Bell. Genève, 1955; Mézières Ph. de. The Life of Saint Peter Thomae / ed. J. Smet. Rome, 1954.

40

Machaut G. La prise d'Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan / publ. par L. Mas-Latrie. Société de l'Orient Latin. Genève, 1877; Machaut G. The Capture of Alexandria / ed. J.Shirley, P. Edbury. Cardiff, 2001.

41

BNF. FR. 2645. Chroniques sire Jehan Froissart. f. 79r; Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts on Cyprus… Part. I. P. 26–27.

42

Lusignan E. Description de tout l'isle de Chypre. Paris, 1580; Lusignan Estienne de. Description de toute l'isle de Chypre. Paris, 1580 / ed. Th. Papadopoullos. (Repr.) Nicosia, 2004. (Politistiko Idryma Trapezis Kyprou. Kupriologiki Bibliothiki. Nr. 10 B.); Lusignan Estienne de. Chronografia et breve historia universale dell'Isola di Cipro. Bologna, 1573 / ed. Th. Papadopoullos. (Repr.) Nicosia, 2004. (Politistiko Idryma Trapezis Kyprou. Kupriologiki Bibliothiki. Nr. 10 A.); Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro con le ragioni della vera successione in quell Regno / a cura di P.M. Kitromilides. Venezia, 2006.

43

Zink M. Groupes nationaux, sociaux et religieux en Chypre au XIVe siècles vus par Estienne de Lusignan // Πράκτικα του Λ'Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1972. Vol. II. P. 293–301.

44

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 16.

45

Morosoni Λ. Chronique d'Antonio Morosini, extraits relatifs à l'histoire de France / ed. G. Lefévre-Pontalis. Paris, 1898–1902; Annali veneti dal anno 1457 al 1500 del senatore Domenico Malipiero // a cura di A. Sagredo. Firenze, 1843–1844. Vol. I–II. [Archivio Storico Italiano. I. Serie. Vol. VII. Parte 1–2] (Repr. Bad Feilnbach: Schmidt Periodicals GMBh, 1989. Vol. I–II); Il Codice Morosini. Il mondo visto da Venezia (1094–1433) / Edizione critica, introduzione, indice e altri apparati di A. Nanetti, 4 tomi, in custodia, con fac-simile della carta nautica di Francesco de Cesanis datata 1421, Fondazione CISAM, Spoleto, 2010; Stellae Giorgii et Iohannes Annales Genuenses / a cura di G. Petti-Balbi // Rerum Italicarum scriptores. Bologna. 1975. Vol. XVII. Parte 2. Annali genovesi di Caffaro e de suoi contemporanei / ed. L.T. Belgrano, C. Imperiale di Sant'Angelo. Rome, 1890–1929. T. I–V.

46

Annales de la Terre Sainte. 1095–1291 / ed. R. Rohricht, G. Raynaud // Archives de l'Orient Latin. Paris, 1884. Vol. II. P. 427–461.

47

К сожалению, арабские источники, в отличие от всех остальных, мы использовали только в переводах на европейские языки. — Mansouri M.T. Chypre dans les sources arabes médiévales. Nicosia, 2001; Gibb H. (transl.) The Travell of Ibn Battuta: AD 1325–1354. Cambridge, 1958–1962. Vol. I–II.

48

Georgii Pachymeris De Michaele et Andronico Palaeologis / ed. I. Bekker. Bonn, 1835; Pachymeres G. Georgii Pachymeris de Michaele et Andronico Palaeologis libri tredecim. Cambridge University Press, 2012. Т. 1–2; Cantacuzeni Iohannis eximperatoris historiarum / ed. L. Schopeni. Bonn, 1828–1832. Vol. I–II; Nicephori Gregorae Byzantina Historia / publ. par J. Schopen. Bonnae, 1829–1830. Vol. I–III; Nicephori Gregorae Epistulae / ed. P. A.M. Leone. Matino, 1982.

49

Schreiner P. Die byzantinbischen Kleinchroniken. Wien, 1975–1995. Bd. I–IV.

50

Lapithes G. // PG. Vol. CXLIX. col. 1002–1046.

51

Leone P. L'encomie di Niceforo Gregora per il re di Cipro (Ugo IV di Lusignano) // Byzantion. 1981. Vol. LI. Nr. 1. P. 211–224.

52

Petrarchae Francisci… opera quae extent omnia. Basilea, 1554. Vol. II; Salutati C. Epistolario di Coluccio Salutati / a cura di F. Novati. Roma, 1891–1905. Vol. I–V; Boccaccio G. Genealogie Johannis Boccacii cum micantissimis arborum effigiacionibus cuisque gentiles dei progeniem… declarantibus. Parrhisiis, 1511; Boccaccio G. Della Genealogia degli Dei. Venetia, 1627; Boccaccio G. Geneology of the Pagan Gods / ed. and transl. J. Solomon. Cambridge, Massachussetts, 2011; Боккаччо Дж. Декамерон; Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Ein Beitrag zum Venetozyprischen Kulturdialog // Ευψυχία. Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler. Paris, 1998. T. II. P. 521–539.

53

Chaucer G. The Canterbury Tales. General Prologue. I. 43–78; Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы; Chaucer G. The Canterbury Tales. The Monkes Tale; Villon F. Ballade des seigneurs de jadis. Ballade II.

54

Никоновская летопись // ПСРЛ. Т. IX. СПб, 1897; Троицкая летопись / Под. ред. М.Д. Приселкова. М-Л, 1950.

55

См. подробнее о представлениях русских людей о крестовых походах, государствах крестоносцев и Кипре в: Близнюк С.В. Крестовые походы в древнерусской литературе: Кипр на пути от Константинополя к Иерусалиму // Российский исторический журнал "Родина". Специальный выпуск, посвящённый 50-летию независимости Республики Кипр "Россия — Кипр: дружба, проверенная временем". 2010. С. 74 — 80; Bliznyuk S. L'idea delle crociate e la conquista nel pensiero russo // Quatra Crociata. Venezia — Bizanzio — Impero Latino. Venezia, 2006. P. 653–662; Белоброва О.А. Кипрский цикл в древнерусской литературе. М., 1979.

56

Житие и хождение Даниила, русские земли игумена. 1106–1107 / под ред. М.А. Веневитинова // ППС. 1185. Т. I. Вып. 3; Хождение инока Зосимы. 1419–1422 / под ред. Х.М. Лопарева // ППС. 1889. Т. VIII. Вып. 3. XXVI; Хождение священноинока Варсанофия ко святому граду Иерусалиму в 1456 и 1461–1462 гг. / под ред. С.О. Долгова // ППС. 1896. Т. XV. Вып. 3. LI; Хождение архимандрита Агрефения / под ред. архимандрита Леонида // ППС. 1896. Т. XVI. Вып. 3. X.

57

Cobham C.D. Excerpta Cypria. Material for a History of Cyprus. Cambridge, 1908; Excerpta Cypria Nova. Voyageurs occidentaux à Chypre au XVe siècle / ed. G. Grivaud. Nicosia, 1990; Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts of Cyprus. Nicosia, 1941–1945; Martoni Nicolas de. Relation du Pèlerinage â Jérusalem de Nicolas Martoni, notaire italien (1394–1395) / publ. par L. Legrand // Revue de l'Orient Latin. 1895. Vol. III. P. 566–669; Tafur Pero. Andanças è viajes de Pero Tafur por diversas partes del mundo avidos, 1435–1439. Madrid 1874. (Transl. into English: Tafur P. Travels and Adventures. London, 1926.); Tafur Pero. Andanças è viajes por diversas partes del mundo avidos / ed. G. Bellini. Roma: Bulzoni Editore, 1986; Tafur Pero. Andanças è viajes de un hidalgo de Espana / ed. M. Jimenès de la Espada. Barcelona: Albir, 1982; Tafur Pero // Sources for the History of Cyprus. Greece and Cyprus Research Center. 1998. Vol. IV; Ehingen Georg von. Des Schwaebischen Ritters Georg von Ehingen Reisen nach der Ritterschaft / ed. F. Pfeiffer. Stuttgart, 1842; Jorg von Ehingen. The Diary of Jork von Ehingen / transl. into English by M. Letts. London, 1929; РНБ. Итал. IV. Q. N. 21. Copia del viaggio…

58

Loredano F. Histoire de're'Lusignani, publicate da Henrico Giblet Cavalier. Venezia, 1653; Meursius J. Creta, Cyprus, Rhodus, sive de nobilissimarum harum insularum rebus et antiquitatibus. Amsterdam, 1675; Meursius J. Joan Meursi bil. Majestat Veneta sive de serenissime Venetorum Reipublicae. Cum in Creta tum in Cypre titolo regio, bono jure vindicato, contra anonimum dissertatio. Leiden, 1640; Kyprianou archim. Ιστορία χρονολογική της Κύπρου. Venezia, 1788 (Repr. Nicosia, 1953)

59

Mas Latrie L. Commerce et expéditions militaires de la France et de Venise au moyen âges // Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Mélanges historiques. Paris, 1880. Vol. III. P. 104–106; Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves de l'histoire de l'île de Chypre sous le règne des princes de la maison de Lusignan // Mélanges historique. Paris, 1882. Vol. IV. P. 337–619; Mas Latrie L. Histoire de l'île de Chypre. Paris, 1855–1861. Vol. I–III; Mas Latrie L. Nouvelles preuves d'histoire de Chypre // BEC. Paris, 1872–1874. Vol. XXXIII–XV; Machaut G. La prise d'Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan / publ. par L. Mas-Latrie. Société de l'Orient Latin. Genève, 1877.

60

См. раздел "Источники" и "Библиография".

61

Heyd W. Geschichte des Levantehandels im mittelalter. JG Cotta, 1879. Bd. I–II; Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Leipzig 1885–1886. Vol. III.

62

Jorga N. Notes et extraits pour servir à l'histoire des croisades au XVe siècle. Paris-Bucarest, 1899–1916. Vol. I–VI; Jorga N. Notes et extraits pour servir à l'histoire des croisades au XVe siècle // Revue de l'Orient Latin. 1897. Vol. V. P. 108–212, 311–388; Kohler C. Documents chypriotes du début du XlVe siècle // Revue de l'Orient Latin. 1908. Vol. XI. P. 440–452; Delaville le Roulx. La France en Orient au XIVe siècle; expéditions du maréchal Boucicaut. Vol. I–II. Paris 1886; Delaville Le Roulx J. Cartulaire général de l'Ordre des Hospitaliers de Saint-Jean de Jérusalem. (11001310). T. I–IV. Paris, 1894–1906. (Repr. München, 1982); Delaville Le Roulx J. Les Hospitaliers à Rhodes jusqu' à la mort de Philibert de Naillac (1310–1420). Paris, 1913. (Repr. London: VR, 1974. Introduction by A. Luttrell); Desimoni C. Actes passés à Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire génois Lamberto di Sambuceto // Archives de l'Orient Latin. 1884. T. II. P. 3–120; Desimoni C. Actes passés à Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire génois Lamberto di Sambuceto // Revue de l'Orient Latin. 1893. T. I. P. 57–107.

63

Enlart C. Art gothique et la Renaissance en Chypre. Paris, 1898–1899; Enlart C. Gothic Art and the Renaissance in Cyprus / transl. and ed. D. Hunt. London, 1987.

64

Stubbs W. The Medieval Kingdom of Cyprus and Armenia. Oxford, 1878 (Repr: Stubbs W. Seventeen Lectures on the Study of Medieval and Modern History. Oxford, 1887.)

65

Herquet K. Charlotta von Lusignan und Caterina Cornaro, Koniginnen von Zypern. Regensburg, New York, Ciccinnati 1870; Herquet K. Cyprische Konigsgestalten des Hauses Lusignan. Nall, 1881.

66

См. выше и раздел "Источники".

67

Vitale V. Statuti e ordinamenti sul governo del Banco di San Giogio a Famagosta // ASLSP 1935. Vol. LXIV. P. 407–454; Lefevre R. Le basi giuridiche dell'organizzazione genovese in Cipro (XIII–XV sec.) // Rivista di storia del diritto italiano 1938. Vol. XI (1–2). P. 23–56, 399–419; Piattoli R. La spedizione del Maresciallo Boucicout contro Cipro ed i suoi effetti dal carteggio di mercanti fiorentini // Giornale storico e litterario della Liguria. 1929. Vol. VI. P. 134–138.

68

Newman Ph. A Shot Story of Cyprus. London, 1940.

69

Banescu N. Le déclin de Famagouste. Bucarest, 1946.

70

Megaw A.H.S., Mogabgab Th. Repair of Ancient Monuments, 1937–1939 // Report of the Department of Antiquities. Nicosia, 1937–1939. P. 171–196.

71

Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. I–III. (Repr. Cambridge, 1972; 2010)

72

Richard J. Une économie coloniale? Chypre et ses ressources agricoles au Moyen Age // Byzantinische Forschungen. 1977. Vol. V. P. 331–352; Richard J. Le casal de Psimolofo et la vie rurale en Chypre au XIVe siècle // Mélanges d'Archéologie et d'Histoire publiés par l'Ecole Français et de Rome. 1947. Vol. 59. P. 121–153; Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs" dans le royaume de Chypre au millieu du XVe siècle: les Audeth et la seigneurie du Marethasse // Rivista di studi bizantini e slavi. 1981. Vol. I. P. 89–129; Richard J. L'ordonance de décember 1296 sur le prix du pain à Chypre // Επετηρής. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 1967–1968. Vol. I. P. 45–51; Richard J. Le peuplement latin et syrien en Chypre au XIIIe siècle // Byzantinische Forschungen. 1979. Bd. VII. P. 157–173. Edbury P. La Classe des propriétaires terriens franco-chypriotes et l'exploitation des ressources rurales de l'île de Cypre // Etat et colonisation au Moyen Age et à la Renaissance / ed. M. Balard. Lyon: La Manufacture, 1989. P. 145–152; Richard J. La situation juridique de Famagouste dans le royaume des Lusignans // Πράκτικα του A' Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nikosia, 1972. Vol. II. P. 221–229; Richard J. La cour des Syriens de Famagouste d'après un text de 1448 // Byzantinische Forschungen. 1987. Vol. XII. P. 383–398 (Richard J. Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVII); Richard J. Culture franque et culture grecque: le Royaume de Chypre au XVème siècle // Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVIII. P. 399–415. (BF. 1987. Bd. XI. P. 399–415); Richard J. L'etat de guerre avec l'Egypte et le royaume de Chypre // Cyprus and the Crusades. Nicosia, 1995. P. 83–95; Richard J. Freedom and Servitude in Cyprus and Rhodes: an Assize Dating from 1396 // Intercultural contacts in the medieval Mediterranean. Studies in honour of David Jacoby / ed. by B. Arbel. London, 1996. P. 272–283. (См. также другие многочисленные работы Ж. Ришара в разделе "Библиография").

73

Edbury P. La Classe des propriétaires terriens franco-chypriotes et l'exploitation des ressources rurales de l'île de Cypre // Etat et colonisation au Moyen Age et à la Renaissance / ed. M. Balard. Lyon: La Manufacture, 1989. P. 145–152; Edbury P. John Ibelin's Title to the County of Jaffa and Ascalon // English Historical Review. 1983. Т. 98 Nr. 386. P. 115–133; Edbury P.W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. I–XXI; Edbury P. Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991; Edbury P. The Lusignan Kingdom of Cyprus and its Muslim Neighbours // Κύπρος απο την προιστορία στους νεότερους χρόνους. Nicosia, 1995. P. 223–242; Edbury P. Latins and Greeks on Crusader Cyprus // Medieval Fronties: Concepts and practice / ed. D. Abulafia, N. Berend. Aldershot: Ashgete, 2002. P. 133–142; Edbury P. Le réegime des Lusignans en Chypre et la population locale // Coloniser au Moyen Âge / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris: Armand Colin, 1995. P. 354–365.

74

Burkiewicz L. Na styku chrzescijaήstwa i islamu. Krucjaty i Cypr w latach 1191–1291. Krakow, 2008; Burkiewicz L. Polityka wschodnia Frederyka II Hohenstaufa ze szczegolnym uwzglednieniem jego stosunku do krolestwa Cypru (w swietle kroniki Filipa z Novary) // Zeszity naukowe universytetu jagel^skiego. MCCLXXXIV. 2006. P. 7–29; Burkiewicz L. Podróz króla Cypru Piotra I z Lusignan po Europie w latach 1362–1365 i jego plany krucjatowe // Studia historyczne. 2007. Vol. I (197). P. 3–29.

75

Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000.

76

Balard M., Balletto L., H.E. Mayer, Jacoby D., Edbury P., Otten-Froux C., Richard J., Coureas N., Polonio V., Bliznyuk S.V. (Близнюк С.В.), Grivaud G., Racin P. — см. работы названных авторов в разделе "Библиография".

77

Wartburg M-L. Cane Sugar Production Sites in Cyprus. Real and Imagined // Report of the Department of Antiquities, Cyprus 2000. Nicosia, 2000. P. 381–401; Wartburg M-L. The Archaeology of Cane Sugar Production: a Survey of Twenty Years of Research in Cyprus // Antiquaries Journal. 2001. Vol. 81. P. 305–335; Wartburg M-L. Die Koniglichen Zuckerrohrplantagen von Covokle und die Zuckerindustrie in Cypern — Die deutsche Zuckerindustrie. 1982. Bd. 107. N. 12. S. 1141–1145; Wartburg M-L. Ausgrabungen in Alt-Paphos // Archaologischer Anzeiger. 1987. S. 557–578; 1989. S. 569–598; 1992. S. 585–597.

78

Rudt de Collenberg W.H. Le decline de la société franque de Chypre entre 1350–1450 // Κυπριακός λόγος. 1982. T. 46. P. 71–83; Rudt de Collenberg W.H. Esclavage et rançons des chrétiens en Méditerranée (1570–1600). Paris: Éditions le Léopard d'Or, 1987; Rudt de Collenberg W.H. The Fate of Frankish Noble Families Settled in Cyprus. // Crusade and Settlement / ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 268–272; Rudt de Collenberg W.H. Les Ibelin aux XIIIe et XlVe siècles // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. 1977–1979. Vol. IX. P. 117–265; Rudt de Collenberg W.H. Les premiers Ibelins // Familles de l'Orient latin XIIe-XIVe siècles. London: VR, 1983. III. P. 433–474; Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignans de Chypre // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. 1979–1980. Vol. 10. P. 85–319; Rudt de Collenberg W.H. Les Premiers Podocataro. Recherches basées sur le testament du Hugues (1452) // Thisaurismata. 1993. T. 23. P. 130–182; Rudt de Collenberg W.H. Recherches sur quelques familles chypriotes apparentées au pape Clément VIII Aldobrandini (1592–1605): Flatro, Davila, Sozomenoi, Lusignan, Bustron et Nores // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. Vol. XII. 1983. P. 5–68.

79

См. работы: Grivaud G., Nikolau-Konnari A., Bouvier B., Metcalf D.M., Pitsillides A., Otten-Froux C., Puchner W., Mathiopoulou-Tornaritou E.

80

Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings // Crusades / ed. A. Jotischky. London-New York: Routledge, 2008. Vol. IV. P. 302–338; Carr Weyl A. Art, Identity, and Appropriation in Lusignan Cyprus // Modern Greek Studies. Yearbook 14/15. Minneapolis, 1998/1999. P. 59–80 (Repr. Cyprus and the Devotional Arts of Byzantium in the Era of the Crusades. London: VR, 2005. VI. P. 59–80); Carr Weyl A. Cyprus and the Devotional Arts of Byzantium in the Era of the Crusades. London: VR, 2005. XI articles; Carr Weyl A. Perspectives on Visual Culture in Early Lusignan Cyprus: Balancing Art and Archaeology // Archaeology and the Crusades / ed. P. Edbury. Athens, 2007. P. 83–110.

81

Bliznyuk S.V. Die Géographie der Handelsbeziehungen Zyperns im XIII–XIV Jhd. // Byzantiaka. 1992. Vol. 12. P. 229–245.

82

См. раздел "Библиография".

83

Белоброва О.А. Кипрский цикл в древнерусской литературе. М., 1979.

84

Арх. Августин (Никитин). Русская православная церковь и Кипр // ΕΚΕΕ. 1988. Vol. XIII–XIV. P. 300–340.

85

Сметанин Г.В. Правовые воззрения Георгия Лапифа // АДСВ. 1992. Вып. 26. С. 164–169; Сметанин Г.В. Энкомий Никифора Грироры королю Кипра Гуго IV Лузиньяну // АДСВ. 1987. С. 121–127; Сметанин Г.В. Кипрское общество XIV в. по данным счета Геро, епископа Пафосского // АДСВ. 1988. С. 100–112.

86

См. подробнее: Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. (1192–1373). М., 1994. С. 25–26.

87

См.: Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. М: изд-во МГУ — СПб: Алетейя, 1991–2015. Вып. 1–9.

88

Лучицкая С.И. Источниковедческие особенности "Иерусалимских ассиз" в медиевистике XIX–XX вв. // СВ. 1988. Т. 51. С. 153–166; Лучицкая С.И. "Ассиза верности" — попытка государственной централизации на Латинском Востоке // Господствующий класс феодальной Европы. М., 1989. С. 54–72; Лучицкая С.И. Иерусалимские ассизы — памятник средневекового права // Из истории социально-политической и культурной жизни античного мира и средневековья. М., 1985. С. 79–95; Лучицкая С.И. Господствующий класс Иерусалимского королевства: структура, эволюция, особенности. Автореферат диссертации… кандидата исторических наук. М., 1989.

89

Лучицкая С.И. Образ другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб: Алетейя, 2001.

90

Город в средневековой цивилизации Западной Европы / под ред. А.А. Сванидзе. М: Наука, 1999–2000. Т. I–IV; Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / под ред. Н.А. Хачатурян. М-СПб: Алетейя, 2001; Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / под ред. Н.А. Хачатурян. М: Наука, 2004; Священное тело короля: ритуалы и мифология власти. М: Наука, 2006; Этносы и нации в Западной Европе в Средние века и Ранее Новое время / под ред. Н.А. Хачатурян. СПб: Алетейя, 2015; Придворная культура эпохи Возрождения / под ред. Л.М. Брагиной, В.М. Володарского. М: РОССПЭН, 2014; Медведев И.П. Византийский гуманизм. СПб., 1997; Кущ Т.В. На закате империи: интеллектуальная среда поздней Византии. Екатеринбург: изд-во Уральского университета, 2013.

91

Caterina Cornaro Last Queen Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect., 2013; Caterina Cornaro. L'illusione del regno / a cura di D. Perocco. Verona: Cierre edizioni, 2011; Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication. Nicosia, 2007; Philippe de Mézières and his Age: piety and politics in the fourteenth century / ed. R. Blumenfeld-Kosinsky, K. Petkov. Leiden: Brill, 2012; The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. Материалы конгресса по истории Фамагусты, состоявшегося в Никосии в апреле 2008 г., к сожалению, пока не опубликованы.

92

Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб: Алетейя, 2007.

93

Cobham C.D. Excerpta Cypria. Material for a History of Cyprus. Cambridge 1908; Excerpta Cypria Nova. Voyageurs occidentaux à Chypre au XVe siècle / ed. G. Grivaud. Nicosia, 1990; Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts of Cyprus. Nicosia, 1941–1945.

94

Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / ed. R.M. Dawkins. Vol. I. Oxford 1932. Book I; Близнюк С.В. Короли Кпра в эпоху крестовых походов. СПб, 2014. С. 132–169.

95

Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. (1192–1373). М., 1994. С. 50–51; Nicolas IV. Registres / pubi. par E. Langlois. Paris, 1886–1905. Vol. I–II. Nrs. 6784–6789; Jean XXII Pape. Lettres secrètes et curiales du Pape Jean XXII (1316–1334) relatives à la France / pubi. par A. Coulon-Clemencet. Paris, 1961–1972. Vol. III. Fasc. 8. Nr. 3855; Jean XXII Pape. Lettres communes analysées d'après le registres dits d'Avignon et du Vatican / publ. par G. Mollat. Paris, 1906–1932. Nrs. 18119, 20386, 14103; Mas Latrie L. Histoire de l'île de Chypre. Paris, 1855–1861. Vol. II. P. 92–93; Ashtor E. Levant Trade in the Later Middle Ages. Princeton University Press, 1983. P. 17–63; Richard J. Le royaume de Chypre et l'embargo sur le commerce avec l'Egypte (fin XIIIe — debut XIVe siècle // Compte rendus de l'Academie des Inscriptions. Paris, 1984. P. 120–134; Richard J. Le "compromis" de 1330 entre Gênes et Chypre et la guerre de course dans les eaux chypriotes // Atti della Società Ligure si Storia Patria. Nuova serie. LIII. Genova, 2013. Vol. CXXVII. Fasc. I. P. 17–36; Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Leipzig, 1885–1886. Vol. 23–57.

96

Clement V. Pape. Regestum Clementi Papae V ex Vaticanis archetypis… nunc primum editum cura et studio monachorum ordinis S. Benedicti. Rome-Vatican, 1887. Nr. 7631 (26 november, annus septimus); Delaville Le Roulx. Les Hospitaliers à Rhodes jusqu' à la mort de Philibert de Naillac (1310–1420). Paris, 1913. (Repr. London: VR, 1974. Introduction by A. Luttrell) P. 10–11.

97

Banescu N. Le déclin de Famagouste. Bucarest, 1946. P. 88–94. Doc. XXXV.

98

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 64–72; Bliznyuk S.V. Die Geographie der Handelsbeziehungen Zyperns im XIII-XIV Jhd. // Byzantiaka. 1992. T. 12. P. 229–245; Edbury P. Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991. P. 141–161.

99

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 78–123; Близнюк С.В. Сладкая жизнь генуэзцев на Кипре в XIV–XV вв. // Причерноморье в средние века / под ред. С.П.Карпова. М., 1995. С. 37–57; Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro nel XV sec. // Le vie del Mediterraneo: idee, uomini, oggetti (secoli XI–XVI). / a cura di G.Airaldi. Genova, 1998. N. 1. P. 117–126; Bliznyuk S. Che bello vivere a Oriente. Tl commercio alla veneziana a Cipro e Damasco nella metà del XV secolo // Bisanzio, Venezia e il mondo franco-greco (XIII–XV secolo). Venezia, 2002. P. 349–363; Jacoby D. Camlet Manufacture, Trade in Cyprus and Economy of Famagusta from the Thirteenth to the Late Fifteenth Century // Medieval and Renaissance Famagusta: Studies in Architecture, Art and History / ed. M.J.K. Walsh, N. Coureas, P.W. Edbury. Ashgate, 2013. P. 15–42.

100

Guillaume de Tyr. Chronique / ed. R.B.S. Huygens // Corpus Christianorum. LXIII. Brepols, 1986.Vol. II. Liv. XXII. Ch. 26 (25). P. 1049.

101

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб, 2002. С. 163.

102

Guillaume de Tyr. Chronique. Vol. II. Liv. XXII. Ch. 29, 30. P. 1055–1059.

103

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 163–172; The Horn of Hattin / ed. B. Kedar. Jerusalem, 1992.

104

Jacoby D. Conrad, Marquis of Montferrat, and the Kingdom of Gerusalem (1187–1192) // Atti del Congresso Internazionale "Dai Feudi Monferrini e dal Piemonte ai Nuovi Mondi Oltre gli Oceani". Alessandria, 1993. Vol. I. P. 187–238.

105

Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan de Chypre // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. 1979–1980. Vol. 10. P. 91, 94.

106

Lusignan E. Description de toute l'isle de Chypre. Paris, 1580. P. 189–190. (Ed. Th. Papadopoullos (Repr.) Nicosia, 2004).

107

Livre de Melusine en prose ou la tres noble Hystoire de Lusignen par Jehan d'Arras. 1401 (Manuscript. Paris, BNF. Fr. 1484); Basel: Bernhard Richel, 1476; Melusine par Jehan d'Arras. Nouvelle édition, conforme à celle de 1478 revue et corrigée / ed. M.Ch. Brunet. Paris, 1854; Méleusine. Recueil de Mythologie littérature populaire, traditions et usages / ed. H. Gaidoz, E. Rolland. Paris, 1878; Desaivre L. Le Mythe de la Mère Lusine (Meurlusine, Merlusine, Mellusigne, Mellusine, Melusine, Méleusine), étude critique et bibliographique. Imprimerie de C. Reversé, 1883; From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007; Corwell T.M. Patronage of the Poetic Méleusine Romance: Guillaume l'Archevêque's Confrontation with the Dynastic Crisis // Journal of Medieval History. 37 (2) 2011. P. 215–229.

108

Riley-Smith J. The Crusading Heritage of Guy and Aimery of Lusignan // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coureas, J. Riley-Smith. Nicosia, 1995. P. 31–45.

109

Guillaume de Tyr. Chronique. Vol. II. Liv. 19. Ch. 8. P. 873–874.

110

Continuateur de Guillaume de Tyr. L'estoire de Eracles Empereur et la conqueste de la terre d'Outremer // Recuel des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1869–1871. T. II. Liv. 32. Ch. 10. P. 340 (далее: L'estoire de Eracles…); Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan… P. 90.

111

Жан де Жуанвиль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / Г.Ф. Цыбулько, Ю.П. Малинин, А.Ю. Карачинский. СПб, 2007. § 98–104. С. 30–32.

112

Жан де Жуанвиль. Ук. Соч. § 109. С. 33.

113

Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan…. P. 90.

114

Пуатье входил в домен Плантагенетов.

115

Lloyd S. English Society and the Crusades, 1216–1307. Oxford, 1988. P. 84.

116

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 182, 186, 187.

117

Edbury P. Le réegime des Lusignans en Chypre et la population locale // Coloniser au Moyen Âge / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris, 1995. P. 354–365; Edbury P. La Classe des propriétaires terriens franco-chypriotes et l'exploitation des ressources rurales de l'île de Cypre // Etat et colonisation au Moyen Âge et à la Renaissance / ed. M. Balard. Lyon, 1989. P. 145–152; Grivaud G. Entrelacs Chiprois. Essai sur les lettres et la vie intellectuelle dans le Royaume de Chypre 1191–1570. Nicosia, 2009. P. 192–193.

118

Machairas L. § 26.

119

Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan… P. 93.

120

Machairas L. § 26; Les Lignages d'Outremer // Recueil des Historiens des Croisades / publ. par M. le Comte Beugnot. Paris, 1841–1843. Lois.T. II. P. 441–474; о покупке острова Ги де Лузиньяном — P. 472.

121

Ги хотел передать корону другому брату Жоффруа. Однако жизнь и управление заморскими землями не входило в планы последнего. Он решил вернуться во Францию, о чем известил своих братьев: La continuation de Guillaume de Tyr (1184–1197) / publ. Par M. R. Morgan. Paris, 1982. P. 173; Continuateur de Guillaume de Tyr. L'estoire de Eracles… T. II. P. 192, 203, 211.

122

La continuation de Guillaume de Tyr… P. 177–180.

123

La continuation de Guillaume de Tyr… P. 199.

124

Chronique d'Ernoul et de Bernard le Trésorier / pubi. par L. Mas Latrie. Paris, 1871. P. 354–359.

125

Туркополы — легковооруженные всадники, набиравшиеся из местного населения. Как правило, туркополы были сирийцами по происхождению. По социальному положению были значительно ниже кипрской знати, но им, как и рыцарям, за службу предполагалась раздача фьефов. — Близнюк С.В. Мир торговли… С. 146.

126

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 202.

127

Forey A. Cyprus as a Base for Crusading Expeditions from the West // Cyprus and the Crusades / ed. J. Riley-Smith, N. Coureas. Nicosia, 1995. P. 70; Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 209–210.

128

Les Gestes des Chiprois // Recueil des Historiens des Croisades. Documents arméniens. Paris, 1906. T. II. P. 98.

129

Ибелины — один из знатнейших родов на латинском Востоке. В XII — первой четверти XIII вв. Ибелины играли более важную и заметную роль в политических делах на Востоке, чем Лузиньяны. — Rudt de Collenberg W.H. Les Ibelin aux XIIIe et XIVe siècles // ΕΚΕΕ. 1977–1979. Vol. IX. P. 117–265; Rudt de Collenberg W.H. Les premiers Ibelins // Familles de l'Orient latin XIIe–XIVe siècles. L: VR, 1983. III. P. 433–474; Edbury P. John Ibelin's Title to the County of Jaffa and Ascalon // English Historical Review. 1983. Т. 98 Nr. 386 P. 115–133: Edbury P.W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. VI–VII.

130

Сам император Фридрих II в это время уже находился в Европе, куда был вынужден спешно вернуться 1 мая 1229 г. из-за вспыхнувшего в Италии восстания гвельфов и нападения на его Сицилийское королевство Жана де Бриенна, управлявшего с 1212 по 1225 гг. Латино-Иерусалимским королевством и вынужденного отдать власть Фридриху II, а в 1228 г. ставшего императором Латинской империи в Константинополе.

131

Les Gestes des Chiprois… P. 711–715; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 31–32, n. 10; Edbury P. Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991. P. 48–65; Burkiewicz L. Polityka wschodnia Frederyka II Hohenstaufa ze szczegolnym uwzglednieniem jego stosunku do krolestwa Cypru (w swietle kroniki Filipa z Novary)// Zeszity naukowe universytetu jagelskiego. MCCLXXXIV. 2006. P. 729; Burkiewicz L. Na styku chrzeScijaήstwa i islamu. Krucjaty i Cypr w latach 1191–1291. Krakow, 2008. P. 95–101.

132

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 345.

133

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2001. С. 149.

134

Жан де Жуанвиль. Книга… § 133, 134, 135. С. 37–38.

135

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 122–124.

136

Marino Sanudo Torsello. Liber Secretorum Fidelium Crucis // Apud Bongars. Gesta Dei per Francos. II. Hannover, 1611; Raeder S. Raimundus Lullus als Scholastiker in der Auseinandersetzung mit dem Islam // Judaica. 1996. Vol. 52.4. P. 271–288.

137

Άσίζαι του βασιλείου των Ίερουσαλύμου καί Κύπρου / ed. K. Sathas // Bibliotheca Greca Medii Aevi. Paris, 1877. T. VI. (The Assizes of the Lusignan Kingdom of Cyprus / Transl. from Greek by N. Coureas. Nicosia, 2002.); Assises de Jérusalem / publ. par M. le Comte Beugnot // Recueil des Historiens des Croisades. Lois. T. II. Paris, 1843. P. 167–168.

138

Tafur Pero. Andanças é viajes de un hidalgo de Espana / ed. M. Jimenés de la Espada. Barcelona, 1982. P. 50–51, 119–120; Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 22, 35, 55; Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts on Cyprus. P. 35; Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 76, 77; Wey W. Itineraries of William Wey, Fellow of Eton College, to Jerusalem, A.D. 1458 and A.D. 1462 // Sources for the History of Cyprus. Greece and Cyprus Research Center. 1998. Vol. V. P. 5; Никола Мартони пишет не только о плохом воздухе в Фамагусте, но и о высокой смертности в городе в любое время года. Однако генуэзцы, по его словам, умирают от этого чаще, чем греки (Cobham C.D. Op. cit. P. 22); Габриэль Каподилиста, прибывший на Кипр в 1458 г., испытал на себе, что такое малярия. Он также видит причину своих несчастий в "грязном и вредном воздухе". Многие из его спутников нашли на Кипре свой конец. (Cobham C.D. Op. cit. P. 35; Mas Latrie L. Histoire…Vol. III. P. 76–77); в 1492 г. Пьетро Казола называет Лимассол "нездоровым местом". Ему даже показалось, что все жители города имеют весьма нездоровый вид и что "они все больны". (Excerpta Cypria Nova. Vol. I. P. 148).

139

Annales de la Terre Sainte. 1095–1291 / ed. R. Rohricht, G. Raynaud // Archives de l'Orient Latin. II. Paris, 1884. P. 454; Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan… P. 106; Edbury P. Kingdom of Cyprus. P. 90.

140

Edbury P. Kingdom of Cyprus. P. 92–93; Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. II. P. 167.

141

Les Gestes des Chyprois. P. 759, 766; L'estoire de Eracles… P. 450–455.

142

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 89.

143

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевтсво. С. 348.

144

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 90–96; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 163–165, 172–173.

145

Livre de Jean d'Ibelin // Livres des Assises de la Haute Cour / publ. A. Beugnot // Recueil des Historiens des Croisades. Lois I. Paris, 1841–1843. Ch. CCXXVII, CCXXVIII. Перевод названных глав на русский язык см: Стасюлевич М. История Средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых. СПб., 1907. Т. 3.

146

Baldwin Ph.B. Charles of Anjou, Pape Gregory X and the Crown of Jerusalem // Journal of Mediterranean History (2012) 38 (issue 4) P. 424–442.

147

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 85.

148

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 85–89.

149

Les Gestes des Chyprois. P. 783; L'estoire de Eracles… P. 475.

150

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. С. 376.

151

Assises de Jérusalem // Lois. II. P. 414.

152

Les Gestes des Chyprois. P. 783; L'estoire de Eracles… P. 475.

153

Les Gestes des Chyprois. P. 779–783; L'estoire de Eracles… P. 461, 474–478; Edbury P. Kingdom of Cyprus. P. 93–95; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 163–173.

154

Machairas L. § 90, 324.

155

Adorno Anselme. Itinéraire d'Anselme Adorno en Terre Sainte (1470–1471) / ed. J. Heers, G. Groer. Paris, 1978. P. 352.

156

Bonifacius VIII. Les Registres de Boniface VIII. Recueil des bulles de ce Papa / publ. par G. Digard, M. Faucon, A. Thomas, R. Fawtier. Paris, 1904. Vol. I. Nr. 306.

157

Близнюк С.В. Неизвестный венецианский документ 1346 г. по истории кипро-венецианских отношений // Средние века. 1990. Т. 53. С. 191–203.

158

Gestes des Chyprois. P. 790–799.

159

Gestes des Chyprois. P. 799.

160

Gestes des Chyprois. P. 790; 777–778; Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 98.

161

Liber Jurium Reipublicae Genuensis / ed. E. Ricotti // Historiae Patriae Monumenta. Torino, 1857. II. P. 275–276; Lisciandrelli P. Trattati e negoziazioni politiche della Repubblica di Genova (958–1797). Registri // Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1960. Nr. 94. P. 457; Ashtor E. Levant Trade… P. 10–12; Lefevre R. Le basi giuridiche dell'organizzazione genovese in Cipro (XIII–XV sec.) // Rivista di storia del diritto italiano. 1938. Vol. XI (1–2). P. 39–41; Lopez R.S. Genova marinara nel Duecento: Benvenuto Zaccaria ammiraglio e mercante. Messina-Milano, 1933; Pistarino G. Genovesi d'Oriente. Genova, 1990. P. 65–66, 425; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 34–35.

162

Jacoby D. Refugees from Acre in Famagusta around 1300 // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 53–68.

163

Chamay J. The Templars and Hospitallers in Cyprus between Jerusalem and Rhodes (1291–1310) // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 91–102; Coureas N. The role of the Templars and the Hospitallers in the movement of commodities involving Cyprus, 1291–1312 // The Experience of Crusading / ed. P. Edbury, J. Phillips. Cambridge Univ. Press, 2003. Vol. II. P. 257–274; Crawford P.F. The Military Orders and the Last Decade of the Thirteenth Century // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XXXIII (2007) P. 77–97.

164

Данте после его общения с Карлом де Валуа не слишком хорошо относился к французам. Его знания о Кипре и его короле были получены из вторых рук и были явно предвзяты. Ему казалось, что кипрский король и его подданные погрязли в роскоши, страдают от обжорства, изнеженности, предаются всякого рода сладострастиям и т. п. порокам более, чем кто-либо другой во всем христианском мире. А тем временем Никосия и Фамагуста буквально кричат и стенают из-за некоего лютого зверя, под которым, судя по всему, скрывается султан Египта: "Стон Никосии, Фамагусты крик, которых лютый зверь терзает яро, с другими неразлучный ни на миг" (Dante Alighieri. Paradiso. XIX. 146–148; об этом см. также: Hill. II. P. 284). Бенвенуто Рамбальди да Имола (1320?–1388), комментируя этот пассаж в поэме Данте, отмечал, что эти обвинения Данте, в общем, обращает ко всем королям и населению всех христианских королевств (Benvenuti de Rambaldis da Imola Commentum super Dantis Aldighierii Comoediam nunc primum integre in lucem editum / ed. W.W. Vernon, J.P. Lacaita. Firenza, 1887. T. 5. P. 252). Данте, переживший потерю христианами Акры в 1291 г., выражает мысли и чувства во многом созвучные его современникам, свидетелям завоеваний мамлюков в Сирии. Как и многие тогда на Западе, он ищет причину несчастья в собственных грехах христиан. Латиняне же Востока, призванные защищать завоевания первых крестоносцев, оказываются более всех повинными в произошедшей трагедии.

165

A History of the Crusades / ed. K. Setton. Wisconsin, 1969–1985. Vol. III. P. 340–343; Ilieva A. L'image des Lusignans dans l'historiographie chypriote: héros et anti- héros // Actes du Colloque "Les Lusignans et l'Outre Mer". Poitiers-Lusignan 2024 Octobre 1993. Poitiers, 1994. P. 159; Peters E. Henry II of Cyprus, Rex inutilis: A Footnote to Decameron 1.9. // Speculum 72. 3 (1997) P. 769–775.

166

Peters E. Henry II of Cyprus, Rex inutilis… P. 766–775.

167

Machairas L. § 50.

168

Боккаччо Дж. Декамерон. I/9.

169

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 44–49; Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus in the 13th to the First Half of the 14th Centuries, in: Actes of the XVIIIth International Congress of Byzantine Stidies. (Moscow 1991) Vol. I. Shepherdstown, 1996. P. 65–71.

170

Les Gestes des Chyprois. P. 818; Marino Sanudo Torsello. Liber Secretorum. P. 232; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 198.

171

Richard J. L'ordonance de décember 1296 sur le prix du pain à Chypre // Επετηρής. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 1967–1968. Vol. I. P. 45–51.

172

Bonifacius VIII. Les Registres… Nr. 123. P. 48. (24.06. 1295)

173

О Фамагусте и преобразованиях в городе на рубеже XIII–XIV вв. см: Близнюк С.В. Мир торговли… С. 72–77; Близнюк С.В. Городской пейзаж Фамагусты в ХIII–XIV вв. // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Феномен средневекового урбанизма / под ред. A.A. Сванидзе. М., 1999, Т. I. 363–368.

174

Оксфордская и равеннская рукописи добавляют, что "король Генрих начал строительство городских стен Никосии". ― Machairas L. / ed. R.M. Dawkins. Vol. I. § 41; Λεοντίου Μαχαιρά. Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων. / Μ. Πιερής, Α. Νικολάου-Κόνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XLVIII. Nicosia, 2003. P. 89. Далее Махера говорит, что стены были построены при Гуго IV. Однако в оксфордской рукописи сказано, что в столице "еще не были полностью построены стены". (Machairas L. § 76). Следовательно, строительство началось еще при Генрихе II.

175

History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. II. P. 608; Kyrris C. History of Cyprus. Nicosia, 1985. P. 226.

176

Richard J. L'etat de guerre avec l'Egypte et le royaume de Chypre // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coureas, J. Rilay-Smith. Nicosia, 1995. P. 84–85.

177

Kohler C. Documents chypriotes du début du XIVe siècle // Revue de l'Orient Latin 11 (1908). P. 447.

178

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 104–105.

179

Nicolas IV. Registres / Publ. par E. Langlois. Paris 1886–1905. Vol. I–II. N. 6784–6789; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 50–51; Richard J. Le royaume de Chypre et l'embargo… P. 120–134.

180

Marino Sanudo Torsello. Liber Secretorum… P. 233; Les Gestes des Chyprois. P. 820–821; Amadi F. Chronique de Chypre / pubi par R. Mas Latrie. Paris 1891. (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro / introduzione di. S. Beraud. Nicosia, 1999) P. 229–230; Irwin R. The Middle East in the Middle Ages: the Early Mamluk Sultanate. London, Sydney, 1986. P. 79–86; Edbury P. Kingdom of Cyprus. P. 102.

181

История крестовых походов / под ред. Дж. Райли-Смита. М., 1998. С. 336–337.

182

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 118–125.

183

Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 28.

184

Mas Latrie L. Histoire…Vol. II. P. 120–121.

185

Marino Sanudo Torsello. Liber Secretorum. P. 36.

186

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 122–125.

187

Kohler C. Documents chypriotes… P. 444–452.

188

Kohler C. Documents chypriotes… P. 447.

189

Ashtor E. Levant Trade… P. 3–63.

190

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 66–67; Ashtor E. Levant Trade. P. 3–63; Ashtor E. Il regno dei crociati e il commercio di Levante. // I communi italiani nel regno crociato di Jerusalemme. Genova, 1986. P. 23; Setton K. Papacy and Levant (1204–1571). Philadelphia, 1976–1984. Vol. I. P. 163–167.

191

Cantacuzeni Iohannis eximperatoris historiarum / ed. L. Schopeni. Bonn, 1828–1832. Vol. I. P. 380–385; Jean XXII Pape (1316–1334). Lettres secrètes et curiales…Fasc. 8. Nr. 4174, Fasc. 9. Nr. 4308–4310; Zachariadou. Trade and Crusede. Venetian Crete and the Emirates of Menteshe and Aydin (1300–1415). Venice, 1983. P. 17; Laiou A.E. Constantinople and the Latins. The Foreign Policy of Andronicus II (1282–1328). Cambridge, 1972. P. 253–255; Pistarino G. Chio dei Genovesi // Studi medioevali. 1969. Vol. 10. P. 15–16; Balletto L., Pistarino G. Genova ed il suo sistema politico-militare nell'Egeo (secoli XIV–XV). // Atti dell'academia Ligure di Scienze e Lettere. 1996. Serie V. Vol. LIII. P. 466, 469.

192

Jean XXII Pape (1316–1334). Lettres secrétes et curiales… Fasc. 8. Nr. 4174; Fasc. 9. Nr. 4308–4310.

193

Delaville Le Roulx J. Les Hospitaliers à Rhodes jusqu' à la mort de Philibert de Naillac (1310–1420). Paris, 1913. (Repr. London: VR, 1974. Introduction by A. Luttrell). P. 365; Carr M. The Hospitallers of Rhodes and their Alliances Against the Turks, 1306–1348 // Islands and Military Orders, c. 1291–1798 / ed. E. Buttigieg, S. Phillips. Ashgate, 2013. P. 168–170.

194

Cessi R., Sambin P. Le deliberazioni del Consiglio dei Rogati (Senato). Venezia, 1960. Vol. I. P. 296. Nr. 175; P. 341. Nr. 194; Setton K. Papacy and Levant. Vol. I. P. 180. n. 8; Carr M. The Hospitallers of Rhodes… P. 170; Laiou A.E. Marino Sanudo Torsello: Byzantium and the Turks: the Backgroubd to the Anti-Turkish Leage of 1332–1334 // Speculum. 1970. Vol. 45. P. 379–380.

195

Zachariadou E. Trade and Crusade. P. 16; Lemerle P. L'emirat d'Aydin, Byzance et l'Occident. Recherches sur "La geste d'Umur Pacha" // Bibliotheque Byzantine. Etude 2. Paris, 1957. P. 40–41; 50–56; Ahrweiler E. L'histoire e la géographie de la région de Smyrne entre les deux occupations turques (1081–1317) particuliérement au XIIIe siécle. // Travaux et Mémoires. 1965. Vol. I. P. 10, 41–42.

196

Cantacuzeni Iohannis eximperatoris historiarum. Vol. I. P. 537.

197

Nicephori Gregorae Byzantina Historia / publ. par J.Schopen. Bonnae, 1829–1830. Vol. II. P. 597.

198

Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 7–21; Luttrell A. The Hospitallers of Rhodos confront the Turks: 1306–1421 // Luttrell A. The Hospitallers and their Mediterranean World. L., VR, 1992. II. P. 89; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 68.

199

Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 70; Zachariadou E. The Conquiest of Adrianople by the Turks // Studi Veneziani. 1970. Vol. XII. P. 211, 216–217; Eadem. Prix et marchés des céréales en Romanie (1343–1405) // Nuova Rivista Storica. 1977. Vol. 61. N. 304. P. 297; Nasturel P., Beldiceanou N. Les églises byzantines et la situation économique de Drama, Serres et Zichna aux XIVe et XVe siècles // Jarhbuch der Osterreinischen Byzantinistik. 1978. Bd. 27. P. 270; Beldiceanou-Steinher I. La prise de Serres et le firman de 1372 en faveur du monastere de Saint-Jean-Prodrome. // Acta Historica. 1965. Vol. IV. P. 15–24; Pennas P.Th. Ιστορία των Σερρών. 1383–1913. Athens, 1966. 2 ed. P. 49–59; Vacalopoulos A.E. The Flight of the Inhabitant of Greece to the Aegean Islands, Crete and Mane during the Turkish Invasions (XIV–XV) // Charanis Studies / ed. A.E.Laiou-Thomodakis. New Brunswich, 1980. P. 272–281. Luttrell A. Latin Responses to Ottoman Expansion before 1389 // The Ottoman Empire. Rethymnon: Crete University Press, 1993. P. 119–134; Haberstumpf W. La dissoluzione delle signorie latine in Morea di fronte alla turcocrazia // Studi Veneziani XXVIII (1997) P. 66–67; Bliznjuk S. Genovesi a Costantinopoli ed Adrianopoli alla metа del XV secolo in base a documenti dell'Archivio di Stato di Genova // Byzantinische Zeitschrift. 1997. Bd. 90. Heft 1. P. 13–14; Близнюк С.В. Кошелек и жизнь генуэзцев в Константинополе и Адрианополе в середине XV в. // Причерноморье в средние века / Под ред. С.П. Карпова. Вып. 3. Спб, 1998. С. 127.

200

Gibb H. (transl.) The Travell of Ibn Battuta: AD 1325–1354. Cambridge, 1958–1962. Vol. II. 427–253. — Ибн Баттута неверно полагал, что Умар погиб во время атаки латинянами Смирны, которая была взята ими в 1344 г. На самом деле, эмир Умар оказывал сопротивление завоевателям до конца своих дней и погиб в стычке с христианами под Смирной в 1348 г. — Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks: P. 80–81; The Cambridge History of Turkey / ed. by K. Fleet. Vol. I. Byzantium to Turkey, 1071–1453. Cambridge, 2009. P. 111; Coureas N. Cyprus and the Naval Leagues, 1333–1358 // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coureas, J. Riley-Smith. Nicosia, 1995. P. 112.

201

Подробнее о создании Лиги см: Близнюк С.В. Кипр и турецкая угроза: новая философия крестоносного движения // Причерноморье в средние века. Под ред. С.П. Карпова. Вып. 7. СПб., 2009. С. 174–201.

202

Об уплате дани туркам венецианцами подробно пишет Ибн-Баттута. — Gibb H. The Travels of Ibn Battuta. P. 442–446; Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 101, 195 (n. 2).; договор об уплате дани эмиру Ментеше был повторен в 1375 г. — Ibid. P. 219 (n. 2); Haberstumpf. W. La dissoluzione… P. 67; Dunn R.E. Gli straordinari viaggi di Ibn Battuta. Le mille avventure del Marco Polo arabo. Milano, 1993. P. 180, 188, 191.

203

Е. Захариаду в данном случае замечает, что текст соглашения не сохранился. О его заключении известно из постановлений венецианского Сената: Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat de concernant la Romanie. Paris, 1958–1961. Vol. I. Nr. 11 (далее — Thiriet F. Reg. Senat.); Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni del Consiglio dei Rogati (Senato. Serie Mixtorum.) Venezia, 1961. Vol. II. Nr. 56. P. 17. Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 22. n. 79.

204

Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 22.

205

Vatikanische Quellen zur Geschichte der papstlichen Hof-und-Finanzverwaltung 1316–1378 / ed. E. Goller, K.H. Schefer. Paderborn, 1910–1937. Bd. I. Teil. II. P. 401, 439.

206

Ashtor E. Levant Trade. P. 44–63.

207

Jean XXII (1316–1334). Lettres communes. Fasc. XII. Nrs. 60794, 60797; Jean XXII. Lettres secrétes et curiales… Fasc. 10. Nr. 5221.

208

Jean XXII. Lettres communes. Fasc. XII. Nrs. 61202, 61209, 61215, 61220, 61288, 61299; Jean XXII. Lettres secrétes et curiales… Fasc. 10. Nr. 5207; Housley N. The Avignon Papacy and the Crusades, 1305–1378. Oxford, 1986. P. 19–26.

209

Jean XXII. Lettres communes. Fase. XII. Nrs. 60898–60900.

210

Jean XXII. Lettres communes. Fase. XII. nrs. 60781; Jean XXII. Lettres secrétes et curiales… Fasc. 10. Nrs. 5247; Mas Latrie L. Nouvelles preuves de l'histoire de Chypre // Bibliotheque de l'ecole des Chartes. 1872–1874. Vol. 35. P. 585; Diplomatarium Veneto Levantinum, sive acta et diplomatares venetas graecas atque levantis illustra / pubi. par G.M.Thomas. Venezia, 1880. I. P. 241–242; Hill G. History of Cyprus. Vol II. P. 298.

211

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XVI (1333–1335) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2013. Doc. 359, 360. P. 163–167; Doc. 363–364. P. 168–169; Doc. 386–389. P. 179–181; Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 15, P. 25–26; Cessi R., Brunetti V. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 158. P. 46–47; Nr. 121. P. 189; Nr. 235. P. 234; Nr. 258. P. 241–244.

212

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 20. P. 26–27; Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 158. P. 46–47.

213

Nicephori Gregorae Byzantina Historia. Vol. I. P. 524.

214

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. I. P. 225–234, Nrs. 116–118; Cessi R., Sambin P. Le deliberazioni… Vol. II. P. 46–47. Nr. 258; Lemerle P. L'emirat d'Aydin… P. 91–92, 98; Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 25–26.

215

Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 235. P. 234.

216

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 39. P. 31.

217

Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks. P. 89.

218

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 37. P. 30.

219

Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks. P. 93.

220

Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 234. P. 233–234; Nr. 258. P. 241–244; Nr. 260. P. 245–246; Nr. 278. P. 252–254; Nr. 298. P. 259–260; Thiriet F. Reg. Senat. I. Nr. 15, 20, 36.

221

Luttrell A. Venice and the Knights Hospitallers of Rhodes in the Fourteenth Century // Luttrell A. The Hospitallers in Cyprus, Rhodes, Greece and the West. London: VR, 1978. V. P. 195–211.

222

Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 122. P. 37–38; Nr. 190. P. 53; Nr. 209. P. 57; Nr. 308. P. 86.

223

Luttrell A. Settlement on Rhodos, 1306–1366 // Crusade and Settlement / ed. P.W. Edbury. Cardiff, 1985. P. 273–281.

224

Luttrell A. Settlement on Rhodos… P. 276. Документы из архивов Мальты, на которые ссылается Э. Лэттрел, содержащие информацию о службе киприотов и сирийцев в гарнизонах острова, к сожалению, не опубликованы.

225

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 44–57.

226

Cessi R, Brunetti M. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 258. P. 241–244; Nr. 260. P. 245–246; Nr. 278. P. 252–254.

227

Mas Latrie L. Commerce et expéditions militaires de la France et de Venise au moyen âges //Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Mélanges historiques. Paris, 1880. Vol. III. P. 104–106; Diplomatarium Veneto-Levantinum, sive acta et diplomatares venetas graecas atque levantis illustra / publ. par G.M. Thomas, R. Predelli. Venetiis, 1880–1889. Vol. I. P. 244–247. Doc. 126.

228

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. I. P. 265–266. Doc. 137; P. 266–273. Doc. 138–140; Demurger A. Le pape Clément VI et l'Orient: ligue ou croisade? // Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine. Paris, 2000. P. 207–214.

229

I Libri Commemoriali della Repubblica di Venezia. Regesti. / publ. R.Predelli. Venezia, 1876–1914. T. IV. P. 156; Mas Latrie L. Commerce et expéditions… P. 112–120.

230

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 217–218.

231

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 217–218, 218–219, 221; I Libri Commemoriali. T. IV. P. 108; T. V. P. 105.

232

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. I. P. 244–247, Doc. 126.

233

Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks. P. 89.

234

Cessi R., Brunetti M. Le deliberazioni… Vol. II. Nr. 697. P. 379; Zachariadou E. Trade and Crusade. P. 33; Luttrell A. Crete and Rhodes: 1340–1360 // Luttrell A. The Hospitallers in Cyprus, Rhodes, Greece and the West. L., VR, 1978. VI. P. 169–170.

235

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 216; Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 21; Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 158; Schabel Ch. Hugh the Just. P. 131.

236

Benedict XII. Lettres closes et patents intéressant les pays autres que la France / publ. par J.M.Vidal // BEFAR. Sér. III. 1913. Fasc. 1. P. 178–179. Nr. 732.

237

Benedict XII. Lettres closes… Fasc. 2. P. 486–487. Nr. 1673.

238

Fedalto G. La chiesa latina in Oriente. Verona, 1973–1978. Vol. III. Nr. 101. P. 51.

239

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II, P. 180.

240

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 135. P. 48; I Libri Commemoriali. Vol. II. Nr. 563, P. 99.

241

I Libri Commemoriali. Vol. II. P. 99, Nr. 563.

242

Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 8. (Авиньон. 12 ноября 1343 г.)

243

Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10; Diplomatati de l'Orient Català (1301–1409) / Ed. Antoni Rubió i Lluch. Barcelona: Institut d'estudis Catalans, 1947. P. 232.

244

Golubovich G.P. Bibliotheca bio-bibliografica della Terra Santa e deUOriente Francescano. Firenze, 1906–1927. Vol. II. P. 195. Nr. 100; P. 196. Nr. 182.

245

Diplomatari de l'Orient Català… P. 232–234.

246

Golubovich G.P. Bibliotheca bio-bibliografica… Vol. II. P. 195. Nr. 66; Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10.

247

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXI (1342–1344) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2006. Doc. 291. P. 152–153.

248

Diplomatarium Veneto Levantinum… Vol. I. N. 124; Nicephori Gregorae Byzantina Historia. Vol. II. P. 189; Ioannis Cantacouzeni historiarum libri. Vol. II. P. 4119–420; Georgii et Johannis Stellae Annales Genuenses / ed. G. Petti-Balbi [Rerum Italicarum scriptores. Vol. XVII. Parte 2] Bologna, 1975. P. 140; Jorga N. Philippe de Mézières, 1327–1405, et la croisade au XIVe siècle. Paris, 1896. P. 39; Papadopoulos I. Η εξωτερική πολιτική του Όυγου τυο Δ'// Kupriakai Spoudai. 1967. P. 75–78; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 299; Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 41–62.

249

Архив СПб ИИ РАН. З.Е. сек., кол. 41, карт. 505. док. 10; Diplomatari de l'Orient Català. P. 233.

250

Golubovich G.P. Bibliotheca bio-bibliografica… Vol. II. P. 195. Nr. 149.

251

Zucchello P. Lettere di mercanti a Pignol Zucchetto (1336–1350) / ed. Morozzo della Rocca. Venezia, 1957. P. 49; Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 49.

252

Под восточными землями, как правило, в источниках понимаются владения султана Египта. — ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 181–182. Doc. 11; Blanc (barone). Le flotte mercantili dei Veneziani. Venezia, 1896. P. 86–89, 112–113, 114, 137–139, 155, 160; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 55.

253

Diplomatarium Diplomatarium. Vol. I. P. 313–317 (особ. P. 316); Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 205–210 (особ. P. 209); Coureas N. Cyprus and the Naval Leagues. P. 112.

254

Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 54–60, 155–157.

255

Registro XXIX (1359–1361). Venezia, 2012. Doc. 757. P. 419.

256

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 217.

257

Clement VI. Lettres closes, patentes et curiales intéressant les pays autres que la France / publ. par E. Déprez, G. Mollat // BEFAR. 1961. Sér. III. Vol. I. Fasc. II. Nr. 2377. P. 332.

258

Francischus Gathelusii, concivis vester, piraticam detestandam eciam contra christianos in partibus illis exercens, terras et galeas prefati regis (Hugonis) vexare molitur." — Dennis G.T. The Short Chronicle of Lesbos, 1355–1428 // Dennis G.T. Byzantiom and the Franks 1350–1420. London: VR, 1982. I. P. 10. n. 12. Цит. Из документа: Archivio Segreto Vaticano. Reg. Vat. 240, f. 9.

259

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXVI (1350–1354)… Doc. 63–65. P. 30–34; Registro XXVIII (1357–1359)… Venezia, 2009. Doc. 63–64. P. 34–35.

260

Luttrell A. The Hospitallers of Rhodes confront the Turks. P. 93.

261

Mézières Ph. Le songe du vieil pèlerin / publ. par. G.W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. I. P. 259–260.

262

Fedalto G. La chiesa latina… Vol. III. P. 66–67. Nr. 152; P. 74–75. Nr. 169; P. 90. N. 194; Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 231. P. 67; Nr. 304. P. 83; Nr. 367. P. 97; Golubovich G.P. Bibliotheca bio-bibliografica. Vol. II. P. 196; Vol. V. P. 32; Innocent VI (1352–1362). Papa. Lettres closes se rapportant à la France / publ. par E. Déprez // BEFAR. Paris, 1960–1968. Vol. I. Fasc. II. Nrs. 618, 619, 620, 621; Vol. III. Fasc. 4. Nr. 1630, 1631, 1632, 1788; Codice del Sacro Militare Ordine Gerosolimitano… sotto gli auspici di sua altezza eminentissima il Gran Maestro fra Emanuele de Rohan. Malta, 1782. Vol. II. P. 93–94; Luttrell A. Gregory XI and the Turks: 1370–1378 // Orientalia Christiana Periodica. 1980. Vol. 46. P. 396–397.

263

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXVIII (1357–1359). Venezia, 2009. Doc. 850. P. 462.

264

Machairas L. § 67–77.

265

В связи с тем, что письмо, к сожалению, не опубликовано и по сей день хранится в отделе рукописей Баварской государственной библиотеки, мы посчитали необходимым дать как можно более полные цитаты: München. BSB. Codex Latinus Monacensis 4149 f. 300 r-v.

266

München. BSB. Codex Latinus Monacensis 4149 f. 300 r-v.

267

München. BSB. Codex Latinus Monacensis 4149 f. 300 r.

268

Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas / ed. J.Smet. Rome, 1954. P. 80.

269

Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 16–17.

270

Machairas L. § 64, 79; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 64–65, 159–160.

271

Amadi F. Chronique… P. 403; Bustron F. Chronique Chronique de l'île de Chypre / publ. par R. Mas Latrie // Collection de documents inédits sur histoire de France. Histoire politique. Paris, 1886. P. 254 (Repr: Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro / Introduzione di G. Grivaud. Nicosia, 1998).

272

"В Фамагусте, в Кирении, в Пафосе, в Лимассоле, в Никосии и в Кормакитии по семь человек, в Карпаси — 16 человек". В оксфордской рукописи даны несколько иные цифры. Однако, согласно им, также не набирается 100 человек: "… в столице — 18 человек, в Фамагусте — 8, в Кирении — 8, в Пафосе и Лимассоле — 7, в Карпаси — 20". Р.М. Доукинс в своем переводе прибавляет к ним еще 7 человек из Кормакитии. Итого: 58 человек в первом варианте и 68 — во втором, включая 7 человек из Карпаси. — Machairas L. § 64.

273

Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 300–306. Дж. Хилл, видимо, настолько не любил этого короля, что был весьма немногословен и посвятил его 35-летнему правлению лишь небольшую главу (Hill G. II. P. 285–307).

274

Maier F.G. Cyprus from the Earliest Time to the Present Day. London, 1968. P. 92; Pistarino G. Le corone di Gerusalemme, di Cipro e d'Armenia ai Lusignano ed ai Savoia // Rivista di storia arte e archeologia per le province di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 7.

275

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 146–147.

276

Schabel Ch. Hugh the Just: the Further Reabilitation of King Hugh IV Lusignan of Cyprus // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2004. Vol. XXX. P. 123–152.

277

Campagnolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Salamis and Peter I de Lusignan // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 59.

278

Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre dei re di Cipro (XIV–XV secc.) // Südost-Forschungen 59/60 (2000/2001) 99–101; Bliznyuk S.V. Die Fremden am Hofe der Konige von Zypern im 14/15. Jhd. // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XXXI. Nicosia, 2005. P. 109–110; Близнюк С.В. Цена королевских войн на Кипре в XIV–XV вв. // ВВ. 2000. Т. 59 (84) С. 86–87; Близнюк С.В. Кипр и турецкая угроза… С. 183–190; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 57–58; Близнюк С.В. Гуго IV Лузиньян — новый крестоносец "нового" средневековья // ВВ. 2013. Т. 72 (97), 125–146; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 58–80.

279

Св. Петр Томас — латинский патриарх Константинополя. В 1356–1358, 1359–1360 гг. был легатом папы Иннокентия VI (1352–1362), в 1364 г. папы Урбана V (1362–1370) на Востоке. Сменил в 1359 г. на этом посту папского легата венецианца Орсо Дельфини. Известен как ярый сторонник крестовых походов против турок и мамлюков. Являлся одним из самых активных организаторов и участников военных экспедиций для защиты Смирны и военной помощи Пьеру I Лузиньяну. В 1359 г. получил самые широкие полномочия для ведения переговоров и заключения союзов со светскими и духовными лицами для обороны Смирны и организации других выступлений против Турции и Египта. Основная цель деятельности Петра Томаса — миссионерство и укрепление позиций латинской церкви на Леванте. В его юрисдикцию входили: архиепископства Кипра, Крита, Родоса, Смирны, Патр, Афин, Лепанто, Дураццо, латинская патриархия Константинополя. В 1359 г. прибыл в Константинополь и с небольшими силами разрушил турецкий форт Лампсак в Дарданелах. Его непримиримое отношение ко всем схизматикам уничтожило всякие возможности политического или церковного союза с византийцами. В 1360 г. появился на Кипре. Стремясь распространить католицизм на греческое население Кипра, спровоцировал конфликт, описанный Махерой (Machairas L. § 101), а также Гийомом Машо (Machaut G. Prise d'Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan / publ. par L. Mas Latrie. Société de l'Orient Latin. Genève, 1877. P. 281), Амади (Р. 409) и Ф. Бустроном (Р. 258). Апологетом Петра Томаса, его другом и биографом был Филипп де Мезьер (Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas; Setton K. The Papacy and the Levant. Vol. I. P. 229–238; Edbury P. Kingdom of Cyprus and the Crusades. P. 148, 160–167; Luttrell A. The Crusade in the Fourteenth Century. P. 151–152.) При взятии Александрии в 1365 г. его рвение крестоносца было столь велико, что Филипп де Мезьер был вынужден силой удерживать его, чтобы он не прыгнул в воду и единолично не бросился в атаку на город. На следующий день Петр Томас, как папский легат, стоял высоко на галере и, держа над собой крест, взывал к чувствам крестоносцам. (Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 131) Умер на Кипре в 1366 г. и был похоронен в Фамагусте.

280

Mézières Ph. (de) Le songe du vieil pèlerin. Vol. I. P. 136, 256, 295–299; Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 133.

281

Machaut G. La prise d'Alexandrie…; Machaut G. The Capture of Alexandria / ed. J.Shirley, P. Edbury. Cardiff, 2001.

282

Никоновская летопись // ПСРЛ. Т. IX. СПб, 1897. С. 7; Троицкая летопись / Приселков М.Д. М-Л., 1950. С. 382–383.

283

Dabrowska M. Peter of Cyprus and Casimir the Great in Cracow // Byzantiaka. 14 (1994) P. 266–267; Burliewicz L. Podróz króla Cypru Piotra I z Lusignan po Europie w latach 1362–1365 i jego plany krucjatowe // Studia historyczne. 2007. Z. 1 (197). P. 29.

284

Campagnolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Salamis and Peter I de Lusignan. P. 60–61.

285

Machairas L. § 249.

286

Machairas L. § 79–85; Machaut G. La prise d'Alexandrie… P. 18; Clement VI. Lettres closes, patentes et curiales… Nr. 2278, 2494; Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXV (1349–1350) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2006. Doc. 292. P. 182–183.

287

Machairas L. § 79.

288

Machairas L. § 79–85.

289

Machaut G. La prise d'Alexandrie… P. 11–16. (Machaut G. The Capture of Alexandria…).

290

Boulton D'A.J.D. The Knights of the Crown: the Monarchical Orders of Knighthood in Later Medieval Europe, 1325–1520. Woodbridge, 1987. P. 241–248; Edbury P. Kingdom of Cyprus. P. 147; Rudt de Collenberg. Les Lusignan… P. 126, 130.

291

Pitsilides A.G. Τυπολογική κατάταξη των ασημένιων γρόσων του Πέτρου Α' Λουζινιάνου // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia, 1986. P. 281–296. Pl. A-E; Campagnolo M. The Parallel Lives of Evagrios I of Salamis and Peter I de Lusignan. P. 57–59.

292

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 161–179.

293

Близнюк С.В. Мир торговли… Гл. I–II.

294

Machairas L. § 105–108.

295

Clement VI. Lettres closes, patentes et curiales… Nr. 825 (15 мая 1344 г.); Nr. 2455–2456, 2458 (1346 г.)

296

Troubat O. La France et la Royaume de Chypre au XIV è siècle: Marie de Bourbon, impératrice de Constantinople // Revue historique. 1987. T. 278. P. 3–21.

297

Amadi F. Chronique… P. 415, 418; Strambaldi D. Chronique… P. 68, 80, 85.

298

См. иллюстрацию к гл. V.

299

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 236–237; Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 164.

300

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 51–56 (1232 г.); P. 248–249; 254–266; Liber Jurium. II. P. 720–724; Machairas L. § 154; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 31–33, 52. См. подробно гл. II.1.

301

Setton K. The Papacy and the Levant (1204–1571). Vol. I. P. 2244–245; Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 164.

302

О путешествии Пьера I по Европе и пребывании при английском дворе подробно повествует Фруассар: Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts on Cyprus… Part. I. P. 26–27. См. подробно также: Burliewicz L. Podróz króla Cypru Piotra I z Lusignan… P. 3–29.

303

Machairas L. § 109.

304

Machairas L. § 146.

305

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 169.

306

Machaut G. Prise d'Alexandrie… 7175–7190, 8850–8863.

307

Diplomatarium Veneto Levantinum. I. P. 238, 391–392; McKee S. Uncomon Dominion. Venetian Crete and the Myth of Ethnic Purity. Philadelphia, Pennsylvania, 2000. Р. 138; Kretschmayer H. Geschichte von Venedig. Gotha, 1920. Bd. II. S. 220–222; Coureas N. King Peter I of Cyprus and the rebellion of 1363 on Crete // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 519–526.

308

Jegerlehner J. Der Aufstand der kandiotischen Ritterschaft // BZ 1902. Bd. 12. P. 111–119.

309

Thiriet F. Délibérations des Assamblées vénitiens concernant la Romanie. Paris, 1958–1961. Vol. II. Nr. 736. (Далее: Dél. Ass.)

310

Urban V. Lettres communes / ed. M.-H.Laurent et al. // BEFAR, 1978. Vol. IV. P. 302. Nr. 14681.

311

Machairas L. § 167.

312

Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 127–128.

313

Annali veneti dal anno 1457 al 1500 del senatore Domenico Malipiero // a cura di A. Sagredo. Firenze, 1843–1844. Vol. I–II. // Archivio Storico Italiano. I Serie. Vol. VII. Parte 1–2. Vol. II. P. 594. (Repr. Bad Feilnbach: Schmidt Periodicals GMBh, 1989. Vol. I–II)

314

Amadi F. Chronique… P. 414; Bustron F. Chronique…. P. 262.

315

Machairas L. § 162–167; Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 127. Amadi F. Chronique… P. 414.

316

Tyermann Ch. God's War. A New History of the Crusades. Cambridge, Massachusetts, 2006. Р. 832.

317

Van Steenbergen J. The alexandrian Crusade (1365) and the Mamluk Sources. Reassessment of the Kitab al-Ilmam of an-Nuwayrï al-Iskandârariî (D.A.D. 1372) // East and West in the Crusader States. Context, contacts, confrontation. Acta of the congress held at Hernen Castle in September 2000. Orientalia Lovaniensia Analecta 125 / ed. K. Ciggaar, H. Teule. Leuven, Dudley/MA, Peeters, 2003. P. 125–129.

318

Machairas L. § 167; Urban V (1362–1370). Lettres communes analysées d'aprés les registres dits d'Avignon et du Vatican / pubi. par M. et A-M. Hayez, M-H. Laurent, P. Gasnault. Paris, 1954–1978. Sér. 3. Vol. IV. Nr. 14681.

319

Machairas L. § 167.

320

Machairas L. § 163.

321

Machairas L. § 175.

322

Machairas L. § 175.

323

Thiriet F. Dél. Ass. Vol. I. Nr. 710; Vol. II. Nr. 736.

324

Machairas L. § 162–167, 175, 183, 186; Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 125, 127; Amadi F. Chronique… P. 414.

325

Machairas L. § 162–167, 175; Amadi F. Chronique… P. 414. Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 135–140.

326

Bollati di Saint Pierre F. Illustrazioni della spedizione in Oriente di Amedeo VI il Conte Verde. Torino, 1900 [Biblioteca storica Italiana a cura della Deputazioni di Storia Patria; 5]

327

Tyermann Ch. God's War. P. 833; Walsingham Th. Historia Anglicana / ed. H T. Riley. London, 1863–1864. Vol. I. P. 301–302.

328

Codice del Sacro Militare Ordine Gerosolimitano… Vol. I. P. XVI.

329

Philippe de Mézières. The Life of Saint Peter Thomas. P. 141.

330

Machairas L. § 176, 177, 181–183, 218, 223, 224, 230.

331

Golubovich G.P. Bibliotheca bio-bibliografica… Vol. II. P. 197–198. Nr. 251.

332

Machairas L. § 176.

333

Machairas L. § 188.

334

Thiriet F. Dél. Ass. Vol. II. Nr. 803.

335

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXXIII (1368–1372) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2010. Doc. 581. P. 297; Doc. 894–895. P. 474–476.

336

Machairas L. § 188, 189, 192, 198, 218, 223–224, 230.

337

Machairas L. § 159, 168, 170, 188.

338

Ashtor E. Levant Trade… P. 39–40.

339

Nicola de Boateriis, notaio in Famagosta e Venezia (1355–1365) / a cura di A. Lombardo. Venezia, 1973. Doc. 43.

340

Urban V (1362–1370). Lettres communes… Vol. IV. Nr. 14427.

341

Machairas L. § 170.

342

Machairas L. § 168.

343

Machairas L. § 168.

344

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. II. Doc. 71, 81; Labib S.Y. Handelsgeschichte Àgyptens im Spatmittelalter. Wiesbaden, 1965. S. 340; Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade of Cyprus around the Mid-Fourteenth Century // Atti del Simposio Internazionale Cipro-Venezia: comuni sorti storiche. Atène, 1–3 Marzo. 2001 / a cura di Ch. Malthezou. Venezia, 2002. P. 79.

345

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. II. Doc. 71, 81.

346

Machairas L. § 298.

347

Machairas L. § 202.

348

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 2. f. 32r; 44r–47r; 56v–57r; 63v–64r.

349

Ashtor E. Levant Trade… P. 100–101.

350

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 2. f. 56v–57r.

351

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 2. f. 63v–64r.

352

Jacoby D. Pèlerinage médiéval et sanctuaires de Terre Sainte: la perspective vénitienne. // Ateneo Veneto. 1986. Vol. 24. Nr. 1–2. P. 27–58.

353

Golubovich G.P. Biblioteca bio-bibliografica… T. I. P. 143.

354

Троицкая летопись. С. 382–383.

355

Machairas L. § 180.

356

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. II. P. 118–119. Nr. 72.

357

Ayalon D. The Mamluks and Naval Power: A Phase of the Struggle between Islam and Christian Europe. // Medieval Ships and Warfare / ed. S. Rose. Ashgate, 2008. P. 228 (repr.: Proceedings of the Israel Academy of Sciences and Humanities. 1965. I. P. 1–12); Fuess A. Rotting Ships and Razed Harbors: The Naval Policy of the Mamluks // Medieval Ships and Warfare / ed. S. Rose. Ashgate, 2008. P. 274 (repr.: Mamluk Studies Review. 2001. Vol. 5. P. 45–71)

358

Machairas L. § 190.

359

Machairas L. § 191.

360

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 169.

361

Ayalon D. The Mamluks and Naval Power… P. 228; Fuess A. Rotting Ships… P. 274; Holt P.M. The Age of the Crusades: the Near East from the Eleventh Century to 1517. London, New York, 1997. P. 127.

362

Ayalon D. The Mamluks and Naval Power… P. 223–234; Edbury P. The Lusignan Kingdom of Cyprus and its Muslim Neighbours // Kyprus apo tin proistoria stous neoterous chronous. Nicosia, 1995. P. 240; Fuess A. Rotting Ships. P. 265–293.

363

Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 69–70.

364

Machairas L. § 194–196, 199–201; Bustron F. Chronique… P. 264.

365

Machairas L. § 212.

366

Machairas L. § 212, 180.

367

Diplomatarium Veneto Levantinum. Vol. II. P. 132–143. Nr. 81–83.

368

Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade…P. 78–79.

369

Ashtor E. Levant Trade… P. 99–100.

370

"In fact, however, the king merely aimed at the restoration of conditions existing in Alexandria befor his attack on the city in 1365" — Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade. P. 79; Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 294, n.1; Heyd W. Histoire du commerce du Levant. T. II. P. 432.

371

Machairas L. § 157, 215.

372

Strambaldi D. Chronique… P. 414.

373

Machairas L. § 213, 219, 220.

374

Machaut G. Prise d'Alexandrie… 7360–7923; Machairas L. § 206, 214.

375

Machairas L. § 230.

376

Machairas L. § 167, 190, 200. Machaut G. Prise d'Alexandrie… 4550–4779. Об истории любви короля Кипра Пьера I и Жанны Алеманской и ее интерпритации в кипрской народной литературе см: Карпов С.П. Культура Латинской Романии // Культура Византии. М, 1991. Т. III. С. 177–178; Карпов С.П. Латинская Романия. СПб., Алетейя, 2000. С. 88–90.

377

Edbury P. Kingdom of Cyprus… P. 176.

378

Machairas L. § 255, 257–259.

379

Об убийстве Пьера I Лузиньяна и политическом кризисе при его дворе см: Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 44–47; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P.; Edbury P. The Murder of King Peter I of Cyprus (1359–1369) // Journal of Medieval History. 1980. Vol. VI. P. 219–233.

380

ASG. AS. Diversorum. Registri. 496 bis. Doc. 26.

381

Golubovich G.P. Bibliotheca bio-bibliografica… Vol. II. P. 198. Nr. 512.

382

Текст договора не сохранился. В кипрских, итальянских и арабских источниках мы можем найти лишь его интерпретации. — Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 337; Machairas L. § 296–309; Amadi F. Chronique… P. 428; Strambaldi D. Chronique… P. 119–125; Bustron F. Chronique… P. 278–280; — Л. Мас-Латри высказывал предположение, что договор 1403 г., заключенный между Великим магистром Родоса и султаном Египта, был фактически составлен на основе договора 1370 г. (Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 348). Эту точку зрения разделял Дж. Хилл (Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 376). По поводу даты заключения мира в источниках также имеются разночтения. Называется 29 сентября, когда послы султана, республик, Великого магистра и король Кипра собрались в Фамагусте и достигли соглашения о мире. Однако и после этого переговоры продолжались. Вероятно, окончательный договор был заключен все же в декабре 1370 г. — Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 374–375; Ashtor E. Levant Trade… P. 102–103; Ashtor E. Observations on Venetian Trade in the Levant in the XIVth century // JEEH. 1976. Vol. V (3). P. 551.

383

Подробно о кипро-генуэзской войне 1372–1374 гг. и ее последствиях см: Близнюк С.В. От праздника к войне // ВВ. 2009. Т. 68 (93) C. 91–107 и Главу II данной работы.

384

Близнюк С.В. Цена королевских войн. С. 86–95; Близнюк С.В. От праздника к войне. C. 91–107. См. подробно ниже главу II.2.

385

После кипро-генуэзской войны и брака Пьера II и Валентины Висконти в 1378 г. Элеонора была вынуждена покинуть остров и вернуться в Арагон. Она пережила своего мужа Пьера I почти на 50 лет и умерла в Барселоне в 1417 г.

386

Heers J. Gênes au XVe siècle. Activité économique et problèmes sociaux. Paris, 1961. P. 374–379; Braudel F. La Méditerranée et le monde méditerranéen à l'époque de Philippe II. Paris, 1949. P. 123.

387

Excerpta Cypria Nova. P. 91.

388

Luttrell A. Gregory XI and the Turks. P. 391–417.

389

Grégoire XI (1370–1378). Lettres secrètes et curiales intéressant les pays autres que la France / publ. par G. Mollat. Paris, 1962–1965. Fasc. 1. Nr. 1165, 1946.

390

Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales… Fasc. 1. Nr. 1606, 1773, 1934.

391

Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales. Fasc. 1. N. 1933.

392

Belgrano L. T. Lega offensiva e defensiva tra il re di Cipro. // Atti della Società Ligure di storia patria. Vol. XIII. 1877–1884. P. 953–965: sit domino serenissimo domino regi Jerusalem et Cipri espectare de et super dominis Turchie omnes et singulos quos voluerit a territorio et domino domini de Palatio ultra versus Orientem, ipso domino de Palatio nullatenus comprehenso". (Palatio = тур. Палат = Милет. Территория эмира Ментеше. — С.Б.)

393

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. I. Nr. 813, 841, 941; Vol. II. Nr. 1589; Vol. III. Nr. 2663.

394

Елена Палеолог, дочь деспота Мореи, вторая жена Жана II Лузиньяна.

395

Machairas L. § 711.

396

Balletto L. L'isola di Cipro nell'anno della caduta di Costantinopoli // Annuario de estudios medievales. Barcelona, 1992. P. 205–231; Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Le testimonianze dei contemporanei. Verona, 1976. Vol. I. P. XXIX, XXXVII; Близнюк С.В. Кипр и турецкая угроза… С. 194–195.

397

Mézières Ph. Le songe… Vol. II. P. 501; Quellet J. Grandeur et misère de Chypre au XIVe siècle: un témoignage de Philippe de Mézières // Πράκτικα του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1986. Vol. II. P. 150.

398

Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. I. P. XXXVII.

399

ASG. AS. 3061. Diversorum Communis Janue. Doc. без номера (1482 г.); ASG. AS. 3062. Diversorum Communis Janue. Doc. (22.04. 1483); 3062. Doc. 181.

400

Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. II. P. 324, 329.

401

Ибрагим Бек, правитель Карамана, с которым король Кипра подписал договор о мире и согласился платить дань. В 1451 г. об этом договоре упоминается в инструкциях венецианского Сената своему послу в Караман Франческо Веньеру. — Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. I. P. LXI.

402

Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. II. P. 332–333.

403

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2894. P. 177; Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 370; Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. I. P. LXI, 332–333.

404

В литературе XIV–XV в. турок часто неверно именуют, как троянцев, тевкрами на том основании, что они обладали Троей. Против этого названия выступал папа Пий II, до вступления на Апостольский престол известный итальянский гуманист Эней Сильвий Пикколомини, который писал уже после падения Константинополя около 1458 г.: «… многие современные писатели, не только романисты и поэты, но даже историки делают ошибку, называя турок тевкрами. Я думаю это, вероятно, потому, что они сейчас владеют Троей, которую раньше населяли тевкры». На самом же деле, отмечает Пий II, «дикие Скифы были предками турок». (Aeneas Silvius Piccolomini Opera quae extant omnia. Basel, 1551. Repr. Frankfurt, 1967. P. 681; Bisaha N. Pope Pius II and the Crusade // Crusading in the Fifteenth century / ed. N. Housley. Palgrave Macmillan, 2004. P. 40–41.) В западноевропейской средневековой литературе троянцы всегда считались предками римлян. Кроме того, была весьма популярна легенда, что турки имеют то же происхождение, что и франки. Об этом, в частности, пишет Гийом Тирский (William of Tyre. Chronicon / ed. R.B.S. Huygens [Corpus Christianorum. Continuatio Mediaeualis. 63–63A] Brepols, 1986. Ch. 1.7. P. 116–117; Murray A.V. William of Tyre and the Origin of the Turks // Dei Gesta per Francos / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Aldershot: Ashgate, 2001. P. 217–229; Barlow J. Gregory of Tours and the Myth of the Trojan Origins of the Franks // Frühmittelalterliche Studien. 1995. Bd. 29. S. 86–95). В связи с этим троянский цикл был весьма популярен в начале эпохи крестовых походов в XII–XIII в., когда в образе мстителей-троянцев вероломным грекам выступали франки-крестоносцы. (Gesta Francorum / ed. R. Hill. London, 1961. P. 21) В XV в. в этой роли выступали турки. "Великим Тевкром" именуют Мехмеда II. Это совсем не значит, что европейцы приветствовали все турецкие завоевания. Но велико было желание авторов апеллировать к античной истории; очень живучей оказалась легендарная традиция. Такое несколько романтическое настроение было чрезвычайно вредно для крестоносной идеи и развития крестоносной политики, направленной против турок. — (Runciman S. Teucri and Turci // Medieval and Middle Eastern Studies in Honour of Aziz Suryal Atiya / ed. S. Hanna. Leiden, 1972. P. 344–348.) — После паления Константинополя Лаоник Халкокондил горько жалуется, что европейцы рассматривают это событие как справедливое воздаяние грекам за разрушение Трои. (Chalcocondylas Laonicus. De origine ac rebus gestis Turcorum / ed. I.Bekkeri. Bonn, 1843. P. 400–401; Patrologiae Graeco-Latina / ed. Migne. Paris, 1866. Vol. CLIX. P. 397) — Заметим, что это отношение к туркам, как к тевкрам, в конце XIV–XV в. станет не только литературно-поэтическим приемом (Mézières Ph. Le songe… Vol. II. P. 424–427; Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. A. P. 202, 204, 206, 210, 212), но появляется в анналах и официальных документах, каковыми являются акты Секретного Архива Генуи или регистры Оффиции Провизионис Романии, постановления Венецианского Сената, официальные письма. Дж. и Дж. Стелла даже специально отмечают, что название «тевкры» — более правильное. Именование их «турками» анналисты считают вульгарной (общенародной) идиомой (… Teucrorum eorum scilicet dominus, quos idioma vulgare Turcos appelât…). - (Georgii et Johannis Stellae Annales Genuenses… P. 134. Также о тевкрах: PP. 17, 77, 243, 255, 260 ect.) Тевкрами называют турок и служители церкви, например, Исидор Киевский или епископ Эней Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II. (ASG. AS. 3041. Diversorum Communis Janue. Doc. без номера; Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. A. P. 42, 58, 106, 108. Vol. B. P. 20–21, 26, 28, 54, 92, 94, 100, 102, 104; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Genova, 1424–1428. Genova, 2000. Doc. 15, 189, 209, 219)

405

ASG. AS. 3041. Diversorum Communis Janue. Doc. без номера.

406

Balletto L. Commerce et lignes de navigation entre Occident et Proche-Orient au XVe siècles: l'importance de l'île de Chio // Questions d'histoire orient et occident du IXe au XVe siècles. Actes du colloque d'Amiens. 8–10 octobre 1998. Paris: editions du Temps, 2000. P. 121–141; Balletto L. Fra l'isola di Maiorca ed il Vicino Oriente intorno alla metà del Quattrocento. // Romania Orientale. 1999. Vol. 12. P. 37–47; Balletto L. Note e documenti sull'isola di Mitilene al tempo dei Gattilusio // Atti del convegno I Gattilusio di Lesbo / a cura di A. Mazarakis. Atene, 1996. P. 307–342.

407

ASG. AS. 3051. Diversorum Communis Janue. Doc. 25; 27; 3055. Doc. (21. 05. 1477).

408

Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Vol. I. P. XXXVII.

409

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. III. Nr. 3058.

410

ASG. AS. 3054. Diversorum Communis Janue. Doc. без номера; 3061. Doc. без номера; 3062. Doc. без номера; Doc. 181.

411

ASG. AS. 3049. Diversorum Communis Janue. Doc. 96; AS. 3055. Diversorum Communis Janue. Doc. без номера.

412

ASG. AS. 3059. Diversorum Communis Janue. Doc. 222.

413

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat… Vol. III. Nr. 2681. P. 122; Nr. 2688. P. 123–124.

414

"…extinguendosi l'incendio che non solamente a tuto levante, ma a tuti cristiani manazava ultima consumptione…" — Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti nell'Asia 1470–1474. Venezia, 1856. P. 69.

415

Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti nell'Asia 1470–1474. Venezia, 1856. P. 1–2, 25, 34, 75–76, 101.

416

Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti… P. 69.

417

Arbel B. Levantine Power Struggles in an Unpublished Mamluk Letter of 877AH/ 1473 CE // Mediterranean Historical Review 7 (1) (19992) P. 92–93. Переговоры, переписка с планами и инструкциями Венеции послам, отправляемых к Узун Хасану, широко представлены в документах, опубликованных в: Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti nell'Asia 1470–1474. Venezia, 1856.

418

Karpov S.P. Was Trebizond captured by Uzun Hasan after 1461? New archival evidences // Byzantina Mediterranea. Festschrift für J. Koder zum 65. Geburtstag — Hgl. K. Belke, E. Kislinger, A. Külzer, M. Stassinopoulou. Wien, Koln, Weimer, 2007. P. 295–301; Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 401–402.

419

"…comune e salutifera a tuti expeditime…" — Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti… P. 69.

420

"bombarde grosse e mezane, spingarde, schiopeti, polvere et ogni altra necessaria munition et artigliaria, bombardieri, schiopetieri et imegnieri…" — Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti… P. 69, 88.

421

Karpov S.P. Was Trebizond captured by Uzun Hasan… Р. 295–301; Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 401–402.

422

Cornet E. (ed.) Le guerre dei Veneti… P. 69.

423

"Assanbech Charayluch" — Имеется в виду Узун Хасан, деда которого звали Кара-Йулук 'Усман — эмир Ак-Койунлу в 1403–1435. Латинский автор, вероятно, понял "Карайлук" как фамильное имя. — Комментарий Р.М. Шукурова.

424

Arbel B. Levantine Power Struggles… P. 98.

425

Arbel B. Levantine Power Struggles… P. 94, 96. Ashtor E. Levant Trade… P. 456–458. — "…veniziani non ha avuto mal da noi, ne guerre ne inzurie contra el suo stado, pero nui [non] savemo che defecto i ha visto in nui de haverse acorda cum el nostro inimigo, et amarlo più che nui." — "Et quando havemo visto queste cosse de loro che i sia dacordo contra de nui, havemo devedado per questo che le galie non intra a le nostre marine, et che le vadi a far la marchadantianel paese del dicto Assanbech Charayluck et li venda et compta in suo paexe como loro ha voluto così, et ha desfato l'acordo havemo tra nui et veniziani".

426

Ashtor E. Levant Trade… P. 456–458; Babinger H. Mehmed the Conqueror and his Time. Princeton, 1978. P. 315.

427

Paris. Bibliothèque Nationale de France. Manuscripts ocidentaux — Lat. 13824. f. 36r–37r.

428

Paris. Archive National. CHAN. Serie M. Titre 4. n. 16, 17. (1480 г.)

429

Petersohn J. Kaiserkicher Gesandte und Kurienbischof. Andreas Jamometic am Hof Papst Sixtus' IV. (1478–1481). Hannover, 2004. S. 31, 37, 50–53, 58, 64.

430

ASG. AS. 3061. Diversorum Communis Janue. Doc. 4, 6, 72, 74, 75, 89, 103.

431

Paris. Archive National. CHAN. Serie M. Titre 15. n. 16.

432

Paris. Archive National. CHAN. Serie M. Titre 15. n. 15.

433

Paris. Archive National. CHAN. Serie M. Titre 15. n. 19.

434

Современный Отранто.

435

Фердинанд I (1458–1494) — король Неаполя.

436

ASG. AS. 3061. Diversorum Communis Janue. Doc. 72, 74, 75; О вторжении турок в Италию см: Setton K. Papacy and the Levant. Vol. II. P. 343–344; Petersohn J. Kaiserlicher Gesandte… S. 68.

437

Dotson J. Venice, Genoa and Control of the Seas in the Thirteenth and Fourteenth Centuries // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. By J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge, 2003. P. 438; Vatin N. The Hospitallers at Rhodes and the Ottoman Turks, 1480–1522 // Crusading in the Fifteenth century / ed. N. Housley. New York, 2004. P. 150–151.

438

ASG. AS. 3061. Diversorum Communis Janue. Doc. 4, 6.

439

ASG.AS. 3061. Diversorum Communis Janue. Doc. 75.

440

ASG. AS. 3061. Diversorum Communis Janue. Doc. 89, 103.

441

Vatin N. The Hospitallers at Rhodes…. P. 153–154.

442

Vatin N. The Hospitallers at Rhodes. P. 148–162.

443

Piccolomini Aeneas Silvius. Epistola ad Mahomatem II (Epistle to Mahommed II) / ed. A.R. Baca. N.Y., Paris, Frankfurt: Peter Lang, 1989; Viallon M.F. Venise et la Porte Ottomane (1453–1566). Un siècle de relations vénéto-ottomanes de la prise de Constantinopole à la mort de Soliman. Paris, 1995. P. 144–147.

444

Opera Guillelmi Caoursini, Rhodiorum vececancellari. Ulmae, 1496. f. 5r.; Vatin N. The Hospitallers at Rhodes and the Ottoman Turks, 1480–1522. P. 155.

445

Housley N. Giovanni da Capistrano and the Crusade of 1456 // Crusading in the Fifteenth Century / ed. N. Housley. New York, 2004. P. 94–115; Hofer J. Der Sieger von Belgrad 1456 // Historisches Jahrbuch. 1931. Bd. 51. S. 163–212; Babinger F. Der Quellenwert der Berichte über der Entsatz von Belgrad am 21/22 Juni 1456 // Babinger F. Aufsatze und Abhandlungen zur Geschichte Südosteuropas und der Levante. München, 1966. Bd. 2. S. 263–310.

446

Zachariadou E. Trade and Crusade… P. 71–73; 219–224.

447

Ashtor E. Levant Trade… P. 102. n. 200.

448

Jacoby D. Pèlerinage médiéval et sanctuaires de Terre Sainte… P. 36, 38, 40, 43–45.

449

"Le voyage d'Outremer" de Bertrandon de La Broquiére / ed. Scheffer Ch. Paris, 1892. P. 55.

450

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 71r–75r; Bliznyuk S.V. Che bello vivere a Oriente… P. 349–363.

451

РНБ. Итал. IV. Q. N. 21. f. 6v, 10v; Близнюк С.В. «Репортаж» из Дамаска и Святой Земли венецианцев Пьетро Кверини, Бернардино Корнаретто и Бернардино Коле (1588 г.) // Homo viator. Под ред. А.В. Толстикова, И.Г. Галковой. Москва, 2010. С. 103–114.

452

Ashtor E. Levant Trade… P. 103–200; Musso G.G. Navigazione e il commercio genovese con il Levante nei documenti dell'Archivio di Stato di Genova. (Secc. XIV–XV). Roma, 1975. P. 61–97.

453

ASG. AS. Diversorum Communis Janue. 3025. Doc. 132 (33); 3033. Doc. 2, 19, 184; 3049. Doc. 461; 3051. Doc. 25, 27; 3055. Doc. (без номера); 3057. Doc. 293; 3061. Doc. 72, 74, 75, 89, 103; 3064. Doc. 122; ASG. AS. 496 bis. Diversorum Registri. Doc. 156; ASG. AS. 568. Diversorum Registri. f. 60; ASV. Giudici dell'Esaminador. Testificazioni. B. 3; ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 27v–29v, 37v–38v, 48r–49r, 51r; B. 55. f. 89r–90v; B. 70. f. 14r–16r; B. 99. f. 71r–75r; ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 181–182. Doc. 11; Badoer Giacomo. Il libro dei conti di Giacomo Badoer. (Costantonopoli 1436–1440) / a cura di U. Dorini e T. Bertelé. Roma: Istituto poligrafico dello stato, 1956. P. 86, 110, 112, 122, 180, 252, 360, 458, 488–491, 584, 660, 678, 690, 774; El libro di Mercatantie et usanze de'paesi / a cura di F. Borlandi. Torino, 1936. P. 70, 72–82.

454

ASG. AS. 3049. Diversorum Communis Janue. Doc. 461; 3051. Doc. 25, 27; 3055. Doc. (без номера) (21.05. 1477); 3061. Doc. 72, 74, 75, 89, 103; 3064. Doc. 122; Georgii et Johannis Stellae Annales Genuenses… P. 147–149.

455

Ashtor E. Levant Trade… P. 103–105.

456

Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade… P. 79.

457

Le Saint Voyage de Jerusalem du seigneur d'Anglure / ed. F. Bonnardot, A. Longnon. Paris, 1878. P. 78.

458

Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade. P. 80.

459

Arbel B. The Cypriot Nobility from the Fourteenth to the Sixteenth Century: A New Interpretation // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VI. P. 175–197.

460

Thiriet F. Reg. Senat. Vol. II. Nr. 1154. P. 46.

461

Jacoby D. Greeks in the Maritime Trade… P. 80.

462

ASG. AS. Diversorum Registri. 497. f. 146v. Doc. 309.

463

Musso G.G. Navigazione… P. 76–77.

464

О торговле данными товарами и ценах на него см: Близнюк С.В. Мир торговли… С. 86–97, 112–113; Близнюк С.В. Сладкая жизнь…. С. 37–57; Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro. P. 117–126; Bliznyuk S.V. "Che bello vivere a Oriente". P. 349–363.

465

Badoer Giacomo. Il libro dei conti… P. 86–88; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 90–97, Близнюк С.В. Сладкая жизнь… С. 37–57; Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro. P. 117–126.

466

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 71r–75r; Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro / a cura di V. Polonio. [Collana Storia di fonti e studi, 31] Genova, 1981. Doc. 238, 246; Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha, Notai genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro da Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha / a cura di M. Balard. [Collana storica di fonti e studi, 43] Genova, 1984. Doc. 70, P. 140–141; Desimoni C. Actes passés à Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire génois Lamberto di Sambuceto // Revue de l'Orient Latin. 1893. Vol. I. Doc. 262; Pegolotti F.B. La Pratica della mercatura mercatura / ed. A. Evans. Cambridge, Massachussets, 1936. P. 42; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. 448; Cobham C. Excerpta Cypria. (Lilio) P. 67; Piloti E. Traité d'Emmanuel Piloti sur le passage en Terre Sainte (1420) / Publ. par P.H. Dopp. Paris 1958. P. 358, 376; El libro di Mercatantie…. P. 59, 63, 69, 73, 81.

467

О Бусико и его политике на Востоке см: Barker J.W. Manuel II Palaeologus (1391–1425). Late Byzantine Statesmanship. New Brunswick-New Jersey, 1969. 162169, 174, 187, 194, 200, 219, 228–244, 409, 490–493, 538, 543–544; A History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 87, 306, 308, 309, 370, 652–653; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. II. 360–364, 366, 370–372, 378; Housley N. Le Maréchal Boucicaut à Nicopolis // Nicopolis, 1396–1996. Actes du colloque international. Dijon, 18 octobre 1996 / ed. J. Paviot, M. Chauney-Boullon. (Annal de Bourgogne. 1996. Vol. 68. Fasc. 3.) Dijon, 1997. P. 85–99; Housley N. Costing the Crusade: budgeting for Crusading Activity in the Fourteenth Century // The Experience of Crusading / ed. M. Bull, N. Housley. Cambridge Univ. Press, 2003. Vol. I. P. 45–59; Delaville le Roulx. La France en Orient au XIVe siècle; expéditions du maréchal Boucicaut. 1886. Vol. I. P. 159–165; Piattoli R. La spedizione del maresciallo Boucicaut contro Cipro ed i suoi effeti dal carteggio di mercanti fiorentini. // Giornale storico e letterario della Liguria. 1929. Vol. VI. P. 134–138; Puncuh D. Il governo del Boucicaut nella lettera di Pileo de Marini a Carlo VI di Francia (1409) // Melanges de l'Ecole francaise de Rome. Moyen Âge, Temps moderns. 1978. Vol. 90 (3). P. 657–687; Ruiz Domenec J.E. Boucicaut, gubernator de Génova. Biografico de un caballero errante // Civico Istituto Colombiano. Studi e Testi. Ser. Storica a cura di G. Pistarino. Genova, 1989. Vol. 12.

468

Georgii et Johannis Stellae Annales Genuenses… P. 263; Balard M. Genoese Naval Forces during the Fifteenth and Sixteenth Centuries. // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. By J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge, 2003. P. 140–141; Balard M. Les forces navales génoises en Méditerranée aux XVe et XVIe siècles. // Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine / publ. par J. Paviot et J. Verger. Paris, 2000. P. 65.

469

Musso G.G. Navigazione… P. 255–256. Doc. 16.

470

Le livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Bouciquaut, mareschal de France et gouverneur de Jennes / ed. D. Lalande. Paris, Genève, 1985. Liv. II. Ch. XII–XIV. P. 209–221; Le livre des faits du bon messire Jean le Maingre, dit Boucicaut, maréchal de France et gouverneur de Gennes. Publ. par J.F. Michaut, J.J.F. Poujoulat // Nouvelle collection des mémoires relatifs à l'histoire de France. Paris, 1836. (Далее мы цитируем "Le livre des Fais…" только по изданию Д. Лаланда.)

471

По-арабски Алайя; по-итальянски Канделоро.

472

Piloti E. Traité… P. 193–194.

473

Le livre des fais… Liv. II. Ch. XV–XVII. P. 221–229; Setton K. Papcy and the Levant. Vol. I. P. 385–386.

474

Le livre des fais… Liv. II. Ch. XI. P. 208; Ch. XIV. 219–220.

475

Livre des faits… Ch. XIV. P. 218–221.

476

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 527; Machairas L. § 633; Amadi F. Chronique… P. 497; Bustron F. Chronique… P. 355.

477

Machairas L. § 633; Amadi F. Chronique… P. 497; Bustron F. Chronique… P. 355.

478

Le livre des faits… II. Ch. XIV. P. 220–221, 230–231; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 466–471; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 454–455; A History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol III. P. 370–371, 653; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 386.

479

Livre des faits… II. Ch. XVIII. P. 231–232; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 468; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 386–387.

480

Morosoni A. Chronique d'Antonio Morosini, extraits relatifs à l'histoire de France / ed. G. Lefévre-Pontalis. Paris, 1898–1902. Vol. I. P. 52–55.

481

Lievre des fais… II. Ch. XVIII. P. 231.

482

Lievre des fais… P. 344–364.

483

Mézières Ph. (de) Le songe… Vol. II, p. 101.

484

Lievre des fais… P. 344–364; Housley N. Costing the Crusade: P. 52–53.

485

Housley N. Costing the Crusade: P. 54.

486

Livre des fais… II. Ch. XVIII. P. 232–233.

487

Ashtor E. Levant Trade… P. 218.

488

Piloti E. Traité… P. 193.

489

Ashtor E. Levant Trade… P. 218.

490

al-Batrun — расположен на несколько километров южнее Триполи.

491

Livre des fais… II. Ch. XIX–XXIII. P. 233–252; Piloti E. Traité… P. 197; Sanudo Marino. Vite de'duchi di Venezia [Rerum Italicarum Scriptores. Vol. XXII] Milano, 1783. cols. 800–801; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 387.

492

Piloti E. Traité… P. 193; Ashtor E. Levant Trade… P. 217; Basso E. De Boucicault à Francesco Sforza: persistance et changements dans la politique orientale des seigneurs étrangers de Gênes au XVe siècle. // Le Partage du Monde: échanges et colonisation dans la Méditerranée médiévale / publ. par M. Balard, A. Ducellier. Paris, 1998. P. 65–66.

493

Piloti E. Traité… P. 197.

494

Livre des faits… I. Ch. XIX. P. 233–237; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 387; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 309; Ashtor E. Levant Trade… P. 217–218.

495

Livre des faits… II. Ch. XXI. P. 243–247, Ch. XXV. P. 255–259; Piloti E. Traitè… P. 197; Sanudo Marino. Vite de'duchi… col. 790, 800; Morosoni A. Chronique… Vol. I. P. 68–71, 94–97, 114–117, 146–147.

496

Sanudo Marino. Vite de'duchi. col. 800; Morosini A. Chronique… Vol. I. P. 140–143; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 387; Ashtor E. Levant Trade… P. 219; Delaville le Roulx. La France en Orient… Vol. II. P. 443.

497

A History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 309.

498

Livre des fais… II. Ch. XXIV. P. 253–255; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 388.

499

Machairas L. § 635; Amadi F. Chronique… P. 497–408; Bustron F. Chronique… P. 355–356.

500

Piloti E. Traité… P. 199–200; Ashtor E. Levant Trade… P. 220–222.

501

О развитии генуэзской торговли во владениях султана в этот период см: Ashtor E. Levant Trade… P. 220–222, 228–230.

502

Имеется в виду король Франции Карл VI, наместником/губернатором которого Бусико являлся в Генуе в 1401–1408 гг.

503

Puncuh D. Il governo del Boucicaut… P. 669–670; Le livre des fais… P. 177.

504

Ashtor E. Levant Trade… P. 286–288, 294–295.

505

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 55–56. Doc. V; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 30.

506

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 58–59. Doc. VIII; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 60.

507

Coureas N. Christian and Muslim Captives on Lusignan Cyprus: Redemption or Retention? // La liberazione die "captivi" tra Cristianità e Islam / a cura di G. Cipollone. Vaticano, 2000. P. 528.

508

Machairas L. § 646–647; A History of the Crusades. Vol. III. P. 371–372.

509

A History of the Crusades. Vol. III. P. 371–372.

510

Machairas L. § 645.

511

Machairas L. § 651; Vol. II. P. 215.

512

Ashtor E. Levant Trade… P. 294–295.

513

Machairas L. § 651–652, 662; Bustron F. Chronique. P. 356–359; Amadi F. Chronique… P. 500.

514

A History of the Crusades. Vol. III. P. 372; Ziada, La Monte. Bedr ed-Din al-'Aini's Account of the Conquest of Cyprus (1424–1426)// Annuaire de l'institut de philologie et d'histoire orientales et slaves. 1939–1944. Vol. VII. P. 241–264; Morosini A. Chronique… T. II. P. 232–233, 271.

515

Holt P.M. The Age of the Crusades: the Near East from the Eleventh Century to 1517. London-New York, 1997. P. 184–185. К сожалению нам неизвестен перевод Тагрибирды на какой-либо европейский язык и мы вынуждены пользоваться сведениями названного арабского автора в интерпретации П.М. Хольта. Из: Ibn Taghnbirdï, al-Nujüm al-zâhira fi mulük Misr wa'l-Qahira, XIV. Cairo, 1391/1972. 292–5.

516

Machairas L. § 671.

517

Machairas L. § 652–660; Bustron F. Chronique… P. 357–359; Amadi F. Chronique… P. 501–502.

518

Zaida M.M., La Monte (transl.) Bedr ed-Dîn al-'Aini's… P. 241–264; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 372.

519

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 65–66. Doc. XV; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 114.

520

Jorga N. Notes et extraits pour servir à l'histoire des croisades au XVe siècle. // ROL. 1897. Vol. V. P. 197.

521

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 18, 73–74, Doc. XXII, XXIII; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 210, 211.

522

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 75–76. Doc. XXIV; Balletto L. Liber Officii Provisionis… Doc. 213.

523

Machairas L. § 664; Bustron F. Chronique… P. 359–360; Amadi F. Chronique… P. 502–503.

524

Machairas L. § 666; Bustron F. Chronique… P. 360–361; Amadi F. Chronique… P. 503–504.

525

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 516.

526

Machairas L. § 672; Amadi F. Chronique… P. 504; Bustron F. Chronique… P. 361–362.

527

Machairas L. § 674, 676; Bustron F. Chronique… P. 362–363; Amadi F. Chronique… P. 505.

528

Machairas L. § 676.

529

Holt P.M. The Age of the Crusades… P. 185.

530

Machairas L. § 678.

531

Machairas L. § 672.

532

Machairas L. § 678–685; Amadi F. Chronique… P. 504–508; Bustron F. Chronique… P. 362–367.

533

«Войска султана высадились около Лимассола в начале июля 1426 г. 3 июля был взят и разграблен Лимассол. Далее «сухопутная армия двигалась в свободном порядке. Люди не были построены, а шли, словно путешественники. Некоторые были вооружены, но многие — безоружны из-за жары. Каждый шел сам, не ожидая другого. Они считали, что король Кипра будет ожидать их только около столицы. Эмиры, как обычно, задержались с командованием в арьергарде, а людей подталкивало к Никосии то, что там они смогут остановиться и дать отдых лошадям до подхода войск и эскадронов, готовых к бою.

По пути их неожиданно встретил король Кипра со своими силами и войсками и другие франки, которые к нему присоединились. Мусульмане, перед которыми показался король Кипра, шли в авангарде лишь небольшим отрядом. Преимущественно это была элитная кавалерия мамлюкского султана. Когда они оказались друг перед другом, мусульмане не могли ждать тех, кто к ним присоединится, но они воспользовались возможностью посвятить себя мученичеству, говоря друг другу: «Это военный трофей (the spoilt of war)" Затем, с правдой в сердце, они пришпорили лошадей против врага и с криком «Аллах велик!» со всей мощью бросились на врага. Они ожесточенно сражались. Одни сражались впереди, другие прикрывали сзади — среди них их лидер, который стоял в тени деревьев… Несмотря на то, что их было немного, они твердо стояли пока Бог не дал победу исламу и покинул неверных, нанеся им поражение. || Правитель Кипра был взят в плен, несмотря на многочисленность своих последователей и огромные силы, в отличие от небольших сил мусульман. Было не более 70 человек в начале битвы. Когда же войска ислама подошли, они шли после франков и предали их мечу, убивая и многих захватывая в плен. Оставшиеся франки бежали в столицу Кипра, в Никосию. Мамлюки султана и другие воины Священной войны, которые продолжили путь к Никосии, продолжали уничтожать и захватывать в плен, пока они не достигли города и не вошли в королевский дворец, который разграбили. " — Цитата из: Ibn Taghnbirdï, al-Nujüm al-zahira fi mulük Misr wa'l-Qàhira, XIV. Cairo, 1391/1972. 292–5. Перевод: Holt P.M. The Age of the Crusades. P. 185–186.

534

Machairas L. § 687, 689, 692; Amadi F. Chronique… P. 510–511; Bustron F. Chronique… P. 367.

535

Machairas L. § 693–695; Amadi F. Chronique… P. 512–513; Bustron F. Chronique… P. 368–369.

536

Ziada M.M., La Monte. Bedr ed-Din al-'Aini's Account of the Conquest of Cyprus (1424–1426) // Annuaire de l'institut de philologie et d'histoire orientales et slaves. 1939–1944. Vol. VII. Р. 261–262; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 513–514; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 374.

537

ASG. Manosctitti Membranaci. IX. f. 72v; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 514; Amadi F. Chronique… P. 514; Bustron F. Chronique… P. 370; Ziada M.M., La Monte. Bedr ed-Din al-'Aini's Account of the Conquest of Cyprus… P. 263.

538

Близнюк С.В. Дипломатические отношения Кипра и Генуи 1375–1480 гг. по данным генуэзских юридических документов: ASG, Diversorum Communis Janue. // ВВ. 2007. Т. 66 (91) С. 208–222; Близнюк С.В. Цена королевских войн… 86–96; Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre. P. 99–124; Bliznyuk S.V. Diplomatic Relations. P. 275–292.

539

Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 518; Ziada M.M., La Monte. Bedr ed-Din al-'Aini's Account of the Conquest of Cyprus. P. 263. n. 56; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 376; Setton K. The Papacy and the Levant. Vol. II. P. 45. n. 18.

540

Близнюк С.В. Дипломатические отношения Кипра и Генуи. С. 217–218.

541

Archivio di Stato di Torino. Materie politiche per rapporto all'interno. Regno di Cipro. Doc. 5.

542

Machairas L. Ch. 698; Amadi F. Chronique… P. 513–514; Bustron F. Chronique… P. 369–370.

543

Annali veneti dal anno 1457 al 1500 del senatore Domenico Malipiero // a cura di A. Sagredo. Firenze, 1843–1844. Vol. I–II. // Archivio Storico Italiano. I. Serie. Vol. VII. Part. II. P. 595 (Repr. Bad Feilnbach: Schmidt Periodicals GMBh, 1989. Vol. I–II); Близнюк С.В. 1489 г. Чей Кипр: венецианский или египетский // Вестник МГУ. Серия Востоковедение. 2010. N 3. C. 42–57.

544

Machairas L. § 696–697; Amadi F. Chronique… P. 513; Bustron F. Chronique… P. 369.

545

Machairas L. § 696; Amadi F. Chronique… P. 513; Bustron F. Chronique… P. 369.

546

Machairas L. § 698; Amadi F. Chronique… P. 513–514; Bustron F. Chronique… P. 369–370.

547

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 518; Ziada M.M., La Monte. Bedr ed-Din al-'Aini's Account. P. 263, n. 56; History of the Crusades / ed. K. Setton. Vol. III. P. 376; Setton K. The Papacy and the Levant. Vol. II. P. 45. n. 18.

548

Bustron F. Chronique… P. 382–384.

549

München. BSB. Cod. Ital. 90. Lettera 2. f. 5r–7r.

550

München. BSB. Cod. Ital. 90. Lettera 2. f. 5v–6r — "… la gran festa che la carità Vostra, e tutto il vostro Regno havete fatto per la Nostra Coronatione, e Trono Eccellentissimo del soldanato… ("… великий праздник, который Ваша милость и все ваше королевство устроило по случаю Нашей Коронации и (восшествия на — С.Б.) Превосходнейший Трон султаната.")

551

Под "drappo" в европейских источниках обычно подразумевается сукно. Однако возможна трактовка и как шелковой ткани. Для Востока дар шелка значительно более логичен, чем сукна, которое на Восток обычно поставляли европейские купцы, а не наоборот.

552

München. BSB. Cod. Ital. 90. Lettera 2. f. 6v.

553

ASG. SG. Sala 34. MF 590/1276. (1443 г.); Близнюк С.В. Фамагуста начеку: военные ресурсы генуэзской колонии на Кипре. 1373–1464 гг. // ВВ 69 (94) (2010) С. 58–75. Cм. подробно гл. III. 9.

554

Bustron F. Chronique… P. 392.

555

Pie II. Commentarii rerum memorabilium, quae temporibus suis contigerunt. Roma, 1584; Lib. VII. (Francfurti, 1614); Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan… P. 175; Hill G. History of Cyprys. Vol. III. P. 543.

556

Pie II. Commentarii… Roma, 1584. Lib. VII. P. 323 (Francfurti, 1614. Lib. VII. P. 323); Bustron F. Chronique… P. 373; Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan… P. 200.

557

Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan… P. 200.

558

О королеве Шарлотте и войне за престол на Кипре см: Herquet K. Charlotta von Lusignan und Caterina Cornaro, Koniginnen von Zypern. Regensburg, New York, Ciccinnati, 1870; Pistarino G., Drago C. Carlotta di Lusignano (1458–1487) e Luigi di Savoia (1459–1482), regina di Cipro, di Gerusalemme e d'Armenia. // Rivista di storia arte e archeologia per le Provincie di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 2561; Pistarino G. Le corone di Gerusalemme, di Cipro e d'Armenia ai Lusignano ed ai Savoia. // Rivista di storia arte e archeologia per le Provincie di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 20–23.

559

Подробно о сложившейся на Кипре ситуации см: Близнюк С.В. 1489 г. Чей Кипр: венецианский или египетский. C. 42–57.

560

Bustron F. Chronique… P. 390–393; Boustronios G. Χρονικόν ΚύπρουΠ// ed. K. Sathas. // Bibliotheca Graeca Medi Aevi. Paris, 1873. T. II. P. 442–444. Особенно: Р. 444.

561

Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / Ed. R.M.Dawkins. Oxford 1932. Vol. I. § 19–21; Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху крестовых походов. СПб, 2014. С. 140.

562

Mas Latrie L. Histoire de l'île de Chypre. Paris, 1855–1861. Vol. II. P. 39, 51–56; Lisciandrelli P. Trattati e negoziazioni politiche della Repubblica di Genova (9581797). (Современное издание договора: I Libri Jurium della Republica di Genova / a cura di D. Puncuh. Genova-Roma, 1996. I/2. P. 179–183); Registri // Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1960. P. 46–47. Nr. 207; Amadi F. Chronique de Chypre / Publ. par R. Mas Latrie. Paris 1891. (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro / introduzione di. S. Beraud. Nicosia, 1999). P. 167; Lefevre R. Le basi giuridiche dell'organizzazione genovese in Cipro (XIII–XV sec.) // Rivista di storia del diritto italiano. 1938. Vol. XI (1–2). P. 23–37.

563

Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. М., 1994. С. 75; Arbel B. Traffici marittimi e sviluppo urbano a Cipro (secoli 13–16) // Città portuali nel Mediterraneo / ed. E. Poleggi. Genova, 1989. Р. 89; Richard J. Le peuplement latin et syrien en Chypre au XIIIe siècle // Byzantinische Forschungen. 1979. Bd. VII. S. 163; Otten-Froux C. Les Génois à Limassol au milieu du XVe siècle // Gesta Dei per Francos: Etudes sur les croisades dédiées à Jean Richard / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Ashgete, 2001. P. 409; Otten-Froux C. Chypre dans les réseaux maritimes méditerranéens // Espaces et Réseaux en Méditerranée VIe–XVIe siècles / ed. D. Coulon, Ch. Picard, D. Valérian. Paris: Edition Bouchene, 2007. Vol. I. P. 115.

564

Jacoby D. The Rise of a New Emporium in the Eastern Mediterranean: Famagusta in the Later Thirteenth Century // Μελέται και υπομνήματα. 1984. Vol. I. Р. 145–179; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 72–77; Близнюк С.В. Городской пейзаж Фамагусты в XIII–XIV вв. // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Феномен средневекового урбанизма / под ред. А.А. Сванидзе. М., 1999. Т. I. C. 363–368; Balard M. Il paesaggio urbano di Famagosta negli anni 1300 // Storia dei Genovesi. 5 (1985) P. 277–291; Balard M. Famagouste au début du XIVe siècle // Fortifications, Portes de villes, places publiques dans le monde Mediterranéen / publ. par J. Heers. Paris 1987. P. 279–300; Balard M. La popolatione di Famagosta negli anni 1300 // Storia dei Genovesi. 4 (1984) P. 27–39; Edbury P. Famagusta Society ca. 1300 from the Registres of Lamberto di Sambuceto // Edbury P. W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. XVII. P. 87–95; Edbury P. The Genoese Community in Famagusta around the Year 1300: a Historical Vignette // Edbury P. W. Kingdoms of the Crusaders. From Jerusalem to Cyprus. Aldershot, Brookfield: Ashgate, Variorum, 1999. XVIII. P. 235–244.

565

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 31–32; Edbury P. Kingdom of Cyprus and the Crusades, 1191–1374. Cardiff, 1991. P. 48–65.

566

Amadi F. Chronique… P. 134, 163; Bustron F. Chronique de l'île de Chypre / publ. par R. Mas Latrie [Collection de documents inédits sur l'histoire de France. Mélanges Historiques] V Paris 1886. (Repr: Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro. Nicosia 1998) P. 91; Les Gestes des Chiprois // Recueil des Historiens des Croisades. Documents arméniens. Paris, 1906. T. II. P. 711–715; Roricht R. Annales de Terre Sainte. 1095–1291. Paris, 1884. P. 15; Mayer H.E. Ibelin versus Ibelin: the Struggle for the Regency of Jerusalem, 1253–1258 // Proceedings of the Academic Philosophical Society. 1978. Vol. CXXII. Nr. 1. P. 26–31; Runciman S. History of the Crusades. Cambridge, 1955–1957. Vol. III. P. 171–198; Edbury P. Cyprus and Genoa: the Origins of the War of 1373–1374 // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia, 1986. P. 110; Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. II. P. 114–119; Haberstumpf W. Diplomazia e politica nel regno di Cipro durante i secoli XIII–XV: fra i Monferrato e i Lusignano // Rivista di Storia, Arte e Archeologia per le provincie di Alessandria e Asti. 1998. T. XCVIII. P. 55–57; Pistarino G. Genovesi d'Oriente. Genova, 1990. P. 424.

567

Amadi F. Chronique… P. 164; Bustron F. Chronique… P. 91; Les Gestes des Chiprois… P. 711–715.

568

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II P. 56–58; Les Gestes… P. 719; Lisciandrelli P. Trattati… Nr. 291. P. 62.

569

Otten-Froux C. Les Occidentaux dans les villes de province de l" Empire byzantin: le cas de Chypre (XIIe–XIIIe siècle) // Byzance et le monde extérieur: contacts, relations, échanges / pubi. par P. Pagès, M. Balard, E. Malamut. Paris, 2005. P. 39.

570

Delaville Le Roulx J. Cartulaire général de l'Ordre des Hospitaliers de Saint-Jean de Jérusalem. (1100–1310). T. I–IV. Paris, 1894–1906. (Repr. München, 1982). Vol. II. Nr. 1345. P. 121–122; Jacoby D. Hospitaller Ships and Transportation across the Mediterranean // Jacoby D. Travellers, Merchants and Settlers in the Eastern Mediterranean, 11th–14th Centuries. Ashgate, Variorum, 2014. III. P. 59.

571

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II P. 24–25.

572

Lefevre R. Le basi giuridiche dell'organizzazione genovese in Cipro (ХIII–XV sec.) // Rivista di storia del diritto italiano. 1938. Vol. XI. Fas. 1. P. 27.

573

Bullarum Cyprium. Lettres papales relatives à Chypre 1316–1378 / publ. par Ch. Perrat, J. Richard. Nicosia, 2012. Vol. III. Doc. e-41a. P. 501–503; Mayer H.E. Marseiller Levantenhandel und ein akkonensisches Falscheratelier des 13. Jahrhunderts. Tübingen, 1972. P. 47, 90–92, 111, 193–194; Otten-Froux C. Les Occidentaux dans les villes de province de l'Empire byzantin… P. 39.

574

Papadopoulou E. Οί πρώτες εγκαταστάσεις Βενετων στην Κύπρο // Συμμείκτα. Athens, 1983. § 35.

575

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 40–41; Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб., 2002. С. 195–198.

576

Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 316; Близнюк С.В. Мир торговли… C. 5153; Lefevre R. Le basi giuridiche… Fas. 2. Р. 399; Pistarino G. Genovesi d'Oriente. Genova, 1990. P. 426–427.

577

Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII–XV вв. M,1990. С. 304–313; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 52–53.

578

Georgii Pachymeris De Michaele et Andronico Palaeologis / ed. I. Bekker. Bonn, 1835. Vol. I. P. 535; Balard M. The Genoese in the Aegean // Latins and Greeks in the Eastern Mediterranean after 1204 / ed. B. Arbel. London, 1989. P. 161–163; Balard M. La Romanie génoise (XIIe — débue du XVe siècle). Rome, Genova, 1978. Vol. II. P. 770–771; Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 135–140; Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб, 2007. С. 277.

579

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 86–90.

580

Machairas L. § 146. (Μηδέν σου φαίνεται, άφεντη, οτι αν τους κατακόψης τούς Γενουβίσους οπου εύρίσκουνται εις την Άμόχουστον καί σκοτώννεις οσους εχει εις τον κόσμον·")

581

Machairas L. § 146. (και μηδέν σου φαίνεται καί εϊμεστεν χωργιάτες σου.) Досл. "твои крестьяне" — выражение автоматически несет коннотацию зависимости.

582

Machairas L. § 75; Richard J. Le "compromis" de 1330… P. 17–36.

583

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 150–158; I Libri Jurium della Republica di Genova / a cura di E. Pallavicino. Genova-Roma, 2002. Vol. I/8. P. 62–65.

584

Machairas L. § 145. ("Сразу же регент распорядился, чтобы адмирал вооружил 4 галеры в Фамагусте для охраны острова, согласно обычаю. А когда морякам выдавали жалование, двое из них дезертировали. Он (адмирал — С.Б.) искал их и нашел. Он возвестил об их позоре под звуки труб и каждому из них отрезал правое ухо. А они в свою защиту заявили, что являются генуэзцами. А в гавани находилась генуэзская галера, которую регент нанял, чтобы доставить продовольствие в Атталию. Но когда генуэзцы, которые должны были доставить продовольствие в Атталию, увидели, что он предал их товарищей позору, они прыгнули на [кипрскую] галеру, перерезали многих киприотов, взяли продовольствие и ушли на Хиос. Тотчас же регент приказал арестовать всех генуэзцев, а также схватить заложников с их галер, а адмирал должен был передать на их галеру приказ вернуть имущество, которое они увезли".) — Пер.: Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 192–193.

585

Machairas L. § 250. ("Между генуэзцами и венецианцами произошла смута. В год 1368 после Рождества Христова один генуэзец пришел к пристани Фамагусты, чтобы взойти на свой корабль; но он не нашел генуэзский корабль. Тогда он пошел на корабль к венецианцам и попросил их взять его и доставить на его генуэзский корабль. Они не захотели его взять, и он сильно оскорбил их. Те люди, венецианцы, которые были на корабле, избили генуэзца. Он пошел жаловаться их байло по имени Жан де Моле (Лудовико де Молин — С.Б.), но тот не захотел его слушать. Одновременно он все рассказал своим спутникам. Генуэзцы очень разозлились. Они пришли в лоджию венецианцев, нашли знамена венецианских знаменосцев, которые уже были разрисованы, и разломали из на мелкие-мелкие кусочки. Они вытащили мечи и погнали венецианцев, которые побежали, поднялись на крышу их лоджии, встали там и защищались. Тогда генуэзские купцы поднялись под крышу таможни, которая находилась рядом с лоджией, и каждая из сторон кидала камни друг в друга, а венецианцы метали стрелы в генуэзцев".) — Пер.: Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 234–235.

586

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 150–158; I Libri Jurium della Republica di Genova / a cura di E. Pallavicino. Genova-Roma, 2002. Vol. I/8. P. 62–65.

587

Кокка — парусное судно большой грузоподъемности. См. подробнее: Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. М., 1994. С. 21–22.

588

Richard J. Le "compromis" de 1330… Р. 17–36. Ж. Ришар впервые публикует текст документа, хранящегося в Ватиканском архиве (Р. 25–36).

589

Соблюдение привилегий и собственной юрисдикции генуэзцев на Кипре, согласно договору 1232 г.

590

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 166–179.

591

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 259; Edbury P. Cyprus and Genoa… P. 121, 124.

592

Machairas L. § 154; Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 263; Liber Jurium. II. P. 720–724.

593

Machairas L. § 147, 149.

594

Machairas L. § 147.

595

Liagre de Sturler L. Le relations commerciales entre Gênes, la Belgique et l'Outremont d'après les Archives notariales génoises (1320–1400). Bruxelles, Rome 1969. Vol. I. Doc. 212, 254; Vol. II. Doc. 288, 295, 317, 326; Близнюк С.В. Мир торголви… Гл. II.

596

Близнюк С.В. Мир торговли… Гл. 1. С. 52–53.

597

Machairas L. § 148, 153, 154. " Король очень благосклонно принял их (генуэзцев — С.Б.), потому что очень хотел получить войско [для Сирии], чтобы пойти и изрубить неверных сарацин; он не хотел раздражать их, чтобы не провалилась его экспедиция… король Кипра страстно желал заключить мир…" — Перевод: Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 196.

598

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 254–266; Machairas L. § 153, 154; Lefevre R. Le basi giuridiche… P. 48–56; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 324–325; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 52–53.

599

Bullarum Cyprium. Vol. III. Doc. v–107–109. P. 393.

600

Machairas L. § 154. n. 4, 20; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 257–259.

601

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 39, 51–52, 151–152.

602

Jacoby D. Citoyens, sujets et protégés de Venice et de Gênes en Chypre du XIII e au XV e siècle. // Byzantinische Forschungen V (1977) P. 160; Lefevre R. Le basi giuridiche… P. 39; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 134.

603

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 39. (scilicet que habent mansionem in districtu Janue).

604

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 258–259.

605

Machairas L. § 154. n. 8.

606

Именно так называли новых местных генуэзцев и венецианцев во всей Латинской Романии.

607

Jacoby D. Citoyens… P. 161–163, 168, 178–179; — Richard J. La cour des Syriens de Famagouste d'après un text de 1448 // Byzantinische Forschungen. 1987. Bd. XII. S. 383–398 (Richard J. Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVII). P. 392; Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs" dans le royaume de Chypre au millieu du XVe siècle: les Audeth et la seigneurie du Marethasse // Rivista di studi bizantini e slavi. 1981. Vol. I. P. 89–129; Richard J. Le peuplement latin et syrien en Chypre au XIIIe siècle // Byzantinische Forschungen. 1979. Vol. VII. P. 168–171; Edbury P. Cyprus and Genoa… P. 122; Maltezou Chr. Παρατηρήσεις στον θεσμό της βενετικής ύπηκοότητας (προστατευόμενο της Βενετίας στον λατινοκρατούμενο έλληνικο χώρο 1305–1505 αι.) // Συμμείκτα. 1981 T. IV. P. 10–12.

608

Maltezou Chr. Παρατήρησεις… P. 3.

609

Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 317–324, особенно С. 318; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 148–150; Maltezou Chr. Παρατήρησεις… P. 1–16; Jacoby D. Citoiens… P. 159–188; Jacoby D. Les Vénitiens naturalisés dans l'Empire byzantin: un aspect de l'expansion de Venise en Romanie du XIIIe au milieu du XVe siècle // Travaux et mémoires. 1981. Т. 8. С. 219, 229–233.

610

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 259–260. ("…quoad substractionem seu privationem fundi predicti seu fructuum in totum vel in partem, dictus dominus rex in hoc facere possit ad suam liberam voluntatem… — …что касается предоставления или лишения вышеназванного земельного владения или доходов полностью или частично, названный господин король может поступать, согласно своему собственному желанию…)

611

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 174.

612

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 259.

613

Assises de Jérusalem // Lois. II. P. 255; Diplomatarium veneto-levantinum… Vol. II. P. 60–61; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 33.

614

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 263. n. 11.

615

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 263. n. 10. ("… de ponderibus et mensuris fiat et observetur in omnibus, prout in dicto privilegio per ordinem continetur… — … относительно весов и мер пусть будет и сохраняется во всем то, что содержится в названной привилегии, согласно установившемуся порядку".)

616

Machairas L. § 154. n. 15.

617

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 53. ("… si aliquis Januensis vel dictus Januensis emerit vinum, vel frumentum, vel ordeum, vel legumina, vel aliquod aliud, quod consistat in pondere vel mesura, et voluerit quod illud metiantur servientes nostri, qui ad mensurandum vel ponderandum talia fuerint constituti, de singulis decem modiis quos metientur solvat eis ipse Januensis denarium unum tantum. Item pro vino, de singulis decem bisantiis denarium unum tantum. Item de quolibet quintario aliarum rerum vel mercium, denarium unum tantum et dicti servientes nostri ponderare vel metiri pro dicto precio omnia teneantur".)

618

Machairas L. § 155.

619

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 263–264. n. 13.

620

Machairas L. § 119, 140, 200, 219.

621

Machairas L. § 197, 218, 225.

622

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 268–272; Bullarum Cyprium. Lettres papales relatives à Chypre 1316–1378 / publ. par Ch. Perrat, J. Richard. Nicosia, 2012. Vol. III. Doc. v–9. P. 365; Doc. v–126. P. 397.

623

Diplomatarium Veneto-Levantinum… Doc. 34. P. 60–64. См. подробно главу IV. 1.2.

624

Machairas L. § 362–481; Amadi F. Chronique… P. 440–481; Bustron F. Chronique… P. 295–341; Strambaldi D. Chronique… P. 146–198; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 386–416; Edbury P. Cyprus and Genoa… P. 109–126; History of the Crusades / Ed. K. Setton. Vol. III. P. 361–367; Norwich J. History of Venece. London, 1982, p. 244–245; Близнюк С.В. От праздника к войне // ВВ 2009. Т. 68 (93) C. 91–107.

625

Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 44–47; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 81–105; Bliznyuk S.V. The Crusaders of the Later Middle Ages. The King of Cyprus Peter I Lusignan // The Crusades and the Military Orders: Expanding the frontiers of medieval latin christianity. Budapest 2001, 51–57; Edbury P. The Kingdom of Cyprus… P. 161–179; Edbury P. Cyprus and Genoa… P. 109.

626

Grégoire XI (1370–1378). Lettres secrètes et curiales intéressant les pays autres que la France. / publ. par G. Mollat // BEFAR, Paris, 1962–1965. Ser. 3. Fasc. 1. N. 62–63, 66, 133, 135.

627

Традиция, идущая от Иерусалимского королевства.

628

Grégoire XI (1370–1378). Lettres secrètes… les pays autres. N. 802–803.

629

Machairas L. § 325.

630

Принцем и сенешалем был дядя короля: принц Антиохийский и регент королевства Жан Лузиньян.

631

Т. е. Филипп Ибелин.

632

Собор св. Николая и королевский дворец в Фамагусте находились на одной площади в центре города. Расстояние между ними около 150 м.

633

Machairas L. § 325.

634

Machairas L. § 328, 329; Amadi F. Chronique… P. 432–433.

635

Machairas L. § 329: "… το άπλίκιν του Πέτρου ητον κοντά της αύλης του ρηγός καί έποίκαν γιοφύριν καί έπηγαίνναν άπό τοταν σπίτιν εις το άλλον"

636

Machairas L. § 328–330.

637

Machairas L. § 329–331; Amadi F. Chronique… Р. 433; Bustron F. Chronique… Р. 289; Strambaldi D. Chronique de Chypre / publ. par R. Mas Latrie // Collection de documents inédits sur l'istoire de France. Histoire politique. Paris, 1893. P. 353–356; Lusignan E. Description. P. 149–151.

638

Machairas L. § 153: "Το λοιπόν το σουπέρπιον γένος των Γενουβίσων καί παράβουλον, όπου πάντα πλημελουσα νά πάρουν την Κύπρου [εις το χέριν τους]…" ("И вот генуэзский народ, высокомерный и коварный, который всегда пытался прибрать к рукам Кипр…").

639

Stellae G. et I. Annales Genuenses / a cura di G. Petti-Balbi // Seria: Rerum Italicarum scriptores. Vol. XVII. Parte II. Bologna, 1975. P. 165–166. — "…unde proceres quidam et decuriones regni illius, presertim Antiochenus princeps, regis patruus et pre ceteris potens, indignati valde contra Ianuenses, tantum crudeliter nimis mandarunt aggressum, quos Ianuenses Ciprici percutientes nepharie ex ipsis Ianuensibus, memoria se non fallitur, octo scelesta iracundia etiam occiderunt". ("тогда некоторые аристократы и декурионы этого королевства, особенно принц Антиохийский, дядя короля и потому могущественный, очень разгневались на генуэзцев и приказали самым жестоким образом совершить нападение, чтобы киприоты убивали генуэзцев… и если не изменяет память в приступе чудовищной ярости они убили восемь человек").

640

Machairas L. § 255.

641

Machairas L. § 78.

642

Леон де Лузиньян был, кроме того, королем Киликийской Армении Леоном VI и сеньором Тира.

643

Machairas L. § 326.

644

Machairas L. § 327.

645

Machairas L. § 328.

646

Machairas L. § 332.

647

Machairas L. § 333: "Ό ρηγάς… εθελε να ποίση τζουστες και χαρές μεγάλες". ― τζουστε" от французского "jouste" (современное "joute" — турнир, поединок, состязание).

648

Edbury P. Cyprus and Genoa… P. 109; Edbury P. The Kingdom of Cyprus… P.

649

Machairas L. § 334–336; Amadi F. Chronique… Р. 434; Bustron F. Chronique… Р. 290.

650

Machairas L. § 339; Amadi F. Chronique… P. 435; Bustron F. Chronique… P. 291; Strambaldi D. Chronique… P. 138. — Один дукат в это время был равен 3 белым безантам и 18 каратам Кипра — Bustron F. Chronique… P. 291.

651

Близнюк С.В. Мир торговли… Гл. II. § 3–10; Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus in the 13 th to the First Half of the 14th Centuries // Actes of the XVIIIth Кипрская сторона постепенно начала осознавать, что эвакуация генуэзцев грозила ей не только потерей собственных доходов, но и International Congress of Byzantine Stidies. (Moscow 1991). Shepherdstown, 1996. Vol. I. P. 65–71.

652

Machairas L. § 336–338.

653

Machairas L. § 338: "Τούτον ολον εγίνετον διά να μαλακτιάνουν τον θυμόν τους Γενουβίσους καί νά τους κολακέψουν".

654

Machairas L. § 339–340; Amadi F. Chronique… P. 435; Bustron F. Chronique… P. 291.

655

Machairas L. § 340, 342; Amadi F. Chronique… P.. 437–438; Bustron F. Chronique… P. 292–293.

656

Machairas L. § 344; Amadi F. Chronique… P.. 436; Bustron F. Chronique… P. 291–292; Dolger F. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches. München, Berlin, 1965. Bd. V. S. 61; Dolger F. Besprechungen auf dem Buch von Halecky O., Un empereur de Byzance à Rome // Byzantinische Zeitschrift. 1933. Bd. 33. S. 135.

657

На самом деле мы не знаем точно, была ли Валентина действительно дочерью Бернабо Висконти, герцога Милана, или его племянницей. Кипрские хронисты называют ее то дочерью (Machairas L. Ch. 350), то племянницей герцога (Machairas L. Ch. 580; Amadi F. P. 487; Bustron F. P. 347). На этом основании Р.М. Доукинс исправляет Махеру и считает, что она являлась племянницей герцога. (Machairas L. Vol. II. P. 150. n. 1). Дж. Хилл полагает, что она действительно была дочерью герцога Милана, и в кипрских хрониках нет никакой ошибки. (Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 423. n. 2).

658

Machairas L. § 350; Amadi F. Chronique… P. 437; Bustron F. Chronique… P. 292.

659

Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignan de Chypre. P. 145.

660

Machairas L. § 580, 583; Amadi F. Chronique… P. 487; Bustron F. Chronique… P. 347; Strambaldi D. Chronique… P. 245.

661

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXXIV (1372–1375) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2015. Doc. 280. 140; Doc. 308. P. 154–158.

662

"… dominus rex et dominus princeps sunt sapientissimi et habent sapiens consilium, et sunt informati plenarie de condicionibus regni et aliis spectantibus ad istud factum, ita quod sperandum est in Domino et in sapientia et in provisionibus suis, quod bene providebunt ad conservationem suam et regni…" (король и принц — мудрейшие люди и у них есть мудрый Совет, они хорошо информированы о состоянии королевства и обо всем, что там происходит. Поэтому, надеясь на Бога, а также сохраняя мудрость и предосторожность, они должны принять правильные меры ради спасения себя и королевства.) — Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXXIV (1372–1375). Venezia, 2015. Doc. 402. P. 198199; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 359–360.

663

Grégoire XI (1370–1378). Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 787, 788, 790, 802.

664

Grégoire XI (1370–1378). Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 1327. (Dominico de Campofregoso duci et consilio ancianorum et communi Januensis rogatur ut ab omni novitate contra Cyprienses se abstineant.)

665

Grégoire XI (1370–1378). Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 1408 (… ad non faciendum apparatum contra regnum Cypri et invasionem, cum rex Cypri sit penitus innocens de injuriis ipsis illatis a Joanne de Lisignano, principe Antiochensi.)

666

Gregoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 1491.

667

Machairas L. § 352–353; Amadi F. Chronique… P. 437; Bustron F. Chronique… P. 293; Strambaldi D. Chronique… P. 143.

668

Педро Арагонский, граф Рибагорсия и Апурии, сын короля Арагона Иакова II. Стал монахом-францисканцем после того, как оставил свою жену Жанну де Фуа (Jeanne de Foix).

669

Machairas L. § 342, 355, 356; Amadi F. Chronique… P. 438; Bustron F. Chronique… P. 293; Strambaldi D. Chronique. P. 143.

670

Иоанн Ласкарь Калофер — приближенный короля Кипра Пьера I Лузиньяна, активный участник крестовых походов короля. В 1365 г. во время похода на Александрию находился среди кипрских баронов на королевской галере; в 1367 г. во время рейда к берегам Малой Азии командовал галерой. Был женат на знатной даме Кипра Марии де Мимар, вдове Жана де Суассона. Получил от жены огромное состояние и доходы от владений на Кипре. После убийства Пьера I был арестован регентом принцем Антиохийским и лишен состояния и доходов, полученных на Кипре. Освобожден в 1372 г. после настоятельных и многократный требований папы Урбана V и его преемника Григория XI. Леонтий Махера предпочитает умолчать о факте его ареста принцем Антиохийским в своей хронике. — Gregoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 132 bis, 1882; Strambaldi D. Chronique. P. 67, 75, 77–78, 80; Jacoby D. Jean Lascaris Calophéros, Chypre et la Moréee // Revue des études byzantines. 1968. XXVI. P. 189–228; Jorga N. Philippe de Mézières, 1327–1405. London: VR, 1973. P. 280, 285, 354, 357; Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 35; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 203.

671

Machairas L. § 342; Grégoire XI. Lettres secrètes. les pays autres. F. 1. N. 1487; Jacoby D. Jean Lascaris Calophéros, Chypre et la Moréee. P. 193–195; Edbury P. The Kingdom of Cyprus… P. 201–202.

672

Machairas L. § 357; Amadi F. Chronique.. P. 439; Bustron F. Chronique. P. 294; Strambaldi D. Chronique.. P. 143.

673

Machairas L. § 358; Amadi F. Chronique.. P. 439; Bustron F. Chronique… P. 294; Strambaldi D. Chronique. P. 156; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 386.

674

Machairas L. § 365, 375; Amadi F. Chronique. P. 441; Bustron F. Chronique. P. 295.

675

Machairas L. § 366–369; Strambaldi D. Chronicue… P. 147–149; Amadi F. Chronique… P. 441–442; Bustron F. Chronique… P. 296; Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 32.

676

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 2. N. 2198–99. (Primo, ad factum castri Satalie, sicut vituperose et in dedecus et obprobrium nominis Christiani, tuique atque regni prefati detrimentum, honori et fame chritiane fidei persecutoribus traditi, respondemus nos dolere ab intimis vehementer exinde indignationem et cordis amaritudinem suscepisse, nec censemus ullas sufficientes causas hujus tanti mali procedere potuisse.)

677

Machairas L. § 356.

678

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. N. 1888 (Reginae Siciliae rogatur ut Januenses ad invadendum regnum Cypri se disponentes non victualia congregent in regno Siciliae). Аналогичное письмо было направлено на Родос — N. 1889.

679

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 1487, 1838, 1896, 1897, 1946, 1960.

680

Gregoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 1947.

681

Machairas L. § 370–374, 376.

682

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 2. N. 2266.

683

Gregoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 1. N. 1606, 1773, 1933, 1934, 1946.

684

Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 166.

685

Маона — типично генуэзский институт, финансовая организация, объединение частных вкладчиков, предоставлвших долгосрочные займы государству. Государство со своей стороны гарантировало выплату доходов по данным кредитам. Маона подразделялась на отделения (loca, luoghi) пайщиков, принадлежавших, как правило, к одной фамилии, т. е. albergho. Каждый получал доход пропорционально его инвестициям. Самой древней является Маона Сеуты, самой известной — Маона Хиоса, которая была основана на Хиосе в 1346 г. как ассоциация 29 генуэзских судовладельцев. На Кипре известны две Маоны — Старая (Mahona vecchia), основанная во время кипро-генуэзской войны в 1373 г. и Новая (Mahona Nuova). В 1408 г. Старая Маона Кипра была инкорпорировала в Банк Св. Георгия. В 1402–1403 гг. была основана Новая Маона Кипра для финансирования экспедиции Антонио Гримальди и маршала Бусико против короля Кипра Януса. Она присоединилась к Банку Св. Георгия в 1447 г. Как на Кипре, так и на Хиосе Маоны выполняли административные функции и получали значительные дивиденды от торговли. (Bliznyuk S.V. Die Genuesen… P. 52–53. Doc. 58; Cessi R. Studi sulle maone medioevale // Archivio storico italiano LXXVII (1919) P. 5–69; Tucci R. Documenti inediti sulla spedizione e sulla mahona dei Genovesi a Ceuta (1234–1237) // Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1935. Vol. LXIV. P. 217–340; Petti Balbi G. La maona di Cipro del 1373 // Rassegna storica della Liguria. 1974. Vol. I. P. 269–85; Otten-Froux C. Les institutions génoises et les affaires de Chypre // Etat et colonization au Moyen Age. Publ. par M. Balard. Lyon, 1989. P. 169–172; Otten-Froux C. Maonesi e la Maona Vecchia di Cipro // Storia dei Genovesi. 1994. Vol. XII. P. 95–117; Otten-Froux C., Metcalf D.M. Evidence concerning the Activity of a Mint. P. 26–27; Pistarino G. Fonti genovesi per la storia di Cipro // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1986. Vol. II. P. 100–101; Balard M. Οι Γενουείσες στο μεσαιωνικό βασιλείο της Κύπρου // History of Cyprus (in Greek) / ed. Th. Papadopoullos. Nicosia 1995. Vol. 4. P. 295–306.

686

Machairas L. § 358; Amadi F. Chronique. P. 439; Strambaldi D. Chronique. P. 144; Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 366–370; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 386; Otten-Froux C. Maonesi e la Maona Vecchia di Cipro. P. 97.

687

Machairas L. § 358; Strambaldi D. Chronique. P. 144.

688

Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 167.

689

Balard M. Genoese Naval Forces during the Fifteenth and Sixteenth Centuries // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. By J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge: the Boydel Press, 2003. P. 140–141; Balard M. Les forces navales génoises en Méditerranée aux XVe et XVIe siècles // Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine / publ. par J. Paviot et J. Verger. Paris, 2000. P. 65.

690

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II, p. 360–361. Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 167. В знак благодарности за помощь в войне генуэзцы назвали один из кварталов в Фамагусте — кварталом Савоны. — Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 167. n. 2.

691

Machairas L. Op. cit. § 362; Amadi F. Chronique… P. 440–441; Bustron F. Chronique… P. 295; Strambaldi D. Chronique. P. 146; Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 166–168; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 387–388; Ebdury P. The Kingdom of Cyprus. P. 204.

692

Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 166.

693

Machairas L. § 370–374, 376.

694

Machairas L. § 362.

695

Machairas L. § 377; Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 166.

696

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 5. P. 30.

697

Machairas L. § 408–415.

698

Будущий король Кипра Жак I (1382–1398).

699

Machairas L. § 383–389.

700

Замок (castrum) выступал в море, был соединен с городом лишь узким молом и защищал вход в порт Фамагусты.

701

Machairas L. § 411–412.

702

Machairas L. § 390–395.

703

Machairas L. § 410–415. Цит: § 415. n. 10. Досл: "… как Иуда раскаялся (έμετανωσεν) за Христа".; Amadi F. Chronique… P. 450–451.

704

Machairas L. § 415–418.

705

Некоторые из людей Жака Лузиньяна, которые повиновались приказу короля и прибыли в Фамагусту, попали к генуэзцам в плен. — Machairas L. § 420.

706

Machairas L. § 399–409, 425.

707

Machairas L. § 419, 425.

708

Machairas L. § 434–439, 445.

709

Machairas L. § 432–460, 464–499.

710

Edbury P. The Kingdom of Cyprus… P. 206.

711

Machairas L. § 464–499.

712

Machairas L. § 377, 378, 382, 440–442.

713

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 430. (d'Oger, seigneur d'Anglure)

714

Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts on Cyprus… Part. II. P. 56, 57, 58 (Это слова анонимного английского паломника, посетившего Фамагусту в 1344–1345 гг.)

715

B. von Suchen // Cobham C. D. Excerpta Cypria… P. 19; Lusignan E. Description… P. 286.

716

Лакка были несторианами сирийского происхождения, постоянно проживали в Фамагусте и являлись подданными короля Кипра. — Amadi F. Chronique. P. 408–409; Machairas L. § 91–95; Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 171–173.

717

Об эмбарго на торговлю с мамлюками см: Близнюк С.В. Мир торговли. С. 50–51, 72–77; Richard J. Le royaume de Chypre et l'embargo sur le commerce avec l'Egypte (fin XIIIe — debut XIVe siecle // Compte rendus de l'Academie des Inscriptions. Paris, 1984. P. 120–134; Richard J. Le "compromis" de 1330 entre Gênes et Chypre et la guerre de course dans les eaux chypriotes // Atti della Società Ligure di Storia Patria. Nuova Serie. LIII (CXXVII). Fasc. I. P. 21.

718

Machairas L. § 91. Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 56; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 171.

719

Mézières Ph. Le songe du vieil pelerin / pubi. par. G.W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. I. P. 298–299.

720

Amadi F. Chronique… P. 408–409.

721

Martonos N. Relation du Pèlerinage. p. 628, 631; Cobham C.D., Op. cit. P. 22, 24.

722

Stefan von Gumpenberg // Excerpta Cypria Nova. P. 63.

723

Mas Latrie L. Doucuments nouveaux… P. 491–492.

724

Machairas L. § 91, 153, 253, 362, 376, 558.

725

Mézières Ph. Le songe… Vol. I.P. 296–299; Quellet J. Grandeur et misère de Chypre au XIVe siècle: un témoignage de Philippe de Mézières // Πράκτικα του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 1986, Vol. II. P. 145–154.

726

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 2. N. 2800. (. deliberatur non modice per stragem populorum per gentes eorum (имеются в виду генуэзцы — С.Б.) factam.)

727

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F. 2. N. 2801. (.qui fuerunt ducti Januam de eorumque morte a pluribus.)

728

Machairas L. § 91–96. Особенно: § 96. Перевод на рус. яз.: Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 56–59; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 171–174.

729

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 135, 144–148; Richard J. Le peuplement latin et syrien en Chypre au XIIIe siècle // Byzantinische Forschungen. 1979. Bd. VII. S. 157–173.

730

Элеонора Арагонская и принц Антиохийский Жан Лузиньян возлагали ответственность за войну и ее последствия друг на друга. Edbury P. The Aftermath of Defeat: Lusignan Cyprus and the Genoese, 1374–1382 // Les Lusignans et l'Outre Mer. Poitiers, 1995. P. 2–5. (Repr: Edbury P. Kingdoms of the Crusaders. XV).

731

"…adolescens rex modernus huius regni nihil in se demeruit foretque multum a ratione devium quod insons ipse alienas insolentias et delicta portaret… " (… молодой новый король этого королевства не заслужил ничего сам, и за пределами разумного то, что он сам, будучи невиновным, должен нести [ответственность] за чужие дерзости и прегрешения…) — Gregoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F.2. N. 2917.

732

Machairas L. § 551–554; Amadi F. Chronique… P. 478–479; Edbury P. The Aftermath of Defeat: P. 5–6; Ayensa E. Μια ανέκδοτη λογοτεχνική μαρτυρία για την Ελεονώρα Ντ' Αραγκόν βασιλίσσα της Κύπρου // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2000. Vol. XXVI. P. 157–165; Ayensa Prat E. El recuerdo de Leonor de Aragón, reina de Chipre, en la literatura y el folclore de Valls // Bizancio y la peninsula ibèrica. De la antigüedad tardia a la edad moderna / ed. I. Pèrez Martin, P. Badènas de la Pena. Madrid, 2004. P. 363–380.

733

Liber Jurium Republicae Genuensis. II. Col. 806–815 // HPM. IX. Torino, 1857; Gongora L. Real grandeza de la Serenissima Republica di Genova. Madrid, 1665; Sperone C. Real grandezza della Serenissima Repubblica di Genova. Genova, 1669. P. 100–109; Lisciandrelli P. Trattati e negoziazioni politiche della Repubblica di Genova // Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1960, P. 125–126, n. 639; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 414–415; Richard J. La situation juridique… P. 225–226; Bliznyuk S.V. Il prezzo delle guerre. P. 104–105; Otten-Froux C. Les relations politico-financières de Gênes avec le royaume des Lusignan (1374–1460) // Coloniser au Moyen Age / publ. par M.A. Ducellier. Paris, 1995. P. 61–64; Otten-Froux C. Quelques aspects de la justice à Famagouste pendant la période génoise // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 334.

734

Grégoire XI. Lettres secrètes… les pays autres. F.2. N. 3290 (29 April 1375). Джовании де Флиско и Франческо Гримальди требуют компенсации за корабль, сожженный в порту Фамагусты.

735

Калмыкова Е.В. Образы войны в исторических представлениях англичан позднего средневековья. М: Квадрига, 2010. С. 50.

736

Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre dei re di Cipro (XIV–XV secc.) // Südost-Forschungen 59/60 (2000/2001) P. 104; Близнюк С.В. Цена королевских войн на Кипре в XIV–XV вв. // ВВ. 2000. Т. 59 (84). С. 90.

737

Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales. les pays autres. F. 1. N. 13, 20, 86, 128, 130, 134, 190–191, 253, 291, 718, 1004–1006, 1417, 1882; Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales relatives à la France. Paris, 1935–1957. Fasc. 1. N. 225.

738

Machairas L. § 556–561; Amadi F. Chronique… P. 485–486; Bustron F. Chronique… P. 342–343; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 420–422.

739

Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales relatives à la France. Paris, 1935–1957. Fasc. 2. N. 2011; Fasc. 4. N. 3862.

740

Machairas L. § 583–593; Amadi F. Chronique… P. 488; Bustron F. Chronique… P. 347–348; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 424–425.

741

Machairas L. § 589.

742

Machairas L. § 635; Amadi F. Chronique… P. 497–498; Bustron F. Chronique… P. 355–356.

743

Amadi F. Chronique… P. 517; Bustron F. Chronique… P. 371; Hill G. History of Cyprus. Vol. III. P. 500–505.

744

Grégoire XI. Lettres secrètes et curiales… les pays autres. F. 2. N. 3012.

745

Machairas L. § 542; Amadi F. Chronique… P. 475; Bustron F. Chronique… P. 334; Strambaldi D. Chronique… P. 229–230; Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 168; Дж. Хилл принимает цифру, названную Махерой: Hill G. History of Cyprus.Vol. II. P. 411.

746

BSB. Gall. 771. f. 243r–244v; Список был опубликован Л. Мас Латри: Mas Latrie L. Nouvelles preuves d'histoire de Chypre // BEC 1873. Vol. XXXIV. P. 80–84.

747

Rudt de Collenberg W.H. The Fate of Frankish Noble Families Settled in Cyprus // Crusade and Settlement / ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 270; Rudt de Collenberg W.H. Les Ibelin aux ХIIIе et XIVe siècles // Επιτερίς Κέντρου Επιστημονικών Ερευνών. 1977–1979. Vol. IX. P. 228–229; Edbury P. The Kingdom of Cyprus. P. 210.

748

Machairas L. § 542.

749

Жак I Лузиньян был доставлен на Кипр на генуэзской галере осенью 1383 г. См. подробнее: Otten-Froux C. Le retour manqué de Jacques I en Chypre // Les Lusignans et l'Outremer. Poitiers, 1993. P. 228–240.

750

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 771.

751

ASG. Manoscritti Membranacei. IX. f. 17r–29r; Sperone C. Real Grandezza de la Serenissima republica Genova. Genova, 1669. P. 116–137; Machairas L. Op. cit. Ch. 613; Amadi F. Op. cit. P. 492; Bustron F. Op. cit. P. 351; Strambaldi D. Op. cit. P. 256–257; Lopez R.S. Storia delle colonie genovesi nel Mediterraneo. Bologna, 1938. P. 426; Hill G. History. Vol. II. P. 433–435; Близнюк С.В. Цена королевских войн… С. 90–91; Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre… P. 105; Otten-Froux C. Les relations politico-financières de Gênes avec le royaume des Lusignan (1374–1460) // Coloniser au Moyen Âge / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris, 1995. P. 65; Otten-Froux C. La ville de Famagouste // L'art gothique en Chypre / ed. J. Richard. Paris: Diffusion de Boccard, 2006. P. 116; Otten-Froux C. Famagouste pendant la periode de domination génoise (1374–1464) // Lacrimae Cypriae / sous la direction de B. Imhaus. Nicosie, 2004. Vol. II. P. XXII; Lefevre R. Le basi giuridiche… P. 404–408.

752

ASG. Manoscritti Membranacei. IX. f. 33 r-v. ― "videlicet infra kalendas Januarii exclusive anni de MCCCLXXXV florinorum auri quinquagintaquatuormilia et intra kalendas julii exclusive dicti anni de MCCCLXXXV florinorum auri quinquagintaduomilia octingentos, et intra kalendas januarii exclusive anni de MCCCLXXXVI florinoru auri quinquagintaunum milia sexcentos, et intra kalendas julii exclusive dicti anni MCCCLXXXVI florinorum auri quadringentamilia quadringentos" Ect.

753

Mas Latrie L. Histoire… T. II. P. 412–415.

754

Mas Latrie L. Histoire… T. II. P. 420–423; Machairas L. § 619; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 637–638.

755

Томмазо Кампофрегозо был также губернатором Корсики при Бусико; в 1410–1411 гг. занимал престижную должность подеста Перы. — Dizionario biografico degli Italiani. Vol. 50. P. 448–450. О фамилии Fregoso. Ibidem. P. 379–450.

756

Stellae G. et I. Annales Genuenses. P. 330. — "Usque ab eius adolescentia, dum preses foret et capitaneus Famaguste, sua virtus est agnita, sua tribuit hoc veneranda propago: nunc superius in glorioso regni Cipri tropheo ipsius genitorem strenuum Petrum de Campofregoso probum et magnanimum." ("Еще в годы его отрочества, когда он уже стал защитником и капитаном Фамагусты, было признано его мужество и следовало отдать дань уважения этому отпрыску: а еще более благодаря славной добыче королевства Кипр его отважного, безупречного и благородного отца Пьетро де Кампофрегозо".)

757

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 5.

758

Puncuh D. Il governo del Boucicaut… P. 671.

759

Machairas L. § 358.

760

Liber Jurium Republicae Genuensis. II. Col. 806–815. Lisciandrelli. P. Trattati e negoziazioni… N. 639; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 414–415; Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre dei re di Cipro. P. 99–124; Близнюк С.В. Цена королевских войн. C. 86–96.

761

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. N. 9. P. 57 (…dictus dominis rex non redimeret… dicta feuda, quod ipse dominus rex ipsa feuda assignare teneatur et debeat dictis Ianuensibus in civitate Fanaguste et in aliis rebus, quas in consessis comuni Ianue…)

762

Sperone C. Real Grandezza… P 116–137; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 434.

763

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 9. P. 55–64; Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 781–783.

764

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 9. P. 60–63.

765

Bliznyuk S.V. Die Genuesen…. Doc. 19.

766

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 44.

767

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 44.

768

Balletto L. Piemontesi del Quattrocento… Doc. 6. 104–106.

769

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 55, 63, 65, 68.

770

ASG. Notai antichi. 659. Branca de Bagnara. F. 12. Doc. 177, 178.

771

Day J. Les douanes de Gênes 1376–1377. Paris, 1963. T. I–II. P. 215.

772

ASG. Notai antichi. 649. Branca de Bagnara. F. 2. Doc. 58; ASG. Notai antichi. 843/I. Antonio Foglieta. F. 13. Doc. 89, 100, 117, 121, 128, 144; Heers J. Gênes au XVe siècle. Activité économique et problèmes sociaux. Paris, 1961. P. 375–376.

773

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 68, 69.

774

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 60, 61; Bliznyuk S.V. "La dolce vita"… P. 121; Близнюк С.В. Сладкая жизнь… С. 42–43; Близнюк С.В. Кошелек и жизнь генуэзцев в Константинополе и Адрианополе в середине XV в. // Причерноморье в средние века / Под ред. С.П. Карпова. СПб, 1998. Вып. 3. С. 126–144; Bliznjuk S. Genovesi a Costantinopoli ed Adrianopoli alla metà del XV secolo in base a documenti dell'Archivio di Stato di Genova // BZ 1997. Bd. 90. Heft 1. S. 13–23.

775

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 69.

776

Bliznjuk S. Genovesi a Costantinopoli… P. 13–19; Близнюк С.В. Кошелек и жизнь… С. 126–132; Olgiati G. Diplomatici ed ambasciatori della Repubblica nel Quattrocento // Storia dei Genovesi. 1991. XI. P. 364.

777

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 52, 59.

778

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 52. P. 234 ("… quod nullus creditor comunis possit ullam solucionem consequi durate querra…")

779

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 24.

780

Bliznyuk S. Il prezzo delle guerre dei re di Cipro… P. 99–124; Близнюк С.В. Цена королевских войн… C. 86–96.

781

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268.f. 71v, 73v.

782

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 74v.

783

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 211r.

784

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 163r.

785

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 254v.

786

Amadi F. Chronique… P. 496; Bustron F. Chronique… P. 354.

787

О крестовом походе Бусико см. гл. I.

788

Le livre des faits…; Mas Latrie L. Histoire de l'île de Chypre. Vol. II. P. 466–471; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 454–455; A History of the Crusades. / ed. K. Setton. Vol III. P. 370–371, 653; Setton K. Papacy and the Levant. Vol. I. P. 386.

789

ASG. Manosctitti Membranaci. IX. f. 72 v (oporteat — [rex Cipri — S.B.] solvere complementum ducatorum ducentorum milium soldano Babilinie pro redemptione persone sue.); Amadi F. Chroniqie. P. 514; Bustron F. Chronique. P. 370. См. также гл. I.

790

Luke H. // History of the Crusades. / ed. K. Setton. Vol. III. P. 374.

791

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 60–61. Doc. X.; P. 69. Doc. XIX; P. 79–80. Doc. XXVI, XXVII; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 68, 97, 99, 110, 111, 148.

792

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 22, 27.

793

ASG. Manoscritti Membranaci. IX. f. 44 r–47 r; Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 513–514.

794

ASG. Manoscritti Membranaci. IX. f. 43r–44r. — "Et cum eis tractandum, faciendum, firmandum et concludendum bonam pacem et concordium inter nos et comune Ianue et ad renovandum pacem veterem et novam et omnia et singula in eis contenta, necnon ad renovandum pacta et conventiones facta per quondam dominum Petrum de Caffrano olim admiratum regni Cypri cum Mahonensibus Cypri in Ianua". — f. 43v.

795

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 515–516.

796

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 22.

797

Mas Latrie L. Histoire… II. P. 420; Mas Latrie L. Documents nouveaux… P. 363–364; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 437.

798

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 22.

799

Balletto L. Tra Genova e l'isola di Cipro nel 1373–1374 // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 1996. Vol. XXII. P. 60–67; Balletto L. Note sull'isola di Cipro nella seconda metà del XIV secolo // Atti dell'academia Ligure di Scienze e Lettere. 2001. Ser. IV. Vol. III. P. 167–168, 170–173.

800

Bliznyuk S.V. Diplomatic Relations… P. 288–289.

801

Близнюк С.В. Мир торговли… Гл. 1.

802

Bliynzuk S.V. Die Genuesen… N. 22; Vitale V. Statuti e ordinamenti sul governo del Banco di San Giogio a Famagosta // ASLSP. 1935. Vol. LXIV. P. 415. Hill G. History. Vol. II. P. 434–435; Richard J. Chypre du protectorat à la domination vénitienne // Venezia e il Levante fino al sec. XV. Firenze, 1973. P. 633; Richard J. La situation juridique de Famagouste dans le royaume des Lusignans // Πράκτικα του A' Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nikosia, 1972. Vol. II. P. 221–229.

803

Vitale V. Statuti… P. 426, 434, 435, 439.

804

Пономарев А.Л. Население и территория Каффы по данным массарии — бухгалтерской книги казначейства за 1381–1382 гг. // Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. СПб., 1999. Вып. 4. С. 336–380; Пономарев А.Л. Путеводитель по рукописи массарии Каффы 1374 г. (Liber massariae Caffae tempore regiminis egregii viri domini Iulliani de Castro consulis Caffae MCCCLXXIV nunc indicatus et a pluribus mendis purgatus) // Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. СПб., 2005. Вып. 6. С. 124–127.

805

Balletto L., Pistarino G. Genova ed il suo sistema politico-militare nell'Egeo (secoli XIV–XV) // Atti dell'academia Ligure di Scienze e Lettere. 1996. Serie V. Vol. LIII. P. 461–472.

806

ASG. AS. Diversorum. Registri. 512, f. 15v–16r, doc. 64; f. 17r, doc. 72; f. 18 r, doc. 78; f. 21v, doc. 95; f. 55v, doc. 245; f. 57v, doc. 249; f. 94r, doc. 415; Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 21, 32; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 58, 222 (…in ministro et pro ministro… pro anno uno…), Doc. 61 (capitaneus); Doc. 79, 80, 91, 95, 153, 176, 184, 196, 208, 222, 273, 276, 279 (in unum ex caporalibus… pro anno uno); Doc. 82, 123, 200, 270 (pro custode/capitaneo porti Limisso… pro anno uno); Doc. 144, 280 (in patronum custodie civitatis… pro anno uno); Doc. 226, 259, 281 (in scribam… curie / massarie… pro anno uno); Doc. 227 (in alterum castellanum castri illius civitatis… pro anno uno).

807

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 92, 119, 203.

808

Otten-Froux C. Une enquêt… P. 16; Otten-Froux C. Quelques aspectes de la justice à Famagouste. P. 335.

809

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… N. 23, 25, 50; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 275, 154.

810

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… N. 21. — "Officium Castellanie Famaguste pro anno uno".

811

Vitale V. Statuti… P. 408.

812

Vitale V. Statuti. P. 410, 411.

813

"Quod rectores vel officialles non possint acipere premia vel exenia", quod instrumento sindicatis scripto per comune Janue in persona domini Petri Campofregosso, tunc admirati comunis Janue… MCCCLXXIII, die II augusti…" — Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 5. P. 32.

814

Vitale V. Statuti. P. 410.

815

Mas Latrie L. Histoire… III. P. 34–37; Richard J. La cour des Syriens de Famagouste d'après un text de 1448 // Richard J. Croisades et Etats latins d'Orient. London: VR, 1992. XVII. P. 391.

816

Vitale V. Statuti. P. 413; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 40, 69.

817

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 48.

818

Regulae comunis Janue anno 1363 tempore Gabriele Adorno // Leges Genuenses / ed. C. Desimoni, A.T. Belgrano, V. Poggi. [HPM. T. 18] Torino, 1901. Col. 350–352.

819

Fossati-Raiteri S. Genova e Cipro. L'inchiesta su Pietro de Marco…; Otten-Froux C. Une enquêteà Chypre au XVe siècle…; Boldorini A.M. Caffa e Famagosta nel Liber Mandatorum dei revisori dei conti di San Giorgio. Genova, 1965. Doc. 4447, 101, 127.

820

Thiriet F. La Romanie Vénitienne au Moyen Age. Paris, 1959. P. 235; Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 310; Карпов С.П. Высшие оффициалы генуэзской Каффы перед судом и наветом // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 2000. Т. 3. С. 136–141.

821

Annali genovesi di Caffaro e de suoi contemporanei / ed. L.T. Belgrano, C. Imperiale di Sant'Angelo. Rome, 1890–1929. T. III. P. 62.

822

Richard J. Le "compromis" de 1330 entre Gênes et Chypre et la guerre de course dans les eaux chypriotes // Atti della Società Ligure si Storia Patria. Nuova serie. LIII. Genova, 2013. Vol. CXXVII. Fasc. I. P. 25–36; Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 166; 166–179.

823

Regulae comunis Janue… Col. 325–331, 352–359; Подробно об институте синдиков см: Ferrante R. La diffesa della legalità. I Sindicatori della republica di Genova. Torino, 1995; Otten-Froux C. Une enquête… P. 21–22; Otten-Froux C. Contribution à l'étude de la procédure du sindicamentum en Méditerranée orientale (XIVe–XVe siècle) // Chmins d'Outre-mer: études d'histoire sur la Méditerranée médievale offertes à Michel Balard / publ. par D. Coulon, C. Otten-Froux, P. Pagès, D. Valérian. Paris: Publ. de Sorbonne, 2004. Vol. II. P. 640.

824

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 42. P. 205.

825

"…sindicatores deputandos et eligendos per dictos dominos protectores…" — Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 42.

826

"Nec ab ipsorum sindicatorum sententiis, condemnationibus vel absolutionibus possit appellari, reclamari, in integrum restitui, vel supplicari, quovismodo, vel nulla dici ad illustrem dominum ducem, consilium antianorum vel ad aliquod officium vel aliquem magistratum communis Ianue, sed tantum modo possit reclamari ad dictos dominos protectores; ita tamen quod per talem reclamationem non retardetur executio sententie dictorum sindicatorum. Nec possit talis reclamans prosequi dictam reclamationem, nisi prius facta solutione et satisfactione de condemnatione predicta". — Mas Latrie L. Histoire.. Vol. III. P. 42–43.

827

Vitale V. Statuti… P. 414–415.

828

Fossati Raiteri S. Genova e Cipro… Genova, 1984; Otten-Froux C. Une enquêteà Chypre… P. 101–211.

829

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 73r.

830

Vivaldi V. Statuti… P. 415.

831

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 70, 73.

832

"Simon de Ceva, civis Ianue, cabelotus cabelle saluminum" — Fossati-Raiteri S. Genova e Cipro. Doc. 26, 101, 139–147, 149–156, 158, 166, 167, 203, 204, 241–243, 277.

833

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 41, 42, 45, 46, 47.

834

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 40, 69.

835

Vitale V. Statuti… P. 409.

836

Bliznyuk S.V. Die Genuesen…. Doc. 53.

837

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 21, 45, 46.

838

Массария Каффы 1386 г. начинается словами Абрам де Теффелис больше не держит банк. Данное сравнение проведено А.Л. Пономаревым.

839

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 45. 46.

840

Об операции «cambium» и кредитовании в итальянской торговле см: Карпов С.П. Кредит в системе итальянской торговли в Южном Причерноморье // ВВ. 1988, Т. 47. С. 17–23; Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 199–209.

841

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 15 r; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 50.

842

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 50.

843

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 21.

844

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 16, 17, 18, 27, 40, 62.

845

Vitale V. Statuti… P. 407.

846

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 55r.

847

1391 г. — "salaria pro capitano con sua comitiva — 12400b." счет капитана Энрико де Илионибус — 12856 безантов; в 1390 г. — 19952 безанта (ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 55r, 95r, 150r, 187r); в 1427 г. — 16 тыс. — Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. P. 183; в 1443 г. — 22 тыс. (ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 97r, 107r, 315r).

848

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. P. 184; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 55r, 187 r; MF 590/1276. f. 97v, 98r, 103r-v.

849

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 55 r, 187 r; MF 590/1268. f. 99r; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. P.184.

850

Vitale V. Statuti… P. 407–453.

851

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 88, 115, 118, 144, 176, 183, 196, 227, 229,273, 284 и др. документы.

852

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. [21.02.1427] P. 183–184."…Petri de Auria nunc electi capitanei…Primo consulunt et laudant quod capitanei Famaguste, tam electi quam decetero eligendi, habeant et habere debeant infrascriptam comitivam, videlicet vicarium unum, iuristam probum et sufficientem, quem secum ducere teneantur in suo recessu de Ianua, cavalerios duos Ianuenses, quos consimiliter secum ducant, domicellos duos, servientes decem bene aptos, cocum unum, regacios duos et equos quatuor, pro quorum omnium salariis et expensis ac provisione ipsius capitanei, qui teneatur solvere omnes stalias et suprastalias, habeant et habere debeant de pecunia Massarie Famaguste in anno bisancios de Famagusta sexdecim milia, sive bisancios 16000"; Vitale V. Statuti… P. 412.

853

Vitale V. Statuti… P. 412.

854

Vitale V. Statuti… P. 412.

855

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. P. 183–184; Vitale V. Statuti… P. 412.

856

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 512v; MF 590/1276. f. 141r, 235r, 243r.

857

Otten-Froux C. Une enquête… P. 17.

858

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 625v; MF 590/1276. f. 234r.

859

Vitale V. Statuti… P. 412.

860

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. P. 183; Otten-Froux C. Une enquête… P. 18; Otten-Froux C. Quelques aspects de la justice à Famagouste… P. 335–336.

861

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 163. P. 184; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 108r; MF 590/1283. f. 320; MF 590/1286. f. 42; Fossati Raiteri S. Genova e Cipro. L'inchiesta su Pietro de Marco capitano di Genova in Famagosta (1448–1449). [Collana Storica di Fonti e Studi diretta da Geo Pistarino. Vol. 41.] Genova, 1984. Doc. 72; Otten-Froux C. Une enquête… P. 18; Otten-Froux C. Quelques aspects… Р. 335–336.

862

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 164.

863

Vitale V. Statuti… P. 436, 438, 442, 445, 448; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 21, 60, 61.

864

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 102r, 245r.

865

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc 171, 199.

866

Vitale V. Statuti… P. 436, 438, 442, 445, 448.

867

Vitale V. Statuti… P. 412.

868

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 112r.

869

Сравнение социального состава капитанов Фамагусты и консулов Каффы было сделано А.Л. Пономаревым в личной беседе.

870

К сожалению, нам не удалось установить имена всех капитанов Фамагусты. Тем не менее, представленная таблица является достаточно полной и репрезентативной.

871

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 31, 41, 42.

872

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 53.

873

ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1299. 144 ff.

874

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 66.

875

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 58.

876

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 41, 42.

877

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 47.

878

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 38.

879

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 67; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 21r; Balletto L. Piemontesi… P. 65, 68; Otten-Froux C. Antonio Foglietta's Deeds: evidence about Famagustan Life in the 15th Century // The Sweet Land of Cyprus. Papers Gives at the 25th Jubilee Symposiom of Byzantine Stusies / ed. A.A.M.Bryer, G.S.Georghallides. Nicosia, 1993.

880

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 71r, 77r; MF 590/1281. f. 21r, 25v.

881

Fossati Raiteri S. Genova e Cipro. Doc. 97, 123, 277 (23).

882

Otten-Froux C. Une enquête… P. 164.

883

Otten-Froux C. Une enquête… P. 207.

884

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 70.

885

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 71r; MF 590/1281. f. 21 r, 25v.

886

"…pro expensis ambaxiatorum serenissimi regis ut moris est videlicet pane uno unfecione cera galinis porceletis castronis et aliis ut moris est… — 142b." — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 71r.

887

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 79.

888

Vitale V. Statuti... P. 413.

889

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 19v; Otten-Froux C. Une enquête… P. 71.

890

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 262r; MF 590/1269. f. 120r, 457r; MF 590/1279. f. 250r–257v; MF 590/1280. f. 280r (181r).

891

Otten-Froux C. Les Génois à Limassol au milieu du XVe siècle // Gesta Dei per Francos: Etudes sur les croisades dédiées à Jean Richard / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Ashgete, 2001. P. 409–424.

892

Bliznyuk S. Die Genuesen… Doc. 51.

893

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 38 r-v.

894

Bliznyuk S. Die Genuesen… Doc. 51, 58.

895

Otten-Froux C. Une enquête… P. 19–20; Otten-Froux C. Les relations politico-financières de Gênes avec le royaume des Lusignan (1374–1460) // Coloniser au Moyen Âge / ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris, 1995. P. 61–75.

896

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 147r. (Lodixio de Auria consul in Nicoxia et alter masarius in Nicoxia debit nobis pro alio cartulario masarie... 16447b. 14 k.)

897

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 119r, 187r; MF 590/1269. f. 147r; MF 590/1276. f. 98r, 99r, 103v; 590/1286. f. 41.

898

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 17v (Spectabilis dominus Ciprianus de Vivaldis consulus Januensium in Nicoxia qui incepit suum consolatus execere die Ш Junii hoc anno (1457 — S.B.) de vigore litterarum magnifici officii Sancti Georgii…).

899

ASG. Notai antichi. 843. Doc. 26 (27 ottobre 1452; consul — Baldassare Lercari); Otten-Froux C. Une enquête… P. 213–214; Otten-Froux C. Chypre dans les réseaux maritimes… P. 127.

900

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 15v (Barnabus Traynacius artium et medicine doctor, medicus in Famagusta pro annis quinque vigore litterarum Sancti Georgii incepit… ad racionem ducatorum 150 in anno…; pro domino Barnaba Traynacio et Andrea Casolli emptoribus cabellarum…); Vitale V. Statuti… P. 422.

901

Пономарев А.Л. Население и территория генуэзской Каффы… С. 317–443.

902

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 5, 8, 9, 10, 13, 16, 20, 27, 75, 76.

903

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 9, 76; ASG. San Giorgio. Sala 34. Mahona Cipri. 590/1307 A.

904

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 13.

905

Vitale V. Statuti… P. 408.

906

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 1r.

907

Vitale V. Statuti… P. 417.

908

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. ff. 45r, 72v, 74v, 85v, 212r; MF 590/1269. ff. 193r, 230r, 254r.

909

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 13; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 76.

910

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. ff. 74r, 75r, 76r.

911

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 275.

912

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 154, 246; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 23, 25.

913

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 5, 14, 30, 32.

914

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 40v.

915

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 9, 60, 61, 63.

916

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. ff 87v, 89v, 96v, 97v, 102v, 105v, 106v; MF 590/1281. f. 15v.

917

Vitale V. Statuti… P. 411–416; Otten-Froux C. Une enquêt… P. 19.

918

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. ff. 63v–69v.

919

Vitale V. Statuti… P. 407.

920

"…мы полностью полагаемся на вашу неусыпную бдительность ("de vigilantiis vestris plene confidimus") — Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 213.

921

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 1r. См. подробнее главу III.2. "Обеспечение безопасности и снабжение генуэзской Фамагусты".

922

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 40, 69.

923

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 70, 73.

924

Otten-Froux C. Une enquêt… P. 19.

925

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1283. f. 320; Otten-Froux C. Une enquêt… P. 19.

926

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. ff. 74r, 75r, 76r, 109r.

927

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1277, 590/1278; Vitale V. Statuti… P. 407–417.

928

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1279, 590/1280, 590/1281.

929

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… N. 23, 25.

930

Fossati-Raiteri S. Genova e Cipro… p. XLIX, n. 195–196, 199–200, 203–204, 205–206; Vitale V. Statuti… P. 407; Otten-Froux C. Une enquêt… Р. 19, 31.

931

Речь явно идет о попытке штурма Фамагусты королем Жаном II в 1441 г.

932

Vitale V. Statuti… P. 439.

933

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 58–59. Doc. VIII; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 60.

934

Banescu N. Le déclin de Famagouste. P. 65–66. Doc. XV; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 114.

935

Jorga N. Notes et extraits pur servir à l'histoire des croisades au XVe siècle // ROL. 1897. Vol. V. P. 197.

936

Codice del Sacro Militare Ordine Gerosolimitano… sotto gli auspici di sua altezza eminentissima il Gran Maestro fra Emanuele de Rohan. Malta, 1782. Vol. I. P. XIX, § 36; Otten-Froux C. Une enquête… P. 13; Rabie H. Mamluk Campaigns Against Rhodes (A.D. 1440–1444) // The Islamic World from Classical to Modern Times. Ed. C.E. Bosworth. Princeton, 1989. P. 281–286.

937

Balletto L. Tra Cipro, Genova e Venezia nel XV secolo // Cipro-Venezia: Comuni sorti storiche / a cura di Ch. Maltesou. Venezia, 2002. P. 94. Л. Баллетто приводит эти данные из документа фонда: ASG. AS. 1788. Litterarum. Doc. 828. f. 329v.

938

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 79.

939

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 3. — Ideo providete quod decretum predictum servetur et maxime nequis ex nostratibus in Roddo aut ad instanciam Rhodianorum aliquid commitat propter quod devenire posset ad turbacionem dicte pacis et indignacionem dicti soltani, ut prediximus.

940

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 70.

941

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 79.

942

Balletto L. L'isola di Cipro nell'anno della caduta di Costantinopoli // Annuario de estudios medievales. Barcelona, 1992. P. 205–231; Pertusi A. La caduta di Costantinopoli. Le testimonianze dei contemporanei. Verona, 1976. Vol. I. P. XXIX, XXXVII.

943

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 80.

944

Balard M. La Méditerranée médiévale. Paris, 2006. P. 178; Balard M. The Mercenaries of Genoese Famagusta in the Fifteenth Century // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 80.

945

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 1, 3, 4, 6, 7, 11, 12, 35.

946

Balard M. La Méditerranée médiévale. P. 178; Balard M. The Mercenaries… P. 82–86.

947

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 273.

948

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 1. P. 2, 3.

949

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 361r, 385r, 409r, 433r, 457r, 481r, 505r, 529r, 553r, 577r, 601r, 613r.

950

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 118.

951

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 293r, 299v.

952

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 303v, 305v, 307v.

953

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 650r.

954

ASG. AS. Diversorum. Regisri. 512, f. 13r, doc. 52; f. 55v, doc. 245; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 32; Otten-Froux C. Une enquêt… P. 64.

955

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 25v.

956

ASG. San Giorgio. Sala 34. MC 590/1226. f. 28r, 65v, 141v, 422r (1381 г.); Устав для генуэзских колоний в Черном море, изданный в Генуе в 1449 г. / Изд. В. Юргевич. // ЗООИД. 1863. Т. 5. С. 700; Balard M. La Romanie genoise… P. 158, 273, 318, 375.

957

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 25v.

958

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 228r, 279v.

959

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 131r.

960

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 238r.

961

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 289r.

962

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 625r–648r.

963

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 303v, 309v, 311v, 583r.

964

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 309r, 582v.

965

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 303r, 582v; MF 590/1280. f. 200r.

966

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 303r, 311v.

967

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 582v.

968

ASG, SG, Sala 34, 590/1276, MF 1443, f. 292r, 296v, 303r, 305r, 307r, 309r, 311r, 314r.

969

ASG, SG, Sala 34, MF 590/1276. f. 292v, 295r, 297r-v, 303v, 309v, 305v, 307v, 311v, 314v.

970

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 621r–649r; MF 590/1276. f. 292v, 295r, 297r, 299r-v, 305r-v, 301r-v, 303r-v, 307r-v; 583v; MF 590/1280. f. 207r–208r, 218r–219v.

971

Anselme Adorno // Excerpta Cypria Nova. P. 82.

972

Близнюк С.В. От праздника к войне. С. 105–106.

973

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 98v, 315r.

974

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 200, 227.

975

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 227.

976

Vitale V. Statuti… P. 415; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 227 (mandamus… da custodiam dicti castri).

977

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 227, 229, 286.

978

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 1r.

979

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 315v.

980

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 235r.

981

Однако в той же массарии говорится не о двух, как обычно, а о трех массариях, находившихся в Фамагусте.

982

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 1–2.

983

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 315r-v.

984

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 144.

985

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 363r, 368 r; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 115.

986

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 262r; MF 590/1269. f. 120r, 457r; MF 590/1279. f. 250r–257r; MF 590/1280. f. 279r (181r).

987

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 82, 123, 200, 270.

988

Otten-Froux C. Les Génois à Limassol… P. 409–424.

989

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1283. f. 34r-v; MF 590/1285; Otten-Froux C. Une Enquête… P. 216. n. 12.

990

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 11, 12.

991

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 29.

992

Бойница или пространство между башнями на крепостной стене.

993

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 225r.

994

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 224r–226r.

995

Vitale V. Statuti… P. 416.

996

Vitale V. Statuti… P. 416.

997

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 224r.

998

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 286r–313v.

999

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 286r, 289r, 291r.

1000

Balard M. La Méditerranée médiévale. P. 178; Balard M. The Mercenaries of Genoese Famaguste in the Fifteenth Century // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 80.

1001

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 82.

1002

Polonio V. Famagosta genovese a metà del '400: Assemblee, armamenti, gride // Miscellanea in memoria di Giorgio Falco. Genova, 1966. P. 224–227.

1003

Polonio V. Famagosta genovese… Р. 225–226.

1004

"due tercie partes unius carratelli pulveris pro sarbatanis" — Polonio V. Famagosta genovese. P. 225.

1005

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 82; Polonio V. Famagosta genovese… P. 225.

1006

Polonio V. Famagosta genovese… P. 226; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 2.

1007

2 пушки — St. Antonii; 2 — Darsene (Dalsine); 3 — Palmerie; 3 — Iudaice; 2 — Roche; 5 — Cave (Tane); 4 — Goarco; 5 — Macelli; 2 — Mastici (Mastre) — Polonio V. Famagosta genovese… P. 225.

1008

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 560/1280. f. 225r–226r.

1009

Судя по всему, это небольшая легкая пушка без лафета, хотя лигурийский словарь дает перевод "sarbatana" (араб.) как "ружье". (Vocabulario Ligure Storicobiografico. Sec. X–XX / ed. S. Aprosio. Savona, 2001. Vol. II.) Однако изначально сарбатанами называли стрелометательные трубки. (БРЭ).

1010

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 2.

1011

Hundred Years War / ed. L.J.A. Villalon, D.J. Kagay. Leiden, Boston, 2005. P. 464–466.

1012

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 24r, 49v; MF 590/1276. f. 2.

1013

1445 г. — 32 бареля и 3 бочки; 1447 г. — 30,5 барелей и 2 бочки.

1014

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 29v; MF 590/1281. f. 25v.

1015

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 2.

1016

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2, 3, 4, 6, 7, 12, 15, 17, 18, 30, 35; ASG. AS. Diversorum. Registri. 496 bis, doc. 148, 163; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 26r, 26v, 27 r, 89v, 106v, 116v etc.

1017

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 6v, 48v, 112r, 113r, 115r, 125r-v, 126r-v, 169r etc.

1018

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 6v (constitutus super grano… pro mandato nobis facto per Officium camere Orientalis…).

1019

"Communa Ianue debit nobis… pro uno partito grani facto in Ianua per magnificum dominum dominorum ducem et Consilium pro modia… grani… consignati in Famagustam…" — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 104v; MF 590/1269. f. 116r.

1020

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590–1268. f. 6v, 48v; MF 590/1269. f. 233r; MF 590/1281. f. 27r, 41r.

1021

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 116r.

1022

Vitale V. Statuti. P. 412.

1023

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 27r-v, 89v, 90r, 157r.

1024

"granum quod esse debit in castro modia 700 et millium modia 287"; "millium de Caffa… modia 561…" — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 27r, 157r.

1025

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f.27r, 89v, 90r; MF 590/1269. f. 116r–118r, 292r, 289v–299v.

1026

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2, 3, 4, 6, 7, 12, 15, 17, 18, 30, 35; ASG. AS. Diversorum. Registri. 496 bis, doc. 148, 163; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 26 r, 27r, 90r, 106v.

1027

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 7v, 8v, 26r, 184v; Otten-Froux C. Une enquêt… P. 67.

1028

Lusignan E. Description de tout l'isle de Chypre. Paris, 1580. P. 9–10; Cobham C. Excerpta Cypria. Material for a History of Cyprus. Cambridge, 1908. P. 61, 67; Adorno Anselme. Itinéraire d'Anselme Adorno en Terre Sainte (1470–1471) / ed. J. Heers, G. Groer. Paris, 1978. P. 352; Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 244, 496, 534–535; Hamy E.T. Le livre de la description des pays par Gilles le Bouviers. Paris, 1908. P. 34. Подробнее см.: Близнюк С.В. Мир торговли… С. 98–103.

1029

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 116 v, 169r; Pegolotti F. B. Pratica della mercatura / ed. A. Evans. Cambridge, Massachussets, 1936. P. 92, 400. (Palatia — эмират Ментеше; Folia/Foglia — Фокея)

1030

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268, f. 27r-v, 106 v; Otten-Froux C. Une enquêt… P. 67.

1031

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 157r.

1032

Мина (mina) — мера веса сыпучих товаров, как зерно и соль. 1 генуэзская мина зерна = 105,7 л (82,434 кг); 1 генуэзская мина соли = 120–130 кг — Bliznyuk S.V. Die Genuesen… P. 9. n. 9; P. 15. n. 23; Balard M. La Romanie génoise. Vol. II. P. 897; Hocquet J.C. Métrologie du sel et histoire comparée en Méditerranée // Annales. Économies. Sociétés. Civilisations. (1974) P. 416–418.

1033

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2, 15, 17, 18.

1034

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2.

1035

Модий (modius, modium) — мера веса для измерения сыпучих товаров: зерно, бобы, орехи, соль. Генуэзцы Фамагусты обычно считали зерно в модиях Романии. 1 модий Романии = 10 модиям Кипра (Uzano G. Pratica della mercatura. Lisbona, Lucca 1765. P. 88; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 17). 1 модий Кипра = 29,9 кг (Близнюк С.В. Мир торговли… С. 88; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… P 9. n. 2); 35–40 л (Richard J. Documents chypriotes… P. 20); 32,028 л (Schilbach E. Byzantinische Metrologie. München, 1970. P. 132–134). Следовательно, 1 модий Романии = 299 кг.

1036

"ad racionem b. 24 k. 18 pro quolibet modio"; "ad racionem de bisantiis 27, k.6 pro modio" — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 89v.

1037

11284 безантов: 561 модий = 20,11 безантов.

1038

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 89v.

1039

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 107v (milium missum deversus Caffaci in Cocha… 11284 b.; millium de Caffa… modoa 561…)

1040

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 30v.

1041

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 116r.

1042

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 30v.

1043

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 27r.

1044

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 116r.

1045

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου / Ed. K. Sathas // Bibliotheca Graeca Medi Aevi. Paris, 1873. Vol. II. P. 461, 464.

1046

Balletto L. Piemontesi del Quattrocento nel Vicino Oriente. Alessandria, 1992. P. 180–183. Doc. 44; Balletto L. L'émigration féminine de Gênes au Proche-Orient au XVe siècle // Migrations et diasporas méditerrannes (Xe–XVIe siècles) / Ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris: Publications de la Sorbonne, 2002. P. 309–310.

1047

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 81, 82.

1048

Vitale V. Statuti… P. 407, 411, 413, 415, 416.

1049

Stefan von Gumpenberg // Excerpta Cypria Nova. P. 63.

1050

ASG. Sala 34. San Giorgio. MF 590/1268. f. 217v–221v, 229r, 357v, 358v.

1051

ASG. Sala 34. San Giorgio. MF 590/1268. f. 368r.

1052

ASG. Sala 34. San Giorgio. MF 590/1268. f. 227r, 238r, 251r, 262r, 275v, 286v, 287r, 299r, 311r, 313r, 316r.

1053

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 337v.

1054

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 345r-v, 346r-v, 347r-v, 348r-v, 349r-v, 350r, 353r.

1055

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 361r, 385r, 409r, 433r, 457r, 481r, 505r, 529r, 553r, 577r, 601r, 613r.

1056

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 301v, 303v, 305v, 307v.

1057

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 650r; 590/1276. MF 1443. f. 293r, 301v, 309v, 312r.

1058

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 315r.

1059

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 363r.

1060

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 315r.

1061

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 315v.

1062

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 472v–476v.

1063

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 289r–290r.

1064

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 354r, 355r-v, 356r-v, 358r, 361r, 617r, 619r.

1065

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 280r (181r).

1066

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 582v–583 v.

1067

Balard M. La Méditerranée médiévale. P. 178.

1068

Balard M. La Méditerranée médiévale. P. 178–179.

1069

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 299 r, 301r, 581r-v, 582r, 584r-v, 585r.

1070

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 585r.

1071

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 80.

1072

ASG. San Giorgio. Sala 34. MC 590/1226. f. 86v.

1073

Amadi F. Chronique de Chypre / Publ. par R. Mas Latrie. Paris 1891. (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro / introduzione di. S. Beraud. Nicosia, 1999) P. 517; Bustron F. Chronique de l'île de Chypre / Publ. par R. Mas Latrie. Paris 1886. (Repr: Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro. Nicosia 1998). P. 371; Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. III. P. 500–505.

1074

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 28r.

1075

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 29v.

1076

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 28r, 30r.

1077

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 29v.

1078

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 28r–30r.

1079

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 2.

1080

"di mettersi in ordine di quelle cose che gli bisognavano, si diffessero gagliardamente." — Bustron F. Chronique… P. 371.

1081

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 2.

1082

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 29.

1083

В 1445 г. 1 дукат был равен 2 лирам и 7 солидам или 10,5 б.б. Кипра — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 80r.

1084

Balard M. Οι Γενουείσες… P. 306–316; Balard M. La place de Famagouste génoise dans le royaume des Lusignan (1374–1464) // Actes du Colloque "Les Lusignans et l'Outre-Mer. Poitiers-Lusignan 20–24 octobre 1993.  P. 16–27.

1085

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 72,79.

1086

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 75.

1087

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. P. 312, 318–319.

1088

"… sub pena duorum soldorum pro libra exigenda ab illo." — Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 76.

1089

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 76.

1090

Этим греческим именем называли Жака II до коронации.

1091

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 81, 82. Особенно: P. 311, 318.

1092

1 дукат Хиоса равнялся 8,96 безантам Кипра — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 1443. f. 29v.

1093

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 81, 82.

1094

План генуэзской Фамагусты см. также в: К. Оттен-Фру: Otten-Froux C. Une enquête à Chypre… P. 89; Balard M. The Mercenaries… 88; Petre J. Crusader Castles in Cyprus. Nicosia, 2012. P. 165.

1095

Cobham C.D. Excerpta Cypria… P. 23; Nicolas de Martoni. Relation du Pèlerinage… P. 629–630; Stefan von Gumpenberg // Excerpta Cypria Nova. P. 63.

1096

Burdus — полосатые ткани различных цветов. Часто использовались для изготовления одеял.

1097

Мех горностая.

1098

Каучуковая смола, получаемая от растений семейства астрагаловых; в средние века использовалась в медицине как энергетический препарат, а также при изготовлении красителей голубого цвета и при нанесении позолоты.

1099

Borrana — огуречная трава, огуречник, буранчик. В средние века доставлялась из Восточного Средиземноморья, применялась в медицине как тонизирующее средство, при заболеваниях суставов, кожных болезнях.

1100

Day J. Les douanes de Gênes… T. I–II.

1101

Day J. Les douanes de Gênes…

1102

Day J. Les douanes de Gênes… P. 216, 256, 282, 286, 288, 303, 332, 349, 406, 436 ect.

1103

Близнюк С.В. Мир торговли…

1104

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 24, 26, 38, 39, 62; ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 129r, 205v; Balletto L. Piemontesi… doc. 10; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 48.

1105

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2, 3, 4, 6, 40, 56, 60, 61, 64; Liagre de Sturler L. Le relations commerciales entre Gênes, la Belgique et l'Outremont d'après les Archives notariales génoises (1320–1400). Bruxelles, Rome 1969. T. II. Doc. 288, 317, 326, 411, 566; Balletto L. Piemontesi… P. 115–117. Doc. 10; Bliznyuk S.V. La "Dolce vita"… P. 117–126; Близнюк С.В. "Сладкая жизнь" генуэзцев на Кипре в XV в. С. 37–57; Bliznyuk S. Che bello vivere a Oriente. Il commercio alla veneziana a Cipro e Damasco nella metà del XV secolo // Atti del Colloquio internazionale nel centenario della nascita di Raymond-Joseph Loenertz, Bisanzio, Venezia e il mondo franco-greco (XIII–XV secolo). Venezia 1–2 dicembre 2000 /a cura di Ch.A. Maltezou, P. Schreiner. Venezia, 2002. P. 349–363.

1106

Cobham C.D. Excerpta Cypria… P. 23; Nicolas de Martoni. Relation du Pèlerinage… P. 629–630.

1107

Piloti E. Traité d'Emmanuel Piloti sur le passage en Terre Sainte (1420) / publ. par P.H. Dopp. Paris 1958, P. 125.

1108

Cobham C. Excerpta Cypria. P. 23 (Martoni N); Piloti E. Traité… P. 125; Balard M. Famagouste au debut du XIVe siècle. P. 286–287; Balard M. Villes portuaires et fondouks génois en mer Egée et en Méditerranée orientale (XIVe–XVe siècles) // Città portuali del Mediterraneo / Ed. E. Poleggi. Genova, 1989/ P. 80.

1109

Piloti E. Traité… P. 126.

1110

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF590/1268. f. 69v; MF 590/1276. f. 64r, 538r; MF 590/1280. f. 232v, 239v.

1111

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 69v.

1112

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 13v, 14v.

1113

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 232v.

1114

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 546r; MF 590/1280. f. 232v, 239v.

1115

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 49.

1116

Darsena — означает не просто порт, а внутреннюю гавань, док, в котором, как правило, находилась судоремонтная верфь. — ASG. Sala 34. MF 590/1268. f. 65v; MF 590/1269. f. 129r, 127r-v; MF 590/1280. f. 238r.

1117

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 69v.

1118

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 232v; 235r.

1119

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 144v.

1120

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 144v; 65v. "Плака" — название греческое "Πλάκα".

1121

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 66r; MF 590/1269. f. 129r, 111v; MF 590/1278. f. 217v.

1122

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 73v, 129r, 205v; MF 590/1276. f. 538r.

1123

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 143r-v.

1124

ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1276. f. 537r; MF 590/1280. f. 237r.

1125

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 62r.

1126

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 239r.

1127

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 241v.

1128

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 65r.

1129

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f.129r, 229v; MF 590/1276. f. 531v, 532r.

1130

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268 f. 65v.

1131

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 65r.

1132

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 64v, 65r, MF 590/1269. f. 73r, 112r, 129r, 126v, 265r; MF 590/1276. f. 535r, 537r, 538r, 538r, 540v, 541r, 542r, 543r, 544r, 551r; MF 590/1280. f. 230v, 233r, 235r, 242r.

1133

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 129r, 205v.

1134

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 129r, 111v, 265r.

1135

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 69v.

1136

Близнюк С.В. Киприоты эпохи Лузиньянов // Российский исторический журнал "Родина". 2010. Специальный выпуск, посвящённый 50-летию независимости Республики Кипр "Россия — Кипр: дружба, проверенная временем". 2010. С. 104–107.

1137

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 66r; MF 590/1280. f. 232r.

1138

Lusignan E. Description… P. 76; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 56, 245, III. P. 992, 1075.

1139

Lusignan E. Description. f. 76r.

1140

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF. 590/1269. f. 129r; MF 590/1276. f. 531r, 540r; MF 590/1280. f. 232r.

1141

Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 2–5; Dédéyan G. Les Arméniens à Chypre de la fin du XIe au début du XIIIe siècle // Les Lusignans et l'Outre Mer. Poitiers, 1994. P. 122–131.

1142

Machairas L. § 257, 377, 437, 654, 681, 685, 696.

1143

Machairas L. § 101–102; Amadi F. Chronique… P. 409–410; Mézières Ph. The Life of Saint Peter Thomae / ed. J. Smet. Rome, 1954. P. 92–93; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 176; Coureas N. The Latin Church in Cyprus. 1313–1378. Nicosia, 2010. P. 449; Kyrris P. History of Cyprus. P. 228–229; Cyprus: Society and Culture 1191–1374. Leiden, Boston: Brill, 2005. P. 157.

1144

Фото из: Kaffenberger Th. Harmonizing the Sources: An Insight into the Appearance of the Saint Georgios Complex at Various Stages of its Building History // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. Figure 25.

1145

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 144v.

1146

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 462v; 635v.

1147

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 461v.

1148

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 129r.

1149

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 142v.

1150

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 439v.

1151

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 142v, 542r; MF 590/1280. f. 236v.

1152

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 156r, 170r.

1153

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 144–147; Richard J. Le peuplement latin et syrien en Chypre au XIIIe siècle // Byzantinische Forschungen. 1979. Bd. VII. S. 157–1734; Richard J. La cour des Syriens de Famagouste… Р. 383–398.

1154

Machairas L. § 26; Richard J. La cour des Syriens de Famagouste d'après un text de 1448 // Byzantinische Forschungen. 1987. Bd. XII. S. 383–398 (repr.: Richard J. Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVII).

1155

Άσίζαι του βασιλείου των Ίερουσαλύμου καί Κύπρου / Ed. K. Sathas // Bibliotheka Greca Medii Aevi. Paris 1877. Bd. VI. § 56–61, 80–81; Lusignan E. Description de tout l'isle de Chypre. Paris 1580. P. 71–72, 75–76; Schreiner P. Die byzantinbischen Kleinchroniken. Wien, 1975–1979. Bd. I. S. 203. Chr. 26. N. 13; Richard J. Le cour de Surians… P. 385–386; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 144–145.

1156

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 23r, 3v; Richard J. La cour des Syriens de Famagouste… Р. 392–396.

1157

Langdale A., Walsh M. A Short Report on Three Newly Accessible Churches in the Syrian Quarter of Famagusta // Journal of Cyprus Studies 13(2007) P. 105–123.

1158

Richard J. Le peuplement latin… P. 157–173.

1159

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 240r-v.

1160

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 241r, 242v.

1161

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 67v, 64v.

1162

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2, 3, 4, 6, 7, 11, 12, 13, 14, 17, 18.

1163

Balletto L. Piemontesi… P. 109. Doc. 7; Balard M. Les Génois a Famagouste… P. 89; Otten-Froux C. Antonio Foglieta's deeds… P. 425–426.

1164

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 56, 60, 61; ASG. AS. Diversorum Communis Janue. 3032. Doc. 202; 3033. Doc. 122 (33), 116 bis (151); Bliznyuk S.V. La "dolce vita"… P. 117–126; Близнюк С.В. "Сладкая жизнь"… С. 37–57.

1165

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 531r.

1166

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 340; MF 590/1269. f. 129r; MF 590/1276. f. 531r–551 r; MF 590/1279. f. 246r.

1167

Близнюк С.В. Мир торговли… 103–109.

1168

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 103–109.

1169

Pegolotti F.B. La pratica della mercatura. P. 293–300, 360–383.

1170

Balard M. Du navir… P. 205–206.

1171

" Έστωσαν δε τα τούτον άββάκια μετά και των καβιων άπό της πανσέπτου είκόνος Χριστού του Θεού ήμων της επί τη Χαλκη στοιχηδόν ίστάμενα μέχρι του Μιλίου, ώς αν είς εύωδίαν άρμοζόντως της είκόνος καί τέρψιν των βασιλικών προαυλίων ειησαν." — Das Eparchenbuch Leons des Weisen / ed. J. Kodder // Corpus fontium historiae byzantinae. Vol. XXXIII. Wien, 1991. Ch. X. P. 110; Византийская "Книга Эпарха" / под ред. М.Я. Сюзюмова. М., 1962. Гл. X. С. 60.

1172

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268. f. 64v.

1173

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268. f. 69v, 144r.

1174

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268. f. 69v.

1175

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268. f. 143v.

1176

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 75r, 143v, 144r.

1177

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/ 1268. f. 69v.

1178

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 66v–68v.

1179

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 242v.

1180

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 531v, 545v.

1181

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 67v, 64v; MF 590/1269. f. 129r, 62r, 63v, 73v, 205v; MF 590/1276. f. 536r, 545r; MF 590/1280. f. 234r, 234v, 238v.

1182

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 144v; 590/1269. f. 50r, 129r; 590/1269. f. 544r.

1183

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 546r.

1184

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 144v.

1185

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 129r.

1186

ASG. San Giorgio.Sala 34. MF 590/1269. f. 129r, 63v.

1187

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 69v.

1188

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 64v, 67v.

1189

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 531r.

1190

Имеется в виду, конечно, не капитан города, а, возможно, капитан корабля или, например, капитан ворот Лимассола и т. п.

1191

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 253r.

1192

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 340; MF 590/1269. f. 129r; MF 590/1279. f. 246r.

1193

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 541r; MF 590/1280 f. 235v.

1194

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 144v.

1195

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 37r, 49r, 56r; MF 590/1280. f. 239r–243r.

1196

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 129r.

1197

L'encomio di Niceforo Gregora… P. 223.

1198

Richard J. Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances de la Secrète du royaume de Chypre (1468–1469). Nicosia, 1983.

1199

Richard J. Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances.

1200

Pegolotti F.B. Pratica della mercatura. P. 82–83: Bliznyuk S.V. Taxation of Trade. P. 65–71.

1201

Grivaud G. Peut-on parler d'une politique des Lusignan? // Πρακτικά του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 361–366.

1202

Machairas L. § 157; Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневеоквья. С. 84–85; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 199–200.

1203

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 26, 92; P. 146. n. 109.

1204

Machairas L. § 621.

1205

Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 109.

1206

Machairas L. § 621. ("ό Ρε Τζάκ… εβαλεν γραμματικούς εις τα δώδεκα μερτικά της Κύπρου καί ιβ' Γενουβίσουν. ώρδινιάσαν α' καβαλλάρην καί εναν τζιβιτάτον, καί έβάλαν αλλόναν γραμματικόν καί εναν Γενουβίσον καί έκλέαν το δέκατον των έσπιτίων. ― король Жак… назначил грамматиков (секретарей) в двенадцать областей Кипра и двенадцать генуэзцев. а они назначали одного рыцаря и одного горожанина, присоединявшихся к грамматику и генуэзцу, и собирали десятину с домов.")

1207

См. подробно: "От праздника к войне".

1208

Machairas L. § 621.

1209

Grivaud G. Peuton parler d'une politique des Lusignan? P. 367.

1210

Mainoni P. La gabella del sale nell'Italia del Nord // Politiche finanziarie e fiscali nell'Italia settentrionale / a cura di P. Mainoni. Milano, 2001. P. 39–86; Picco M. Gabelle e Gabellieri a Piacenza durante la Signoria di Filippo Maria Visconti: uno "Screening" // Politiche finanziarie e fiscali nell'Italia settentrionale / a cura di P. Mainoni. Milano, 2001. P. 279–343.

1211

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 26, 92; P. 146. n. 109. Подробнее об этом см. ниже.

1212

Άσίζαι… P. 237–246.

1213

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 46; Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus… P. 68–69.

1214

О налоговой системе при Лузиньянах в 1192–1373 гг. см. подробнее: Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus in the 13th to the First Half of the 14th Centuries // Actes of the XVIIIth International Congress of Byzantine Stidies. Moscow, 1991. Shepherdstown, USA, 1996. Vol. I. P. 65–71; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 45–47; Grivaud G. Sur le comerc chypriote de l'époque latine // The Sweet Land of Cyprus. Papers given at the Twenty-fifth Jubilee Spring Symposium of Byzantine studies. Birmingham, March 1991. Nicosie, 1993. P. 133–145.

1215

Близнюк С.В. Мир торголи… C. 31–35, 51–53.

1216

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 10, 13, 16, 20.

1217

Antoniadis-Bibicou H. Recherches sur les douanes à Byzance: l' "octava", le "kommerkion" et les commerciaires. Paris, 1963. P. 104, 194–196; Middleton N. Early Medieval Port Customs, Tolls and Controls on Foreign Trade // Early Medieval Europe. 2005. Vol. 13(4) P. 316–317.

1218

Antoniadis-Bibicou H. Recherches… Paris, 1963. P. 104–114. Особенно: Р. 104–105.

1219

Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 220–223.

1220

Grivaud G. Sur le comerc chypriote. Р. 133–145.

1221

Schlumberger G. Sigillographie et l'Empire Byzantin. Paris, 1884. P. 305; Grivaud G. Sur le comerc chypriote. Р. 133; Antoniadis-Bibicou H. Recherches. P. 213.

1222

Tafel G.L., Thomas G.M. Urkunden. T. I. P. 95–98; 113–124. Особенно: P. 124.

1223

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 53–54.

1224

Actes de Famagouste du notaire genois Lamberto di Sambuceto (décembre 1299 — septembre 1300) / publiés par M. Balard, W. Duba, Chr. Schabel [Centre de recherche scientifique sources et études de l'histoire de Chypre LXX] Nicosie, 2012. Doc. 135. P. 145; Machairas L. § 250.

1225

Balard M. Famagouste au début du XlVe siècle. P. 286; Balard M. Il paesaggio urbano… P. 286; Enlart C. L'art gotique. T. II. P. 622; Grivaud G. Sur le comerc chypriote. Р. 136; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 76.

1226

Pavoni R. Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro. [Collana Storia di fonti e studi, 32] Genova, 1982. Doc. 33. P. 42; [Collana Storia di fonti e studi, 49] Genova, 1987. Doc. 36. P. 56.

1227

Pegolotti F.B. Pratica della mercatura. P. 88; Müller G. Documenti sulle relazioni delle città Toscane coll' Oriente cristiano e coi Turchi fino all'anno MDXXXI. Firenze, 1879. P. 123.

1228

Pegolotti F.B. Pratica dela mercatura. P. 88, 84.

1229

Mas-Lartie L. Histoire. Vol. II. P. 296; DIPLOMATARIUM VENETO LEVANTINUM.. II. P. 135. Doc. 81.

1230

Machairas L. § 112; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 180. § 112.

1231

Amadi F. Chronique. P. 432; Richard J. La situation juridique. P. 224–225.

1232

Grivaud G. Sur le comerc chypriote… Р. 136.

1233

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 234r, 235r.

1234

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 111r, 182r.

1235

Grivaud G. Sur le comerc chypriote. Р. 137.

1236

Lampros S. Ή έληνική ως έπίσημος γλώσσα των σουλτάνων // Neo-Hellenika.1907. T. 5. P. 43–53; Beihammer A. (hgz.) Griechische Briefe und Urkunden auf dem Zypern der Kreuzfahrerzeit. Die Formularsammlung eines Koniglichen Sekretars im Vaticanus Palatinus Graecus 367 / Herausgegeben, überzetzt und kommentiert von A. Beihammer. Nicosia, 2007. P. 170–173.

1237

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 53, 104, 259. ("toloneum seu vectigal" (P. 53); "dacionem vel tholoneum, drictum, pedagium vel comerchium" (P. 104); "comerchia sive vectigalia" (P. 259); "drictum, cabella seu vectigal" (P. 261).

1238

Pegolotti F.B. Pratica della mercatura. P. 83–84; Capmany A. Memoiras historicas sobre la marina comercio y actes de la antiqua cuidad de Barcelona. Barcelona 1961–1963. Vol. II. P. 56; Müller G. Documenti. P. 108–109; Mas Latrie L. Histoire. II. P. 102–104; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 44–45.

1239

Pegolotti F.B. Pratica della mercatura. P. 84.

1240

Об условиях договоров см. главу II.2.2. Последствия войны.

1241

Grivaud G. Sur le comerc chypriote… Р. 137, 138–142.

1242

Grivaud G. Sur le comerc chypriote. Р. 141–142; Richard J. Le Livre des remembrances. D. 124, 224, 227, 229.

1243

Richard J. Le Livre des remembrances. D. 232, 233.

1244

О налоговой системе при Лузиньянах до кипро-генуэзской войны см: Близнюк С.В. Мир торговли… С. 44–49; Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus in the 13 th to the First Half of the 14th Centuries // Actes of the XVIIIth International Congress of Byzantine Stidies. Moscow, 1991. Shepherdstown, USA, 1996. Vol. I. P. 65–71.

1245

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 10, 13, 16, 20.

1246

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF590/1269. f. 3v, 30v, 51v, 74r, 193v.

1247

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 171v; MF 590/1276. f. 59r, 64r, 69r, 74r, 82r, 93r, 98r; MF 590/1279. f. 270v; MF 590/1280. f. 271v.

1248

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 10, 13, 16, 20.

1249

Pegolotti F.B. Pratica della mercatura. P. 84; Capmany A. Memoiras… II. P. 56.

1250

Άσίζαι. P. 237.

1251

Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 221–223. Цитата: С. 223.

1252

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 43.

1253

Pegolotti F.B. Pratica della mercatura. P. 85; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 45.

1254

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 77v, 111v, 131v; MF 590/1269. f. 221v; MF 590/1276. f. 70r, 79r; MF 590/1281. f. 3r, 6v.

1255

Assises de Jérusalem // Lois. II. P. 220. Ch. 291; Άσίζαι… Ch. 274; The Assizes of the Lusignan Kingdom of Cyprus / Transl. from Greek by N. Coureas. Nicosia 2002. P. 212. Ch. 274.

1256

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 77v, 111v, 131v; MF 590/1269. f. 121v; MF 590/1276. f. 70r, 79r; MF 590/1281. f. 3r, 6v.

1257

Tafel G.L., Thomas G.M. Urkunden… I. P. 452. ("Et de auro et de argento, quod homines Venetiarum ad Cecham vendiderint, nullam datium solvere debeant ciriae et Doanae, nec in venditione, nec in emptione").

1258

Близнюк С.В. Мир торголи. С. 46.

1259

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 40, 69.

1260

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 10, 13, 16, 20.

1261

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 10, 13, 16, 20.

1262

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 10, 13, 16, 20.

1263

ASG. SG. Sala 34. MF 590/1269. f. 193v.

1264

MF 590/1276. f. 59r, 88v, 93r; MF 590/1277. f. 83r, 45r; MF 590/1281. f. 7r; MF 590/1279. f. 270v; 590/1280. f. 271v.

1265

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 10, 13, 16, 20. — "emptor dicti comerchii teneatur et debeat solvere libras vigintiquinque imponitas per commune Janue pro stagia dicti comerchii quolibet anno intellecto, quod licet, essent plures emptores non propterea solvant nisi unicas libras XXV inter omnes singulo anno pro dicta stagia. — "покупатель названного коммеркия должен платить 25 лир, назначенных коммуной Генуи за стагию названного коммеркия ежегодно, что позволяет многим покупателям по этой причине не платить больше ничего, кроме 25 лир, в год за стагию".

1266

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 131r–136v; MF 590/1269. f. 50v, 197v, 291r, 253v.

1267

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 6r — "annis quinque 1454–1460".

1268

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 51–56, 102–103; Machairas L. § 154; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 198; Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. С. 83.

1269

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1279. f. 271r; 590/1280. f. 272r; 590/1281. f. 7r.

1270

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 20r, 78r, 111v.

1271

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 50v; 590/1276. f. 5r, 7r, 10r, 93r; 590/1277. f. 65r, 83r; 590/1278. f. 45r.

1272

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 37r, 83r; 590/1277. f. 83r; 590/1279. f. 271 r; 590/1280. f. 272r; 590/1281. f. 7r.

1273

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 102r, 110v, 150v, 164r; (2000 b. Nicoxie = 2260 b. Famaguste) — f. 122v.

1274

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 52r.

1275

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 1, 4, 10, 13, 18, 22, 27, 33, 34, 47, 60, 61, 68, 69, 89, 90.

1276

ASG. Sala 34. MF 590/1276. f. 9r, 34r, 52r, 54r, 75r, 76r; MF 590/1277. f. 83r.

1277

В 1450 г. его наследники начали тяжбу за наследство. — Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 68, 69.

1278

Lamberto di Sambuceto. Vol. 31. Doc. 238, 246; Vol. 43. Doc. 70. P. 149; ROL I. Doc. 262; Actes de Famagouste du notaire genois Lamberto di Sambuceto (décembre 1299 — septembre 1300) / publiés par M. Balard, W. Duba, Chr. Schabel [Centre de recherche scientifique sources et études de l'histoire de Chypre LXX] Nicosie, 2012. Doc. 262; Pegolotti F.B. Op. cit. P. 42, 358, 376; Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 448, 451; Cobham C. Excerpta. P. 67.

1279

Piloti P. Traité. P. 358, 376; В 1376–1377 гг. таможня в Генуе взимает налог с кипрских камелотов 47 раз. См: Day J. Les douanes… T. I–II.

1280

Lusignan E. Description. P. 224.

1281

О статусе "habitatores et burgenses" Кипра см: Близнюк С.В. Мир торговли… С. 131–141.

1282

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 113.

1283

Liagre de Sturler L. Le relations commerciales. Vol. II. Doc. 411. P. 549–555.

1284

Ambasciata straordinaria. Doc. IX. P. 256–257; Mas Latrie L. Histoire. III. P. 460; Близнюк С.В. 1489 г. С. 54.

1285

Jacoby D. Camlet Manufacture, Trade in Cyprus and Economy of Famagusta from the Thirteenth to the Late Fifteenth Century // Medieval and Renaissance Famagusta: Studies in Architecture, Art and History / M.J.K. Walsh, N. Coureas, P.W. Edbury. Ashgate, 2013. P. 136.

1286

"dummodo laborentur boni et sufficientes cum quantitate filorum vel, ut dicunt, litiorum." — Mas Latrie L. Documents nouveaux. P. 536; Jacoby D. Camlet Manufacture. P. 36.

1287

Das Eparchenbuch. Ch. 4.4. S. 92, Ch. 8.9. S. 104; Византийская "Книга Эпарха". Гл. 4. § 4. С. 53; Гл. 8. § 9. С. 58.

1288

Виконт стоял во главе Суда горожан, назначался на должность королем и отвечал перед короной за все, что происходило в городе. По своим функциям близок к констрантинопольскому эпарху. — Άσίζαι… Ch. III.

1289

Bans et ordonnances… // Lois. II. Ch. X. P. 361; Ch. XI. P. 362; Ch. XV/1. P. 365; Ch. XX. P. 367; Jacoby D. Camlet Manufacture. P. 22, 36.

1290

ASG. Sala 34. MF 590/1268, f. 133 v; MF 590/1276. f. 4v, 6r, 10r, 13r, 33r, 36r, 40r, 54r, 82r, 88r, 98r, 99r; MF 590/1277. f. 70v; MF 590/1278. f. 45r; MF 590/1281. f. 8r, 23r.

1291

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 2, 4, 6, 7 (pezia clamellotorum tortitiorum de Famagusta vel de Nicosie, pezia sortis clamellotorum tortitiorum de Nicosia.); Bliznyuk S. Che bello vivere a Oriente. p. 350–351; Jacoby D. Camlet Manufacture. P. 15–42.

1292

ASG. Sala 34. MF 590/1268. f. 80v, 88v, 131v, 132v, 134v.

1293

В связи с тем, что продаются сразу несколько габелл и называется общая сумма откупа, мы можем провести лишь приблизительный подсчет, условно разделив общую цифру на количество называемых габелл. ASG. Sala 34. MF 590/1276. f. 6r, 8r, 10r, 13r, 33r, 36r, 54r, 59r, 64r, 69r, 74r, 82r, 98r, 99r.

1294

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 8r, 23r; 590/1277. f. 83r; 590/1278. f. 45r.

1295

Ziada M.M. The Mamluk Conquest of Cyprus in the Fifteenth Century // The Bulletin of the Faculty of Arts, Fousd I University Cairo. 1934. Vol. 2/1. P. 45, 49.

1296

Machairas L. Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων. / Μ. Πιερής, Α. Νικολάου-Κόνναρη. Nicosia, 2003. P. 459. Lines 36–39, mss. O and R; Mas Latrie L. Histoire… III. P. 460; Wey W. Itineraries of William Wey, Fellow of Eton College, to Jerusalem, A.D. 1458 and A.D. 1462. P. 78; München. BSB. Cod. ital. 90. Nr. 2. f. 5r–7r; Jacoby D. Camlet Manufacture. P. 33–35.

1297

Heers J. Gênes au XVe siècle… P. 375.

1298

ASG. Notai antichi. 649. Branca de Bagnara. F. 2. Doc. 58.

1299

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 4v, 88v.

1300

ASG. Notai antichi. 843/I. Antonio Foglietta. F. 1. Doc. 141; Liagre de Sturler L. Le relations commerciales… Vol. II. Doc. 411. P. 5549–555 (Р. 550 — 1 плащ из красного камелота с черными линиями (listiis); Jacoby D. Camlet Manufacture. P. 29–30; Heers J. Gênes au XVe siècle… P. 375.

1301

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 9.

1302

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 77v, 112r, 181v; MF 590/1276. f. 5r, 89r; MF 590/1277. f. 65r; MF 590/1279. f. 270r; 590/1280. f. 271 r; 590/1281. f. 6r, 15v, 270r.

1303

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 79r, 111v, 131v, 146r.

1304

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 81r, 135r.

1305

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 111v, 131r, 136r, 140v.

1306

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 110–112.

1307

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 119–123.

1308

ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1268, f. 129v, 134v.

1309

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 86–90.

1310

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 181 r, 15r; MF 590/1269. f. 197v.

1311

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 128r.

1312

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 109v, 126r. — "… pro Jacobo Samnia cabeloto fondice et sunt pro cabella pro magazenis sex in quibus colocatum fuit granum comunis".

1313

В ноябре 1391 г. Антонио Каттанео вносит в казну Фамагусты 2137 безантов. Массарий отмечает, что это ¼ часть купленной им габеллы фондако зерна. Следовательно, всего откуп габеллы на год обошелся Антонио Каттанео в 8548 безантов. В последующие месяцы в казну были внесены оставшиеся деньги и небольшая сумма(357 б.б.) из той же габеллы за 1388 г. — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268, f. 134 v, 136v, 151v, 181v.

1314

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 126r, 109v.

1315

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 64r, 99r; MF 590/1279. f. 270r; MF 590/1280. f. 271r; MF 590/1281. f. 6v.

1316

Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. С. 101–102.

1317

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 73r, 80v, 132r-v, 150r, 174r; MF 590/1269. f. 233v, 234r; MF 590/1278. f. 45r; MF 590/1281. f. 7r.

1318

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 88r.

1319

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590–1276. f. 6r, 8r, 10r, 13r, 33r, 34r, 54r; MF 590/1277. f. 65r.

1320

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 88r.

1321

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 8r, 10r, 54r; Bliynzuk S.V. Die Genuesen… Doc. 68, 69.

1322

Tesoro della Lungua Italiana delle Origini / P.G. Beltrami — интерпретирует слово "pastello" как "блюдо на основе мяса, рыбы, овощей, приготовленное и ароматизированное различными способами, покрытое оболочкой из теста и запеченное в печке". Лигурийский словарь более лаконичен. Он дает только значение "паштет (запеканка) из мяса или рыбы" (pasticcio de carne) — Vocabulario Ligure. Vol. II.

1323

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 79v, 135v; MF 590/1269. f. 253v; MF 590/1279. f. 272v; MF 590/1280. f. 273v; MF 590/1281. f. 3r.

1324

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1266. f. 11r; MF 590/1278. f. 45r; MF 590/1281. f. 6r.

1325

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 119–123.

1326

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 132r, 135v; MF 590/1281. f. 9r.

1327

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 133r, 198r; MF 590/1269. f. 50v. 193v, 265r.

1328

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 134r, 151r, 175v.

1329

Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. С. 101–102.

1330

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 2v, 14r.

1331

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 19v.

1332

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 13, 17, 18.

1333

В 1444 г. откупщиком габеллы четырех вин за 21 тыс. безантов стал Антонио Чигала — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 88r; В в 1445 и 1446 г. за эту же габеллу Томас Мансель, компаньон Антонио Чигала, заплатил 25000 и 22000 безантов, соответственно — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 89r-v.; В 1448–1449 гг. габелла четырех вин стоит 25500–26000 безантов и находится в руках Марко Габриэля и Луки Фрегоно — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590–1277. f. 83r; MF 590/1278. f. 45r.

1334

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 7v; MF 590/1279. f. 270v; MF 590/1280. f. 271v.

1335

cabella vini de Minuto (minuti vini) — ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 133r, 135v, f. 198 r; MF 590/1269; vini de Venuta — MF 590/1268. f. 134r; vini cazanorum — MF 590/1281. f. 9r.

1336

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 60, 61; Близнюк С.В. Мир торголи… С. 90–98; Близнюк С.В. "Сладкая жизнь"…; Bliznyuk S.V. "La dolce vita"… P. 117–126.

1337

Day J. Les douanes… P. 718, 744, 762, 852.

1338

Ashtor E. Levantine Sugar Industry in the Later Middle Ages // Israel Oriental Studies. 1977. Vol. 7. P. 226–280; Ashtor E. Il regno dei crociati e il commercio di Levante // I communi italiani nel regno crociato di Jerusalemme. Genova, 1986. P. 29; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 91; Maier F.G., Karageorghis\ V. Paphos, History and Archaeology. Nicosia, 1984. P. 326; Pegolotti F.B. La Pratica della mercatura. P. 296.

1339

Mas Latrie L. Documents nouveaux. P. 393–397; Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 88, 95, 136, 403; Cobham C. Excerpta Cypria. Cambridge, 1908. P. 28, 49, 67, 166, 177, 174, 183, 185, 202, 208, 247, 310, 403; Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts on Cyprus or Further Materials for a History of Cyprus. Nicosia, 1941–1945. P. 42; Bustron F. Chronique. P. 29; Lusignan E. Description. P. 17; Pegolotti F.B. La Pratica della mercatura. P. 364; Richard J., Papadopoulos Th. Le livre des remembrance. P. 13, 19, 24, 31, 34, 69; Sanudo Torsello Marino. Liber Secretorum Fidelium Crucis // Apud Bongars. Gesta Dei per Francos. II. Hannover, 1611. P. 29; Melis F. Documenti per la storia economica dei secoli XIII–XVI. Firenze, 1972. P. 304, 312, 316; Uzzano G. Pratica della mercatura. Lisbona, Lucca 1765. P. 101.

1340

Melis F. Documenti… P. 304, 312, 316; Mas Latrie L. Histoire… II. P. 95, 136, 403; Maier F.G., Karageorghis V. Paphos. P. 326.

1341

Mas Latrie L. Histoire. III. P. 219; Uzzano G. Pratica della mercatura. Lisbona, Lucca 1765. P. 101; Ashtor E. Levantine Sugar. P. 245.

1342

Mas Latrie L. Documents nouveaux. P. 393; Cobham C. Excerpta Cypria. P. 28 (N. Martoni); Wartburg M-L. Cane Sugar Production Sites in Cyprus. Real and Imagined // Report of the Department of Antiquities, Cyprus 2000. Nicosia, 2000. P. 381–401; Wartburg M-L. The Archaeology of Cane Sugar Production: a Survey of Twenty Years of Research in Cyprus // Antiquaries Journal. 2001. Vol. 81. P. 305–335; Wartburg M-L. Die Koniglichen Zuckerrohrplantagen von Covokle und die Zuckerindustrie in Cypern — Die deutsche Zuckerindustrie. 1982. Bd. 107. N. 12. S. 1141–1145; Wartburg M-L. Ausgrabungen in Alt-Paphos // Archaologischer Anzeiger. 1987. S. 557–578; 1989. S. 569–598; 1992. S. 585–597; Αριστίδου Αι. Η καλλιέργια του ζαχαροκαλάμου και παραγογή ζάχαρις στην Κύπρο κατά το Μεσαίωνα // Πράκτικα Συμποσίου κυπριακής ιστορίας. Nicosia, 1984. P. 63–80; Solomidou-Ieronimidou M. The Crusades, Sugar Mills and Sugar Production in Medieval Cyprus // Archaeology and the Crusades / ed. P. Edbury. Athens, 2007. P. 63–82.

1343

Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 88–90; Richard J., Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances. Doc. 22. P. 13; Doc. 25. P., 14; Doc. 68, P. 34; Maier F., Karageorgihis V. Paphos. P. 328–329; Близнюк С.В. Сладкая жизнь. С. 37–38.

1344

"de Baruti" — Day J. Les douanes… P. 667, 692, 696, 729, 745, 752, 789, 825, 852, 856, 875, 877,886, 899, 910; "de Alexandria" — P. 268, 304; "de Yspania" — P. 509, 773, 907.

1345

Близнюк С.В. Мир торговли. З. 103–109.

1346

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 28; ASG. San Giorgio. Sala 34. 590/1268, f. 135r-v, 159v, 162v, 178v, 179v, 187v.

1347

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 16.

1348

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 28.

1349

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 13.

1350

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 15, 16, 17, 18.

1351

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 3, 10, 11, 12.

1352

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 9.

1353

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 10.

1354

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1268. f. 134v.

1355

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 27.

1356

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 131, 151, 192.

1357

Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 118.

1358

См. выше. А также: Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie. Doc. 160, 161, 162, 238.

1359

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 16.

1360

Heers J. Gênes au XVe siècle. P. 374–376; Bliznyuk S. Che bello vivere a Oriente. Il commercio alla veneziana a Cipro e Damasco nella meta del XV secolo // Bisanzio, Venezia e il mondo franco-greco (XIII–XV secolo). Venezia 2002. P. 349–363.

1361

Сравнение на основании актов Ламберто ди Самбучето 1300 г. и массарии Фамагусты 1391 г.: Balard M. Les Génoise à Famagouste… P. 89.

1362

Martonos N. Relation du Pèlerinage. p. 628, 631; Cobham C.D., Op. cit. P. 22, 24; 1386 Mas Latrie L. Doucuments nouveaux… P. 491–492.

1363

Vitale V. Statuti. p. 415–416.

1364

Vitale V. Statuti…p. 407, 415–416, 427.

1365

Otten-Froux C. Une enquête. P. 72; Accusatio 28. P. 119.

1366

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 26, 92; P. 146. n. 109.

1367

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 26.

1368

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 44, 53, 62; ASG. AS. 1780. Litterarum. f. 299 v. Doc. 915; f. 305 v. Doc. 943; f. 307 r. Doc. 949.

1369

Jehel G. Les Cibo de Gênes, un réseau méditerranéen au Moyen Âge // Migrations et diasporas méditerrannes (Xe–XVIe siècles) / Ed. M. Balard, A. Ducellier. Paris: Publications de la Sorbonne, 2002. P. 285–296.

1370

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 37.

1371

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 53.

1372

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 62.

1373

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 62.

1374

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 74.

1375

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. Doc. 48.

1376

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 92.

1377

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 92.

1378

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 57.

1379

ASG. AS. 507. Diversorum, registri. f. 128 v, doc. 364.

1380

Liagre de Sturler L. Le relations commerciales… Vol. II. Doc. 411, 454, 481, 542, 543; Vitale V. Statuti… p. 426; M. Del Treppo. I mercanti catalani e l'espansione della Corona d'Aragona nel secolo XV. Napoles, 1972. P. 15, 498, 521; Balard M. Les Génois à Famagouste. P. 92.

1381

Vitale V. Statuti.p. 426.

1382

Vitale V. Statuti…p. 434–435.

1383

Bliznyuk S.V. Taxation of Trade in Cyprus… p. 65–71.

1384

Ордена, которые мог иметь в виду Стефан фон Гумпенберг, это: францисканцы, домениканцы, кармелиты и августинцы. Именно эти ордена постоянно появляются в различных источниках этого времени. См. о них также: Coureas N. The Latin Church in Cypern, 1313–1378. Nicosia, 2010. P. 325–390.

1385

Steffan von Gumpenberg // Excerpta Cypria Nova. P. 63.

1386

ASG. Notai antichi. 660. Branca de Bagnara. F. 13. (1458 г.)

1387

Coureas N. The Provision of Carity and Hospital Care on Latin Cyprus // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XXVII. (2001) P. 33–50.

1388

"hospitale domini regis Cipri Famaguste" — Lamberto di Sambuceto. Vol. 31. Doc. 420; Vol 32. Doc. 22; Vol. 39. Doc. 10, 24, 150.

1389

"hospitale Sancti Anthonii Famagoste" — Lamberto di Sambuceto. Vol. 31. Doc. 22; Vol. 32. Doc. 46.

1390

"leprosis de Sancto Lazaro Famagoste" — Lamberto di Sambuceto. Vol. 31. Doc. 415; Vol. 32. Doc. 51.

1391

"cimiterium Sancti Michaelis"; "cimiterium ecclesie Sancti Michaelis defforis Famaguste" — Lamberto di Sambuceto. Vol. 31. Doc. 165, 273, 275, 344, 349, 415; Vol. 39. Doc. 121; Vol. 49. Doc. 33.

1392

"me sepelliri… apud ecclesiam fratrum Predicatorum Famaguste" — Lamberto di Sambuceto. Vol. 31. Doc. 145.

1393

Jean XXII. Lettres communes… Nr. 42952; Coureas N. The Provision of Carity… P. 46.

1394

Cobham C.D. Excerpta Cypria… P. 23; Nicolas de Martoni. Relation du Pèlerinage… P. 629.

1395

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 285r; MF 590/1280. f. 191r–192v (90r–92v).

1396

Otten-Froux C. Riches et pauvrs en ville le cas de Famagouste (XIIIe–Xve siècle) // Πλούσιοι και φτοχοί στην κοινωνία της ελληνολατινικής Αντολής / ed. Chr. Maltezou. Venezia, 1998. P. 347; О коммерческой деятельности Иосифа Сафета (Зафета), burgensis Famaguste, торгового агента папы Григория IX на Кипре и в Монпелье подробнее см.: Bullarum Cyprium. Vol. III. Doc. w–315. P. 488; Combes J. Un marchand de Chypre bourgeois de Montpellier // Etudes médiévales offeres à M. le Doyen Augustin Fliche. Montpellier, 1951. P. 33–39.

1397

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 541r; MF 590/1280. f. 235v.

1398

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 619r.

1399

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 285r.

1400

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 188r–191r (90r–93r)

1401

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1280. f. 280r (181r).

1402

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 285r.

1403

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 298, 301 305, 307, 309, 312, 321, 326, 328.

1404

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1269. f. 289r–299v.

1405

Steffan von Gumpenberg // Excerpta Cypria Nova. P. 63.

1406

Notai genovesi… Lamberto di Sambuceto / ed. M. Balard, V. Polonio, R. Pavoni. Vol. 31, 32, 39, 49. Genova, 1981–1987; Notai genovesi… Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha / ed.M. Balard. Vol. 43. Genova, 1984; Actes de Famagouste du notaire genois Lamberto di Sambuceto (décembre 1299 — septembre 1300) / publiés par M. Balard, W. Duba, Chr. Schabel [Centre de recherche scientifique sources et études de l'histoire de Chypre LXX] Nicosie, 2012; Coureas N. Taverns in medieval Famagusta // Medieval and Renaissance Famagusta: Studies in Archetecture, Art and History / ed. M.J.K. Valsh, N. Coureas, P. Edbury. Ashgate, 2012. P. 65–72; Близнюк С.В. Мир торговли… C. 138.

1407

Notai genovesi. Lamberto di Sambuceto / ed. M. Balard. Vol. 43. Doc. 82. P. 151–152.

1408

Fossati Raiteri S.Genova e Cipro. Doc. 17–25; Balletto L. Piemontesi. P. 80. n. 146; Otten-Froux C. Une enquêt… P. 59, 164, 242.

1409

Otten-Froux C. (ed.) Une enquêt. P. 242. n. 235.

1410

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1277. f. 83r.

1411

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 7r-v.

1412

Livres des remembrances… Doc. 159.

1413

Livres des remembrances. Doc. 160.

1414

Греч. — χανούτιν; арм. — hanut; араб. — hanet.

1415

Excerpta Cypria Nova. P. 41. ("…di castroni, capretti, vitelli, galline e molte mandole fresche").

1416

Schabel Chr. (ed.) The Synodicum Nicosiense and Other Documents of the Latin Church of Cyprus, 1196–1373. Nicosia, 2001. P. 92–93, 214–215, 232–233.

1417

Anthonius Mansorius или Anthonius Mansur — Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 47.

1418

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 38.

1419

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 47.

1420

Vitale V. Statuti… 415.

1421

Steffan von Gumpenberg // Excerpta Cypria Nova. P. 63.

1422

Balard M. La Méditerranée médiévale. Paris: Picard, 2006. P. 135–136.

1423

Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. М., 1994. С. 148–150.

1424

Braudel F. La Méditerranée et le monde méditerranéen à l'époque de Philippe II. Paris, 1966. Vol. I. P. 493; Doumerc B. Maritime Republic: Venice at the End of the Middle Ages // War at Sea in the Middle Ages and the Renaissance / ed. by J.B. Hattendorf and W. Unger. Woodbridge: the Boydel Press, 2003. P. 151.

1425

Kretschmayer H. Geschichte von Venedig. Gotha, 1920 Bd. II. S. 223.

1426

Tafel G., Thomas G.M. Urkunden zur âlteren Handels und Staatsgeschichte der Republik Venedig. Wien, 1856. Bd. I. S. 114–124; Dolger F. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches. München; Berlin, 1924–1965. Bd. II. No. 1365; Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. I. P. 306; Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Leipzig, 1885–1886. T. I. P. 359; Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. 1192–1373. М., 1994. С. 35.

1427

Papadopoulou E. Οί πρώτες εγκαταστάσεις Βενετων στην Κύπρο // Συμμείκτα. Athens, 1983. P. 303–332.

1428

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 36, No. 27; Balard M. Il paesaggio urbano di Famagosta negli anni 1300 // Storia dei Genovesi. T. 5. 1985. P. 285; Balard M. Famagouste au début du XIVe siècle // Fortifications, Portes de villes, places publiques dans le monde Mediterranéen, publ. par J. Heers. Paris, 1987. P. 287.

1429

Точный подсчет земельных владений не представляется возможным, ибо в описи термин, обозначающий этот вид собственности, употребляется во множественном числе.

1430

Papadopoulou E. Op. cit. P. 309–314, § 2–87.

1431

Ibid. P. 311.§ 31; P. 311. § 26 ("terra ilius zardini fuit Venetorum").

1432

Ibid. P. 313. § 59.

1433

Ibid. P. 311. § 29.

1434

Ibid. P. 312. § 57.

1435

Ibid. P. 312. § 56.

1436

Guillaume de Tyr. Historia rerum in partibus Transmarinis gestarum a tempore successorum Mahumeth ab anno Domini 1183 ad annum 1277, edita a venerabili Tyrensi archiepiscopo // Recueil des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1844–1895. T. II. P. 167–168; Amadi F. Chronique de Chypre / Publ. par R. Mas Latrie. Paris, 1891 (Repr. Amadi F. Cronaca di Cipro. Introduzione di S. Beraud. Nicosia, 1999) P. 80; Hill G. History… Vol. I. P. 318; Jacoby D. The Rise of a New Emporium in the Eastern Mediterranean: Famagusta in the Later Thirteenth Century // Μελέται και υπομνήματα. T. I. 1984. P. 147; Richard J. La situation juridique de Famagouste dans le royaume des Lusignans // Πράκτικα του A' Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου Vol. II. Nikosia, 1972. P. 221; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 37.

1437

Papadopoulou E. Op. cit. P. 312. § 60, 65, 67.

1438

Ibid. § 4, 5, 9, 20, 21, 29, 61, 8, 25, 28, 33, 35, 64, 68, 94–96.

1439

Ibid. § 4, 5, 9, 20, 21, 29, 61, 8, 25, 28, 33, 35, 64, 68, 94–96.

1440

Ibid. § 99–100.

1441

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 36–37.

1442

Morozzo della Roca R., Lombardo A. Documenti del commercio veneziano nei secoli XI–XIII. Torino, 1940. Vol. I. P. 445. Doc. 455.

1443

Jacoby D. L'evolution urbaine et la fonction méditerranéenne d'Acre à l'epoque des croisades // Città portuali del Mediterraneo. Ed. E. Poleggi. Genova, 1989. P. 102–106.

1444

Bans et ordonances des rois de Chypre / publ. par А.-А.Beugnot // Recueil des Historiens des Croisades. Lois. II. Paris, 1841–1843. P. 255; Diplomatarium Veneto-Levantinum, sive acta et diplomata res venetas, Graecas atque Levantis illustrantia / publ. par G.M. Thomas, R. Predelli. Venezia, 1880–1889. Vol. II. P. 60–61; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 33.

1445

Innocent IV (1243–1254). Les Registres / publ. E. Berger // BEFAR Paris, 1881–1921. Vol. III. Nr. 5560. P. 23; Lisciandrelli P. Trattati e negoziazioni politiche della Repubblica di Genova (958–1797). Registri // Atti della Società Ligure di Storia Patria. 1960. Nr. 315. P. 67; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 33–38.

1446

Papadopoulou E. Op. cit. P. § 7, 13, 16, 35, 42, 51, 56, 57.

1447

Les Registres de Boniface VIII // Recueil des bulles de ce pape / publ. par G. Digard, M. Faucon, A. Thomas, R. Fawtier. Paris, 1907. Vol. I. Nr. 306; Fedalto G. La chiesa latina in Oriente. Verona, 1976. Vol. II. P. 120.

1448

Архив СПбИИ РАН. З.Е. сек., кол. 6. Венеция. Карт. 193. Nr. 39r; Les Registres… Vol. II. Nr. 3107; Близнюк С.В. Неизвестный венецианский документ 1346 г. по истории кипро-венецианских отношений. // Средние века. 53 (1990) С. 193.

1449

Les Registres. Vol. I. Nr. 306.

1450

Близнюк С.В. Неизвестный венецианский документ 1346 г. С. 195–203.

1451

Норвич Дж. История Венецианской республики. М., 2009. С. 276–278.

1452

Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro. A cura di V. Polonio. Genova, 1981. (Collana Storia di fonti e studi; T. 31). Doc. 1, 84, 89, 90, 140, 141, 164, 191, 201, 317, 393; T. 32. Doc. 37, 48.

1453

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 135; Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro / a cura di V. Polonio, R. Pavoni, M. Balard. [Collana Storia di fonti e studi, 31, 32. 39, 49] Genova 1981–1987; Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha, Notai genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro da Lamberto di Sambuceto e Giovanni de Rocha / a cura di M. Balard. [Collana storica di fonti e studi, 43] Genova 1984; Actes de Famagouste du notaire genois Lamberto di Sambuceto (décembre 1299 — septembre 1300) / publiés par M. Balard, W. Duba, Chr. Schabel [Centre de recherche scientifique sources et études de l'histoire de Chypre LXX] Nicosie, 2012.

1454

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXXIII (1368–1372) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2010. Doc. 153. P. 72.

1455

Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle. Ed. by R.M. Dawkins. Vol. I–II. Oxford, 1932. § 167, 190, 200.

1456

Mas Latrie L. Histoire… T. II. P. 289.

1457

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves. T. II. P. 379; 396–397; Mas Latrie L. Histoire. T. II. P. 289; Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat. Vol. II. P. 240. Nr. 2139; Vol. III. P. 177. Nr. 2894; P. 208. Nr. 3000.

1458

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 803.

1459

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat… Vol. III. P. 140. Nr. 2753.

1460

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves. Vol. II. P. 371.

1461

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 289.

1462

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 434–436.

1463

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 434–436. § 1, 6.

1464

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 434–436. § 2–5.

1465

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 86–90.

1466

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 434–436. § 6.

1467

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves… Vol. II. P. 396–397.

1468

Excerpta Cypria Nova. Voyageurs occidentaux à Chypre au XVe siècle / ed. G. Grivaud. Nicosia, 1990. P. 71, 146 (Roberto da San Severino, Pietro Casola).

1469

1468, 1471, 1472 гг. — Mas Latrie L. Doc. nouveaux servant de preuves. Vol. II. P. 396–397.

1470

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 403.

1471

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat…. Vol. II. P. 240. Nr. 2139.

1472

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves. Vol. II. P. 379.

1473

Ibid. P. 382.

1474

Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro nel XV sec. // Le vie del Mediterraneo: idee, uomini, oggetti (secoli XI–XVI) / a cura di G. Airaldi. Genova 1998, 117–126; Близнюк С.В. Сладкая жизнь генуэзцев на Кипре в XIV–XV вв. // Причерноморье в средние века / под ред. С.П.Карпова. М., 1995. Вып. 2. С. 37–57.

1475

Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 88.

1476

Mas Latrie L. Histoire. T. III. P. 88.

1477

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat.. Vol. III. P. 177. Nr. 2894; Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves. Vol. II. P. 374.

1478

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1443. P. 188.

1479

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXXIV (1372–1375). Venezia, 2015. Doc. 765–769. P. 388–391; Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat…. Vol. III. P. 177. Nr. 2894; Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves. Vol. II. P. 374.

1480

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1090. P. 34; Nr. 1503. P. 117; Nr. 1580. P. 135; Vol. III. Nr. 2654. P. 114; Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1070. P. 106–107.

1481

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 900. P. 69–70; Nr. 916. P. 73; Nr. 960. P. 82–83; Nr. 963. P. 83; Nr. 1070. P. 106–107; Nr. 1443. P. 188; Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1503. P. 117; Vol. III. Nr. 2909. P. 181.

1482

Rudt de Collenberg W.H. Le déclin de la société franque de Chypre entre 1350–1450 // Κυπριακός λόγος. 1982. Vol. 46. P. 72 (Рюдт де Колленберг ссылается в данном случае на документ, хранящийся в Ватиканском архиве).

1483

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat… Vol. III. P. 54. Nr. 2422.

1484

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat. Vol. III. P. 208. Nr. 3000.

1485

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat. Vol. III. P. 121. Nr. 2677; P. 177. Nr. 2894; P. 208. Nr. 3000.

1486

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat… Vol. III. P. 145. Nr. 2775.

1487

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves. T. II. P. 390.

1488

Ibid. P. 370.

1489

Thiriet F. Regestes des délibérations du Senat. T. II. P. 179. Nr. 1759, 1762; T. III. P. 21. Nr. 2275.

1490

Ibid. T. III. P. 103. No. 2613; Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 380.

1491

ASV. Notai di Candia. F. della Croce. Busta 22. Fol. 4v; McKee S. Uncomon Dominion. Venetian Crete and the Myth of Ethnic Purity. Philadelphia, Pennsylvania, 2000. P. 38.

1492

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B.59. f. 162v–163r.

1493

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves… Vol. II. P. 371.

1494

AGP. T.I. Nr.1387, 1388.

1495

Machairas L. § 693. Ранее в §§ 159 Махера называет этим именем одного из эмиров султана: "Мелек Бехна".

1496

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs" dans le royaume de Chypre au millieu du XVe siècle: les Audeth et la seigneurie du Marethasse // Rivista di studi bizantini e slavi. 1981. Vol. I. Doc. V. P. 113. n. 5.

1497

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… P. 93; Doc. VII. P. 121.

1498

Антоний Одет называется в документе 1449 г. "burgensis Nicosie", который проживал в армянском квартале в Никосии. — Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… Doc. IV. P. 109, 111.

1499

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… Doc. VIII. P. 123; Doc. IX. P. 125.

1500

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… P. 93; Doc. II. P. 105–107.

1501

"cathepanajus" (cathepanatus) — денежные доходы.

1502

"zaette" — Ж. Ришар предполагает, что это натуральный оброк, взимавшийся с урожая. — Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… P. 102. n. 4.

1503

"maritazi" (maridagi).

1504

"tutti suoi dretti, rason et pertinentie con terreni lavorati et non lavorati, in piano et boschi et in montagna, in jardini et cortili, in molini, in aque corrente et sorgente, in canute, in case, in gesie, in conventi, in officii et beneficii, rendite in cathepanaji con le sue zaette, et maritazi, et la decima delli bestiami" — Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… P. 93; Doc. II. P. 105–106. — последние две казалии и монастырь идентифицировать не удалось: "десятина на скот" — налог со скота, который пратили крестьяне своим сеньорам (P. 113. n. 2).

1505

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… P. 92; Doc. IV. P. 109–111.

1506

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… Doc. I. P. 102.

1507

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 59. f. 162v–163r.

1508

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… P. 92; Doc. I, III–IV. P. 101–104, 108–111.

1509

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 371–372.

1510

Richard J. Une famille de "Vénitiens blancs"… Doc. V, VII, IX, X. P. 112–115, 118–122, 125–129.

1511

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 394.

1512

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant. T. II. P. 392.

1513

Excerpta Cypria Nova. P. 91.

1514

Пьер Расин даже называет их методы ведения хозяйства «методами великой капиталистической культуры» (méthodes de la grande culture capitaliste), см.: Racin P. Note sur trafic…P. 329.

1515

Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Leipzig 1885–1886. Vol. I. P. 363; Richard J. Chypre du protectorat à la domination vénetienne // Venezia e il Levante fino al secolo XV. Firenze, 1973. P. 658; Jacoby D. Citoyens, sujets et protégès de Venice et de Gênes en Chypre du XIII e au XV e siècle // Byzantinische Forschungen. 1977. Bd. V. P. 164; Jacoby D. The Rise of a New Emporium in the Eastern Mediterranean: Famagusta in the Later Thirteenth Century // Μελέται και υπομνήματα. 1984. Vol. I. P. 166–167; Balard M. Les Vénetiens en Chypre dans les années 1300 // Byzantinische Forschungen. 1987. Bd. XII. P. 590–591; Papadopoulou E. Οί πρώτες εγκαταστάσεις. P. 303.

1516

Cessi R. Deliberazioni… Vol.II. P. 68, 72; Vol. III. P. 32, 103, 111; Tafel G., Thomas G.M. Urkunden zur alteren Handels und Staatsgeschichte der Republik Venedig. Wien, 1856. Bd. III. P. 430; Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Leipzig 1885–1886. Vol. I. P. 304; Ashtor E. Levant Trade… P. 10; Cahen C. Le commerce anatolien au début du XIIIe siècle // Mélanges d'histoire du Moyen Âge dédiès à la mémoire du L. Halphen. Paris, 1951. P. 96–97; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 39–40.

1517

Mas Latrie L. Nouvelles preuves d'histoire de Chypre // Bibliothèque de l'Ecole des Chartes. 1872–1874. T. XXXIII. P. 54–55; Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. I. Nr. 58. P. 93–94.

1518

Lamberto di Sambuceto / ed. R. Pavoni. Vol. 49. Doc. 206. P. 249.

1519

Lusignan E. Description… P. 134; Annales… / R. Roricht, G. Raznaud. P. 24; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 36; Prawer J. Histoire du Royaume latin de Jerusalem. Paris, 1969–1970. Vol. II. P. 359–371; Mayer H.E. Ibelin versus Ibelin: the Struggle foe the Regency of Jerusalem, 1253–1258 // Proceedings of the Academican Philosophical Society. CXXII. Nr. 1 (1978) P. 49–52; Edbury P. John Ibelin's Title to the County of Jaffa and Ascalon // English Historical Review. 98 Nr. 386 (1983) P. 132–133; Edbury P. Cyprus and Genoa: the Origins of the War of 1373–1374 // Πρακτικά του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia, 1986. P. 111–112; Stringa P. Genova e Liguria nel Mediterraneo. Genova, 1982. P.. 14; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 34, 36; Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб, 2002. С. 327–334; Jacoby D. New Venetian Evidence on Crusader Acre // Jacoby D. Travellers, Merchants and Settlers in the Eastern Mediterranean, 11th–14th Centuries. Ashgate, Variorum, 2014. IV. P. 240–256.

1520

Jacoby D. New Venetian Evidence… P. 241.

1521

Mas Latrie L. Nouvelles preuves… T. XXXIII. P. 54–55.

1522

Jacoby D. L'evolution urbaine…. P. 103; Jacoby D. L'expansion occidentale dans le Levant: Les Vénitiens â Acre dans la seconde moitié du treiziéme siècle // Journal of Medieval History. 1977. Vol. 3.3. P. 228.

1523

Близнюк С.В. Мир торговли и политики… С. 39–40; Jacoby D. The Rise of a New Emporium. P. 146; Jacoby D. A Venetian Manual of Commercial Practice from Crusader Acre // I communi italiani nel Regno crociato di Gerusalemme. Genova, 1986. P. 412–414; Racine P. Note sur trafic veneto-chypriote à la fin du Moyen-Âge // Byzantinische Zeitschrift. 1977. Bd. V. P. 308–309.

1524

Lopez R.S., Airaldi G. Il più antico manuala italiano di pratica della mercatura // Miscellanea di studi storici. 1983. P. 99–134; Jacoby D. The Rise of a New Emporium… P. 146.

1525

Thiriet F. Délibérations des Assamblées vénitiens concernant la Romanie. Paris, 1958–1961. T. I. Nr. XLVIII. P. 38; Tafel G., Thomas G.M. Urkunden zur âlteren Handels. Bd. III. S. 430; Cessi R. Deliberazioni del Maggior Consiglio di Venezia. Bologna, 1931–1950. Vol. II. P. 68, 72; Vol. III. P. 32, 103, 111; Heyd W. Histoire. T. I. P. 304.

1526

Mas Latrie L. Histoire. Vol. II. P. 102–108.

1527

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 40; Bliznjuk S.V. Die Venezianer auf Zypern im 13. und in der ersten HAlfte des 14. Jahrhunderts, in: Byzantnische Zeitschrift. 1991/1992. Bd. 84/85. S. 441–443; Близнюк С.В. Венецианцы на Кипре в XIII — первой половине XIV в. // Bulgaria Pontica Medii Aevi. IV–V. София: Гутенберг, 2006. С. 295–298.

1528

Machairas L. §§ 42–65.

1529

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 117–118.

1530

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. I. Nr. 149. P. 118.

1531

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. I. Nr. 58. P. 94.

1532

См. подробно Гл. I.

1533

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. I. Nr. 255. P. 144.

1534

В 1336 г. венецианский Сенат разрешает совершить паломничество в Иерусалим к Гробу Господнему байло Венеции на Кипре Бертуччо Микеле. — Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XVII (1335–1339) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Venezia, 2007. Doc. 491. P. 192; В 1343 г. Сенат постановил снарядить галеру для венецианцев, желающих совершить паломничество в Иерусалим. — Registro XXI (1342–1344). Venezia, 2006. Doc. 484. P. 252; В 1360 г. венецианские послы Джованни Дандоло и Панталеоне Барбо, выполнив свою посольскую миссию на Кипре, получают разрешение Сената совершить паломничество в Иерусалим. — Registro XXIX (1359–1361). Venezia, 2012. Doc. 602. P. 334; В 1370 г. байло Кипра Бартоломео Квирини получает разрешение совершить паломничество в Иерусалим. — Registro XXXIII (13681372). Venezia, 2010. Doc. 425. P. 212–213; В 1372 г. байло Кипра Pantaleone Gezo отправляется в паломничество в Иерусалим. — Registro XXXIV (1372–1375). Venezia, 2015. Doc. 274. P. 137.

1535

Machairas L. §§ 181–183, 192, 218.

1536

Cessi R., Sambin P. Le deliberazioni… Vol. I. Nr. 115. P. 187; Nr. 320. P. 204; Nr. 9. P. 247.

1537

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 142–144.

1538

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 54–55.

1539

См. раздел: I.2. Кипр в новой парадигме крестоносного движения первой половины XIV в., а также: Близнюк С.В. Кипр и турецкая угроза: новая философия крестоносного движения // Причерноморье в средние века / под ред. С.П. Карпова. Вып. 7. СПб., 2009. С. 174–201.

1540

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXIX (1359–1361). Venezia, 2012. Doc. 551. P. 304–305; Registro XXXIV (1372–1375). Venezia, 2015. Doc. 127. P. 58.

1541

Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. С. 82–104.

1542

Doumerc B. Maritime Republic… P. 157–158; Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. М., 1994. С. 50–81; Thiriet F. Quelques observations sur le trafic des galées vénitiennes d'après les chiffres des incanti (XIV–XVe siècles) // Studi in onore di Amintore Fanfani. Milano, 1962. Vol. III. P. 493–522; Racin P. Note sur trafic veneto-chypriote à la fin du Moyen-Âge // Byzantinische Forschungen. 1977. Bd. V. P. 307–333; Stockly D. Le système de l'Incanto des galées du marché à Venise: fin XIIIe-milieu XVe siècle. Brill, 1995.

1543

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. I. Nr. XLVIII. P. 38.

1544

Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi. [Collana Storia di fonti e studi; T. 31, 32. 39, 49]; Pietro Pizolo, notaio in Candia (1300) / a cura di S. Carbona. Venezia, 1978. Doc. 129. P. 63–64; Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XVII (1335–1339)… Doc. 193. P. 74; Doc. 678. P. 263; Doc. 1021. P. 388; Doc. 1090. P. 414; Registro XXI (1342–1344). Venezia, 2006. Doc. 260. P. 135–136; Registro XXII (1344–1345). Venezia, 2007. Doc. 392. P. 189; Registro XXIII (1345–1347). Venezia, 2004. Doc. 85. P. 32–33; Doc. 278. P. 102; Doc. 578. P. 193; Doc. 615. P. 203; Registro XXIV (1347–1349). Venezia, 2007. Doc. 224. P. 95–96; Doc. 518. P. 230; Doc. 942. P. 440–441; Registro XXV (1349–1350). Venezia, 2006. Doc. 138. P. 80; Registro XXVI (1350–1354)… Venezia, 2008. Doc. 321. P. 177; Registro XXIX (1359–1361). Venezia, 2012. Doc. 622. P. 345; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 55, 158–159.

1545

Nicola de Boateriis, notaio in Famagusta e Venezia (1355–1365) / a cura di A. Lombardo. Venezia, 1973 (Fonti per la storia di Venezia; Sez. III: Archivi notarili).

1546

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XVII (1335–1339)… Doc. 193. P. 74; Doc. 501. P. 197; Doc. 678. P. 263; Doc. 809. P. 309; Doc. 1021. P. 388; Registro XXI (1342–1344). Venezia, 2006. Doc. 245. P. 128; Doc. 248. P. 129–130; Doc. 260. P. 135–136; Registro XXII (1344–1345). Venezia, 2007. Doc. 392. P. 189; Registro XXIII (1345–1347). Venezia, 2004. Doc. 85. P. 32–33; Doc. 103. P. 39; Doc. 278. P. 102; Doc. 578. P. 193; Doc. 615. P. 55; Registro XXIV (1347–1349). Venezia, 2007. Doc. 179. P. 81; Doc. 224. P. 95–96; Doc. 484. P. 213; Registro XXVI (1350–1354). Venezia, 2008. Doc. 103–104. P. 53–54; Doc. 114. P. 59–60; Registro XXVIII (13571359). Venezia, 2009. Doc. 38. P. 19–20; Registro XXVIII (1357–1359)… Venezia, 2009. Doc. 397. P. 222; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 55; Thiriet F. Quelques observations… P. 505.

1547

Blanc. Le flotte mercantili dei Veneziani. Venezia, 1896. P. 86–89, 112–113, 114, 137–139, 155, 160.

1548

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XXV (1349–1350)… Venezia, 2006. Doc. 441–442. P. 264–266; Doc. 555–559. P. 329–331; Registro XXVI (13501354)… Venezia, 2008. Doc. 178. P. 90–91; Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat de concernant la Romanie. Paris, 1958–1961. Vol. I. P. 68. No. 234; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 286–287; Edbury P. Cyprus and Genoa: The Origins of the War of 1373–1374 // Πράκτικα του Δέυτερου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Vol. II. Nicosia, 1986. P. 114: Близнюк С.В. Мир торговли… С. 56.

1549

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 51–57.

1550

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2691. P. 125; Nr. 1546. P. 216; Nr. 2745. P. 138; Nr. 2829. P. 157; Nr. 2970. P. 198; Nr. 3038. P. 217; Nr. 3105. P. 230; Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1492. P. 199; Nr. 1539. P. 215.

1551

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 3105. P. 230.

1552

Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. С. 97.

1553

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2691. P. 125.

1554

Ashtor E. Levant Trade… P. 456–460.

1555

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1565. P. 221.

1556

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2829. P. 157.

1557

См. главу II.2.2. Последствия войны.

1558

Zaccaria de Fredo, notaio in Candia (1352–1357) / a cura di A. Lombardo. Venezia, 1968. Doc. 71–73, 85.

1559

Felice de Merlis, prete e notaio in Venezia ed Ayas (1315–1348) /a cura di A.B. Sabellico. Venezia, 1973–1978. Vol. II. Doc. 1307. P. 287.

1560

Diplomatarium Veneto-Levantinum… Vol. I. Doc. 72. P. 127.

1561

Lamberto di Sambuceto // V. Polonio. Vol. 31. Doc. 213.

1562

Lamberto di Sambuceto // V. Polonio. Vol. 31. Doc. 212.

1563

Lamberto di Sambuceto // M. Balard. Vol. 39. Doc. 156.

1564

Lamberto di Sambuceto // R. Pavoni. Vol. 49. Doc. 56.

1565

Близнюк С.В. Кипрская православная церковь // Православная энциклопедия; Coureas N. The Latin Church in Cyprus, 1195–1312. Aldershot-Brookfield, Vermont, 1997. P. 259–274; Schabel Ch. Greeks, Latins, and the Church in Early Frankish Cyprus. Ashgate, Variorum, 2010. I. P. 165–207.

1566

Близнюк С.В. Мир торговли… М., 1994.

1567

Johannes XXII. Lettres communes. Nr. 45955.

1568

Urban V (1362–1370). Lettres communes… Vol. IV. Nr. 14427.

1569

Ashtor E. Levant Trade. P. 39–40.

1570

Nicola de Boateriis. Doc. 43.

1571

Nicola de Boateriis. Doc. 174.

1572

Ashtor E. Levant Trade… P. 81.

1573

Ashtor E. The Venetian Cotton Trade in Syria in the Later Middle Ages // Studi Medioevali 17 (1976) 675–715; Ashtor E. Levantine Sugar Industry in the Later Middle Ages // Israel Oriental Studies. 1977. Vol. 7. P. 226–280.

1574

Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro nel XV sec. // Le vie del Mediterraneo: idee, uomini, oggetti (secoli XI–XVI) / a cura di G.Airaldi. Genova, 1998. N. 1. P. 117–126; Близнюк С.В. Сладкая жизнь генуэзцев на Кипре в XIV–XV вв. // Причерноморье в средние века / под ред. С.П.Карпова. М, 1995. Вып. 2. С. 37–57; Близнюк С.В. Мир торговли. С. 90–98.

1575

Близнюк С.В. Мир торговли. С. 142–155; Близнюк С.В. Киприоты эпохи Лузиньянов // Российский исторический журнал "Родина". 2010. Специальный выпуск, посвящённый 50-летию независимости Республики Кипр "Россия — Кипр: дружба, проверенная временем". 2010.С. 104 — 112; Близнюк С.В. Этнокультурные отношения киприотов в XIII–XV в. // Элита и этнос средневековья. М., 1995. С. 261–270.

1576

Otten-Froux C. Un notaire vénitien à Famagouste au XIVe siècle. Les actes de San Giacomo dell'Orio (1362–1371) // Θηθαυρίσματα 33 (2003) Venezia, 2003. Doc. 4 (Michael Caibach q. Coste de Candia), Doc. 6 (Fetus, f. q. Feras Simiteculo, civis Veneziarum et nunc habitator in dicta civitate Famaguste); Enlart C. L'art gotique. Vol. I. P. 314; Coureas N. The Latin Church in Cypern, 1313–1378. Nicosia, 2010. P. 474.

1577

Weyl Carr A. Art // Cyprus: Society and Culture 1191–1374 / ed. Ch. Schabel and A. Nicolaou-Konnari. Leiden, Boston, 2005. P. 318.

1578

См. подробнее Гл. V.

1579

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 27v–29r; f. 48r–49r.

1580

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 27v–29r.

1581

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 71r–75r.

1582

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 48r–49r.

1583

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 55. f. 89r–90v; B. 99. f. 63v–66r.

1584

Ashtor E. Levant Trade… P. 59.

1585

Machairas L.Ch. 250; Mas Latrie L. Histoire de l' île de Chypre. Vol. III. P. 839.

1586

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. IX. f. b. f.; Ashtor E. Levant Trade… P. 105.

1587

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 71r–75r.

1588

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 63v–66r; Ashtor E. Levant Trade… P. 370.

1589

Diplomatarium Veneto Levantinum. I. P. 32, 64.

1590

Diplomatarium Veneto Levantinum. II. P. 257.

1591

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 27v–29r.

1592

Diplomatarium Veneto Levantinum. II. Doc. 176. P. 332–340.

1593

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 48r–49r.

1594

Diplomatarium Veneto Levantinum. II. P. Doc. 174, 175, 176. P. 320–340; Ashtor E. Levant Trade… P. 284.

1595

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. f. 27v–29v; f. 48r–49r; B. 55. F. 89r–90v; B. 99. f. 71r–75r; Ashtor E. Levant Trade… 80–81.

1596

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 71r–75r.

1597

ASG. AS. Diversorum. Registri. 568. f. 60; ASG. AS. 3062. Diversorum Communis Janue. Doc. без номера (28. 06. 1484); ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 99. f. 71r–75r; Otten-Froux C. Une enquete à Chypre au XV siècle. Nicosia, 2000. P. 60, 74, 143–144, 190–191, 240; Ashtor E. Levant Trade… P. 282–289, 303–304.

1598

Otten-Froux C. Une enquete… Art. 27. P. 117; Art. 33. P. 121; Art. 350. P. 190–191.

1599

Otten-Froux C. Une enquete… Art. 27. P. 117.

1600

Diplomatarium Veneto Levantinum. II. Nr. 174–176. P. 320–340.

1601

Jorga N. Notes et extraits pur servir à l'histoire des croisades au XVe siècle. Revue de l'Orient Latin. 1897. Vol. V. P. 176; Ashtor E. Op. cit. P. 288; Marino Sanuto. Vite de' duchi di Venezia. // Muratori. Rerum Ital. Script. XXII. Milano, 1783. col. 980.

1602

Jorga N. Notes et extraits… // ROL. Vol. VII. P. 93.

1603

Ashtor E. Levant Trade… P. 282; ASV, Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 66. f. 103v, 76, 51v, 90, 133r.

1604

См. подробно главу III.2.

1605

Ashtor E. Levant Trade… C. 270, 275–276, 279, 288–289, 297–300.

1606

Ashtor E. Levant Trade… P. 288.

1607

Morosini A. Chronique… T. Ш. P.; Sanudo Marino. Vite de'dichi… Col. 1021.

1608

Ashtor E. Levant Trade… P. 290.

1609

Morosini A. Chronique. T. III. Col. 512, 515.

1610

Jorga N. Notes… // ROL. 1898. P. 135.

1611

РНБ. Итал. IV. Q. N. 21. ― "Copia del viaggio fatto d'Aleppo di Soria in Gerusalemm con il ritorno per Tripili di Soria del signor Pietro Guerini, del signor Bernardino Cornaretto e di messir Bernardino Cole, veneziani"; Близнюк С.В. «Репортаж» из Дамаска и Святой Земли венецианцев Пьетро Кверини, Бернардино Корнаретто и Бернардино Коле (1588 г.) // Homo viator. Под ред. А.В. Толстикова, И.Г. Галковой. Москва, 2010. С. 103–114.

1612

РНБ. Итал. IV. Q. N. 21. f. 6v, 10v; Близнюк С.В. «Репортаж»… 103–114.

1613

Die reisen des Samuel Kiechel aus drei Handschriften herausgegeben / K.D. Haszler. Stuttgart, 1866. S. 270.

1614

См. подробно гл. I.4.

1615

Malamut É. Travellers in the Aegean Islands from the Twelfth to the Sixteenth Century // The Greek Islands and the Sea / еd. by J. Chrisostomides, Ch. Dendrinos, J. Harris. L: Porphirogenitus, 2004. P. 197.

1616

"Pelagium", т. е. необходимости платить налог — венец. "pelago" — препятствие, преграда, помеха, ограничение.

1617

Diplomatarium Veneto-Levantinum… Doc. 34. P. 60–64.

1618

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 143.

1619

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF. 590/1268. f. 174r.

1620

Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste au temps de la domination génoise sur la ville // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 257.

1621

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 64.

1622

Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… Doc. 1. P. 269–270.

1623

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1292. f. 8v; Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… P. 273.

1624

"Illustrissime Princeps… creavit consulem mercatorum suorum qui apud Famagustam nostram negotiantur, egregium civem nostrum Antonium de Antonio dictum Venetum…" (Светлейший дож… назначил консулом ваших купцов, которые ведут торговлю в нашей Фамагусте, славного гражданина нашего Антонио ди Антонио, названного венецианцем.) — Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… Doc. 2, 3. P. 270–272.

1625

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 97r.

1626

Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… P. 274.

1627

Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… P. 274.

1628

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1291. f. 130–131; Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… P. 274.

1629

ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 38r.

1630

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1547. P. 128; Vol. III. Nr. 2894. P. 177.

1631

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2606. P. 102; Nr. 2775. P. 145.

1632

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1442. P. 104.

1633

Имеется в виду договор от 19 февраля 1383 г. о передаче Фамагусты генуэзцам и гарантии короля не принимать иностранные корабли в других портах острова, кроме Фамагусты.

1634

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1457. P. 107; Vol. II. Nr. 1547. P. 128.

1635

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1759. P. 179. (К сожалению, сумма выкупа в регесте не называется).

1636

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1762. P. 179.

1637

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 2068. P. 246.

1638

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 917. P. 73. (Об условиях кипро-генуэзских договров 1374 и 1383 гг. см. подробно гл. II.2.2. Последствия войны).

1639

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. I. Nr. 628. P. 154.

1640

См. подробно гл. I.4.

1641

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1090. P. 34; Nr. 1075. P. 31; Nr. 1085. P. 33; Nr. 1108. P. 38.

1642

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1121. P. 40. Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1090. P. 34; Nr. 1075. P. 31; Nr. 1085. P. 33; Nr. 1108. P. 38.

1643

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1110. P. 38; Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1021. P. 96.

1644

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1020. P. 95.

1645

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1004. P. 92; Nr. 1006. P. 92.

1646

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1019. P. 95.

1647

Thiriet F. Délibérations des Assamblées… Vol. II. Nr. 1019. P. 95.

1648

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1112. P. 39.

1649

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1150. P. 45; Nr. 1152. P. 46.

1650

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2275. P. 21.

1651

ASV. Giudici di petizion. Sentenze a Giustizia. B. 55. 89r–90v.

1652

ASV. Guidici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 55. f. 102v; Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… P. 272.

1653

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2677. P. 121.

1654

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2894. P. 177.

1655

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 370; Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2894. P. 177.

1656

ASV. Giudici di Petizion. Sentenze a Giustizia. B. 15. 27v–29v.

1657

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2700. P. 127.

1658

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2677. P. 121.

1659

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant. T. II. P. 370; Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2894. P. 177.

1660

О "новой габелле" подробно см. главу III.3.3. Налоги в Фамагусте.

1661

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 404–405.

1662

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 416–418.

1663

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2775. P. 145; Nr. 2744. P. 138.

1664

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2744. P. 138.

1665

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 380.

1666

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant. T. II. P. 377; Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2894. P. 177.

1667

Machairas L. §§ 147, 148, 340; Близнюк С.В. Мир торговли… С. 52–53; Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 315–316.

1668

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 2894. P. 177; Nr. 2909. P. 181.

1669

Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 316.

1670

Malipiero Domenico. Annali veneti dal anno 1457 al 1500 del senatore Domenico Malipiero // a cura di A. Sagredo. Firenze, 1843–1844. Vol. I–II. // Archivio Storico Italiano. I. Serie. Vol. VII. Parte 1–2. (Repr. Bad Feilnbach: Schmidt Periodicals GMBh, 1989. Vol. I–II) Part. 2. P. 598–600, 604.

1671

С 1426 г. Кипр, как мы видели выше, находился в вассальной зависимости от Египта. Кипро-египетская война 1424–1426 гг. закончилась полным поражением королевства. Кипрский король стал данником султана Египта.

1672

О королеве Шарлотте и войне за престол на Кипре см: Herquet K. Charlotta von Lusignan und Caterina Cornaro, Koniginnen von Zypern. Regensburg, New York, Ciccinnati, 1870; Hill G. History of Cyprus. Cambridge, 1948. Vol. III. P. 657–754, Pistarino G., Drago C. Carlotta di Lusignano (1458–1487) e Luigi di Savoia (1459–1482), regina di Cipro, di Gerusalemme e d'Armenia // Rivista di storia arte e archeologia per le Provincie di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 25–61; Pistarino G. Le corone di Gerusalemme, di Cipro e d'Armenia ai Lusignano ed ai Savoia // Rivista di storia arte e archeologia per le Provincie di Alessandria e Asti. 1998. Vol. CVII. P. 20–23; Arbel B. The Reign of Caterina Corner (1473–1489) as a Family Affair // Idem. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. I. P. 67–85.

1673

Bustron F. Chronique… P. 390–393.

1674

Дословно «платье» — το ρουχον.

1675

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου // ed. K. Sathas. // Bibliotheca Graeca Medi Aevi. Paris, 1873. Bd. II. P. 442–444. Особенно: Р. 444. — "Как только принесли мантию королевы и посла, тотчас же мамлюки провозгласили: «Слава Жаку!», — похитили мантию и передали его Апостолу (так называли Жака II до коронации — С.Б.). И они отдали в руки короля Жака послов Шарлотты, и мантии, и первых послов; они отдали ему посла Родоса и всех савойцев". («Καί φέρνοντα το ρουχον της ρήγαινας καί του μαντατοφόρου μοναυτα οί Μαμουλουκοι μίαν φωνήν βίβα ρε Τζάκ! καί άρπάξαν το ρουχον καί έφορησαν το του Άποστόλε; καί έδωκάν του καί τούς μανταταφόρους της Τζαρλόττας, καί τα ρουχα τούς πρώτους μανταταφόρους εις το χέριν του ρε Τζάκ; καί έδωκάν του καί τον μανταταφόρον της Ρόδου καί όλους Σαβογιάνους»).

1676

Bustron F. Chronique… P. 393.

1677

"το ρηγάτον έκράτεν, ώς γίον ρήγας άπου τον έποίκεν ό σουλτάνος". — Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 480.

1678

"… d'aiutarlo ad usurpare il regno". — Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro con le ragioni della vera successione in quell Regno / a cura di P.M. Kitromilides. Venezia, 2006. P. 72–73.

1679

Richard J. Chypre du protectorat à la domination vénetienne // Venezia e il Levante fino al secolo XV. Firenze, 1973. P. 668.

1680

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 110; Beraud S. Un serment de fidélité de Jacques II. (Authentique ou apocryphe?) // Πράκτικα του Τρίτου Διεθνούς Κυπριολογικού Συνεδρίου. Nicosia, 2001. Vol. II. P. 578–579.

1681

Bustron F. Chronique… P. 393–395.

1682

Bustron F. Chronique… P. 394, 410–411, 432.

1683

Bustron F. Chronique… P. 398–399.

1684

Bustron F. Chronique… P. 416–417.

1685

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 108–113.

1686

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 3130. P. 236.

1687

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. III. Nr. 3130. P. 236.

1688

Hill G. History of Cyprus. Vol. III. P. 633; Jorga N. France de Chypre. Paris, 1966. P. 91–93.

1689

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 316–318; Richard J. Chypre du protectorat… P. 670.

1690

Arbel B. The Reign of Caterina Corner. P. 70–75.

1691

"[Il re] mandò Philippo Podocatharo a Venezia, e trattò che la illustrissima signoria de Venezia fece la sua figliola adottiva Catherina, figliola legitima de Marco Cornaro, gentilhuomo di chiara e illustre famiglia". ([Король] послал в Венецию Филиппа Подокатара и вел переговоры о том, чтобы светлейшая сеньория Венеция удочерила Катерину, законную дочь Марко Корнаро, знатного мужа славной и знаменитой семьи". — Bustron F. Chronique… P. 432–433.

1692

"… Venezia preterder… il dominio di Cipro". — Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro. P. 74.

1693

Arbel B. A Royal Family in Republican Venice: the Cypriot Legacy of the Corner della Regina // Idem. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. II. P. 131–151.

1694

Lusignan Stefano de. Chronografia et breve historia universale dell'Isola di Cipro. Bologna, 1573. P. 72 (Repr. Nicosia, 2004).

1695

Lusignan Stefano de. Cronografia… P. 72.

1696

Bustron F. Chronique… P. 432; Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 174–175; Skoufari E. Caterina Cornaro e la corte cipriota // Caterina Cornaro. L'illusione del regno / a cura di D. Perocco. Verona: Cierre edizioni, 2011. P. 59–60.

1697

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 475.

1698

Из завещания Жака II: "Я оставляю большое богатство, которое я создал различными способами. Я хочу, чтобы всегда содержали галеры вооруженными, и не следует их разоружать, и чтобы держали для людей хорошие суды". — Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 476.

1699

"in suo nome i ministri vinitiani". — Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro. P. 74.

1700

"E per il suo testamento ha ordinato che lei fosse herede, signora e regina di Cipro, con il suo figliolo che da lei nascesse". ("В своем завещании он (король — С.Б.) приказал, чтобы она (Катерина Корнаро — С.Б.) стала наследницей, госпожой и королевой Кипра, вместе с его сыном, которого она родит". — Bustron F. Chronique… P. 433.

1701

У Жака II было два незаконнорожденных сына и одна дочь.

1702

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 475–476.

1703

"… il regno, per la medesima dispositione di Jacobo, si dovrebbe al più prossimo della casa Lusignano". - Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro. P. 70, 72.

1704

Cornet E. Le guerre dei Veneti nell'Asia 1470–1474. Venezia, 1856. P. 70, 88.

1705

Cornet E. Le guerre dei Veneti… P. 68–75.

1706

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant… T. II. P. 443–448.

1707

Mas Latrie L. Documents nouveaux servant. T. II. P. 441–442.

1708

Thiriet F. Regestes des délibérations du Sénat… Vol. II. Nr. 1061. P. 29.

1709

Otten-Froux C. Les Vénitiens à Famagouste… Doc. 3. P. 272, 274.

1710

Roberto da San Severino // Excerpta Cypria Nova. P. 71.

1711

Cornet E. Le guerre dei Veneti… P. 100–101.

1712

Arbel B. The Reign of Caterina Corner (1473–1489) as a Family Affair. I. P. 7980.

1713

Bustron F. Chronique… P. 488, 511–512, 521.

1714

"missir Marco è re, con demostration, parole e fatti" — Mas Latrie L. Documents nouveaux… P. 479.

1715

("…essre stato rebelle a la regina Chaterina…") — Mas Latrie L. Histoire… Vol. Ш. P. 409, 412.

1716

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 408–410, 412.

1717

"in suo nome i ministri vinitiani finche essendo morta Carlotta, Caterina l'anno 1489 rinunciò il regno alla Republica" (от ее имени (т. е. Катерины Корнаро — С.Б.) правили венецианские министры до тех пор, пока не умерла Шарлотта. Тогда в 1489 г. Катерина отреклась от королевства в пользу Республики". — Giorgio Denores. Discorso sopra l'isola di Cipro… P. 74.

1718

Bustron F. Chronique… P. 434; Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 405–406.

1719

Bustron F. Chronique. P. 437–440; Hill G. History… Vol. III. P. 671–676.

1720

Cornet E. Le guerre dei Veneti… P. 101.

1721

Mas Latrie L. Histpore… Vol. III. P. 404.

1722

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 482–483.

1723

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 482.

1724

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 487.

1725

Ambasciata straordinaria al sultano d'Egitto (1489–1490) / ed. F. Rossi. Venezia, 1988. Doc. IX. P. 256.

1726

Romanin S. Storia documentata di Venezia. Venezia, 1855. Vol. IV. P. 361–362, 433–434 (2nd ed.: Venezia, 1972–1975. Vol. IV. P. 316); Richard J. Chypre du protectorat… P. 656; Ashtor E. Levant Trade… P. 459.

1727

Bustron F. Chronique… P. 447–449; Hill G. Histoty… Vol. III. 687–706; Skoufari E. Caterina Comare… P. 65.

1728

Arbel B. Venetian Cyprus and the Muslim Levant, 1473–1570 // Idem. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. XII. P. 161–163.

1729

Ambasciata straordinaria… P. 263. — "… per lui et ben deli suo populi che habiamo in protection et custodia el Regno predicto".

1730

Arbel B. The Reign of Caterina Corner (1473–1489) as a Family Affair. P.67; Richard J. Chypre du protectorat à la domination vénetienne // Venezia e il Levante fino al secolo XV. Firenze, 1973. P. 657–677.

1731

Ambasciata straordinaria… Doc. 35. P. 109; Doc. 77. P. 154.

1732

Ambasciata straordinaria. Doc. IX. P. 256–257.

1733

Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 442; Hill G. History of Cyprus. Cambridge 1948. Vol. III. P. 821.

1734

"... contento et ben universale de tutti li soi populi" — Ambasciata straordinaria. Doc. XVI. P. 265.

1735

Ambasciata straordinaria. Doc. XV. P. 262–263; XVI. P. 265; XVIII. P. 268.

1736

Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 479; Ambasciata straordinaria. Doc. 139140. P. 226–229.

1737

Ambasciata straordinaria… Doc. 79, 87, 92, 99, 102, 116, 118, 122, 123, 139, 140, Doc. XXI, XXV, XXX.

1738

"… non resterete de oblignir l'intento et desyderio nostro" ("не переставайте добиваться цели и желания нашего") — Ambasciata straordinaria. Doc. XVI. P. 265; Doc. XV. P. 262–263.

1739

"la qual cossa sopra tutte le alter nui desyderemo." — Ambasciata straordinaria. Doc. XV, P. 261–262; Doc. XVI. P. 265–266.

1740

Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 472.

1741

Mas Latrie L. Histoire. Vol. III. P. 478–481; Ambasciata straordinaria. Doc. 139–140. P. 226–229.

1742

Ambasciata straordinaria. Doc. 77. P. 154.

1743

Ayalon D. The Mamluks and Naval Power: A Phase of the Struggle between Islam and Christian Europe. // Medieval Ships and Warfare / ed. S. Rose. Ashgate, 2008. P. 223–234 (repr. From: Proceedings of the Israel Academy of Sciences and Humanities. 1965. I. P. 1–12); Edbury P. The Lusignan Kingdom of Cyprus and its Muslim Neighbours // Kyprus apo tin proistoria stous neoterous chronous. Nicosia, 1995. P. 240. Попытки современного исследователя В. Христидиса доказать обратное представляются предвзятыми и неубедительными. — Christides V. The Image of Cyprus in the Arabic Sources. Nicosia, 2006.

1744

Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle./ ed. R.M.Dawkins. Oxford, 1932. § 26–27. P. 24.

1745

Близнюк С.В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. М, 1994. С. 142–155; Близнюк С.В. Этно-культурные отношения киприотов в XIII–XV в. // Элита и этнос средневековья. М., 1995. С. 261–270; Близнюк С.В. Киприоты эпохи Лузиньянов // Российский исторический журнал "Родина". 2010. Специальный выпуск, посвящённый 50-летию независимости Республики Кипр "Россия — Кипр: дружба, проверенная временем". 2010.С. 104–112; ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 123. Doc. 11; В. 195. Doc. 3.

1746

Machairas L. Vol. I. §. 158. P. 142: Близнюк С.В. Короли Кипра… §. 158. С. 200.

1747

Buondelmonti Cr. Descriptio insulae Crete et Liber Insularum / ed. M-A. van Spitael. Iracleio, 1981; Buondelmonti Cr. Liber Insularum Archipelagi. Transcription des Examplars. Universitat-und Landesbibliothek Düsseldorf Ms. G 13 / Übersetzung und Kommentar von K. Bayer. Wiesbaden, 2007; Barsanti C. Constantinopoli e Egeo nei primi decenni del XV secolo: la testimonianza di Cristoforo Buondelmonti // Rivista dell'Istituto nazionale d'archeologia e storia d'arte. 2001. N. 56. P. 82–254; Chareyron N. Éthique et esthétique du récit de voyage à la fin du moyen âge. Paris, 2013.

1748

Kyriaci Anconitani Itinerarium / ed. L. Mehus. Bologna, 1969; Rocchi S., Robino M.T.A. Ciriaco d'Ancona ad Adria: una tappa dell'"Itinerarium" // Studi Medioevali. 2008. Vol. 49 (2). P. 729–758; Paci G., Sconocchia S. Ciriaco d'Ancona e la cultura dell'Umanesimo. Reggio Emilia, 1998.

1749

King M.L. Venetian Humanism in an Age of Patrician Dominance. Princeton univ. Press, 1986. P. 3.

1750

Дословно: "And though that he were worthy, he was wys". ("Хотя и был знатен, он был мудр".) — Chaucer G. The Canterbury Tales. General Prologue. I. 4378.

1751

Bliznyuk S.V. Die Fremden am Hofe der Konige von Zypern im 14/15. Jhd. // ΕΚΕΕ. XXXI (2005) P. 112–113; Kyrris P. History of Cyprus. Nicosia, 1985. P. 230. Nicephori Gregorae Byzantina Historia / a cura di L.Schopeni. Bonne, 1829–1830. T. I. P. 18–39; Sinkewicz R.E. The Solutions adressed to George Lapithes by Barlaam the Calabrian and their Philosophical Context // Mediaeval Studies. 1981. Vol. XLIII. P. 151–211.

1752

Boccaccio G. Le lettere edite et inedite. Tradotte e commentate con nuovi documenti di Francesco Corazzini. Firenze, 1877. P. 211, 211–225.

1753

L'encomio di Niceforo Gregara per il re di Cipro (Ugo IV di Lusignano) / ed. P. Leone // Byzantion. 1981. T. LI. N. I. P. 221–224.

1754

Petrarchae Francisci… opera quae extent omnia. Basilea, 1554. Vol. II. P. 932, 1014; Salutati C. Epistolario di Coluccio Salutati / a cura di F. Novati. Roma, 1891–1905. Vol. I. P. 67; Villon F. Ballade des seigneurs de jadis. Ballade II. II; Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы. Рассказ монаха. Петро Кипрский; Chaucer G. The Canterbury Tales. The Monkes Tale. VII. 2390–2398; Близнюк С.В. Крестоносцы позднего средневековья. М, 1999. С. 26; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 81–83; Bliznyuk S.V. The Crusaders of the Later Middle Ages. The King of Cyprus Peter I Lusignan // The Crusades and the Military Orders: Expanding the frontiers of medieval latin christianity. Budapest, 2001. P. 51–57.

1755

Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Ein Beitrag zum Venetozyprischen Kulturdialog // Ευψυχία. Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler. Paris, 1998. T. II. P. 521–539.

1756

Азоло — место в 40 км от Венеции, провинция Венето, получено Катериной Корнаро в качестве компенсации за передачу ею Кипра Венеции в 1489 г.

1757

Bolzoni L. Gli Asolani di Pietro Bembo: Un ritrtto doppio della corte, dell'amore, della poesia // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia // ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 133–145; Kulessa R. von. Asolani di Pietro Bembo: Pratiche sociali e litterarie alla corte di Caterina Cornaro // Caterina Cornaro Last Queen… P. 147–159; Leuker T. La Venere di casa Cornelia. Giovanni d'Arezzo e le sue poesie per Caterina Cornaro // Caterina Cornaro Last Queen… P. 161–186; Colbertaldo Antonio. Storia di Caterina Corner regina di Cipro / a cura di D. Perocco. Padova, 2012; Hare C. The most illustrious ladies of the Italian renaissance. Cosimo, Inc., 2008 (Repr. N.Y., 1907).

1758

Bembo Pietro. Della Istoria Viniziana. Venezia, 1747. P. 54.

1759

Caterina Cornaro Last Queen. Münster ect.: Waxmann, 2013.

1760

Иллюстрация из: — Molteni M. Per l'iconografia cinquecentesca di Caterina Cornaro // Caterina Cornaro Last Queen.. P. 16.

1761

Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings // Crusades / ed. A. Jotischky. London-New York: Routledge, 2008. Vol. IV. P. 302–309; Wollesen T. Patrons and Painters on Cyprus: the frescoes in the Royal Chapel at Pyrga. Toronto, 2010.

1762

Richard J. La bibliothèque d'un évêque dominicain de Chypre en 1367 // Richard J. Les relations entre l'Orient et l'Occident au Moyen Age. London: VR, 1977. VI. P. 447–454; Richard J. Guy d'Ibelin, O. P., évêque de Limassol et l'inventaire de ses biens // Richard J. Les relations entre l'Orient et l'Occident au Moyen Age. London: VR, 1977. V, 98–133.

1763

Публикацию текста описи, в настоящее время хранящейся в рукописной коллекции Ватиканской библиотеки см: Richard J. La bibliothèque. P. 451–454.

1764

Richard J. La bibliothèque. P. 452, 453.

1765

Richard J. La bibliothèque. P. 450.

1766

Ж. Ришар предлагает трехчастное деление коллекции. — Richard J. La bibliothèque. P. 449–450.

1767

В описи указаны четыре книги сентенций — Richard J. La bibliothèque… P. 453.

1768

Richard J. La bibliothèque. P. 452. n. 17.

1769

Jean de Galles (Johannes de Wallensis) "Summae collacionum". — Richard J. La bibliothèque. P. 452. n. 18.

1770

Richard J. La bibliothèque. P. 453.

1771

Richard J. La bibliothèque… P. 453.

1772

Livi R. Guido de Bagnolo, medico del re di Cipro // Atti e memorie della Real Deputazione di storia patria per le provinzie modensi. 1981. Vol. 5. P. 82–83; Grivaud G. Entrelacs Chiprois. Essai sur les lettres et la vie intellectuelle dans le Royaume de Chypre 1191–1570. Nicosia, 2009. P. 81–82.

1773

Dated Greek Manuscripts from Cyprus to year 1570 / ed. C.N. Constantinides, R. Browning. Nicosia, 1993.

1774

Dated Greek Manuscripts from Cyprus… P. 127–132. n. 21.

1775

Dated Greek Manuscripts from Cyprus. P. 123–127. n. 20.

1776

Dated Greek Manuscripts from Cyprus. P. 142–144. n. 26; P. 165. n. 32; P. 187–188. n. 41.

1777

Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus — a Theatre Province of Medieval Europe? Athens, 2006. P. 67–68; Grivaud G. Entrelacs Chiprois.. P. 68, 139, 183.

1778

Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus. Р. 67–68.

1779

Dated Greek Manuscripts… P. 153–165. n. 31; подробную опись рукописи, содержащей 87 документов см: Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus. P. 70–76.

1780

Dated Greek Manuscripts. P. 171–174. n. 35. Рукопись написана около 1320 г. Впервые была опубликована в Милане в 1493 г. Димитрием Халкокондилом. Затем издана в Лейпциге в 1822 г. — Manuelis Moschopouli opuscula grammatica / ed. Titze F.N. Lipsiae-Pragae, 1822; См: Pertusi A. Ερωτήματα. Per la storia e le fonti delle prime grammatiche greche a stampa // Italia medioevale e umanistica. 1962. Vol. 5. P. 321–351; Constantinides C.N. Higher Education in Byzantium in the Thirteenth and Early Fourteenth Centuries (1204-ca.1310). Nicosia, 1982. P. 105–106. — "Schedographiа" также представляет собой трактат по греческой грамматике, переписана на Кипре ок. 1385 г. Была приобретена Филиппом Франгом (Philippos Frangos), а в XVI в. Кольбером (P. 222–225. n. 54. Paris. Bnf. Gr. 2607; P. 251–253. n. 65. Cyprus. Arch. Coll. 5).

1781

Dated Greek Manuscripts. P. 185–187. n. 40. В настоящее время рукопись храниться в Лавре на Афоне.

1782

Dated Greek Manuscripts. P. 181–183. n. 38. Paris. Bnf. Gr. 1131. После Михаила Калозонары рукопись попала в монастырь Агрии, где в XVI в. была отреставрирована, а затем отправлена во Францию в библиотеку Кольбера. Другая рукопись "Повести" (P. 212–216. n.51. Paris. Bnf. Gr. 723) была скопирована ок. 1353 г. для некоего священника из Маратассы и долгое время была собственностью его семьи.

1783

Dated Greek Manuscripts. P. 209–212. n. 50. Vatic. Gr. 212.

1784

Dated Greek Manuscripts… P. 219–222. n. 53. Paris. Bnf. Gr. 2632. — Хунгер предполагал, что лексикон был написан если не самим патриархом Александрийским Кириллом, то, по крайней мере, по его инициативе. (Hunger H. Die Hochsprachliche Profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd. II. S. 37) Интересно, что Лексикон Псевдо-Кирилла Александрийского в XIV в. был очень популярен на Кипре и копировался многократно.

1785

Dated Greek Manuscripts. P. 227–230. n. 56. В настоящее время хранится в Афонских рукописных собраниях.

1786

Имеются в виду "Ассизы суда горожан", переведенные на греческий язык по приказу короля Пьера I Лузиньяна.

1787

Dated Greek Manuscripts. Р. 238–241. n. 60. До 1517 г. рукопись оставалась на Кипре в собрании семьи Синкритикос. В XVI в. рукопись приобретена Кольбером. (Paris. Bnf. Gr. 1390).

1788

1) Dated Greek Manuscripts. Р. 54–59. n. 2. Vatic. Barber. Gr. 528. Рукопись к. XII в. содержит омилии Иоанна Хрисостома и речи Ефрема Сира; принадлежала Никколо Никколи, св. Марку во Флоренции, с 1635 г. Карлу Строцци; — 2) P. 6879 n. 5. Vatic. Gr. 1231. Сочинения византийских теологов Иоанна Хрисостома, Олимпиадора, св. Василия и др. Переписана на Кипре. Привезена в Венецию Анной Нотарой из Константинополя после 1453 г. После ее смерти владельцем рукописи стал кардинал Антонио Караффа; — 3) Р. 206–209. n. 49. Vatic. Gr. 569. Рукопись 1338–1352 гг. содержит теологические трактаты Иоанна Хрисостома и омилии Ефрема Сира. Была приобретена между 1465–1475 гг. генуэзским гуманистом Лаудивио Дзаккиа и находилась в его частной коллекции. Имя Laudivius Zacchia, вероятно, несколько искажено самим гуманистом, что было вполне в духе времени и характерно для гуманистической среды. Вероятно, настоящее имя — Laudivio da Vezzano olim Zachariae. Посетил Родос, Крит, Кипр, был свидетелем завоеваний Мехмеда II. Автор письма о падении Каффы (Lettera di LLaudivio da Vezzano sulla caduta di Caffa // Giornale Ligustico di Archeologia, Storia e Belle Arti. II. Genova, 1875. P. 137–153; Babinger F. Laudivius Zacchia, Erdichter der "Epistolae Magni Turci" (Neapel 1473 u.o. München, 1960); –4) P. 209–212. n. 50. Vatic. Gr. 212. трактат по астрономии "Толедские таблицы" в переводе на греческий язык был переписан на Кипре ок. 1350 г. Затем был перевезен на Крит, где был приобретен Лаудивием Дзаккией, вероятно, в 1475 г. во время его путешествия по Леванту. Ж. Гриво считает, что время создания рукописи — 1330–1340 гг. (Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 170); — 5) P. 177–180. n. 37. London. Brit. Lib. Harley. 5579. Рукопись, приобретенная Юстином Кеблером, содержит сочинения Афанасия Александрийского; — 6) P. 187–188. n. 41. Paris. Bnf. Gr. 2133. рукопись с "Физикой" Никифора Влемида в начале XVI в. попала в Венецию, где была приобретена епископом Рье Жаном де Пином, являвшимся французским послом в Венеции и Риме. После его смерти греческие рукописи из его коллекции были риобретены французским королем Франциском I и переданы в собрание библиотеки Фонтенбло (Dated Greek Manuscripts… P. 188; Omont H. Catalogue des manuscrits grecs de Fontainbleau sous François I et Henri II. Paris, 1889. P. XXV, 36.

1789

1) Dated Greek Manuscripts. P. 127–132. n. 21. (Paris. Bnf. Gr. 1391). — рукопись начала XIV в. содержит юридические тексты, в 1541 г. принадлежала Иерониму Трагодисте, который, вероятно, впоследствии привез ее с собой в Европу. Затем попала в Королевскую библиотеку Франции.; 2) P. 300–303. n. 85. (Patis. Gr. 1770) — рукопись стихотворной хроники византийского автора к. XI в. Константина Манасса, переписана Трагодистой, что он сам отмечает в начале манускрипта; 3) P. 321–323. n. 93 (Sinai. Mon. St. Cath. Gr. 1764) — рукопись содержит музыкальные трактаты Иеронима Трагодисты, а также сочинения Иоанна Дамаскина, Иоанна Хрисостома и Мануэля Хрисафиса.

1790

Vita viri clarissimi et famosissimi Kyriaci Anconitani by Francesco Scalamonti / ed. C.Mitchell, E.W. Bodnar, S.J. Philadelphia, 1996. P. 55. Ch. 71.

1791

Rudt de Collenberg W.H. Les Premiers Podocataro. Recherches basées sur le testament du Hugues (1452) // Thisaurismata. 1993. T. 23. P. 145–146.

1792

Podocatarus Ugo — (AGP) Acta Graduum Academicorum Gymnasii Patavini ab anno 1406 ad annum 1450 / a cura di G. Zonta et J. Brotto. Padova, 1970. Vol. I. Nr.1379, 1387,1388; Podocataros Carolus — AGP Vol. II (1) ab anno 1451 ad annum 1460 / a cura di M. P. Ghezzo. Padova, 1990. Nr. 49, 516, 556; ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc.13; Podocatarus Philippus — AGP. Vol. II (1) Nr. 499.

1793

AGP Vol. I. Nr. 404, 420, 423, 424, 427, 439, 440, 447, 452, 466, 467, 480, 486, 488, 489, 491–495, 510, 512; Vol. II (1) Nr. 132, 133.

1794

Rudt de Collenberg W.H. Les Premiers Podocataro. P. 145.

1795

Историю рукописей и библиографию их изучения см: Dated Greek Manuscripts… 449 рр. + 240 plates.

1796

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 164–165; Lacrimae Cypriae: Les laemes de Chypre / ed. B. Imhaus. Nicosia, 2004. Vol. I. P. 74. F. 145.

1797

Боккаччо Дж. Декамерон. II/7; III/7.

1798

Боккаччо Дж. Декамерон. X/9.

1799

Боккаччо Дж. Декамерон. II/4.

1800

Боккаччо Дж. Декамерон. V/1.

1801

Боккаччо Дж. Декамерон. II/7.

1802

Таков был прием в честь дочери султана Египта — Боккаччо Дж. Декамерон. II/7.

1803

Боккаччо Дж. Декамерон. I/9.

1804

Боккаччо Дж. Декамерон. I/9.

1805

Peters E. Henry II of Cyprus, Rex inutilis: A Footnote to Decameron 1.9. // Speculum. 1997. Vol. 72. N. 3. P. 763–775; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 37–57.

1806

Dated Greek Manuscripts… Р. IX–X.

1807

Monumenti della Università di Padova, 1318–1405 / a cura di A. Gloria. Padova, 1888. Vol. I. P. 351. Nr. 679; Fabris G. Professori e scolari greci all'Università di Padova // Archivio Veneto. 1942. XXX. P. 124; Monumenti della Università di Padova, 1318–1405 / a cura di A. Gloria. 1888. Vol. I. P. 351. Nr. 679. О кипрских студентах в Падуе см. подороднее ниже: Глава V.1. Образование на Кипре в XIII–XVI вв.

1808

Boccaccio G. Le lettere edite et inedite. Tradotte e commentate con nuovi documenti di Francesco Corazzini. Firenze, 1877. P. 211, 211–225.

1809

Boccaccio G. Genealogie Johannis Boccacii cum micantissimis arborum effigiacionibus cuisque gentiles dei progeniem… declarantibus. Parrhisiis, 1511. Proemium. f. VI r-v; lib. XV. Cap. VI, XIII; Boccaccio G. Della Genealogia degli Dei. Venetia, 1627. Proemio. f.1r–2v; lib. XV. Cap. VI, XIII; Boccaccio G. Geneology of the Pagan Gods / ed. and transl. J. Solomon. Cambridge, Massachussetts, 2011. Vol. I. P. 2–3, 6–7.

1810

Беккино Беллинтионо, судя по всему, не был киприотом, но длительное время находился на острове. Паоло Геометр представил Боккаччо письмо с подписью и печатью короля. — Boccaccio G. Geneology of the Pagan Gods / ed. and transi. J. Solomon. Cambridge, Massachussetts, 2011. Vol. I. P. VIII.

1811

Boccaccio G. Genealogie Johannis Boccacii… lib. XV. Cap. VI, XIII; f. CXXVIIr; f. CLXIIr; Boccaccio G. Della Genealogia degli Dei. Lib. XV. Cap. VI, XIII; Conclusione. f. 247 r-v; Schabel Ch. Hugh the Just: the Further Reabilitation of King Hugh IV Lusignan of Cyprus // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. 2004. Vol. XXX. P. 129–130.

1812

Boccaccio G. Decameron. I. 9; II. 4, 7; III. 7; V. 1.

1813

Schabel Ch. Hugh the Just:… 128–129; Peters E. Henry II of Cyprus, Rex inutilis: A Footnote to Decameron 1.9. // Speculum 72. N. 3. (1997) P. 763–775; Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus. P. 66. n. 224; Deligiorgis S. Boccaccio and the Greek Romances // Comparative Literature. XIX/2. 1967. P. 97–113.

1814

Colbertaldo Antonio. Storia. Р. 92. "Questo fu il re tanto amico de virtuosi e specialmente de Giovanni Boccacio il quale gl'indirizzò il libro della Genealogia de i dei e fu, come ne dice l'istesso nel principio di detta opera, avveduto signore e di benigno ingegno et lodevole per la felicità reale…"

1815

Nicephori Gregorae Byzantina istoria / publ. par L. Schopen. Bonnae, 1829–1830. Vol. III. P. 27–33.

1816

Leone P. L'encomie di Niceforo Gregora per il re di Cipro (Ugo IV di Lusignano) // Byzantion LI (1981) N. 1. P. 224.

1817

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. Vol. III. P. 23–27, 33.

1818

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 29. ("σοφοί γάρ… τύραννοι σοφών συνουσία.")

1819

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 27, 30.

1820

Lapithes G. // PG. Vol. CXLIX. col. 1002–1046.

1821

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. Vol. I. Nr. I. P. LIX–LX; Nr. XV–XVI. P. XCII–XCIII; Nicephori Gregorae Epistulae / ed. P. A.M. Leone. Matino, 1982. Nr. 1416.

1822

Tsolakis Eud.Th. Ό Γεώργιος Λαπίτης καί ή ήσυχαστική έριδα // Ελληνικά. 1964. Vol. 18. P. 84–96.

1823

Hunger H. Die Hochsprachliche Profane Literatur. II. P. 119.

1824

Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 169.

1825

Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 170; Papatriandaphyllou-Theodorini N. Σπανέας και Λόγοι διδακτικοί του Φαλιέρου // Ελληνικά 28 (1975) P. 92–101.

1826

О Георгии Лапифе и его корреспонденции см. в: Сметанин Г.В. Правовые воззрения Георгия Лапифа // АДСВ. 1992. Вып. 26. С. 164–169; Байер Х.-Ф. Участие Ирины-Евлогии Хумнены в исихастском противоборстве XIV в. // АДСВ. 2000. Вып. 31. С. 297–322; Костогрызова Л.Ю. Оценки паламитами и антипаламитами роли Ирины-Евлогии Хумнены в исихастском противоборстве XIV в. // АДСВ. 2000. Вып. 31. С. 290–296; Sinkewicz R.E. The Solutions adressed to George Lapithes by Barlaam the Calabrian and their Philosophical Context // Medieval Studies. 1981. Vol. XLIII. P. 151–211; Kyrris C. History of Cyprus. Nicosia, 1985. P. 230; Cyprus: Society and Culture 1191–1374 / ed. Ch. Schabel and A. Nicolaou-Konnari. Leiden; Boston, 2005. P. 272–275; Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 168–172.

1827

Sinkewicz R.E. The Solutions adressed to George Lapithes… Р. 154–165.

1828

Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 171–172.

1829

Pengree D. The Byzantine Version of the Toledan Tables. The Work of George Lapithes? // DOP. 1976. Vol. 30. P. 85–132.

1830

Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 170.

1831

Pengree D. The Byzantine Version of the Toledan Tables. P. 85–132.

1832

Агафангел (Агатангел) идентифицируется как псевдоним Мануиля Ангела. См: Beyer H.V. Eine Chronologie des Lebensgeschichte des Nikephoros Gregoras // Jahrbuch der osterreichischen Byzantinistik 27 (1978) S. 144; Grivaud G. Entrelacs Chiprois… P. 53.

1833

Cyprus: Society and Culture. P. 233–234.

1834

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 29–30.

1835

Nicephori Gregorae Byzantina istoria. III. P. 29.

1836

Historic Nicosia / ed. D. Michaelides. Nicosia: Rimal Publications, 2012. Р. 219; Schabel Ch. Elias of Nabinaux, Archbishop of Nicosia, and the Intellectual History of Later Medieval Cyprus // Cahiers de l'Institut du Moyen-Age grec et latin. 1998. Vol. 68. P. 35–52; Schabel Ch. Archbishop Elias and the Sinodicum Nicosiense // Annuarium historiae conciliorum. 2000. Vol. 32/1. P. 61–81.

1837

Schabel Ch. Hugh the Just… P. 127; Boustron F. Chronique de l'île de Chypre / publ. par R. Mas-Latrie. Paris 1886. (Repr: Florio Bustron. Historia overo commentarii de Cipro. Nicosia 1998). P. 253; Mézières Ph. (de) The Life of Saint Peter Thomae / ed. J. Smet. Rome, 1954. P. 80.

1838

Медведев И.П. Византийский гуманизм. СПб., 1997. С. 23.

1839

Leone P. L'encomie di Niceforo Gregora… P. 223.

1840

PG. T. 149. Col. 1010–1046.

1841

Mézières Ph. (de) Le songe du vieil pèlerin / publ. par. G.W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. II. P. 253.

1842

Enlart C. Gothic Art and the Renaissance in Cyprus / transl. and ed. D. Hunt. London, 1987. P. 174–200.

1843

Монастырь св. Доминика являлся усыпальницей королей династии Лузиньянов. Находился в западной части Никосии, недалеко от ворот св. Доминика, которые теперь называются воротами Пафоса. Был разрушен венецианцами в 1567 г. для строительства новых фортификаций города (Dawkins R.M. Vol. II. P. 82–83; Enlart C. Gothic Art… P. 77). Там же был похоронен Генрих II (Machairas L. § 63; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 159).

1844

Machairas L. § 41, 76; Λεοντίου Μαχαιρά. Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων / Μ. Πιερής, Α. Νικολάου-Κόνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XLVIII. Nicosia, 2003. P. 89; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 150–151, 165.

1845

Boustron F. Chronique. P. 258". egli (Hugh IV — S.B.) ornò la corta reale che portava la palma per il mondo di bellezza et ottima composizione" ("он украсил королевский двор, который нес пальму первенства для мира красоты и совершенного творения").

1846

Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings. P. 308–309; Carr Weyl A. Cyprus and the Devotional Arts of Byzantium in the Era of the Crusades. London: VR, 2005.

1847

В настоящее время чаша хранится в музее Лувра. Впервые была опубликована в К. Энларом: Enlart C. L'art gothique en Chypre. Paris, 1899. Vol. II. 2 pls.; после того как чаша попала в коллекцию Лувра из частного собрания, Д. C. Райс в 1956 г. впервые опубликовал арабские и французскую надписи, имеющиеся на чаше: Rice D.S. Arabic Inscriptions on a Brass Basin Made for Hugh IV de Lusignan // Studi orientalistici in onore di Giorgio Levi della Vida. [Pubblicazioni dell'Istituto per l'Oriente. 52] Roma, 1956. Vol. II. P. 390–402; — Retzerfeld U. Made in Cyprus? Fourteenth Century Mamluk Metal Ware for the West: the Question of Provance // The Harbour of all this Sea and Realm / ed. M.J.K. Walsh, T. Riss, N. Coureas. Budapest, 2014. P. 107–134.

1848

Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings… P. 310–312.

1849

Rice D.S. Arabic Inscriptions on a Brass Basin. P. 390–402; Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings. P. 310.

1850

Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings… P. 311.

1851

К сожалению, мы приводим арабскую надпись по английскому переводу, сделанному Д.С. Райсом и представленному также в публикации А. Карр: Rice D.S. Arabic Inscriptions on a Brass Basin. P. 397; Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings. P. 312.

1852

Rice D.S. Arabic Inscriptions on a Brass Basin… P. 392.

1853

Близнюк С.В. Кипр и турецкая угроза: новая философия крестоносного движения // Причерноморье в средние века. Под ред. С.П. Карпова. Вып. 7. СПб., 2009. С. 174–201; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 28, 66–78.

1854

Venezia — Senato. Deliberazioni miste. Registro XVI (1333–1335) [Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti]. Doc. 749. P. 325. Venezia, 2013; Lazari V. Notizia delle opere d'arte e d'antichità della raccolta Correr di Venezia. Venezia, 1859. P. 180.

1855

Carr Weyl A. Art in the Court of the Lusignan Kings. P. 314.

1856

Ruiz Domenec J.E. Boucicaut, gubernator de Génova. Biografico de un caballero errante. [Civico Istituto Colombiano. Studi e Testi. Ser. Storica a cura di G. Pistarino, 12] Genova 1989; Le livre des fais du bon messire Jehan le Maingre, dit Bouciquaut, mareschal de France et gouverneur de Jennes / publ. par D. Lalande. Paris, Genève, 1985.

1857

Estienne de Lusignan. Description de toute l'isle de Chypre. Paris, 1580.

1858

Bliznyuk S.V. Die Fremden am Hofe der Konige von Zypern im 14/15. Jhd. // Επετηρήδα. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών. XXXI (2005) P. 109–125; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 58–80; Близнюк С.В. Гуго IV Лузиньян — новый крестоносец "нового" средневековья // ВВ 72 (97) 125–146.

1859

Machairas L. § 167, 190, 194, 200; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 203, 211, 213, 216; Jacoby D. Jean Lascaris Calophéros, Chypre et la Moréee // Revue des études byzantines. 1968. XXVI. P. 189–228.

1860

Machaut G. La prise d'Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan. / Publ. par L. Mas-Latrie. Société de l'Orient Latin. Genève, 1877; Machaut G. The Capture of Alexandria / ed. J.Shirley, P. Edbury. Cardiff, 2001.

1861

Mézières Ph. (de) Le songe du vieil pèlerin / publ. par. G.W. Coopland. Cambridge, 1969. Vol. I–II; Mézières Ph. (de) Le songe du vieil pèlerin. D'après le manuscript francais B.N. 22542. Document historique et moral du règne de Charles VI / publ. par D. M. Bell. Genève, 1955; Philippe de Mézières and his Age: piety and politics in the fourteenth century / ed. R. Blumenfeld-Kosinsky, K. Petkov. Leiden: Brill, 2012.

1862

Villon F. Ballade des seigneurs de jadis. Ballade II. II. Перечисляя имена многих славных королей, принцев, герцогов и т. д. Вийон все же тяжело вздыхает, поскольку не находит среди них доблестного Карла Великого.

1863

Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы. Рассказ монаха. Петро Кипрский. 149 (перевод О. Румера); Chaucer G. The Canterbury Tales. The Monkes Tale. VII. 2390–2398.

1864

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 272–273.

1865

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 255, 264–265.

1866

Mas Latrie L. Histoire… Vol. II. P. 255.

1867

Grivaud G. Entrelacs Chiprois. Р. 54. Livi R. Guido de Bagnolo, medico del re di Cipro. P. 45–91.

1868

Mathiopoulou-Tornaritou E. Lyrik der Spaterenaissance auf Zypern // Neohellenika. 1985–1986. Vol. VII. P. 63–159; Siaprakas-Pitsillides Th. Le Pétrarquisme en Chypre. Poèmes d'amour en dialecte chypriote d'après un manuscrit du XVIe siècle. Athènes, 1975; Deisser A. Le pétrarquisme grec de Marulle au canzoniere chypriote // Chypre et l' Europe. Besançon, 1998. P. 251–276; Lassithiotakis M. Place du canzoniere chypriote dans la poésie amoureuse XVe-XVIe siècle: la notion de recueil lyrique // Chypre et l' Europe. Besançon, 1998. P. 232–250.

1869

Bouvier B. Musical Life at the Lusignan Court in the Late 14th and Early 15th Century. The Turin J. II.9 Manuscript // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 139; Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus… P. 62; Hoppin R.H. The Cypriot-French Repertory of the Manuscript Torino Bibl. Naz. II. 9 // Musica disciplina. 1957. Vol. 11. P. 70–125.

1870

Bouvier B. Musical Life… P. 139. n. 1; Б. Бувье ссылается на Гийома Машо. Однако именно этого факта в поэме (по изданию Л. Мас Латри 1877 г.) нам, к сожалению, обнаружить не удалось.

1871

Ребеки и Гитерны — средневековые струнные музыкальные инструменты, которые Машо называет мавританскими. Широко использовались также в тавернах. — Machaut G. La prise d'Alexandrie… 1149–1151.

1872

Флажолет — средневековая флейта высокого регистра, свирель.

1873

Machaut G. La prise d'Alexandrie… 1140–1178.

1874

Bouvier B. Musical Life… P. 140.

1875

Historic Nicosia / ed. D. Michaelides. Nicosia, 2012. P. 142, 142 n. 165.

1876

Bouvier B. Musical Life… P. 139–146; Grivaud G. Entrelacs Chiprois. P. 54–55; Grivaud G. Un règne sans fastes — Catherine Cornaro à travers les sources produites à Chypre // Caterina Cornaro Last Queen… P. 234; Hoppin R.H. The Cypriot-French Repertory… P. 70–125.

1877

См. Главу 11.2.1. От праздника к войне.

1878

Dated Greek Manuscripts. P. 253–256. n. 66 (Lesbos. Mon. Leimonos).

1879

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 512–513.

1880

Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 14.

1881

К. Энлар считал, что королевский дворец достался Лузиньянами в наследство от Византии, и потом был ими сильно перестроен и достроен (Enlart C. Gothic Art… P. 392–399). Современные археологические раскопки указывают, однако, на то, что при Генрихе II началось строительство нового дворца недалеко от ворот Пафоса (Historic Nicosia. P. 139).

1882

Amadi F. Chronique. P. 249, 252, 253, 311–312, 318, 322, 386, 388; Machairas L. § 51; Revue de l'Orient Latin. 1895. P. 634.

1883

Machairas L. § 247; Бизнюк С.В. Короли Кипра. С. 233.

1884

Amadi F. Chronique. P. 312.

1885

Amadi F. Chronique. P. 425–426.

1886

Amadi F. Chronique. P. 249; Machairas L. § 60; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 158.

1887

Machairas L. § 51; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 154; Amadi F. Chronique. P. 249.

1888

Amadi F. Chronique… P. 265; Machairas L. § 442; Excerpta Cypria Nova. P. 46.

1889

Mattoni N. Pèlerinage… P. 634.

1890

Amadi F. Chronique. P. 252, 253, 311.

1891

Historic Nicosia. P. 139.

1892

Фрагмент окна храниться в музее — лапидарии в Никосии. Иллюстрация из: Grivaud G. Un règne sans fastes… P. 249; Pl. 24/4.

1893

Jeffery G. A Discription of the Historic Monuments of Cyprus. Nicosia, 1918; Grivaud G. Un règne sans fastes… P. 249.

1894

Martoni N. Pèlerinage… P. 634. — "… est una sala magna. In capite ipsius sale est quodam sedile pulcerimum cum columpnellis multis pulcris, et diversis laboribus ornatum. Credo quod modica seu nullum reperiatur pulcrius illo sedili"; "In circuytu sale currit quidam gaysus seu agnitus cum columpnellis pulcerime factus".

1895

"ornato de oro detta Tassarin" — Strambaldi D. Chronique. P. 234.

1896

"τζάμπρε τε παρίς (παρής, τεπαρίς) — Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. Παράλληλη διπλωατική έκδοση των χειρογράφων / Μ.Πιερής, Α. Νικολάου-Κόνναρη. Κέντρο Επιστημονικών Ερευνών XLVIII. Nicosia, 2003. P. 387; Machairas L. § 554. Название комнаты встречается во всех трех известных рукописях Махеры. Переводчики хроники на французский язык Е. Миллер и К. Сафа, без сомнения, называли эту комнату "комнатой Париса". (Machéras Léonce. Chronique de Chypre / trad. française. par E. Miller et C. Sathas. Paris, 1882. P. 319.) Р.М. Доукинс, однако, выражал по этому поводу сомнения и предпочел перевести названное выражение как "парадная комната" ("Chambre de parement (parad)", т. е. комната, которая предшествует королевской спальне. (Machairas L. Recilal… Vol. II. P. 189.) Доукинс в своем переводе дает версию Ф. Амади, который действительно называет эту комнату "парадной" (или "украшенной декором" — "camera del parato" — Amadi F. Chronique. P. 478). Как представляется, трактовка Доукинса совсем не противоречит пониманию выражения Сафой и Миллером. Комната перед покоями короля, являвшаяся тронным залом, вполне могла иметь упомянутое название, тем более, в оксфордской и равеннской рукописях сказано дословно "комната…. называемая (комнатой) Париса (τζάμπρα. λεγομένην τε παρής (Oxf.) (τεπαρίς — Rav.).

1897

"στρομένην τήν χρουσίν"; "la chambre couverte de tapis d'or" — Λεοντίου Μαχαιρά Χρονικό της Κύπρου. P. 386; Machairas L. § 554: Machéras Léonce. Chronique de Chypre. P. 319.

1898

Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 14.

1899

Boustron F. Chonique… P. 258 — "…egli ornò la corta reali".

1900

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 512–513.

1901

Amadi F. Chronique. P. 512; Bustron F. Chronique. P. 27; Enlart C. Gothic Art. P. 393.

1902

"IANO.CLEMENTISSIMO. PRINCIPI. OPTIMO NOBILISSQ. HIERUSALEM CYPRI ARMENIAEQ. REGI. POPVLVS CYPRIUS QVOD SVA INSVPERALILI. VIRTVTE PERENNI CONSTANTIA. ET. LONGANIMITATE REGNVM HOC PLVRIFARIAM NEFANDORUM IMMANITATE INFESTISSIMISQ COLLAPSVM PRAELIIS BARBARICA DENIQ. INCVRSIONE SVBLATA RESTITVIT" — Vita viri clarissimi… P. 55–56. Ch. 72.

1903

Vaivre J.B. (de) Sculpteurs parisiens en Chypre autour de 1300 // Gesta Dei per Francos: Etudes sur les croisades dédiées à Jean Richard / ed. M. Balard, B. Kedar, J. Riley-Smith. Ashgete, 2001. P. 373–388.

1904

Machairas L. § 61; Близнюк С.В. Короли Кипра. С. 158.

1905

(lo bagno… era mirabilmente e riccamente apparecchiato di sparavieri molto vaghissimi lavori d'oro e di seta, con li letti e lenzuoli sotto e tovaglie lavorate d'oro e di seta, e con tanta aqua rosata e tanti ucelletti di Cipro et altri di oro, che era una maraviglia". — Excerpta Cypria Nova. P. 46; Grivaud G. Un état des comptes du royaume de Chypre // Bulletin de Correspondance Hellénique 122/1 (1998) P. 399–400; Historic Nicosia. P. 141.

1906

Lamberto di Sambuceto. Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro / a cura di V. Polonio.[Collana Storia di fonti e studi. Vol. 31] Genova, 1982. Doc. 23. P. 26.

1907

Близнюк С.В. Мир торговли… С. 107; Житие и хождение Даниила, русские земли игумена. 1106–1107 / под ред. М.А. Веневитинова // ППС. 1185. Т. I. Вып. 3. С. 12; Lusignan E. Description… P.224; Lamberto di Sambuceto. Notai… a cura di V. Polonio. Vol. 31. Doc. 29; a cura di R. Pavoni [Collana Storia di fonti e studi. Vol. 49]. Genova, 1987. Doc. 18, 144; Richard J. Une économie coloniale? Chypre et ses ressources agricoles au Moyen Age // Byzantinische Forschungen. 1977. Bd. V. S. 347.

1908

Martoni N. Pèlerinage… P. 635; Machairas L. § 261; Близнюк С.В. Короли Кипра… С. 239–240.

1909

Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 20 (Ludolf von Suchen); Excerpta Cypria Nova. Voyageurs occidentaux à Chypre au XVe siècle / ed. G. Grivaud. Nicosia, 1990. Р. 47.

1910

Человек, запечатленный на портрете, идентифицируется с братом Катерины Корнаро Джорджо Корнаро. Гравюра сделанная в начале XIX в. с несохранившегося оригинала, предположительно созданного в школе Тициана. Хранится в Британском музее.

1911

Excerpta Cypria Nova. P. 41–49.

1912

Excerpta Cypria Nova. P. 43.

1913

Ла Кава — королевская казалия, расположенная недалеко от столицы.

1914

Machairas L. § 597; Hill G. History… Vol. II. P. 430, 446; Excerpta Cypria Nova. P. 171.

1915

Capodilista G. // Mas Latrie L. Histoire… Vol. III. P. 76–77; Baumbarten M. // Cobham C. Excerpta Cypria. P. 55; Sebaldt B. Junior // Mogabgab Th.A.H. Supplementary Excerpts of Cyprus. Nicosia, 1941–1945. Part. I. P. 35.

1916

Автор эпитафии имеет в виду, что после смерти жены Шарлотты де Бурбон Янус оставался вдовцом в течение десяти лет и умер на десятый год после ее смерти. Поэтому в тексте употребляется ablativus temporis.

1917

"Hic situs est Janus, qui Cyprum rexit amenam,

Trajano similis integritate fuit;

Cesar erat bello, superans gravitate Catonem,

Nobilibus fuerat portus et aura viris.

Ut Deus in terris, decimo castissimus anno

Vixit, et in populis gratior ipse Deo.

Sanctior his cunctis, et sanguine clarior extat.

Umbra polum celebrat, detinet ossa lapis". —

Boustron F. Chronique… P. 371.

1918

Воскобойников О.С. Душа мира. М., 2008. С. 323.

1919

Haffner M. Ein antiker Sternbilderzyklus und seine Tradierung in Handschriften vom Frühen Mittelalter bis zum Humanismus. Hildesheim, Zürich, New York, 1997. P. 102.

1920

Bauer Ul. Der Liber Introductorius des Michael Scotus in der Abschrift Clm. 10268 der Bayerischen Staatsbibliothek Münche. München, 1983. P. 1, 8, 14.

1921

Иллюстрация из: Tyermann Ch. God's War. A New History of the Crusades. Cambridge, Massachusetts: Harvard Univ. Press, 2006. Ill. 28.

1922

Пирга — место, расположенное между Ларнакой и Никосией.

1923

Wollesen T. Patrons and Painters on Cyprus: the frescoes in the Royal Chapel at Pyrga. Toronto, 2010. P. 47–50.

1924

Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 28–29; Des Schwaebischen Ritters Georg von Ehingen Reisen nach der Ritterschaft / ed. F. Pfeiffer. Stuttgart, 1842. P. 14; Jorg von Ehingen. The Diary of Jork von Ehingen / ed. M. Letts. London, 1929. P. 25.

1925

"Item diB nach gemaulten figuren der küng laussen machen Jorg Ehingen, ritter, wann er sy selbs personlichen al gesehen hat in dem jar alsz man zalt von Cristus geburt tusent vierhundert funffzig und iiiij jar — 1455". - Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 83.

1926

Tafur Pero. Andanças é viajes por diversas partes del mundo avidos / ed. G. Bellini. Roma: Bulzoni Editore, 1986. P. 122; Sources for the History of Cyprus. Greece and Cyprus Research Center. 1998. Vol. IV. P. 20; Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 34.

1927

"Philipp von Gots genaden küng von Cipern" — Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 28, 92; Дж. Хилл, перепечатавший портрет короля из издания М. Летта в своею "Историю Кипра", сам исправил имя короля, без дополнительных комментариев (Hill G. History of Cyprus. Vol. III). Первый издатель портрета кипрского короля Малком Летт в 1929 г. также исправил имя короля, однако сам сделал ошибку, назвав Жана II Лузиньяна королем Янусом III (Jorg von Ehingen. The Diary of Jork von Ehingen / ed. M. Letts. Plate V), каковых в кипрской истории никогда не было.

1928

Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 87.

1929

Würtenbergische Landesbibliothek Stuttgart. Cod. hist. qt. 141. f. 80.

1930

Grivaud G. Un règne sans fastes — Catherine Cornaro à travers les sources produites à Chypre // Caterina Cornaro Last Queen of Cyprus and Daughter of Venice = Ultima regina di Cipro e figlia di Venezia / ed. C. Syndikus, S. Rogge. Münster ect.: Waxmann, 2013. P. 235; Pl. 24/3; Demetriades Power B. Charlotte of Cyprus // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 164. n. 196; Tav./Pl. 24.

1931

Иллюстрация из: Grivaud G. Un règne sans fastes — Catherine Cornaro… Tav./Pl.24.3.

1932

Полный оригинальный текст письма опубликован в: Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Ein Beitrag zum Venetozyprischen Kulturdialog // Ευψυχία. Mélanges offerts à Hélène Ahrweiler. Paris, 1998. T. II. P. 522–523.

1933

Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Р. 522, 529.

1934

"natirae vires, ac potestatem adeo in plerisque rebus circumscriptam esse animadvertimus, ut non nisi Vere flores, Autumno fructus pariat, pictura vero sole sub ardenti nives, et hiberna tempestate Violas, Rosas, Poma, Baccasque et affatim quidem procreet". — Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Р. 523.

1935

"Etenim Pictoribus, atque Poetis quaelibet audenti semper fuit aequa potestas, utrumque certe mentis acumine, et divino quodam spiritu excitari, ac duci constat". — Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Р. 523.

1936

Деметрий I Полиокрет — царь Македонии в 294–288 гг. до н. э.

1937

Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Р. 523; О Мануиле Хрисолоре и его преподавании греческого языка в Италии см.: Кущ Т.В. На закате империи: интеллектуальная среда поздней Византии. Екатеринбург: изд-во Уральского университета, 2013. С. 380–390.

1938

Mathiopoulou-Tornaritou E.L. Giustiniani Epistola an Helena Palaeologina. Р. 530.

1939

Vita viri clarissimi… P. 57. Ch. 74.

1940

"Цикл"" многократно издавался и подробно изучался. См. подробную библиографию: Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus Cyprus — a Theatre Province of Medieval Europe? Athens, 2006. Р. 83–85; Grivaud G. Entrelacs Chiprois… P. 172–175.

1941

Мистерия Филиппа де Мезьера — одна из самых известных в средневековой Европе. Впервые была опубликована в 1666 г. и затем переиздана в 1911. Активно изучается историками европейского средневекового театра. См. подробнее и библиографию в: Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus… P. 136–140, 180.

1942

Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus. Р. 107–116, 145–163, 189–249, 250–282.

1943

Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus — a Theatre Province of Medieval Europe? Athens, 2006.

1944

Lettres communes du Pape Urbain V / ed. M-H. Laurent // FEFAR. 3-rd ser. Paris, 1954–1986. n. 22348; Roricht R. (hrsg.) Le pèlirinage du moine augustin Jacques de Verone // Revue de l'Orient Latin III (1895) P. 177–178; Mas-Latrie L. Histoire… III. P. 757–758; Hill G. History of Cyprus. III. P. 1082; Coureas N. The Latin Church in Cypern, 1313–1378. Nicosia, 2010. P. 453–454; Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus… P. 62.

1945

Excerpta Cypria Nova. P. 147.

1946

Медведев И.П. Византийский гуманизм XIV–XV вв. Санкт-Петербург: Алетейя, 1997; Кущ Т.В. На закате империи… С. 138–151.

1947

Carr Weyl A. Art, Identity, and Appropriation in Lusignan Cyprus // Modern Greek Studies. Yearbook 14/15. Minneapolis, 1998/1999. P. 64 (Cyprus and the Devotional Arts of Byzantium in the Era of the Crusades. London: VR, 2005. VI. P. 64).

1948

Beihammer A. Griechische Briefe und Urkunden auf dem Zypern der Kreuzfahrerzeit. Die Formularsammlung eines Koniglichen Sekretars im Vaticanus Palatinus Graecus 367. Nicosia, 2007. Doc. 46.

1949

Das Eparchenbuch Leons des Weisen / ed. J. Kodder // Corpus fontium historiae byzantinae. Vol. XXXIII. Wien, 1991. Ch. I.

1950

Beihammer A. Griechische Briefe… Doc. 77.

1951

Beihammer A. Griechische Briefe. Doc. 68–71, 73, 75–79, 82.

1952

Гийу А. Византийская цивилизация. Екатеринбург, 2005. С. 324–325; Культура Византии. Т. II. С. 375.

1953

Loenertz R.J. La Société des Frères Pérégrinants. Études sur l'Orient dominicain. Roma, 1937. P. 28; Grivaud G. Entrelacs Chiprois… P. 53; Cyprus: Society and Culture… P. 224; Puchner W. The Crusader Kingdom of Cyprus… P. 59–60.

1954

Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 20.

1955

Близнюк С.В. Мир торговли. М., 1994; Richard J. Multiculturalism and Multilingualism in Cyprus under the Lusignans // From Aphrodite to Melusine. Reflection on the Archaeology and the History of Cyprus. Geneva, 2007. P. 121–138.

1956

Cervellin-Chevalier I. Le dialecte grec de Chypre // Mésogeios 11 (2001) P. 53–63.

1957

Machairas L. Op. cit. § 158; Nicolaou-Konnari A. Diplomatics and Historiography: The Use of Documents in the Chronicle of Leontios Makhairas // Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication. Nicosia, 2007. P. 315–316.

1958

Balivet M. Élites Byzantines, latines et musulmanes: Quelques exemples de diplomatie personnalisée (X–XV siècles) // Diplomatics in the Eastern Mediterranean 1000–1500: Aspects of Cross-Cultural Communication. Nicosia, 2007. P. 428–430.

1959

Перо Тафур рассказывает, что король Янус, дал ему переводчика. — Tafur Pero. Andanças é viajes… Р. 120; Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 33.

1960

Machairas L. § 158; Близнюк С.В. Короли Кипра. § 18.

1961

Lusignan E. Description. P. 2.

1962

Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. I. P. 351. Nr. 679; Vol. II. P. 36. Nr. 1169.

1963

Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. I. P. 141. Nr. 309.

1964

Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. I. P. 511. Nr. 1000.

1965

См. таблицу ниже "Киприоты в университете Падуи".

1966

Fasti Gymnasii Patavini Jacobi Facciolati. Studio atque opera collecti. Padova, 1756. Pars I. P. XXV–XVI.

1967

Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano καί οί πράξεις έκλογης Κυπρίων Φοιτητών για τό Πανεπιστήμιο της Πάδοβας (1393, 1436–1569) // ΕΚΕΕ. 1988–1989. Vol. XVII. P. 261–292.

1968

Близнюк С.В. Первый гуманитарный фонд Пьетро ди Кафрано на Кипре. (1393–1570) // Море и берега. К 60-летию С.П. Карпова. М., 2009. С. 107–138.

1969

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63, 123, 195, 231.

1970

Acta Graduum Academicorum gymnasii Patavini ab anno 1406 ad annum 1450 / a cura di G. Zonta et J. Brotto. Padova, 1970. Vol. I; ab anno 1451 ad annum 1460 / a cura di P. Ghezzo. Padova, 1990. Vol. II.1; ab anno 1461 ad annum 1470 / a cura di G. Pengo. Padova, 1992. Vol. II. 2; ab anno 1501 ad annum 1550 / a cura di E. Forin. Padova, 1979; Vol. III; ab anno 1551 ad annu 1565 / a cura di E. dalla Francesca e E. Veronese. Roma-Padova, 2001. Vol. IV.1; ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63, 123, 195, 231; Monumenti della Università di Padova… Vol. I–II; Fasti Gymnasii Patavini…; Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 261–292; Близнюк С.В. Первый гуманитарный фонд Пьетро ди Кафрано… C. 107–138.

1971

Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 261–262.

1972

Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 263.

1973

Rudt de Collenberg W.H. Les premiers Ibelins // Familles de l'Orient latin XIIe-XIVe siècles. L: VR, 1983. III. P. 441, 449, 463.

1974

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 56; Machairas L. § 620. n. 10.

1975

Mas-Latrie L. Histoire. II. P. 412–415, 417, 420–423.

1976

Machairas L. § 548.

1977

Machairas L. § 620.

1978

Переговоры велись с 1387 по 1391 г. В мае 1391 г. Янусу было разрешено вернуться на Кипр. Он освобождался при условии уплаты королем Маоне 125 тыс. золотых флоринов в течение сорока дней по его прибытии в Фамагусту. Прежде чем покинуть Геную Пьер де Кафран должен был от имени короля заплатить в качестве залога 10 тыс. флоринов. Адмирал также сам становился заложником Генуи и Маоны вместе со своей женой и двумя сыновьями до полной выплаты 125 тыс. флоринов. Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 412–415; Darrouzès J. Notes pour servir à l'histoire de Chypre // Κυπριακαί Σπουδαί. 1952. T. 17. P. 89; Hill G. History of Cyprus. Vol. II. P. 437.

1979

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 420–423.

1980

Machairas L. § 619; Hill G. History… Vol. II. P. 436–438.

1981

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 420; Mas-Latrie L. Documents nouveaux servant de preuves de l'histoire de l'île de Chypre sous le règne des princes de la maison de Lusignan, in: Mélanges historique IV (1882) P. 363–364; Hill G. History… Vol. II. P. 438.

1982

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63, 123, 195, 231; Fasti Gymnasii Patavini. Pars I. P. XXV.

1983

"quatuor adolescentes Cyprii in scholis Patavinis perpetuo instruerentur, assignatis in capita, quamdiu Patavii essent studiorum causa, aureis quinquagenis". ― Fasti Gymnasii Patavini. Pars I. P. XXV.

1984

Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.

1985

"Nunc, occupata a Turcis insula, ad Divi Marci Procuratores pertinet, qui in sumptum quotannis erogant. Ceterum pro hodierno insule statu Cyprius, qui Patavii studeat, nullus est". ― Fasti Gymnasii Patavini. P. XXV–XXVI.

1986

Fasti Gymnasii Patavini. Pars I. P. XXV.

1987

Fabris G. Professori e scolari… 124.

1988

Mas-Latrie L. Histoire… II. P. 404, 417.

1989

Fabris G. Professori e scolari…; Fedalto G. Ricerche storiche sulla posizione giuridica ed ecclesiastica die Greci a Venezia nei secoli XV e XVI. Firenze, 1977. P. 18.

1990

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13 ("mortuo dicto domino Marco loco suo ad faciendam solutionem antedictam eligo et esse volo nobiles viros dominos procuratores ecclesie Sancti Marci comunis venetiarum").

1991

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13; B. 123. Doc. 11; B. 195. Doc. 3. B. 231. Doc. without Number.

1992

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63, 123, 195, 231; Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 268–278.

1993

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13. "…in qua quidem electione et declaratione concordantibus saltem tribus ex dictis quinque valeat…"

1994

А именно те, которые голосовали «за» избранника.

1995

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 195. Doc. 3 ("ut primum locum vacantem occuparet"); B. 63. Doc. 13. ("habere possit quemcumque locum de quatuor quomodocumque et qualitercumque vacantem").

1996

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 195. Doc. 3 ("observantia consueta observare"); B. 231. ("debeant inviolabiter observare et observari facere").

1997

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 123. Doc. 11.

1998

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 195. Doc. 3 (1429 г.); Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 268, 288.

1999

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 56. P. 243–244; Doc. 60. P. 252; Do. 61. P. 260; Bliznyuk S.V. "La dolce vita" dei Genovesi a Cipro nel XV sec. // Le vie del Mediterraneo: idee, uomini, oggetti (secoli XI–XVI). N. 1. / a cura di G. Airaldi. Genova, 1998. P. 117–126.

2000

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 123. Doc. 11.

2001

Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 288.

2002

"claritas ingenii, perspicacitas studiorum, assiduitas optimorum ac nobilium parentum, origo magnaque puerilitatis indoles et iudicia ac alie quam plures virtutes claros redunt et ornatos, ex quibus certo presumendum est evadere clariores nedum totis viribus, gloria et dignis laudibus extollendi verum etiam ubique propitiis foveribus sunt amplectendi…" — ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 231. Doc. without number.

2003

Estienne de Lusignan, Cronografia et breve historia universale dell'Isola di Cipro. (Bologna, 1573) / Ed. Th. Papadopoullos. (Repr.) Nicosia, 2004. P. 82v; Rudt de Collenberg W.H. Esclavage et rançons des chrétiens en Méditerranée (1570–1600). Paris, 1987. P. 61–62.

2004

Arbel B. The Cypriot Nobility… P. 180.

2005

"ad apicem alicuius honoris seu dignitatis doctrina et scientia ducibus pervenire" — ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 231. Doc. без номера.

2006

Carceranus de Nores, professor iuris civilis (1537) — Fasti Gymnasii Patavini. Pars III. P. 194; Janson de Nores, Nicosiae natus, professor artium (1577) — Fasti Gymnasii Patavini. Pars III. P. 315.

2007

Rudt de Collenberg W.H. Esclavage. P. 460. n. 81.

2008

Vir fiut non Philosophus modo, sed et Rhetoricae, et Poeticae, et omnis humanitatis Graecae et Latinaeque peritus. Multa scripsit, quae recenset Ghelinus et Niceronus in vol. 40. p. 256. inter quae eminent de Arte Poetica libri. — Fasti Gymnasii Patavini. Pars III. P. 316.

2009

1396 г. — Johannes de Lusignano, dominus Baruti (Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938); 1433–1436 гг. — Lancellotus de Cipro (Acta Graduum Academicorum Gymnasii Patavini… Vol. I. Nr. 1093, 1118 — nipote regis Cipri; Nr. 1027 — consanguineus ill.ssimi regis Cipri; Nr.1087 — de stirpe regali Cipri).

2010

Machairas L. § 542; Vol. II, 299–300; Les familles d'Outremer de Du Cange / Publ. par M.E.-G.Rey, Collection des documents inédits sur l'histoire de France. Ser.I. Histoire politique. Paris 1869. P. 557; Bliznyuk S.V. Die Genuesen. P. 56. n. 61.; Rudt de Collenberg W.H. Esclavage… P. 67–68.

2011

Lusignan E. Description… P. 82; Les familles d'Outremer… P. 572–579; Richard J. Le Livre des remembrance… P. P. 165. Doc. 86. n. 2; Richard J. Documents Chypriotes… P. 142; Lacrimae Cypriae. Vol. I. P. 56. F. 110.

2012

Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Doc. 33, 34; Machairas L. Ch. 661, 678; Richard J. Chypre sous les Lusignans. Documents chypriots des archives du Vatican (XIV–XVe siècles). Paris, 1962. P. 78; Bliznyuk S.V. Die Genuesen. P. 176–177. n. 125; Rudt de Collenberg W.H. Les Premiers Podocataro. Recherches basées sur le testament du Hugues (1452) // Thisaurismata. 1993. T. 23. P. 130–182; Balletto L. Tra Cipro, Genova e Venezianel XV secolo // Cipro-Venezia: Comuni sorti storiche / a cura di Ch. Maltesou. Venezia, 2002. P. 93–94.

2013

Mas-Latrie L. Histoire. III. P. 810; BSB. Cod. Ital. 90. f. 5v.

2014

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. P. 176–177. n. 125; Doc. 84, 85, 87–90, 94.

2015

Balletto L. Piemontesi del Quattrocento… Doc. 6. P. 106.

2016

BSB. Cod. Ital. 90. f. 5r–7r.

2017

Tselikas. Op. cit. P. 286.

2018

AGP. II. 4. n. 373-lic. doct. i. civ; III. 1. n. 887.

2019

AGP. III. 3.n. 3806, 3866.

2020

Arbel B. Greek Magnates in Venetian Cyprus: The Case of the Synglitico Family // Idem. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VII. P. 336.

2021

AGP. T.I. n. 1387 (licencia privati examinis in iure civili d. Ugonis q.d. Iohannis Podochataro de Nicosia insule Cipri), n. 1388 (publica doctoratus in iure civili).

2022

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 84, 85, 87–90, 94.

2023

Machairas L. Vol. II. P. 218–219; Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου / ed. K.Sathas // Bibliotheca Graeca Medii Aevi. T. II. Paris, 1873. P. 518, 524, 529; Richard J., Papadopoulos Th. Le de remembrances de la Secrète du royaume de Chypre (14681469). Nicosia, 1983. Doc. 155; Bliznyuk S.V. Die Genuesen… P. 177. n. 125.

2024

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13; AGP. II (2) nn. 49, 516, 556.

2025

Historic Nicosia. P. 218.

2026

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 84, 85, 87–90, 94; ASG. San Giorgio. Carte dei primi cancellieri. Busta 88. (Sententia pro Jano Apodocatora).

2027

AGP II (1) nn. 132, 422; Tsilikas. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 286.

2028

Fasti Gymnasii Patavini. Pars II. P. 86.

2029

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 91, 93, 94.

2030

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 94.

2031

Fabris G. Professori e scolari… P. 125; Heubel C. Hierarchia catolica. Monasterii 1923. Pars III. P. 7.

2032

Fabris G. Professori e scolari. P. 125.

2033

Arbel B. Résistance ou collaboration? Les Chypriotes sous la domination vénitienne // Idem. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VIII. P. 135; Richard J., Papadopoulos Th. Le livre des remembrances… Doc. 155; Makhairas L. Recital. Vol. II. P. 218–219; Hill G. History. Vol. III. P. 575–578, 676–678; Historic Nicosia. P. 220.

2034

Kitromelides P.M. Κύπροι στη Βενετία // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 209.

2035

Rudt de Collenberg W.H. The Fate of Frankish Noble Families Settled in Cyprus. // Crusade and Settlement / ed. P. Edbury. Cardiff, 1985. P. 269–270; Arbel B. The Cypriot Nobility from the Fourteenth to the Sixteenth Century: A New Interpretation // Idem. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VI. P. 182–185.

2036

Bliznyuk S.V. Die Fremden am Hofe der Konige von Zypern im 14/15. Jhd. // ΕΚΕΕ, Nicosia, 2005. P. 117–125; Bliznyuk S.V. Die Genuesen auf Zypern. Ende 14. und 15. Jhd. Publikation von Dokumenten aus dem Archivio Segreto in Genua. Frankfurt am Main, 2005. Doc. 33, 34, 56, 60, 61, 84–91, 93, 94.

2037

Kitromelides P.M. Κύπροι στη Βενετία. P. 207–217; Nicolaou-Konnari A. Κύπροι στη διασποράς στην Ιταλία μετά το 1570/1: η περίπτοση της οικογένειας Δενόρες // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 218–239; Kyrris C. Cypriote Scholars in Venice in the XVI-th and XVII-th Centuries with some Notes on the Cypriote Community in Venice and he Cypriote Scholars who lived in Rome and the Rest of Italy in the same Period // Ελληνισμός εις το Εξωτερικόν. 1968. P. 183–272; Kyrris C. The Cypriot Family of Soderini and other Cypriotes in Venice (XVI–XVII centuries) // Neo-Hellenika. 1970. I. P. 58–78.

2038

ASG. AS. Diversorum. Registri. 513. f. 21r-v. doc. 60, 61; Bliznyuk S.V. Genueses. Doc. 33; Bliznyuk S.V. Die Fremden. P. 118–119.

2039

Bliznyuk S.V. Genuesen. Doc. 68, 84, 85, 87–90, 94.

2040

ASG. AS. Diversorum. Registri. 555. f. 33r–35v, 46v–52v, 58v–64v; Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 60. P. 251; Bliznyuk S.V. Die Fremden. P. 117, 119–125.

2041

AGP.I. nn. 791, 829, 831–833, 835–837, 839, 862, 870, 874, 877, 878, 880, 882, 885, doct. i. can. 888.

2042

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 60. P. 251.

2043

ASG. AS. Diversorum. Registri. 555. f. 33r–35v; Bliznyuk S.V. Die Fremden… P. 121; Historic Nicosia. P. 219.

2044

Bliznyuk S.V. die Genuesen. Doc. 84.

2045

Fasti Gymnasii Patavini. Pars III. P. 189.

2046

AGP. I. N. 404, 420, 423, 424, 427, 439, 440, 447, 452, 466, 467, 480, 486, 488, 489, 491–495, 510, 512; doct. II (1) 132, 133.

2047

Tafur Pero. Andanças é viajes… P. 120–121; Cobham C.D. Excerpta Cypria. P. 33–34.

2048

Machairas L. § 205, 382; Boustron F. Chronique… P. 10, 300; Strambaldi D. Chronique… P. 516; Mas-Latrie L. Histoire… III. P. 380; Lacrimae Cypriae: Les laemes de Chypre / ed. B. Imhaus. Nicosia, 2004. Vol. I. P. 159. F. 291.

2049

Lacrimae Cypriae. Vol. I. P. 159. F. 291.

2050

Historic Nicosia. P. 218. Возможно, что это другой представитель семьи с таким же именем.

2051

Учитывая разницу во времени между Жаком Гурри, обучающимся в Падуе в 1417–1419 гг., и аббатом Арро, упомянутым в документе в 1475 г., мы считаем их разными людьми, носивших одно и то же имя.

2052

Bliznyuk S.V. Die Genuesen. Doc. 87. P. 334. Аббатство Арро в Пьемонте. Расположено к северу от Алессандрии.

2053

Филипп Гурри и его сын Томас прибыли для изучения медицины соответственно в 1467 и 1480 гг. — Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 286.

2054

AGP. III. 1. n. 663.

2055

Machairas L. Ch. 693. n. 1; Richard J. Une famille de "Venetiens blancs" dans le royaume de Chypre au millieu du XVe siècle: les Audeth et la seigneurie du Marethasse // Rivista di studi bizantini e slavi. 1981. Vol. I. P. 89–129; Arbel B. The Cypriot Nobility from the Fourteenth to the Sixteenth Century: A New Interpretation // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. London: VR, 2000. VI. P. 180.

2056

AGP. T. I. n. 1387, 1388, doct. 1413.

2057

Richard J. Culture franque et culture grecque: le Royaume de Chypre au XVème siècle // Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. XVIII. P. 410.

2058

1517 г. Marcus Audet — Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… P. 286.

2059

Rudt de Collenberg W.H. Recherches sur quelques familles chypriotes apparentées au pape Clément VIII Aldobrandini (1592–1605): Flatro, Davila, Sozomenoi, Lusignan, Bustron et Nores // ΕΚΕΕ. 1983. Vol. XII. P. 9–23; Arbel B. Venetian Cyprus and the Muslim Levant, 1473–1570 // Arbel B. Cyprus, the Franks and Venice, 13th–16th Centuries. L: VR, 2000. XII. P. 174.

2060

Lacrimae Cypriae. Vol. I. P. 274. F. 528.

2061

AGP. III. 1. n. 295; AGP. IV. 1. n. 612, 723; Tselikas. 286.

2062

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 195. Doc. 3; Machairas L. § 665; Richard J., Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances… Doc. 14, 115, 133, 175, 195, 221, 231, 233.

2063

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 195. Doc. 3; AGP. I. 1061; Fasti Gymnasii Patavini. Pars II. P. 125.

2064

Arbel B. Greek Magnates in Venetian Cyprus… P. 325–337.

2065

Valderio Pietro. La guerra di Cipro / publ. par G. Grivaud et N. Patapiou. Nicosia: Centre de recherches scientifique, 1996. P. 44–45; Grivaud G. Une socieété en guerre: Chypre face à la conquête ottomane // La serenissima and la Nobilissima: Venice and Cyprus in Venice. Nicosia, 2009. P. 197.

2066

Bliznyuk S. I medici e loro arte negli Stati crociati d'Oriente // Oriente e Occidente tra Medioevo ed Etа Moderna. Studi in onore di Geo Pistarino / a cura di L.Balletto. Genova, Aqui Terme, 1997. P. 83–97; Mitchell P.D. Medicine in the Crusades: Warfare, Wounds and the Medieval Surgeon. Cambridge Univ. Press, 2004. P. 205–235.

2067

Άσίζαι του βασιλείου των Ίερουσαλύμου καί Κύπρου // Bibliotheca Graeca Medii Aevi / ed. K.Sathas. Paris, 1877. T. 6. A' σκζ'; Assises de la Cour des Bourgeois // Recueil des Historiens des croisades T. V/2 / ed. A.A.Beugnot. Paris, 1843. P. 169; Усама ибн Мункыз. Книга назидания / пер. М.А. Салье. М., 1958. С. 209–211.

2068

Kohlberg E., Kedar B.Z. A Melkite Physician in Frankish Jerusalem and Ayyubid Damascus: Muwaffaq Al-Din Ya'Qub B. Siqlab // Asian and African Studies. 1988. N. 22. P. 113–114.

2069

Bliznyuk S. I medici e loro arte… P. 96–97.

2070

Balletto L. Piemontesi… Doc. 6. P. 104–107, 67; Balletto L. L'isola di Cipro nell'anno della caduta di Costantinopoli // Anuario de estudios medievales. Barcelona, 1992. Nr. 22. P. 215, 220–221; Balletto L. Ethnic Groups, Cross-Social and CrossCultural Contacts on Fifteenth Century Cyprus // Intercultural Contacts in the Medieval Mediterranean. Frank Cass Journals. P. 44–45.

2071

Richard J., Papadopoulos Th. Le livre des remembrances… Doc. 86. P. 42.

2072

Richard J., Papadopoulos Th. Le livre des remembrances… Doc. 181. P. 100–101.

2073

Boustron F. Chronique… P. 421.

2074

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 488–491.

2075

Boustronios G. Χρονικόν Κύπρου. P. 433.

2076

Machairas L. § 665.

2077

Richard J., Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances… Doc. 119. P. 57.

2078

Balletto L. Piemontesi… Doc. 43. P. 179; Doc. 11. P. 118.

2079

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13.

2080

Richard J. Culture franque et culture grecque. P. 411; Richard J. La cour des Syriens de Famagouste d'après un text de 1448 // Richard J. Croisades et Etats latins d'Orient. L: VR, 1992. P. 394. Richard J. Papadopoulos Th. Le Livre de remembrances… Doc. 175; Rudt de Collenberg W.H. Les Lusignans de Chypre // ΕΚΕΕ. 1979–1980. Vol. 10. P. 168–169; Rudt de Collenberg W.H. Esclavage. P. 68.

2081

Tselikas A. Ή διαθήκη του Petro di Cafrano… Doc. 5. P. 271.

2082

AGP. II. 2. n. 673, 890; Richard J. Culture franque et culture grecque. P. 410.

2083

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13.

2084

ASV. Cancelleria Inferiore. Notai. B. 63. Doc. 13.

2085

Bliznyuk S.V. Die Genuesen… Doc. 22, 27.

2086

Bliznyuk S. I medici e loro arte. P. 96–97.

2087

Добиаш-Рождественская О.Д. Крестом и мечом. Приключения Ричарда Львиное Сердце. М., 1991. С. 104.

Content

Светлана Владимировна Близнюк
Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

Введение

Глава I. Королевство Кипр и крестоносное движение XIII–XV вв.

I.1. Путь из Иерусалима на Кипр

I.2. Кипр в новой парадигме крестоносного движения первой половины XIV в.

I.3. Крестоносец века — король Кипра Пьер I Лузиньян (1359–1369)

I.4. Закат крестоносного движения на Кипре: агония идеи

Глава II. Кипр и Генуя в XIII–XV вв.

II.1. Генуэзцы в королевстве Лузиньянов до кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг.: от фактории к собственной колонии в Фамагусте

II.2 Кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. и аннексия Фамагусты

II.2.1. От праздника к войне

II.2.2. Последствия войны

Глава III. Генуэзская Фамагуста

III.1. Структура городского управления в Фамагусте

III.1.1. Принципы управления колонией

III.1.2. Капитан Фамагусты и его "свита"

III.1.3. Массарии и финансово-административные структуры Фамагусты

III.2. Обеспечение безопасности и снабжение генуэзской Фамагусты

III.3. Генуэзская Фамагуста — торговый город

III. 3.1 Городской пейзаж торговой колонии

III.3.2. Аренда недвижимости в Фамагусте

III.3.3. Налоги в Фамагусте

III.4. Благотворительность коммуны Фамагусты

III.5. Досуг в Фамагусте

Глава IV. Кипр и Венеция в XIII–XV вв.

IV.1. Венецианские мигранты и иммигранты на Кипре в XIII–XV вв.

IV.1.1. Венецианцы и освоение аграрной периферии Кипра

IV.1.2. Торговая политика Венеции на Кипре в XIII–XV в.

IV.2. Чей Кипр: венецианский или египетский?

Глава V. Кипрская культура между Западом и Востоком

V.1. Тенденции развития кипрской культуры XIV–XV вв.

V.2. Образование на Кипре в XIII–XVI вв.

Заключение

Список сокращений

Библиография

Примечания