Борис Вадимович Соколов

Сто великих филологов

© Соколов Б.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Никола Буало-Депрео

(1636–1711)

Французский поэт, критик и теоретик классицизма Никола Буало-Депрео родился 1 ноября 1636 года в Париже в семье секретаря парижского парламента Жиля Буало, богатого чиновника и адвоката. С 1643 по 1652 год Буало учился в коллежах Аркур и Бове Сорбонны и получил хорошее образование в области права и богословия, но предпочел стать поэтом и критиком. В 1646 году он принял духовный сан и стал каноником, так как из-за неудачной хирургической операции в 12‐летнем возрасте стал импотентом. После смерти отца Буало получил богатое наследство, что гарантировало ему большую пожизненную ренту. Он целиком отдался литературной деятельности. С 1663 года Буало стал публиковать мелкие стихотворения, а затем сатиры, вошедшие в его наиболее известный поэтический сборник «Сатиры» (Satires) (1660–1668), которому было предпослано теоретическое «Рассуждение о сатире». Большинство «Сатир» были обращены против уважаемых, но бездарных писателей-современников. Буало был убежден: «Не злобу, а добро стремясь посеять в мире, / Являет истина свой чистый лик в Сатире». С начала 1670‐х годов Буало стал близок ко двору, а в 1677 году король Людовик XIV назначил его, вместе с драматургом Жаном Расином, своим официальным историографом. Никола Буало-Депрео умер в Париже 13 марта 1711 года.

В афористической поэме-трактате в четырех песнях «Поэтическое искусство» (L’art poétique) (1674) Буало изложил эстетику классицизма. Он был убежден, что в поэзии, как и обыденной жизни, выше всего должен быть поставлен bon sens, т. е. разум или здравый смысл, который должен подчиниться фантазия и чувство. Еще в «Сатирах» Буало высказал мысль о том, что в поэзии смысл должен господствовать над рифмой, а не «покорствовать ей». Он предлагал поэтам: «К рассудку применись: пускай стихи твои получат от него все прелести свои». Буало полагал, что как по форме, так и по содержанию поэзия должна быть общепонятна, но легкость и доступность не должны переходить в пошлость и вульгарность, стиль должен быть изящен, высок, но в то же время прост и свободен от вычурности и трескучих выражений. Буало советовал поэтам не увлекаться внешними эффектами («пустой мишурой»), чрезмерно растянутыми описаниями и отступлениями от основной линии повествования, а придерживаться дисциплины мысли и самоограничения, а в стихах соблюдать разумную меру и лаконизм. Он предостерегал поэтов: «Остерегайтесь же пустых перечислений, / Ненужных мелочей и длинных отступлений! / Излишество в стихах и плоско и смешно: / Мы им пресыщены, нас тяготит оно. / Не обуздав себя, поэт писать не может». Автор «Поэтического искусства» был поклонником классической формулы Горация «поучать развлекая». Буало выступал против смешения жанров и потакания дурным вкусам читателей и зрителей: «Уныния и слез смешное вечный враг. / С ним тон трагический несовместим никак, / Но унизительно Комедии серьезной / Толпу увеселять остротою скабрезной. / В Комедии нельзя разнузданно шутить, / Нельзя запутывать живой интриги нить, / Нельзя от замысла неловко отвлекаться / И мыслью в пустоте все время растекаться. / Порой пусть будет прост, порой – высок язык, / Пусть шутками стихи сверкают каждый миг, / Пусть будут связаны между собой все части / И пусть сплетаются в клубок искусный страсти! / Природе вы должны быть верными во всем, / Не оскорбляя нас нелепым шутовством». Поэт утверждал роль страсти и силы в эстетическом опыте. Буало считал, что «Невероятное растрогать неспособно. / Пусть правда выглядит всегда правдоподобно…» Здесь он полемизировал с мнением драматурга Пьера Корнеля, утверждавшего, что «сюжет прекрасной трагедии должен не быть правдоподобным». Буало считал, что нельзя любоваться уродствами человеческих характеров и отношений, поскольку тем самым нарушается закон правдоподобия, и подобные приемы неприемлемы как с этической, так и с эстетической точки зрения. Поэтому художник не может просто запечатлеть факты, отразившиеся в истории или мифе. Он обязан критически подойти к ним и при необходимости отбросить или переосмыслить некоторые из них согласно законам разума и этики. Согласно этой теории, в пьесах наиболее острые моменты действия – убийства, разного рода ужасы и кровопролития – должны совершаться за сценой, так как «Волнует зримое сильнее, чем рассказ, / Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз». В предисловии к собранию своих сочинений Буало писал: «Что такое новая блестящая необычная мысль? Невежды утверждают, что это такая мысль, которой никогда ни у кого не являлось и не могло явиться. Вовсе нет! Напротив, это мысль, которая должна была бы явиться у всякого, но которую кто-то один сумел выразить первым». Поэма Буало стала настоящим кодексом изящного вкуса, притом не только для Франции. Буало призывал в искусстве следовать природе. После публикации поэмы «Поэтическое искусство» при королевском дворе за Буало закрепился титул Законодателя Парнаса. А в 1684 году по повелению короля поэт был избран во Французскую академию. Однажды король Людовик XIV, согласно преданию, захотел, чтобы Буало оценил его стихи. Поэт остроумно ответил: «Ваше величество! Для вас нет ничего невозможного: вам захотелось написать плохие стихи, и вы сделали это». Канонами совершенной поэзии Буало объявил творения античных поэтов. Своей комической поэмой «Налой» (Le Lutrin, 1674–1683) он хотел продемонстрировать, что такое истинный комизм, и высмеял грубые фарсы современной ему комической литературы. В «Трактате о возвышенном» (Traité du sublime) (1674), представляющем собой перевод сочинений древнегреческого писателя Лонгина, и в «Критических размышлениях о Лонгине» (Réflexions critiques sur Longin) (1694–1710) Буало отстаивал превосходство античных поэтов над современными французскими. Лучшими же поэтами Франции своего времени он справедливо считал своих друзей Расина и Мольера. Он утверждал: «Лучше невежество, чем ложные знания», поскольку «Только истина прекрасна, лишь она любви достойна». Буало оказал большое влияние на русскую литературу XVIII века и, в частности, на таких поэтов, как А.Д. Кантемир, А.П. Сумароков и В.К. Тредиаковский. Последний впервые перевел «Поэтическое искусство» на русский язык. Буало также является автором книг «Послания» (Épîtres) (1669–1695), «Диалог о героях романа» (Dialogue sur les héros de roman) (1688), «Письма Шарлю Перро» (Lettres à Charles Perrault) (1700), и др.

Никола Буало. Художник Г. Риго. 1704 г.

Уильям Джонс

(1746–1794)

Британский филолог, переводчик и востоковед, валлиец по национальности. Родился 28 сентября 1746 года в Лондоне в семье математика сэра Уильяма Джонса (1675–1749), который умер, когда сыну было три года, и Мэри Джонс, урожденной Никс, дочери столяра-краснодеревщика. С детства Джонс обнаружил необыкновенные способности к языкам, его называли «лингвистическим вундеркиндом». Еще во время учебы в школе Уильям, кроме своих родных английского и валлийского, выучил греческий, латынь, персидский, иврит и арабский, а также овладел основами китайской письменности. К концу своей жизни он свободно знал восемь иностранных языков, бегло говорил еще на восьми, имея под рукой словарь, и мог читать еще на двенадцати языках. Джонс учился в Хэрроу, одной из самых престижных школ Англии в 1753–1764 годах, а в 1768 году окончил Университетский колледж Оксфорда. В 1763 году, еще студентом, он сочинил на латыни поэму «Каисса» об изобретении шахмат, названную в честь вымышленной фракийской дриады, считавшейся в эпоху Ренессанса богиней шахмат. Джонс довольно быстро получил известность как филолог-востоковед. В 1773 году он защитил магистерскую диссертацию. После окончания Университетского колледжа Джонс в течение 6 лет работал репетитором и переводчиком. По просьбе короля Дании Кристиана VII он перевел с персидского на французский язык «Историю Надир-шаха» в двух томах (Muhammad Mahdī, Histoire de Nader Chah), написанную Мирзой Мехди ханом Астарабади. Этот перевод, вышедший в 1770 году, стал первой научной публикацией Джонса. В благодарность за сделанную работу король пожаловал Джонсу членство в Датской королевской академии наук и литературы. В 1770 году Джонс поступил в Миддл-Темпл и в течение трех лет изучал юриспруденцию, что стало подготовкой к работе в Индии. Он был избран членом Королевского общества 30 апреля 1772 года. В 1773 году Джонс также был избран членом Литературного клуба, а в 1780 году стал его президентом. Некоторое время он служил окружным судьей в Уэльсе. Во время Американской войны за независимость Джонс, поддерживавший независимость североамериканских колоний, вел безуспешные переговоры об урегулировании с Бенджамином Франклином в Париже, а в 1780 году столь же безуспешно баллотировался в парламент от Оксфорда.

Уильям Джонс. Гравюра с портрета кисти Дж. Рейнольдса. XVIII в.

4 марта 1783 года Джонс был назначен главным судьей Верховного суда в Форт-Уильяме, Калькутта, Бенгалия, а 20 марта был посвящен в рыцари. В апреле 1783 года он женился на Анне Марии Шипли, старшей дочери доктора Джонатана Шипли, епископа Ландаффского и епископа Сент-Асафского. Анна Мария использовала свои художественные способности, чтобы помочь Джонсу документировать жизнь в Индии. 25 сентября 1783 года они прибыли в Калькутту. Джонс увлекся индийской культурой и 15 января 1784 года основал в Калькутте Азиатское общество для ее изучения. Он познакомился с древнеиндийскими письменными памятниками, значительно усовершенствовал свои знания санскрита и перевел на английский язык многие важнейшие документы и памятники индийской истории. Иногда Джонс использовал псевдоним «Юнс Уксфарди», что по-арабски означало «Джонс из Оксфорда». В частности, под этим псевдонимом была опубликована его «Персидская грамматика» (A Grammar of the Persian language) (1771). Он сделал 11 ежегодных докладов перед Азиатским обществом о своих научных исследованиях. Джонс писал об индийских законах, музыке, литературе, ботанике и географии и сделал первые английские переводы нескольких произведений индийской литературы.

Уильям Джонс умер в Калькутте 27 апреля 1794 года от болезни печени.

За время своего пребывания в Индии Джонс опубликовал много работ по Индии, положив начало ее научному изучению практически во всех гуманитарных науках. В своей речи по случаю третьей годовщины образования Азиатского общества» 2 февраля 1786 года (Third Anniversary Discourse to the Asiatic Society) (1788) он предположил, что санскрит, греческий и латинский языки имеют общую основу и что все они могут быть связаны, в свою очередь, с готским и кельтским языками, а также с персидским. Джонс постулировал существование протоязыка, общего для санскрита, персидского, греческого, латинского, германского и кельтского языков. Он утверждал: «Пять основных народов, которые в разные века делили между собой, как своего рода наследство, обширный Азиатский континент и многие близкие к нему острова, – это индийцы, китайцы, татары, арабы и персы. Что это были за народы, откуда и когда они пришли, где они располагаются сейчас, и что нам сулит более глубокое их изучение, будет сказано, как я надеюсь, в пяти различных докладах, последний из которых продемонстрирует сходство или различие между народами и ответит на главный вопрос: есть ли у них какие-нибудь общие корни, и те ли это корни, которые мы обычно для этих народов устанавливаем». По поводу Индии он утверждал следующее: «Можно только пожалеть, что ни те греки, которые сопровождали Александра в его походе в Индию, ни те, кто долгое время был связан с этой страной в правление бактрийских князей, не оставили нам ни малейшей возможности узнать, какие местные языки они обнаружили, прибыв в эту империю. Мусульмане, насколько нам известно, слышали, что люди с полуострова Индостан, то есть из Индии, говорили на бхаша, живом языке весьма необычного строя, самый чистый диалект которого был распространен в местностях вокруг Агры, и главным образом в поэтической местности Матхура; его обычно называют языком Враджи. Возможно, пять из шести слов этого языка восходят к санскриту, на котором сочинялись религиозные и научные труды и который, судя по всему, создавался, как следует из его названия, путем тонкой грамматической систематизации из некого неотшлифованного говора. Но основа хиндустани, в особенности флексии и глагольное управление, так же отличается от обоих этих языков, как арабский от персидского или немецкий от греческого. Сейчас последствия завоевания для языков завоеванных народов в целом таковы, что эти языки остаются в своей основе неизмененными или изменяются лишь слегка, но заимствуют значительное число чужеземных слов, обозначающих как предметы, так и действия. Так было во всех случаях, какие приходят мне на ум, когда завоеватели – турки в Греции или саксы в Британии – не сумели уберечь свой язык от смешения с языком завоеванных. Такого рода аналогии могли бы заставить нас поверить, что чистый хинди татарского или халдейского происхождения был исконным языком Верхней Индии, куда санскрит был принесен в очень далекие времена завоевателями из других государств, ибо мы не можем сомневаться, что язык Вед использовался на обширных территориях страны (что уже отмечалось прежде), поскольку религия брахманизма в этой стране возобладала». Джонс так сформулировал суть сравнительной лингвистики: «Санскритский язык, какова бы ни была его древность, обладает удивительной структурой, более совершенной, чем греческий, более богатой, чем латинский, и более изысканной, чем каждый из них, но носящий в себе столь сильное сходство с этими двумя языками, как в корнях глаголов, так и в формах грамматики, что оно не могло быть порождено случайностью; родство настолько сильное, что ни один филолог, который занялся бы исследованием этих трех языков, не сможет не поверить тому, что все они произошли из одного общего источника, который, быть может, уже более не существует: имеется аналогичное основание, хотя и не столь убедительное, предполагать, что и готский, и кельтский языки, хотя смешанные с совершенно различными наречиями, имели то же происхождение, что и санскрит; к этой же семье языков можно было бы отнести и древнеперсидский, если бы здесь было место для обсуждения древностей персидских».

Джонс был первым, кто предложил расовое разделение Индии, связанное с вторжением ариев, на, по сегодняшней терминологии, австралоидов и европеоидов, но в то время не было достаточных доказательств в поддержку этого тезиса, сейчас общепринятого. Джонс придавал большое значение этимологии, но настаивал, что совпадение слов в разных языках необязательно говорит о родстве этих языков: «Без сомнения, этимология приносит определенную пользу историческим исследованиям; но как способ доказательства она столь ненадежна, что, проясняя один факт, затемняет тысячу других и чаще граничит с бессмысленным, чем приводит к точному выводу. Схожесть звуков и букв редко несет сама по себе большую убедительную силу; однако часто, не получая никакой помощи от этих преимуществ, она может быть бесспорно доказана внешними данными. A posteriori нам известно, что и fitz, и hijo […] происходят от filius; что uncle происходит от avus, а stranger – от extra […]; все эти этимологии, хотя их и нельзя доказать a priori, могли бы послужить подтверждением – если бы оно было необходимо – того, что некогда существовала связь разных частей великой империи. Но если мы производим английское слово hanger (небольшой меч) от персидского, потому что некоторые невежды так записывают слово khanjar, хотя оно и обозначает совсем другое оружие […], мы нисколько не продвигаемся в деле доказательства родства народов и только ослабляем те аргументы, которые в противном случае получили бы прочное подтверждение».

В «Эссе о т. н. подражательных искусствах» (Essay on the Arts called Imitative) (1772) Джонс указал на природные истоки романтической поэзии: «Если аргументы, использованные в этом эссе, имеют хоть какой-то вес, то окажется, что лучшие части поэзии, музыки и живописи выражают страсти… нижние части из них описывают природные объекты».

Уильям Джонс является автором следующих работ по филологии, кроме уже упомянутых: «Муаллакат, или Семь арабских поэм, которые были вывешены на храме в Мекке; с переводом и аргументами» (The Moallakát: or seven Arabian poems, which were suspended on the temple at Mecca; with a translation, and arguments) (1783); «Беседа об учреждении общества изучения истории, гражданской и естественной, древностей, искусств, наук и литературы Азии» (A discourse on the institution of a society for enquiring into the history, civil and natural, the antiquities, arts, sciences, and literature of Asia) (1784); «Диссертация по орфографии азиатских слов латиницей» (A dissertation on the orthography of Asiatick words in Roman letters) (1786), и др.

Вильгельм (Фридрих Вильгельм Кристиан Карл Фердинанд) фон Гумбольдт

(1767–1835)

Немецкий филолог, философ, дипломат Вильгельм фон Гумбольдт родился 22 июня 1767 в Потсдаме. Его отец, барон Александр Георг фон Гумбольдт (1720–1779), был отставным майором прусской армии, камергером кронпринца и успешным предпринимателем. Мать, баронесса Мария-Елизавета фон Гольведе, урожденная де Коломб (1741–1796), происходила из семьи французских гугенотов, бежавших в Пруссию после отмены во Франции Нантского эдикта о веротерпимости в 1685 году. После смерти первого мужа, барона Гольведе, она унаследовала большое состояние. Вильгельм изучил право, политику, историю и классическую филологию в университетах Франфурта-на-Одере и Геттингена. В 1791 году он женился на Каролине фон Дахереден (1766–1829), дочери президента судебной палаты Пруссии барона Карла Фридриха фон Дахередена. Их дворец Тегель в Берлине стал модным литературным салоном. Гумбольдт дружил с Фридрихом фон Шиллером (1759–1859) и Иоганном Вольфгангом фон Гете (1749–1832). В июне 1794 года Гумбольдт поселился в Йене, чей университет стал центром немецкой идеалистической философии и романтического движения. Здесь он также изучал новую развивающуюся дисциплину – сравнительную анатомию, идеи которой позднее использовал при создании теории общей и сравнительной лингвистики. Осенью 1797 года он и его семья переехали в Париж. В 1799–1801 годах Гумбольдт совершил две этнолингвистические экспедиции в Страну Басков, посетив как испанскую, так и французскую ее части. В Париже Гумбольдт завершил свой главный эстетический труд, «Эстетические эксперименты. I. О «Германе и Доротее» Гете» (Aesthetische Versuche I. Ueber Goethes Herrman und Dorothea) (1799). В 1803–1898 годах Гумбольдт служил прусским посланником (министром-резидентом) в Ватикане. В это время, помимо изучения баскского языка, он углубленно занимался древнегреческим языком и литературой и перевел на немецкий «Олимпийские оды» Пиндара, трагедию Эсхила «Агамемнон» и некоторые другие, более мелкие произведения. В предисловии к «Агамемнону» Гумбольдт изложил свою теорию перевода. В Риме он также написал эссе «Лаций и Эллада» (Latium und Hellas) (1806) и «Историю упадка и падения греческих республик» (Geschichte des Verfalls und Untergangs der griechischen Freistaaten) (1807–1808). В Риме Гумбольдт занялся языками индейцев Америки. Он уже просил своего брата, географа и путешественника Александра фон Гумбольдта (1769–1859), перед его отплытием в Новый Свет поискать лингвистические материалы во время путешествий по Южной и Центральной Америке. Глава Папской квиринальской библиотеки испанец Лоренцо Эрвасом (1753–1809) позволил Вильгельму фон Гумбольдту ознакомиться с обширным собранием грамматик и материалов о коренных народах Америки и даже скопировать их. Это послужило основой для изучения Гумбольдтом американских языков. Он считал римские годы самыми счастливыми в своей жизни.

После разгрома Наполеоном прусской армии при Йене и Ауэрштедте Гумбольдт вернулся на родину осенью 1808 года и без большого восторга согласился на должность главы отдела по делам церкви и образованию в министерстве внутренних дел. Тем не менее в 1809–1810 годах он провел радикальную реформу системы образования, от начальной и средней школы до университета, основанную на принципе бесплатного и всеобщего образования. Гумбольдту принадлежит идея объединить преподавание и научные исследования в одном учебном заведении, осуществленная при создании Берлинского университета в 1810 году, в дальнейшем стала образцом не только для всей Германии, но и для современных университетов в большинстве западных стран. Как и следовало ожидать, Гумбольдт настоял на том, чтобы Университет был наделен земельной собственностью, чтобы обеспечить его независимость от государства. Эта идея встретила противодействие прусского дворянства, и в 1810 году Гумбольдта отправили послом в Вену, где он в дальнейшем убедил Австрию присоединиться к Антинаполеоновской коалиции. В Вене он сделал наброски грамматик для нескольких языков Южной и Центральной Америки, написанные на французском языке, которые должны были стать частью отчета его брата о путешествиях по Америке. В 1811 году Вильгельм фон Гумбольдт опубликовал по-французски обширное философское и методологическое сочинение «Эссе о языках нового континента» (Essai sur les langues du Nouveau Continent), которое должно было стать введение к его исследованию грамматики языков индейцев Северной и Южной Америки.

Вильгельм фон Гумбольдт. Скульптор Б. Торвальдсен. 1808 г.

В 1815 году Гумбольдт подписал Парижский мирный договор с Францией, а затем – с побежденной Саксонией. В дальнейшем Гумбольдт был представителем Пруссии в Бундестаге во Франкфурте-на-Майне, а в дальнейшем был послом в Лондоне, где изучил санскрит в библиотеке Британского музея и с помощью Банковского дома Ротшильдов организовал программу финансовой помощи для восстановления разрушенной войной прусской экономики.

В 1819 году Гумбольдт был возвращен в министерство внутренних дел, чтобы возглавить комитет по разработке новой конституции Пруссии. Но его тщательно разработанный план введения либеральной конституции, которая превратила бы Пруссию в конституционную монархию, не был принят. Гумбольдт решительно сопротивлялся репрессивным мерам правительства против гражданского общества и отстаивал сохранение гражданских свобод. Поэтому король Фридрих Вильгельм III в Рождество 1819 года отправил его в отставку. За исключением продолжительного визита в Париж и Лондон в 1828 году, Гумбольдт провел остаток жизни в семейном поместье в Тегеле, занимаясь научными исследованиями.

Вильгельм фон Гумбольдт скончался 8 апреля 1835 года в Тегеле близ Берлина. Перед смертью он завещал свою коллекцию лингвистических материалов, включая собственные рукописи, Королевской прусской библиотеке в Берлине, чтобы она была доступна широкой публике для дальнейших исследований.

Гумбольдт утверждал: «Всякая человеческая индивидуальность есть коренящаяся в явлении идея. В некоторых случаях это до того ярко бросается в глаза, точно идея лишь затем приняла форму индивида, чтобы в ней совершить свое откровение».

Поворот к филологии у Гумбольдта произошел в связи с его открытием и новаторскими исследованиями баскского языка, идиомы, происхождение и структура которого ранее не поддавались никаким попыткам объяснения историками, философами и лингвистами. Он опроверг все прежние теории о происхождении и принадлежности баскского языка. Гумбольдт занялся изучением баскского языка, используя письменных источники, информаторов-басков, статистику, исторические, этнологические и социологические источники, многие из которых он собрал во время экспедиций. Изучение баскского языка совпало с созданием Гумбольдтом новой концепции языка. Философия языка и лингвистика стали занимать центральное место в творчестве Гумбольдта.

В июне 1820 года Гумбольдт представил Берлинской академии план создания новой дисциплины сравнительного языкознания и изложить ее методологию в статье «О сравнительном изучении языка и его связи с различными периодами языкового развития» (Über das vergleichende Sprachstudium in Beziehung auf die verschiedenen Epochen der Sprachentwicklung). Он рассматривал функцию языка не как простую передачу существующих идей и концепций, а как «формирующий орган мышления», который является инструментом для создания новых концепций, которые без него не возникли бы. Различия между языками для него не были различиями в «звуках и знаках», но в конечном счете «различиями в представлении мира». Гумбольдту казалось неправильным отделение друг от друга философии языка и эмпирической лингвистики, поскольку лингвистика нуждается в концептуальной философской базе. По мнению Гумбольдта, эмпирическое исследование фактического использования языка на примерах разных языках с совершенно различными структурами дало бы философу конкретное понимание природы человеческого языка, которое иначе постигнуть невозможно.

С помощью своего брата Александра Вильгельму удалось собрать, вероятно, самую большую коллекцию лингвистических материалов в Европе своего времени. На земном шаре практически не было языковой группы, которая не привлекла бы его внимания. Гумбольдт знал и изучал древнегреческий, латынь, санскрит, все романские языки, английский, баскский, древнеисландский, литовский, польский, словенский, сербохорватский, армянский, а также венгерский. В той или иной степени он также знал иврит, арабский и коптский, для которого он даже написал грамматику. Из азиатских языков Гумбольдт изучал китайский, японский, сиамский и тамильский. В центре его работы, помимо баскского языка (он считается основателем басковедения), находились родные языки Южной, Центральной и Северной Америки, а с 1827 года также – языки Тихоокеанского региона от Восточного побережья Африки до Гавайев и островов Южного моря, образующие то, что сегодня называют австронезийской языковой семьей, чье существование Гумбольдт впервые убедительно доказал. Всего в его архиве сохранились исследования, заметки, наблюдения и материалы, относящиеся более чем к 200 языкам. В личном и публичном общении Гумбольдт, кроме немецкого, широко использовал французский, английский, итальянский и испанский.

В статье «О задаче историка» Гумбольдт отличает историческое понимание от простых дедуктивных рациональных процедур, называя его ассимиляцией исследовательской способности и исследуемого объекта. Он также вводит понятие «предсуществующей основы понимания».

В последние годы жизни Гумбольдт работал над исследованием языка кави на острове Ява в контексте австронезийской языковой семьи, но успел завершить только введение и 1‐ю главу, которые были опубликованы в 1836 году в 1‐м томе под названием «Работа по кави» (Kawi Werk). Незавершенные 2‐й и 3‐й тома были опубликованы в 1838 и 1839 годах. Американский лингвист Леонард Блумфилд (1887–1949) так отозвался об этом труде: «Второй том великого трактата Гумбольдта положил начало сравнительной грамматике малайско-полинезийской языковой семьи». Гумбольдт полагал, что характер и структура языка выражают внутреннюю жизнь и знания его носителей, и поэтому языки должны отличаться друг от друга точно так же, как и те, кто их использует. Звуки не становятся словами до тех пор, пока в них не будет вложен смысл, и этот смысл воплощает мысль сообщества. Под внутренней формой языка он понимал способ обозначения отношений между частями предложения, который отражает то, как определенная группа людей относится к окружающему миру. Задача морфологии речи, по Гумбольдту, состоит в том, чтобы различать способы, которыми языки отличаются друг от друга в том, что касается их внутренней формы, и классифицировать и упорядочивать их соответствующим образом.

Посмертно были опубликованы «Основы лингвистического прототипа» (Grundzüge des allgemeinen Sprachtypus), «О грамматической структуре языков» (Vom grammatischen Baue der Sprachen) и «Гетерогенность языка и его влияние на интеллектуальное развитие человечества» (Über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaus und ihren Einfluss auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts) (1836).

Александр фон Гумбольдт говорил о своем брате, что ему было дано «глубже, чем, вероятно, какому-либо другому человеческому разуму, проникнуть в структуру наибольшего числа языков. Его широкомасштабные и амбициозные эмпирические исследования космоса человеческих языков охватили практически весь земной шар». А историк Иоганн Густав Дройзен (1808–1884) назвал Гумбольдта «Френсисом Бэконом исторических наук».

Братья Гримм: Якоб Людвиг Карл Гримм

(1785–1863)

и Вильгельм Карл Гримм

(1786–1859)

Немецкие филологи, лексикографы и специалисты по мифологии. Якоб Гримм родился 4 января 1785 года в Ханау, ландграфство Гессен-Кассель, в семье известного адвоката Филиппа Вильгельма Гримма (1751–1796), амтмана города Штайнау-ан-дер-Штрасе, и Доротеи Циммер (1755–1805). Вместе с братом Вильгельмом Карлом Гриммом (родился 24 февраля 1786 года) он окончил лицей в Касселе. Затем братья учились в Марбургском университете на юридическом факультете. Они познакомились с Ахимом фон Арнимом и Клеменсом Брентано и вошли в кружок гейдельбергских романтиков, проявлявших большой интерес к немецкой народной культуре и фольклору. Якоб в 1804 году выехал в Париж для поиска старинных немецких рукописей. В 1808 году он стал личным библиотекарем короля Вестфалии Жерома Бонапарта. В 1815 году в качестве представителя Кассельского курфюрстшества Якоб участвовал в Венском конгрессе. В 1816 году он ушел в отставку и предложенной ему профессуре в Бонне предпочел заниматься научной работой в должности библиотекаря Гессенской ландграфской библиотеки в Касселе. Брат Вильгельм работал там же секретарем библиотеки. В 1830 году Якоб был приглашен в Геттингенский университет профессором немецкой литературы и старшим библиотекарем университета (младшим библиотекарем был Вильгельм, ставший в 1835 году экстраординарным профессором), но в 1837 году оба брата были уволены после того, как подписали протест университетской профессуры против ущемления конституции курфюрстом Ганноверским, и им пришлось вернуться в Кассель. В 1840 году новый прусский король Фридрих-Вильгельм IV пригласил братьев Гримм в Берлин, где в следующем году их избрали членами Прусской академии наук и дал право на преподавание в Берлинском университете, где оба трудились до конца жизни. В 1848 году Яков Гримм был избран депутатом общегерманского парламента Бундестага, но заметной политической роли не играл.

Братья Вильгельм (справа) и Якоб (слева) Гримм. Художник Элизабет Йерихау. 1855 г.

16 декабря 1859 года от паралича легких скончался младший брат Вильгельм.

Якоб Гримм умер от инсульта 20 сентября 1863 года.

Братья Гримм прославились своим собранием германских народных сказок, известным сейчас как Сказки братьев Гримм» (Grimms Märchen). Оригинальное название сборника «Детские и семейные сказки» (Kinder– und Hausmärchen) (1810–1857). Записи сказок братья Гримм вели с 1807 года. В 7‐м и последнем прижизненном издании насчитывалось 210 сказок. В предисловии к 1‐му изданию 1812 года Вильгельм Гримм писал: «Мы считаем за благо, когда случится, что буря или другое бедствие, ниспосланное небом, прибьют к земле весь посев, а где-то возле низкой живой изгороди или кустарника, окаймляющего дорогу, сохранится нетронутое местечко и отдельные колоски останутся там стоять, как стояли. Засияет вновь благодатное солнце, и они будут произрастать, одиноко и незаметно, ничей торопливый серп не пожнет их ради наполнения богатых амбаров, но на исходе лета, когда они нальются и созреют, их отыщут бедные честные руки и, бережно связав, колосок к колоску, почитая выше, нежели целые снопы, отнесут домой, где они послужат пропитанием на всю зиму, а быть может, дадут единственное семя для будущего посева. Такие же чувства испытываем мы, взирая на богатство немецкой поэзии былых времен и видя, что от столь многого не сохранилось ничего живого, угасло даже воспоминание об этом, и остались лишь народные песни да вот эти наивные домашние сказки. Места у печки, у кухонного очага, чердачные лестницы, еще не забытые праздники, луга и леса с их тишиной, но прежде всего безмятежная фантазия – вот те изгороди, что сберегли их и передали от одной эпохи другой». Первые издания сказок критиковались как не подходящие для детского чтения как из-за академических информационных вставок, так из-за наличия там описаний сексуального характера и жестокостей. Поэтому в последующих изданиях были исключены некоторые фрагменты. Так, из сказки «Рапунцель» была удалена сценка, когда Рапунцель невинно спрашивает у своей приемной матери-волшебницы, почему ее платье стало обтягиваться вокруг живота, таким разоблачив беременность, наступившую из-за ее тайных встреч с принцем. В 1825–1858 годах 10 раз издавался сборник «Маленькое издание» (Kleine Ausgabe), куда вошли 50 сказок, отредактированных для детей.

Якоб сформулировал и исследовал закон, впоследствии названный «законом Гримма» или «законом Раска – Гримма» о первом германском передвижении согласных. Этот фонетический процесс в истории прагерманского языка, заключавшийся в изменении индоевропейских смычных согласных, был впервые описан в 1814 году датским языковедом Расмусом Раском, а в 1822 году полностью сформулирован и исследован Якобом Гриммом. Распространение закона на верхненемецкий язык является полностью работой Гримма. Это был поворотный момент в развитии лингвистики, позволивший внедрить строгую методологию в историко-лингвистические исследования. Это касается соответствия согласных между исконным протоиндоевропейским языком и его германскими потомками, нижнесаксонским и верхненемецким языками, и впервые было полностью изложено Гриммом во втором издании первой части его совместной с Вильгельмом «Немецкой грамматики» (Deutsche Grammatik) в четырех томах (1819–1837). В 1835 году Якоб Гримм опубликовал книгу «Германская мифология» (Deutsche Mythologie), которая и сейчас считается классическим трудом по сравнительной мифологии и охватывает весь спектр темы, пытаясь проследить мифологию и суеверия от древних германцев вплоть до современных популярных традиций, сказок и выражений.

В конце жизни братья Гримм занялись созданием первого этимологического словаря немецкого языка: Вильгельм умер в декабре 1859 года, завершив работу над буквой D; Якоб пережил своего брата почти на четыре года, успев завершить буквы A, B, C и E, и умер, когда работал над буквой F. Первый том словаря вышел в 1852 году. После смерти Якоба германские филологи продолжили дело братьев, и словарь был завершен в 1961 году. В 1816–1818 годах братья выпустили в Берлине сборник «Немецкие легенды» в двух томах (Deutsche Sagen), источником которого послужили средневековые немецкие хроники. Братья Гримм положили начало систематическому научному изучению рунической письменности.

Расмус Раск

(1787–1832)

Датский лингвист и востоковед Расмус Раск родился в семье мелкого землевладельца и портного Нильса Хансена Раша и Бирте Расмусдаттер в деревне Брэндекильде близ Оденсе на датском острове Фюн 22 ноября 1787 года. Он окончил Латинскую школу в Оденсе, где у него пробудился интерес к древнескандинавскому и исландскому языку и литературе. Он познакомился с сочинением Снорри Стурлусона «Круг земной» в исландском оригинале и датском переводе и, сравнивая их, смог составить словарь исландского языка. В Оденсе Раск изучил латынь, греческий, иврит, французский и немецкий. В 1813–1815 годах Раск работал в Исландии, которая тогда входила в состав Дании. Он составил собрание древнеисландских саг и в 1814 году окончил сочинение о происхождении древнего норманнского (или исландского) языка – «Исследование в области древнесеверного языка, или происхождение исландского языка» (Undersögelse om det gamle Nordiske eller Islandske Sprogs Oprindelse) (1818). Это сочинение посвящено датскому королю Фредерику VI, принесло Раску профессуру и субсидию для путешествия в Индию. В 1815 году Раск был избран первым президентом «Исландского литературного общества». Интерес к орфографии вылился в разработку Раском собственной системы правописания датского языка, более близкой к его современному произношению. В 1808 году он продолжил образование в Копенгагенском университете на факультете теологии. Раск выучил саамский, шведский, фарерский языки, английский, голландский, готский, староанглийский и португальский языки, а также начал изучать немецкий, французский, испанский, итальянский, греческий, латынь, русский, польский и чешский. В 1809 году он закончил свою первую книгу «Введение в исландский или древнескандинавский язык» (Vejledning til det Islandske eller gamle Nordiske Sprog) (1811). он утверждал, что древнескандинавский был связан с германскими языками, включая готский, с балтийским и славянскими языками и даже с классической латынью и греческим, которые он объединил во фракийскую группу. Он также утверждал, что германские языки не были связаны с баскским, гренландским, финским и кельтским языками (насчет кельтского языка он был неправ и позднее признал свою ошибку). В 1815–1816 годах Раск работал младшим библиотекарем в библиотеке Копенгагенского университета. В конце 1816 года он направился в экспедицию в Индию, финансируемую датским королем, для изучения азиатских языков и сбора рукописей для библиотеки Копенгагенского университета. Сначала Раск отправился на два года в Швецию. Оттуда он предпринял короткую поездку в Финляндию для изучения финского языка и опубликовал свою «Англосаксонскую грамматику» (Angelsaksisk sproglaere tilligemed en kort laesebog) (1817) на шведском языке. В следующем году он издал «Старшую Эдду» и «Младшую Эдду». Через Финляндию Раск отправился в Петербург, где задержался почти на год. В 1819 году через Москву и через Центральную Азию он прибыл в Персию и за 6 недель освоил персидский язык и свободно общался на нем. Раск посетил Тебриз, Тегеран, Персеполь и Шираз. В 1820 году из персидского Бушера Раск прибыл в индийский Бомбей, где написал «Диссертацию о подлинности языка Авесты» (A Dissertation on the Authenticity of the Zend Language) (1821). В 1822 году он отправился на Цейлон и вскоре написал «Диссертацию, посвященную наилучшему методу выражения звуков индийских языков латиницей». (A Dissertation respecting the best Method of expressing the Sounds of the Indian Languages in European Characters) (1826).

Расмус Раск. Гравюра середины XIX в.

Раск вернулся в Копенгаген в мае 1823 года, привезя много рукописей на персидском, авестийском, пали и сингальском языках для библиотек Копенгагена. После возвращения в Данию Раск опубликовал «Испанскую грамматику» (Spansk Sproglære) (1824), «Грамматику фризского языка» (Frisisk Sproglære) (1825), «Исследования по датской орфографии» (Dansk Retskrivningslære) (1826), «Начало египетской игры. Древнеегипетское летоисчисление» (Den gamle Ægyptiske Tidsregning) (1827), «Итальянскую грамматику» (Italiænsk Formlære) (1827) и «Древнееврейскую хронологию до Моисея» (Den ældste hebraiske Tidsregning indtil Moses efter Kilderne på ny bearbejdet og forsynet med et Kart over Paradis) (1828). Он также опубликовал «Грамматику датского языка для англичан» (A Grammar of the Danish language for the use of Englishmen) (1830), «Аргументированную грамматику саамского языка» (Ræsonneret lappisk Sproglære) (1832) и «Английскую грамматику» (Engelsk Formlære) (1832).

В 1825 году Раск стал профессором истории литературы, а в 1829 году также и библиотекарем в Копенгагенском университете. В 1831 году он был назначен профессором восточных языков в Копенгагенском университете. Расмус Раск умер от туберкулеза в Копенгагене 14 ноября 1832 года.

Раск открыл регулярные соответствия между индоевропейскими и германскими шумными согласными («передвижение согласных»); доказал древность языка «Авесты» и его близкое родство с санскритом; дешифровал ряд клинописных текстов. В «Исследовании в области древне северного языка, или происхождение исландского языка» Раск впервые отчетливо сформулировал важнейший для компаративистики принцип регулярности соответствий. Проводя разграничение различных классов лексики в отношении их значимости для компаративистики, он отмечал, что слова, связанные с торговлей, образованием, наукой и т. д., очень часто «возникают неестественным путем», т. е. заимствуются. К базисной лексике Раск отнес наиболее устойчивые слова: местоимения, числительные, имена родства и др. Он отмечал: «Когда в двух языках имеются соответствия именно в словах такого рода и в таком количестве, что могут быть выведены правила относительно буквенных переходов из одного языка в другой, тогда между этими языками имеются тесные родственные связи». Такой подход сохранил свою значимость и в современной компаративистике (с заменой сопоставления букв сопоставлением фонем). Раск сформулировал первую рабочую версию того, что позже станет известно как «Закон Гримма – Раска» для преобразования согласных при переходе от старых индоевропейских языков к германскому. Но Раск сравнивал только германский и греческий языки, поскольку санскрит в то время был ему неизвестен. При сравнении языков он считал более значимыми грамматические, а не лексические соответствия. К 1822 году Раск знал 25 языков и диалектов и, как полагают, изучил вдвое больше. Его многочисленные филологические рукописи после смерти были переданы в Датскую королевскую библиотеку в Копенгагене.

Жан-Франсуа Шампольон

(1790–1832)

Французский востоковед, основатель египтологии Жан-Франсуа Шампольон родился в семье богатого книготорговца Жака Шампольона и его жены Жанны-Франсуазы Гуалье в Фижаке, провинция Дофине (современный департамент Ло), 23 декабря 1790 года. Его старший брат Жак-Жозеф Шампольон (1778–1867), в будущем – профессор палеографии и археолог, первым заметил и стал поощрять рано проявившиеся способности младшего брата к языкам. Благодаря уникальной зрительной памяти к 9‐летнему возрасту Шампольон изучил латинский и древнегреческий языки и любил декламировать античных классиков. Учеба в фижакской школе у него не заладилась, и родители предпочли дать ему домашнее образование. В марте 1801 года Жана-Франсуа отвезли к старшему брату в Гренобль. Тот работал клерком в торговой фирме и платил за обучение. Шампольон-младший поступил одновременно в Центральную школу и в частное обучение к аббату Дюсеру, преподававшему языки. За год Жан-Франсуа изучил еврейский, арамейский и сирийский языки. Жак-Жозеф собрал для младшего брата богатую библиотеку. В Гренобле Жан-Франсуа впервые увидел древнеегипетские надписи. На них обратил его внимание старший брат, который хотел принять участие в Египетском походе Наполеона Бонапарта. Из этого похода Жозеф Фурье, первый глава Каирского египетского института, назначенный главой департамента Изер, привез в Гренобль коллекцию предметов египетского искусства. Шампольон-младший в 11 лет занялся исследованиями библейской хронологии. В 1804 году он поступил в лицей Гренобля. Осенью 1804 года Шампольон написал свою первую научную работу – анализ легенды об исполинах в Библии, основанную на греческой этимологии имен, которые, как он полагал, имели восточное происхождение. В лицее он изучил арабский и коптский языки. Тем временем Жак Шампольон был назначен секретарем Гренобльской академии и перевел греческий текст Розеттского камня. Шампольон-младший в 1805 году занимался с коптским монахом, знавшим коптский язык. 27 августа 1807 года Жан-Франсуа Шампольон окончил лицей с дипломом с отличием. Через несколько дней он выступил в Гренобльской академии с докладом «О географии Египта перед завоеванием Камбиза» и в результате немедленно в возрасте 16 лет был избран ее членом-корреспондентом, а через год – и действительным членом. Его старший брат удостоился такой чести только четыре года спустя.

Жан-Франсуа Шампольон держит в руках свой алфавит фонетических иероглифических знаков. Портрет 1823 г.

В сентябре 1807 года братья уехали в Париж. Здесь Жан-Франсуа продолжил заниматься арабским, персидским, коптским, еврейским и арамейским языками. Он окончил Высшую школу восточных языков. Напряженные занятия вызвали сильнейшие невралгии и головные боли. 21 апреля 1809 года Жан-Франсуа писал брату: «Ты советуешь мне изучить Розеттскую надпись. Это именно то, что я хочу начать». Он получил полную копию Розеттской надписи от коллекционера Шарля-Филиппа де Терсана. Розеттская надпись – это надпись на стеле из гранодиорита, найденной в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), недалеко от Александрии. Текст на камне представляет собой благодарственную надпись, которую в 196 году до н. э. египетские жрецы адресовали Птолемею V Эпифану, монарху из династии Птолемеев. Розеттским камень после поражения французов в Египте был в 1801 году передан англичанам и отправлен в Британский музей, но французы успели снять с него несколько копий. Надпись на Розеттском камне представляет собой три текста на трех языках, идентичные по смыслу. Два текста написаны на древнеегипетском языке, один из них – египетскими иероглифами, другой – египетским демотическим письмом, которое представляет собой сокращенную скоропись эпохи позднего Египта. Третий текст был на древнегреческом. Рассматривая демотическую часть надписи, Шампольон пришел к выводу, что она содержит некоторые знаки, вошедшие в коптский алфавит, составленный главным образом на основе греческих букв. Об уровне владения коптским языком Шампольон писал брату в марте 1809 года: «Я знаю египетский язык так же, как и французский, и на нем я воздвигну свою работу о египетских папирусах». В октябре 1809 года он вернулся в Гренобль, где стал адъюнкт-профессором древней истории в местном университете. Весной 1810 года братья Шампольон декретом императора Наполеона были удостоены докторской степени и профессорского звания. 7 августа 1810 года Жан-Франсуа прочел в Академии Дофине доклад «Письменность египтян», в котором сделал верный вывод о том, что демотика – это форма упрощенных иероглифических знаков. Он также заключил, что иероглифическая письменность должна включать как идеограммы (рисунки, соответствующие определенным идеям), так и детерминативы (идеограммы, служащие для обозначения грамматических категорий слов). Двухтомник «Египет при фараонах» Шампольон посвятил Людовику XVIII, только что вступившему на трон после оккупации Франции союзниками и отречению Наполеона, и был удостоен ордена Лилии. В ноябре 1814 года Шампольон отправил экземпляр книги «Египет при фараонах» в Лондонское королевское общество. В сопроводительном письме он писал: «Темой моей работы является исследование египетских иероглифических надписей, которые составляют лучшие экспонаты Британского музея. Я имею в виду памятник, обнаруженный в Розетте. Мои усилия по части его дешифровки, кажется, увенчались некоторым успехом, и результаты, которые полагаю, достигнуты после продолжительной и упорной работы, дают надежду на дальнейшие открытия в будущем». На самом деле Розеттский камень хранился в Лондонском обществе антикваров. Но секретарем Королевского общества по переписке с заграницей был ученый широкого профиля Томас Юнг (1773–1829), интересовавшийся древними письменностями и предоставивший Шампольону результаты своих исследований Розеттского камня. Между тем во время «Ста дней» Наполеон, проезжая Гренобль 7 марта 1815 года, сделал Жака-Жозефа личным секретарем и наградил орденом Почетного легиона. А Жан-Франсуа получил разрешение на публикацию словаря коптского языка за счет государства. В благодарность Шампольон-младший 18 июня 1815 года опубликовал верноподданную статью, в которой восхвалял Наполеона как единственного законного правителя Франции. Но после битвы под Ватерлоо и вторичного отречения Наполеона Академия отказалась печатать коптский словарь, а оба брата были лишены профессорских званий и помещены под гласный надзор полиции. В марте 1816 года они были высланы из Гренобля в родной Фижак. Летом 1816 года местный префект поручил Шампольонам найти древний галльский город Укселлодун. В ноябре 1816 года Жак-Жозеф неожиданно получил прощение, тогда как младшему брату пришлось оставаться в провинции до октября 1817 года, когда ему тоже разрешили вернуться в Гренобль. В 1818 году Жан-Франсуа был избран членом-корреспондентом Академии надписей и изящной словесности. 18 июня 1818 года он стал хранителем муниципальной библиотеки. Вскоре Шампольон-младший был назначен профессором Королевского коллежа в Гренобле, учрежденного вместо лицея. В 1819 году Т. Юнг опубликовал статью о Древнем Египте в «Британской энциклопедии», в которой указал на двойственность египетского письма, которое включало идеограммы, не связанные со звучанием слова, и буквенные знаки, передающие звуки. В 1821 году Жан-Франсуа переехал в Париж. В августе 1821 года он в докладе в Академии надписей заявил, что в средней части Розеттского камня содержатся те же знаки, что и в верхней, иероглифической, только в более курсивном виде. Шампольон предпринял частотный анализ текста, разбив его на группы знаков, предположительно образующие отдельные слова. После этого было проведено сплошное сопоставление повторяемости одинаковых демотических групп с греческим текстом, в котором подсчитывались слова, встречавшиеся равное число раз. В демотическом тексте удалось выделить имена собственные, а также сопоставить грамматическую структуру демотического и коптского языков. Однако структурный анализ не позволял читать текст. Шампольон нуждался в доказательстве наличия у древних египтян фонетических знаков. Он составил собственный фонетический алфавит и прочитал записанные демотическими знаками греческие царские имена – Александр, Птолемей, Береника, Арсиноя и 6 прочих собственных имен (в том числе Диоген и Ирина). Неожиданностью оказалось греческое слово σὑνταξις – «жалованье», также записанное фонетически демотическими знаками. Для проверки он обратился к демотическому папирусу Казати (названном по имени владельца, купившего его в Абидосе), в котором прочел, кроме перечисленных, имена Эвпатора и Клеопатры. Это сообщение вошло в статью Жака Шампольона-Фижака, опубликованную в Nouvelles annales des voyages, de la geographic et de l’histoire (т. XVI) в 1822 году.

Еще в 1819 году Жан-Франсуа установил, какой части греческой надписи Розеттского камня соответствует сохранившаяся часть иероглифической надписи, и смог указать место, отвечавшее началу сохранившейся части иероглифики, которая, по его мнению, содержала приблизительно треть первоначального текста. Проведя частотный анализ, в декабре 1821 года он убедился, что 486 греческим словам соответствуют 1419 иероглифов, то есть в египетской части надписи оказалось бы значительно больше смысловых единиц, чем слов в его греческой части, если считать каждый отдельный знак идеограммой. Учтя повторяющиеся элементы, Шампольон нашел в иероглифической части надписи 166 уникальных знаков. Он заключил, что в египетской письменности существовали фонетические знаки для передачи иностранных слов и имен собственных. В демотических же текстах фонетические знаки встречались не только в словах иностранного происхождения. В самом конце 1821 года Шампольон предположил, что собственные имена греческих правителей Египта в иероглифической надписи Розеттского камня должны быть написаны с помощью тех иероглифов, которые являются прообразами алфавитных знаков. Также было известно, что имена правителей в иероглифических текстах заключались в картуши – продолговатые закругленные контуры (овалы) с горизонтальной линией внизу (при вертикальном расположении) или сбоку (при горизонтальном расположении). Структурный анализ показал, что в уцелевшей части иероглифического текста осталось только имя Птолемея. В январе 1822 года Шампольон получил литографию текста Лондонского обелиска – памятника древнеегипетской культуры, обелиска из розового гранита с острова Филы. Это обелиск вместе с другим похожим на него были найдены в 1815 году и вскоре куплены английским путешественником египтологом Уильямом Джоном Бэнксом. Надпись на обелиске с острова Филы относится 118–117 годам до н. э. и содержит прошение жрецов храма богини Исиды на острове Филы снизить налагаемое на них бремя расходов на церемониальные приемы военных и благосклонный ответ на это прошение со стороны Птолемея VIII Эвергета II и двух его цариц, Клеопатры II и Клеопатры III. Шампольон-младший к тому времени научился различать мужские и женские имена в картушах (по двум знакам, стоящим в конце) и предположил, что парное имя на обелиске может обозначать Птолемея и Клеопатру. Если бы удалось доказать регулярное повторение иероглифических знаков, это явилось бы доказательством фонетического характера древнеегипетской письменности. Шампольон сопоставил демотическое написание имен Птолемея в Розеттской надписи и имя Клеопатры в папирусе Казати, обнаружив, что знаки, которые встречались в демотической записи, употребляются и в других местах с одинаковым фонетическим значением. Далее надо было по разработанному методу восстановить иероглифические эквиваленты для демотических знаков. На литографии Лондонского обелиска Шампольон опознал иероглифические имена Птолемея и Клеопатры, причем второе он восстановил теоретически. Это доказало правильность его гипотезы. Шампольон определил 12 иероглифических знаков, соответствующих десяти буквам греческого алфавита. Дальнейший анализ имен Александра и Береники дал искомый иероглифический алфавит, соответствующий 19 греческим буквам, предлогу и придыханиям, – всего около 60 фонетических знаков. С помощью этого алфавита были прочитаны титулы «Цезарь» и «автократор», часто встречающиеся в египетских текстах греко-римской эпохи.

14 сентября 1822 года Шампольон получил настоящий ключ к дешифровке. В этот день он получил зарисовки из Абу-Симбела, сделанные его приятелем. Увидев на рисунке имя фараона в картуше, он попытался прочитать его при помощи уже отождествленных знаков и понял, что может понять имя фараона, не относящегося к греко-римской эпохе. Это было имя Рамзеса II Великого. Уже известные знаки читались как mss, начальный знак солнца Шампольон счел обозначением звука r, поскольку по-коптски Солнце звучит как «Рэ». На другой картинке с картушем были те же знаки, что и в имени Рамзеса. Первый знак, значение которого было неизвестно, – изображал ибиса, чье имя в греческих источниках передавалось как Thoth. Ту же форму оно имело и в коптском языке. Шампольон счел, что первый знак является детерминативом, прочие указывали на фонетическое чтение и передают имя фараона Тутмоса III. Ученый понял, что может читать имена фараонов, не дублируемые греческими текстами, и доказал, что алфавитное иероглифическое письмо существовало в Египте задолго до контактов с греками. Резюме своего открытия Шампольон окончил 20 сентября, доклад в Академии был назначен на 27 сентября. Монография «Письмо господину Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов» (Lettre à Mr. Dacier relative à l’alphabet des hiéroglyphes phonétiques) была литографирована еще до объявленного доклада, а извлечение из нее помещено в октябрьском номере Journal des savants за 1822 год. Публикация этой монографии ознаменовало собой рождение египтологии как науки. В самом начале «Письма к господину Дасье» утверждалось, что истолкование демотики и иероглифики позволит пролить свет на общую историю древнего Египта. В феврале 1823 года Шампольон получил через своего покровителя герцога Пьера Луи де Блака д’О (1771–1839) золотую табакерку с надписью: «Король Людовик XVIII – месье Шампольону-младшему по случаю его открытия иероглифического алфавита». Открытие Шампольона имело всемирное значение. В 1824 году вышел в свет основной труд Шампольона, излагавший учение о системе египетского иероглифического письма: «Очерк иероглифической системы древних египтян, или Изыскания об основных элементах этого священного письма, об их различных комбинациях и о связи между этой системой и другими египетскими графическими методами» (Précis du système hiérogliphique des anciens égyptiens, ou recherches sur les éléments premiers de cette écriture sacrée, sur leurs diverses combinaisonts, et sur les rapports de ce système avee les autres méthodes graphiques égyptiennes). В 1824–1825 годах братья Шампольон свершили поездку в Италию на средства правительства Франции и познакомились с коллекциями египетских рукописей в Турине и Риме. Перед отъездом из Турина Шампольон-младший обнаружил в коллекции надпись, подобную Розеттской (с греческим, иероглифическим и демотическим текстом), которая была очень удобна для демонстрации методов дешифровки и прочтения иероглифики. В 1825 году Жан-Франсуа был награжден орденом Почетного легиона. В 1826 году по поручению правительства Шампольон провел успешные переговоры о покупке коллекции египетских древностей англичанина Генри Солта, хранившейся в Ливорно. Она стала основой Египетского отдела парижского Лувра, куратором которого был назначен Жан-Франсуа Шампольон. В 1828–1829 годах он руководил франко-тосканской экспедицией в Египет. В ходе экспедиции Шампольон на большом новом материале убедился, что его метод фонетического чтения иероглифов не дал ни одной ошибки, а сам ученый с каждым днем лучше понимал систему древнеегипетской письменности и увеличивал число читаемых знаков. Из Вади-Хальфы 1 января он отправил письмо непременному секретарю Академии барону Бон-Жозефу Дасье (1742–1833), где писал: «Я теперь уверен, что…в нашем «Письме об иероглифическом алфавите» нечего менять. Наш алфавит правилен: он с одинаковым успехом применим, во-первых, к египетским памятникам римлян и Лагидов, и, во-вторых, что представляет наибольший интерес, к надписям всех храмов, дворцов и гробниц времен фараонов…Я предвкушаю удовольствие постепенно показать вам весь древний Египет». В конце экспедиции после аудиенции у фактического правителя Египта Мухаммеда Али-паши Шампольон написал «Краткую заметку по истории Египта, составленную в Александрии для вице-короля и врученную его величеству в ноябре 1829 года». Перед отъездом из Египта, в ноябре 1829 года, Шампольон отправил Мухаммеду Али письмо, в котором призвал к сохранению культурного наследия Египта: «Европа в целом с признательностью воспримет активные меры, которые его высочество предпримет для обеспечения сохранности храмов, дворцов, могил и всех видов памятников, которые еще свидетельствуют о могуществе и величии Древнего Египта и в то же время являются наиболее прекрасными украшениями Египта современного. В этой обстановке было бы желательным, если бы его высочество приказал: 1) чтобы не поднимали ни под каким предлогом никакого камня или кирпича, или украшения со скульптуры или не со скульптуры в древних сооружениях и монументах, до сих пор существующих как в Египте, так и в Нубии, 2) древние монументы, вырытые и высеченные в горах, также важно все сохранить… Необходимо срочно распорядиться, чтобы в будущем не совершалось никакого повреждения в этих захоронениях…»

К концу 1829 года Шампольон вчерне закончил «Египетскую грамматику». Изучая египетские памятники, он пришел к выводу о сильном влиянии древнеегипетского искусства на древнегреческое. 7 мая 1830 года Шампольон был избран действительным членом Академии надписей и стал профессором египтологии Коллеж де Франс. Однако ученый сильно страдал от подагры и болезни легких, что ограничивало его работоспособность. 13 декабря 1831 года его поразил инсульт, несколько дней Шампольон был парализован. Когда Жан-Франсуа смог подняться с постели, он больше не мог самостоятельно писать. Вскоре он сообщил брату, что больше не оправится, и вручил ему рукопись «Грамматики», назвав ее «визитной картой для потомства». Американский ученый Константин Рафинеск-Шмальц в письме Шампольону указывал, что изобретенный им метод дешифровки египетских рукописей применим для дешифровки письменности индейцев майя, но Жан-Франсуа уже не смог ответить ему. 11 января 1832 года у Шампольона случился новый инсульт, сопровождавшийся приступом подагры. Он был парализован, но мог говорить. 3 марта Шампольон позвал родных и заявил, что чувствует приближение конца. Жак-Жозеф пригласил священника, Жан-Франсуа попрощался с друзьями и родными. Отдельно он поговорил с 8‐летней дочерью Зораидой. Перед самой кончиной он попросил принести из Лувра его арабский костюм и записную книжку. В четыре часа утра 4 марта Шампольон скончался. Его похоронили на кладбище Пер-Лашез недалеко от могилы Жозефа Фурье. 1‐й том «Египетской грамматики» (Grammaire égyptienne, ou Principes généraux de l'écriture sacrée egyptienne appliquée à la représentation de la langue parlée par Champollion le jeune), который сам ученый успел переписать набело, был издан в 1836 году. 2‐й том появился в 1841 году. В этой книге самым главным своим достижением в исследовании древнеегипетской письменности Шампольон назвал то, что «египетская графическая система в целом одновременно использовала знаки идей и знаки звуков; что фонетические буквы той же природы, что и буквы нашего алфавита, вместо того чтобы ограничиться единственно выражением иностранных имен собственных, формировали, напротив, более значительную часть египетских иероглифических, иератических и демотических текстов». Систематизированные результаты Франко-тосканской экспедиции в четырех томах под названием «Памятники Египта и Нубии» (Monuments de l’Egypte et de la Nubie) были опубликованы в 1835–1845 годах. Немецкий египтолог Карл Лепсиус (1810–1884), наиболее выдающийся египтолог середины XIX века, в 1866 году в руинах Таниса обнаружил Канопский декрет – трехчастную надпись иероглификой, демотикой и на греческом языке. Прочтение им иероглифического текста по методу Шампольона показало его полное тождество с греческим, что показало полную надежность этого метода.

Франц Бопп

(1791–1867)

Немецкий лингвист, основоположник сравнительного языкознания. Франц Бопп родился 14 сентября 1791 года в Майнце. Он был сыном Андреаса Боппа (около 1765–1840), писца при дворе Майнцского архиепископа, и дочери гражданина Майнца Регины Линк, умершей в 1820 году. Вскоре после рождения Франца семья переехала вместе с архиепископским двором в Ашаффенбург (Бавария), где находилась вторая резиденция архиепископа. Переезд был вызван событиями Великой французской революции и начавшейся войной революционной Франции с европейским державами. Франц окончил лицей в Ашаффенбурге. Познакомившись в лицее с восточными языками, он увлекся санскритом и в 1812 году на стипендию, предоставленную правительством Баварии, отправился для его изучения в Париж, где пробыл пять лет. Бопп работал в Императорской библиотеке, где была богатая коллекция книг и рукописей на санскрите. Уже его первый труд, «О системе спряжения санскритского языка в сравнении с системой спряжения греческого, латинского, персидского и немецкого языков» (Über das Konjugationsystem der Sanskritsprache in Vergleichung mit jenem der griech.-lat., pers. und german. Sprache) (1816), стал настоящей научной сенсацией. О родстве указанных языков было известно давно, но Бопп первым предложил действительно научный метод, приняв за основание для сравнения не случайное созвучие слов, но общий строй языка, проявляющийся во флексиях и словообразовании. Он утверждал, что «сходство языков обозначает происхождение их от одного общего первобытного языка». 17 лет спустя Бопп издал свой главный труд, «Сравнительная грамматика санскрита, зендского (древнеперсидского), армянского, греческого, латинского, литовского, старославянского, готского и немецкого языков» (Vergleichende Grammatik des Sanskrit, Send, Armenischen, Griechischen, Lateinischen, Litauischen, Altslavischen, Gotischen und Deutschen) (1833, 1853). Он также является автором книг «Кельтские языки в их соотношении с санскритом» (Die kelt. Sprachen in ihrem Verhältnisse zum Sanskrit n. s. w.) (1839), «Сравнительная система акцентуации» (Vergleichendes Accentuationssystem) (1854) и «Об албанском языке в его родственных связях» (Uber das Albanesische in seinen verwandschaftlichen Beziehungen) (1855). В Лондоне, где Бопп изучал санскрит, он также издал ряд отрывков из большого индийского эпоса «Махабхарата». Бопп опубликовал «Подробный учебный корпус по санскритскому языку» (Ausführliches Lehrgebäude der Sanskrita-Sprache) (1827). Бопп приспособил изложение санскритской грамматики к европейскому образу мысли и тем способствовал популяризации санскрита в континентальной Европе. Он признавался: «Для меня во всем, что касается Индии, самое важное – язык, и я выступаю как писатель с искренним удовольствием лишь для расчленения его организма, для исследований его отношения к родственным диалектам и его значения в общем мире языков».

Франц Бопп. Гравюра 1866 г.

Исследуя систему спряжений, Бопп первым уделил внимание грамматике в сравнительном языкознании. Он стремился научно доказать родство индоевропейских языков и восстановить общий вид индоевропейского праязыка на основе сравнения слов из разных языков, а также проследить постулируемое общее происхождение грамматических форм и их композиционные перегибы. Ученый хотел дать описание исходной грамматической структуры языков, выведенной из их взаимного сравнения, и проследить фонетические законы языков и происхождение грамматических форм. Бопп провел исторический анализ глагольных форм и предоставил материалы для истории сравниваемых языков. В дальнейшем он сравнивал все разделы грамматик индоевропейских языков. Метод Боппа был основан на разложении грамматических форм на элементы, восходящие к самостоятельным словам, и на основе этого создал теорию агглютинации. Ученый ввел понятие «местоименных корней», которые в более или менее скрытом виде заложены в предлогах, союзах и частицах. Основным принципом словообразования в индоевропейских языках Бопп считал сочетание «глагольных» корней с «местоименными». Он установил, что многие словообразовательные элементы нельзя объяснить с помощью сохранившихся слов, так как они были унаследованы в древнейшие периоды языка. Поэтому язык в позднейший период уже не сознает, откуда он заимствовал те или иные приставки или суффиксы. Присоединенный суффикс не всегда идет в ногу с изменениями, происходящими с течением времени в соответствующем изолированном слове; или же, наоборот, он изменяется, когда остальные элементы слова остаются неизменным. Все словообразующие частицы, играющие в языке чисто формальную роль, как полагал Бопп, восходят к самостоятельным в древности лексическим единицам.

С 1821 года Бопп являлся профессором восточной литературы и общего языкознания в Берлинском университете, а с 1822 года состоял членом Берлинской академии наук. В 1864 году он перенес инсульт, после чего прекратил преподавательскую деятельность. Франц Бопп умер 23 октября 1867 года в Берлине. Он был удостоен высшего прусского ордена Pour le Mérite (1842) за заслуги в науке и искусстве. Британский лингвист Рассел Мартино (1831–1898) писал в некрологе «Исследования Боппа по санскриту и публикации на санскрите являются прочным фундаментом, на котором была построена его система сравнительной грамматики, без которой она не могла бы быть совершенной. Для этой цели требовалось гораздо больше, чем простое словарное знание санскрита. Сходство, которое он обнаружил между санскритом и родственными западными языками, существовало в синтаксисе, сочетании слов в предложении и в различных приемах, которые могло выявить только фактическое чтение литературы, гораздо большее, чем в простом словаре. Как специалист по сравнительной грамматике он был гораздо больше, чем простой знаток санскрита…[и все же] несомненно, он сделал грамматику санскрита, бывшую лабиринтом индийских тонкостей, такой же простой и привлекательной, как греческая или латинская, ввел изучение более простых произведений санскритской литературы и подготовил (лично или по своим книгам) учеников, которые могли продвинуться намного дальше, проникнуть даже в самые запутанные разделы литературы и сделать Веды понятными для широкой публики».

Владимир Иванович Даль

(1801–1872)

Русский писатель, этнограф и лексикограф, собиратель фольклора, военный врач, автор «Толкового словаря живого великорусского языка». Владимир Даль родился 10 (22) ноября 1801 года в поселке Луганский завод (ныне – Луганск) Екатеринославской губернии Российской империи в семье лекаря горного ведомства Ивана Матвеевича (Йохана (Иоганна), Кристиана Даля (1764–1821) и его жены Юлии Христофоровны, урожденной Фрейтаг. Отец Даля был датчанином, приехавшим в Россию в царствование Екатерины II. В 1814 году он выслужил потомственное дворянство, а к моменту смерти имел чин статского советника и был старшим лекарем Черноморского флота. В 1799 году Йохан Кристиан принял российское подданство и стал именоваться Иваном Матвеевичем. Он был не только врачом, но и довольно известным лингвистом, свободно владевший, помимо родного датского, немецким, английским, французским, русским, идиш, латынью, греческим и древнееврейским языками. Мать Владимира Даля была из русских немцев и свободно владела пятью языками. Сам же Владимир хорошо знал немецкий, французский, английский языки, читал и писал по-латыни, знал болгарский, сербский, белорусский, украинский, казахский, татарский, башкирский языки. Семья Далей была лютеранами. Владимир Даль в 1819 году окончил петербургский Морской кадетский корпус и был произведен в мичманы. Сперва он служил на Черноморском флоте, а в 1824–1825 годах – на Балтийском флоте. С сентября 1823 по апрель 1824 года находился под арестом по подозрению в сочинении эпиграммы на главнокомандующего Черноморским флотом А.С. Грейга и на его любовницу Юлию Кульчинскую, но был оправдан по суду. За время службы на флоте Даль так и не избавился от морской болезни. Поэтому он вышел в отставку в чине лейтенанта по истечении обязательного срока службы и в январе 1826 года поступил на медицинский факультет Дерптского университета. В 1828–1829 годах Даль участвовал в войне с турками в качестве военного врача в Дунайской армии, работал в качестве хирурга и боролся с эпидемиями, будучи награжден серебряной медалью на георгиевской ленте и орденом Святой Анны 3‐й степени с бантом. Перед отъездом в армию он досрочно сдал диссертацию на степень доктора медицины. В 1830 году Даль опубликовал повесть «Цыганка» в журнале «Московский телеграф». За участие в подавлении Польского восстания 1830–1831 года Даль был награжден орденом Святого Владимира 4‐й степени с бантом. С марта 1832 года он служил ординатором в Петербургском военно-сухопутном госпитале. Писатель П.И. Мельников вспоминал о Дале: «…Он трудился неутомимо и вскоре приобрел известность замечательного хирурга, особенно же окулиста. Он сделал на своем веку более сорока одних операций снятия катаракты, и все вполне успешно. Замечательно, что у него левая рука была развита настолько же, как и правая. Он мог левою рукой и писать, и делать все что угодно, как правою. Такая счастливая способность особенно пригодна была для него как оператора. Самые знаменитые в Петербурге операторы приглашали Даля в тех случаях, когда операцию можно было сделать ловчее и удобнее левою рукой». В 1832 году Даль опубликовал «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый». После выхода этой книги ректор Дерптского университета пригласил Даля на кафедру русской словесности. При этом книга была принята в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора филологии. Однако министр просвещения счел «Русские сказки» неблагонадежными, так как в книге «содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдата и пр.». Осенью 1832 года Даль был арестован, но его спасло заступничество поэта В.А. Жуковского, наставника наследника престола (по другой версии – командира пехотного корпуса генерал-лейтенанта Ф.В. Ридигера (1783–1856), и он был освобожден в тот же день). В июле 1833 года Даль был переведен в Оренбург чиновником особых поручений при военном губернаторе В.А. Перовском и прослужил там около восьми лет в чине коллежского асессора, а в дальнейшем – статского советника. Он много ездил по уездам, собирал фольклорные материалы, занимался естественными науками. За коллекции по флоре и фауне Оренбургского края Даль был избран в 1838 году членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению. В 1839–1840 годах Даль участвовал в Хивинском походе и в 1840 году был удостоен ордена Св. Станислава 2‐й степени с короной. В 1841 году Даль стал секретарем товарища министра уделов Л.А. Перовского, в дальнейшем ставшего министром внутренних дел. В 1843 году Владимир Иванович был назначен чиновником особых поручений при министре внутренних дел и удостоен ордена Св. Владимира 3‐й степени. В сентябре 1845 года он стал одним из основателей Русского географического общества. В 1846 году Владимир Иванович издал «Повести, сказки и рассказы Казака Луганского». В 1849 году Даль был произведен в действительные статские советники и назначен управляющим Нижегородской удельной конторой. В 1858 году он был удостоен ордена Св. Станислава 1‐й степени за успехи в образовании крестьянских девушек. В 1859 году Даль вышел в отставку и поселился в Москве. В том же году он был избран действительным членом Общества любителей российской словесности при Московском университете. В конце жизни Даль переложил Ветхий Завет «применительно к понятиям русского простонародья». Осенью 1871 года он крестился в православие. Даль увлекался гомеопатией и спиритизмом. 22 сентября (4 октября) 1872 года Владимир Иванович Даль скончался в Москве от инсульта и был похоронен на Ваганьковском кладбище.

В.И. Даль. Художник В.Г. Перов. 1872 г.

Даль остался в истории науки прежде всего своим «Толковым словарем живого великорусского языка», четыре тома которого он опубликовал в 1861–1866 годах. Также в 1862 году он опубликовал «Пословицы русского народа. Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, загадок, поверий и проч.», который содержит около 32 000 фраз. Более тысячи собранных им сказок Даль передал А.Н. Афанасьеву, а записанные им песни – П.В. Киреевскому.

Первые слова для своего словаря Даль записал в марте 1819 года, путешествуя по России, а последние слова – незадолго до своей смерти, в 1872 году. В словарь вошло 200 000 слов, а для иллюстрации их значений было использовано более 30 000 пословиц, поговорок и загадок. Основу словаря составил живой язык простонародья, прежде всего язык современного Далю крестьянства, представленный разнообразными региональными, производными и близкими по смыслу словами, а также примерами их использования. Писатель Андрея Белый утверждал: «Материалы далевского словаря открывают даль будущего: в корень слова вцеплять и любую приставку, и любую по вкусу концовку; даль словарных выводов Даля: истинный словарь есть ухо в языке, правящее пантомимой артикуляций его». Сам Даль писал в «Напутном слове» к словарю: «И вот с какою целью, в каком духе составлен этот словарь: писал его не учитель, не наставник, не тот, кто знает дело лучше других, а кто более многих над ним трудился; ученик, собиравший весь век свой по крупице то, что слышал от учителя своего, живого русского языка. Много еще надо работать, чтобы раскрыть сокровища нашего родного слова, привести их в стройный порядок и поставить полный, хороший словарь; но без подносчиков палаты не строятся; надо приложить много рук, а работа черна, невидная, некорыстная… Кажется, будущая грамматика наша должна будет пойти сим путем, то есть развить наперед законы этого словопроизводства, разумно обняв дух языка, а затем уже обратиться к рассмотрению каждой из частей речи. В деле этом такая жизненная связь, что брать для изучения и толковать отрывочно части стройного целого, не усвоив себе наперед общего взгляда, то же самое, что изучать строение тела и самую жизнь человека по раскинутым в пространстве волокнам растерзанных членов человеческого трупа». Благодаря словарю Даля были сохранены для науки тысячи диалектных словоформ, более нигде не зафиксированных. В 1880–1882 годах вышло 2‐е издание словаря, исправленное и дополненное по рукописям автора. В это издание было дополнено свыше 1500 слов и около 350 пословиц и поговорок.

В 1863 году Даль был избран почетным членом Академии наук по Отделению естественных наук. В 1868 году Далю была присуждена Константиновская золотая медаль – высшая награда Русского географического общества. В 1868 году он был избран в почетные члены Императорской академии наук по историко-филологическому отделению. В 1869 году Даль был удостоен Ломоносовской премии.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв

(1804–1869)

Французский литературовед, литературный критик и писатель-романтик, создатель собственного исследовательского метода, который в дальнейшем был назван «биографическим», Шарль Огюстен де Сент-Бёв родился 23 декабря 1804 года в Булонь-сюр-Мер, департамент Па-де-Кале, в семье главного контролера налогового ведомства и директора городского акцизного управления, который умер незадолго до его рождения. Его мать была дочерью булонского моряка и англичанки. Шарль был определен учиться в пансион Блерио, где основное внимание уделяли гуманитарному воспитанию и наукам. В 1818 году Сент-Бёв отправился в Париж, чтобы продолжить образование по классам риторики и философии в пансионе Ландри, который в 1821 году был переименован в коллеж Бурбон. Одновременно с 1820 года Сент-Бёв посещал лекции в Коллеже Шарлемань. На выпускном конкурсе в 1822 году он получил первую премию за написанное на латинском языке стихотворение «Петр Великий посещает Сорбонну». Затем он начал изучать медицину и естественные науки, но в 1827 году бросил это занятие. В 1825 году Сент-Бёв начал сотрудничать с либеральной литературной газетой Le Globe и поместил там ряд критических статей и рецензий. Свои первые статьи он посвятил поэзии Виктора Гюго и вскоре стал членом его литературного кружка писателей-романтиков. В 1828 году он опубликовал очерк «Исторический и критический обзор французской поэзии и театра XVI века», где подчеркнул литературное новаторство романтиков и достижения поэтов группы «Плеяда», возродив интерес к их творчеству. В 1829 году Сент-Бёв издал оригинальную по жанру книгу «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма», а в 1834 году – роман «Сладострастница» (Volupté), где отразился его многолетний роман с женой его друга писателя Виктора Гюго Адель Гюго (Фуше) (1803–1869). С 1831 года он также публиковался в журнале «Revue des Deux Mondes». В 1840 году Сент-Бёв получил должность в библиотеке Французского института Мазарини, которую он занимал до 1848 года. В 1848–1849 годах он читал лекции в университете Льежа лекции о Рене Шатобриане. В 1858–1861 годах Сент-Бёв был профессором в Высшей нормальной школе.

Шарль Огюстен де Сент-Бёв умер 13 октября 1869 года в Париже после неудачной операции по удалению камней из мочевого пузыря. В 1845 году он был избран членом Французской академии. В 1865 году император Наполеон III сделал Сент-Бёва сенатором, где тот неизменно выступал против любых нарушений свободы слова. В том же году он был награжден орденом Почетного легиона.

Сент-Бёв был одним из самых уважаемых и влиятельных литературных критиков Франции XIX века. Он играл примерно ту же роль, какую Виссарион Белинский играл в русской литературной критике 30–40‐х годов XIX века. Самые известные из сочинений Сент-Бёва – несколько циклов его литературных портретов (1830–1840‐е годы). Сент-Бёв утверждал: «Истинный критик опережает публику, управляет общественным мнением, и если публика заблуждается, сбивается с правильного пути, критик, не теряясь, словно во время грозы, громко взывает: надо возвращаться!» По словам русского марксиста Георгия Плеханова, «литературные взгляды Сент-Бёва были во многих отношениях близки ко взглядам Белинского. Для него, как и для нашего критика, литература была выражением народного самосознания… Но Сент-Бёв не был приверженцем абсолютного идеализма; он искал последние причины литературных движений не в имманентных законах развития абсолютной идеи, а в общественных отношениях. «При каждом великом общественном и политическом перевороте, – говорил он, – изменяется и искусство, которое принадлежит к числу важнейших сторон общественной жизни; в нем тоже совершается переворот, захватывающий не внутренний его принцип, – этот принцип всегда остается неизменным, – но условия его существования, способы его выражения, его отношений к окружающим его предметам и явлениям, чувства и идеи, которые кладут на него свою печать, равно как и источники художественного вдохновения»… Став на эту точку зрения, Сент-Бёв, разумеется, вынужден был считаться с историческими условиями существования художников. Ему нужно было знать, что делалось в Греции при Эсхиле и Софокле и в каких отношениях к своему правительству и к своим согражданам находились эти трагики. Он не мог смотреть на политические события как на «мелочи». Но от этого только выигрывала его критика. Правда, он придавал преувеличенное значение личному характеру писателей и внешним обстоятельствам, их частной жизни. Это было несомненным и очень важным недостатком его критики. Но этот недостаток порожден был вовсе не тем, что Сент-Бёв «из фактов выводил свои начала и доказательства», а тем, что он выводил из фактов не всегда то, что из них следует».

Шарль Огюстен де Сент-Бёв. После 1860 г.

Сент-Бёв писал: «Моя критика как-то помимо воли обращается в психологическое исследование каждого писателя, каждого произведения… Они сами расскажут вам все о себе, они раскроются перед вами в вашем воображении. Не сомневайтесь! Ни один писатель, и в особенности поэт, ничего от вас не утаит». Он утверждал: «Если когда-либо, перепечатывая мои критические статьи и портреты, их вздумают расположить в хронологическом порядке рассматриваемых мною тем, то это будет бессмыслицей; подлинный их порядок – тот, в котором я их писал, подчиняясь своим чувствам и желаниям, – всегда в той тональности, которая соответствовала оттенкам моего настроения в каждый данный момент».

Суть биографического метода Сент-Бёва сводилась к тому, что для того, чтобы понять художника и его творение, необходимо понять его биографию. Этот метод до сих пор используется в литературоведении, но исследование никогда не сводится к использованию одного только биографического метода. Ограничения по его использованию сводятся к двум обстоятельствам. Во-первых, далеко не всегда факты биографии писателя установлены достоверно. Во-вторых, отнюдь не все факты художественного произведения могут иметь непосредственную связь с биографией его автора. Использование в исследовании одного только биографического метода неизбежно приводит к ошибкам и курьезам. При этом Сент-Бёв считал, что биография писателя, написанная литературоведом или критиком, должна быть «произведением искусства». В свою очередь, австрийский писатель Стефан Цвейг считал, что критические труды Сент-Бёва сами по себе «стали произведением искусства» Можно, конечно, понимать биографический метод максимально широко, включая в биографию писателя все книги, которые он прочел, все встречи с людьми и все впечатления от посещения тех или иных мест, все то, что влияет на сознание и подсознание писателя, включая все философские, эстетические или литературные теории. Но очевидно, что все эти факты нельзя достоверно установить, и в таком понимании биографический метод поглощает все другие методы. В узком же смысле биографический метод успешно используется в литературоведении и сегодня. Он предполагает исследование тех или иных твердо установленных фактов биографии писателя на его произведения.

В книге «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» (Vie, poésies et pensées de Joseph Delorme) помещена биография никогда не существовавшего поэта Жозефа Делорма, а также стихотворения этого поэта и его мысли о французской поэзии и критике 1820‐х годов. В действительности это были мысли и стихотворения самого Сент-Бёва. Герой книги вынужден был заняться нелюбимым делом – медициной (сам Сент-Бёв начинал учиться на врача), всегда испытывал неприятности от своего гордого, независимого и неподкупного характера и умер молодым. Возможно, книга Сент-Бёва повлияла на замысел романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, главный герой которого, доктор Юрий Живаго, занимается медициной, но при этом пишет гениальные стихи, которые и публикуются в приложении к роману в виде будто бы оставшейся от Живаго тетради. Как отмечал Сент-Бёв, «Жозеф Делорм, не будучи полным соответствием личности автора с точки зрения биографии и жизненных обстоятельств, являл собою довольно точный портрет его духовного облика. Благодаря этой маленькой книжице г-н Сент-Бёв был причислен к поэтам-новаторам, подобно тому как прежде благодаря «Обзору» – к критикам нового направления». После публикации «Хозефа Делорма» Виктор Гюго сказал Сент-Бёву: «Вы поэт, и я жму вам руку!» Устами Жозефа Делорма Сент-Бёв так высказался о поэзии: «В поэзии есть две формы: 1) та, которая равно свойственна и ей, и прозе, а именно – грамматическая, литературная, и 2) та, которая свойственна только ей и более ей внутренне присуща, чем первая, а именно – форма ритмическая, метрическая, музыкальная. Высшая, общая форма поэзии состоит в совмещении двух предыдущих частных форм, в умении органически слить одну с другой. Однако такое соединение вовсе не всегда легко дается, и в тех случаях, когда поэту приходится пожертвовать одной из них ради другой, он, естественно, склоняется к тому, чтобы предпочесть собственно поэтическую, то есть вторую форму. Но это допустимо только до определенного предела, – особенно поначалу; а вот когда поэт уже приобретает навык и уверенно формует стих, когда он уже овладел мастерством и важнейшими правилами, мы осмелимся посоветовать ему в сложных и сомнительных случаях рискнуть нарушить правила, позволить себе предпочесть форму грубую, хотя она и менее правильна, ибо дает стиху преимущество естественности и простоты».

В 1840–1859 годах Сент-Бёв опубликовал пятитомное исследование «Пор-Ройяль» (Port-Royal). В письме своему биографу профессору Льежского университета Альфонсу Леруа он писал: «Осенью 1837 года Сент-Бёв во время своего путешествия по Швейцарии получил от Лозаннской академии приглашение прочесть в ее стенах в качестве внештатного профессора годовой курс по истории Пор-Рояля, изучением которой он к тому времени занимался уже несколько лет. Он прочитал этот курс, состоявший из 8 лекций, в 1837/38 учебном году и на его основе начал писать труд, который выходил в виде последовательно появлявшихся пяти томов (in 8°) за период с 1840 по 1859 год. Длительность интервалов между появлением в печати этих томов объясняется тем, что работу над ними прерывали другие неотложные занятия и некоторые события в литературной жизни их автора. Третье, шеститомное издание вышеназванного труда, вышедшее в 1868 году в расширенном и переработанном виде, дает немало необходимых сведений всем, кто возымеет желание ознакомиться не только с историей Пор-Рояля, но и со многими обстоятельствами духовной и литературной жизни самого г-на Сент-Бёва». Пор-Рояль – женский монастырь в Париже, принадлежавший янсенистской общине. Он служил убежищем ряда крупных педагогов, философов и юристов – приверженцев янсенизма. В 1705 году монастырь по приказу Людовика XIV был закрыт, а в 1710 году – разрушен. Сент-Бёв в «Истории Пор-Рояля» писал главным образом о литературном наследии связанных с ним деятелей.

Сент-Бёв является автором книг: «Критические статьи и литературные портреты» в 5 т. (1836–1839), «Портреты современников» в 3 т. (1846), «Беседы по понедельникам», в 15 т., (1849–1862); «Новые беседы по понедельникам» в 13 т. (1863–1872) и др.

Фридрих Вильгельм Ричль

(1806–1876)

Немецкий филолог Фридрих Вильгельм Ричль родился 6 апреля 1806 года в Гросфаргуле (Эрфуртское княжество, имперский домен Наполеона Бонапарта, после 1814 года – в Пруссии, ныне – земля Тюрингия), в семье протестантского пастора, чьи предки, представители рыцарского рода Ричль фон Хартенбах, в XVII веке эмигрировали из Богемии. Ричль учился в гимназиях в Эрфурте и Виттенберге, а с 1825 года изучал филологию в Лейпцигском университете, где был активным членом студенческого объединения «Корпус Лузатиа». Школьные учителя оценили талант Ричля и позволили ему заниматься более или менее самостоятельно, применяя лишь столько стимулов или ограничительных мер, сколько было абсолютно необходимо. В 1826 году он перешел в Университет Фридриха в Галле. Ричль защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора философии в 1829 году. В 1833 году он был назначен ординарным профессором Силезского университета Фридриха Вильгельма в Бреслау. Для формирования научных интересов Ричля определяющей стала продолжительная учебная поездка в Италию в 1836–1837 годах, во время которой он выработал целостный подход к культуре, искусству и языку древнего мира, выходящий за рамки филологии. В ходе итальянской командировки Ричль работал в библиотеках и музеях и особенно тщательно изучил амброзианский палимпсест римского комедиографа Плавта (254–184 до н. э.) в Милане. Оставшаяся часть его жизни была в основном посвящена обработке собранного в Италии материала и возникших на его основе идей. Весной 1839 года Ричль стал профессором в Рейнский университет Фридриха Вильгельма в Бонне, где преподавал классическую филологию на протяжении почти 26 лет. В 1846–1847 годах Ричль исполнял обязанности ректора Боннского университета. Он был самым популярным профессором на филологическом факультете, будучи одним из его руководителей. В 1854 году Ричль возглавил университетскую библиотеку и проявил большие организаторские способности. В том же году он был избран членом-корреспондентом Геттингенской академии наук. Ричль также руководил Боннским академическим художественным музеем до 1861 года. Высокий научный уровень его семинаров привлекал многих студентов, которые впоследствии сами стали известными учеными. В 1867 году Ричль был избран членом Академии надписей и художественной литературы, а в 1868 году – Американской академии искусств и наук.

Фридрих Вильгельм Ричль. Гравюра 1844 г.

После конфликтов с Отто Яном (1813–1869) и Фридрихом Готлибом Велкером (1784–1868), которые вошли в историю Боннского университета как «война филологов Бонна», Ричль покинул прусский Бонн в 1865 году и стал профессором в Лейпцигском университете в Королевстве Саксония. Его самым известным учеником в Бонне и Лейпциге был знаменитый философ Фридрих Ницше, академической карьере которого Ричль особенно способствовал и которому помог стать первым профессором в Базеле. Ричль преподавал в Лейпциге до 1875 года. Фридрих Вильгельм Ричль умер 9 ноября 1876 года в Лейпциге.

Его коллекция из примерно 6000 диссертаций на темы древних наук была передана в дар библиотеке Кембриджского университета в 1878 году, где она составляет Коллекцию Ричля.

Как ученый Ричль был нетерпим к неэффективности и глупости, но никогда не заявлял о своих личных притязаниях на приоритет каким-либо подлым или мелочным образом. Ричль за 8 лет подготовил «Ранние латинские памятники» (Priscae Latinitatis Monumenta Epigraphica) (1862). В этом томе в факсимильном виде, с предисловиями и указателями, были представлены латинские надписи с древнейших времен до конца Республики. Это был вводный том к Берлинскому латинскому корпусу рукописей. Ричли обратил внимание на древнейший латинский размер стиха, так называемый versus Saturnius, и ряд законов этого стиха были впервые открыты Ричлем в его работе «Колорит поэзии Сатурна» (Poesis Saturniae spicilegium) (1854). Ричли занимался главным образом изучением античной поэзии и, в частности, ранней латинской драмы. Он изучил все сохранившиеся фрагменты доцицероновских произведений на латыни и не только проанализировал, но и дополнил источники. До Ричля знакомство ученых с ранней латынью было весьма ограниченным, так что он стал ее настоящим первооткрывателем. В первую очередь Ричль занимался творчеством Плавта. Он впервые выяснил хронологию комедий Плавта и историю их дальнейшей судьбы. На основе древнейшей рукописи произведений Плавта, так называемого миланского палимпсеста, Ричль восстановил истинное имя Плавта – Titus Maccius P. (вместо прежнего M. Accius). На полях палатинских рукописей пометки «C» и «DV» постоянно повторяются. Ричль доказал, что имелись в виду Canticum (Песня) и Diverbium (Диалог), и, следовательно, в римской комедии только разговоры в размере ямба не предназначались для поющего голоса. Таким образом, стал очевиден факт, без которого невозможно понять и оценить Плавта, а именно то, что его пьесы были скорее комическими операми, чем комическими драмами. С 1842 года и до смерти Ричль редактировал журнал Rheinisches Museum für Philologie – старейший немецкий научный журнал по классической филологии.

Ричль является автором работ: «Александрийская библиотека при первых Птолемеях и сборник гомеровских поэм Писистрата, составленный по указанию платоновской школы» (Die Alexandrinischen Bibliotheken unter den ersten Ptolemäern und die Sammlung der Homerischen Gedichte durch Pisistratus nach Anleitung eines plautischen Scholions) (1838), «К истории латинского алфавита» (Zur Geschichte des lateinischen Alphabets) (1869), «Филологические брошюры» в пяти томах (Opuscula philologica) (1867–1879), и др.

Степан Петрович Шевырёв

(1806–1864)

Русский литературный критик, историк литературы, поэт, общественный деятель славянофильских убеждений, Степан Петрович Шевырёв родился 18 (30) октября 1806 года в Саратове в семье саратовского губернского предводителя дворянства надворного советника Петра Сергеевича Шевырёва, который, по словам Степана Петровича, «пользовался всеобщим уважением саратовского дворянства и купечества за свою справедливость и бескорыстие». Мать, Екатерина Степановна, по словам сына, «представляла образец семейных добродетелей». Он получил домашнее образование, уже в детстве владел церковнославянским, французским и немецким языками, затем учился в Московском университетском благородном пансионе (1818–1822), который окончил с золотой медалью. В дальнейшем Шевырёв служил в Московском архиве Коллегии иностранных дел и входил в «литературно-философский кружок любомудров». Он участвовал в организации и издании литературного журнала «любомудров» «Московский вестник» (1827–1830). В 1824–1848 годах Шевырёв написал основную часть своих стихотворений, в которых был романтиком и ратовал за «поэзию мысли». В 1829–1832 годах он был домашним учителем сына княгини З.А. Волконской (1789–1862) и жил с ним в Швейцарии и Италии, где изучал историю искусства и архитектуры. В 1831 году Шевырёв писал в дневнике, что русские должны «воплотить философию, скелет, приготовленный немцами, в живое тело истории. Кому, как не русским, преимущественно должно заниматься историей и избрать во всем методу историческую? Русские, как последние, имеют опыт всех народов». По возвращении в Россию Степан Петрович защитил диссертацию «Дант и его век» (1833) и адъюнкт-профессором читал курс по истории российской словесности в Московском университете с января 1834 года. В 1836 году он был удостоен степени доктора философии за книгу «Теория поэзии в историческом ее развитии у древних и новых народов» (1836) и в 1837 году стал профессором Московского университета. В 1835–1837 годах Шевырёв был ведущим критиком журнала «Московский наблюдатель», где в 1835 году поместил нашумевшую статью «Словесность и торговля», в которой выступил против коммерческой литературы. Степан Петрович утверждал: «Мы провидим благое начало всего этого и желаем идти навстречу поколению мыслящему; желаем противодействовать преобладающему духу торговли в нашей литературе и всем злоупотреблениям, от него проистекающим, желаем доказать на деле, что может у нас существовать критика непроизвольная, благонамеренная, честная, и тем содействовать несколько к утверждению национального взгляда на произведения словесности, как нашей, так и иноземной. Вот цель, которую мы себе предназначили: если не исполнение, то, по крайней мере, эта цель оправдает наше предприятие перед лицом публики и будет постоянным вдохновением наших трудов, если бы они не имели никакой иной награды, кроме доброго о нас мнения». В 1838–1840 годах Шевырёв был в Европе, слушал лекции, работал в библиотеках, удостоился степени доктора философии Парижского университета, был избран членом художественного общества в Афинах и филологического общества в Аграме (Загребе). По возвращении в Россию он стал старшим профессором русской словесности и был утвержден деканом философского факультета (1847–1855). В 1846 году Степан Петрович был произведен в статские советники. Он был одним из авторов теории официальной «народности». В 1852 году Шевырёв был избран ординарным академиком Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности. В 1844 году он стал членом Московского художественного общества, а в 1848 году – доктором Королевского Пражского университета. Шевырёв был близким другом Гоголя и после его смерти в 1852 года занялся разбором материалов гоголевского архива и изданием его сочинений. К 100‐летию Московского университета Шевырёв выпустил «Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета» (ч. I–II, 1855).

С.П. Шевырёв. Середина XIX в

В 1857 году на заседании совета Московского художественного общества его председатель граф В.А. Бобринский (1804–1874) обрушился на крепостное право и на порядки времен царствования Николая I. Шевырёв стал горячо заступаться за все русское. Между ними возникла ссора, переросшая в потасовку. И.С. Тургенев в письме А.И. Герцену так описал происшедшее: «…возникли споры (как это водится в Москве) о славянофильстве, о статье Аксакова о богатырях, а наконец, и о речи Роберта Пиля, за которую упомянутый граф вздумал заступаться. – «После этого Вы не патриот», – заметил профессор. На эти слова граф с изумительной находчивостью и совершенным à propos возразил: «А ты, сукин сын, женат на выблядке!» – «А ты сам происходишь от выблядка», – в свою очередь заметил профессор и бац графа в рожу… Вот тебе, милый Герцен, подробное – и во всех своих подробностях точное описание этой знаменитой драки, от которой по всей Москве стон стоял стоном». У Шевырёва было сломано ребро. Наказали обоих. Шевырёв, признанный виновником потасовки, был уволен со службы и выслан из Москвы, Бобринский был сослан в свое имение с запрещением появляться в столицах.

В 1860 году, закончив издание 3‐й и 4‐й частей своей «Истории словесности», Шевырёв уехал в Париж. Он читал публичные лекции по российской словесности во Флоренции и Париже в 1861–1862 годах. Степан Петрович Шевырёв скончался в Париже 8 (20) мая 1864 года от воспаления легких, но похоронен был в Москве на Ваганьковском кладбище. Шевырёв был награжден орденом Св. Анны 2‐й степени с короной и орденом Св. Владимира 4‐й степени, а также знаком отличия беспорочной службы за 20 лет.

Главным трудом Шевырёва стала «История русской словесности» в четырех томах (1846–1860). Он утверждал: «Пора нам перестать думать, что наука, искусство и все блага жизни общественной должны быть только достоянием привилегированных сословий. Пора тому сословию, которое прибрело эти сокровища в свою собственность, подумать о том, как бы поделиться ими как можно щедрее с теми, которые еще их не вкушали. От литературы нашей мы вправе ожидать теперь таких произведений, которые обнимали бы как можно обширнее всю жизнь нашу, роднили бы все сословия в одном общем чувстве изящного и представляли бы пищу человеческую, доступную для всех. Такая общедоступность есть, конечно, первое условие совершенства всякого современного словесного произведения. Но достигнуть его невозможно, не изучив предварительно всего того, что словесность русская в своем историческом развитии предлагает. И здесь всего очевиднее связь нашего труда с современною потребностью. Только тот вполне может удовлетворить словом в настоящую минуту русскому на роду, кто, будучи одарен от природы призванием писателя, возобновит в душе своей все сильнейшие минуты жизни русского народа и отзовется на них живым чувством сердца и сознанием ума». Шевырёв также написал «Историю поэзии» в двух томах (1835–1892). Он утверждал: «Греция представила нам образцы поэзии, потом теорию, отсюда не ясно ли следует, что и в науке знание образцов история поэзии должна предшествовать ее теории; что настоящая теория может быть создана только вследствие исторического изучения поэзии, которому мы можем предпослать предчувствие теории в том же роде, как мы нашли оное в поэтических мифах Греции. Как было на деле, так должно быть и в науке».

Виссарион Григорьевич Белинский

(1811–1848)

Русский литературный критик Виссарион Григорьевич Белинский родился 30 мая (11 июня) 1811 года в семье военного врача Григория Никифоровича Белынского в крепости Свеаборг (Великое княжество Финляндское), который с 1816 года служил уездным врачом в Чембаре (Пензенская губерния), где в 1830 году дослужился до коллежского асессора, что дало ему потомственное дворянство. Мать Виссариона, Мария Ивановна, в девичестве Иванова, была дочерью шкипера и происходила из бедной дворянской семьи. Выучившись чтению и письму у домашней учительницы, а латыни – от отца, Виссарион был отдан в Чембарское уездное училище, а в 1825 году перешел в Пензенскую губернскую гимназию, где проучился только три с половиной года, не окончив четвертого класса. Тем не менее он решил поступать в Московский университет и успешно осуществил это намерение в 1829 году, при поступлении изменив фамилию Белынский на Белинский. Виссарион был принят на словесное отделение философского факультета Московского университета на казенный кошт. В начале 1830‐х годов он заболел туберкулезом легких, который в конце концов и свел его в могилу. Белинский написал трагедию «Дмитрий Калинин» в стиле «Разбойников» Фридриха Шиллера с тирадами против крепостного права. Трагедия не прошла цензуру, состоявшую из университетских профессоров. В сентябре 1832 года Белинский был уволен из университета «по слабости здоровья и безуспешности в науках». В этом году он почти четыре месяца провел в больнице. В дальнейшем Белинский существовал за счет уроков и переводов иностранных авторов. Он также начал писать для журналов «Телескоп» и «Московский наблюдатель». Виссарион Григорьевич посещал философский кружок Николая Станкевича, где познакомился с диалектической системой Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, особенно ему близкой, и с философией Канта, Фихте и Шеллинга. У Станкевича он подружился с Александром Герценом и Николаем Огаревым. Особенно близка ему была гегелевская мысль о том, что «все действительное разумно». Белинский исповедовал теорию «примирения с действительностью», но в 1840 году от нее отказался и стал приверженцем социалистических идей. В кружке Станкевича большой популярностью пользовался будущий теоретик анархизма Михаил Бакунин. Белинский писал ему: «Ты показал мне, что мышление есть нечто целое, что в нем все выходит из одного общего лона, которое есть Бог, сам себя открывающий в творении».

В.Г. Белинский. Рисунок К. Горбунова. 1843 г.

Закрытие «Телескопа» в 1836 году оставило Белинского почти без средств к существованию. Изданная им 1837 года «Русская грамматика» не имела никакого успеха у читателей и практически не принесла дохода. В том же году у Белинского был диагностирован сифилис, лечение от которого также требовало средств и усугубляло течение туберкулеза. Ему приходилось принимать помощь от друзей. В 1838–1839 годах Белинский активно сотрудничал с «Московским наблюдателем», но журнал был закрыт. Но положение спасло то, что он был приглашен возглавить отдел критики петербургского журнала «Отечественные записки». Здесь его критика из литературного стала общественно-политическим явлением. В спорах 30–40‐х годов XIX века Белинский был убежденным западником и резко критиковал славянофилов. Белинский утверждал: «Свобода творчества легко согласуется со служением современности; для этого не нужно принуждать себя писать на темы, насиловать фантазию; для этого нужно только быть гражданином, сыном своего общества и своей эпохи, усвоить себе его интересы, слить свои стремления с его стремлениями; для этого нужна симпатия, любовь, здоровое практическое чувство истины, которое не отделяет убеждения от дела, сочинения от жизни». Такой Белинский видел реалистическую литературу.

Но здоровье Белинского продолжало ухудшаться. В 1846 году критик вынужден был оставить работу в «Отечественных записках» из-за разногласий с издателем Андреем Краевским и отправиться лечить туберкулез на юг России. Там ему стало легче. Белинский начал публиковаться в некрасовском «Современнике». В первых книгах «Современника» за 1848 год был напечатан ряд статей и рецензий критика, из которых две представляли собой обширный обзор русской литературы за 1847 год. Состояние здоровья критика опять ухудшилось, и он уехал лечиться за границу в Германию и Францию, где пробыл с мая по ноябрь 1847 года. Лечить туберкулез тогда не умели, но состояние критика немного улучшилось, и Белинский вернулся в Петербург. Однако весной 1848 года его состояние стало безнадежным. Усилились боли в груди, Белинского мучили почти непрерывные кашель и головокружение. Виссарион Григорьевич Белинский умер 26 мая (7 июня) 1848 года в Петербурге от туберкулеза.

Белинский разработал теорию реализма. За полемическую страстность в критических статьях Белинского с легкой руки Николая Станкевича прозвали «неистовым Виссарионом». Свою первую серьезную статью «Литературные мечтания. Элегия в прозе» Белинский опубликовал в издававшейся при «Телескопе» газете «Молва» в сентябре 1834 года. Начинающий критик пытался доказать, что в России нет литературы и что только Гавриил Державин, Иван Крылов, Александр Пушкин и Александр Грибоедов могут считаться истинно народными писателями. Также он восторженно отзывался о новом авторе, Николае Гоголе, которого считал в чем-то талантливее Пушкина. В дальнейшем к числу этих писателей, составивших «золотой век» русской литературы, Белинский добавил Лермонтова. О Пушкине он писал: «Пушкин был по преимуществу поэт, художник, и больше ничем не мог быть по своей натуре. Он дал нам поэзию как искусство, как художество… Придет время, когда он будет в России поэтом классическим, по творениям которого будут образовывать и развивать не только эстетическое, но и нравственное чувство». Критик высоко оценивал как поэзию Лермонтова, так и его роман «Герой нашего времени». Белинский так характеризовал лермонтовского Печорина: «Этот человек не равнодушно, не апатично несет свое страдание: бешено гоняется он за жизнью, ища ее повсюду; горько обвиняет он себя в своих заблуждениях. В нем неумолчно раздаются внутренние вопросы, тревожат его, мучат, и он в рефлексии ищет их разрешения…» Критик успел отозваться на ранние произведения Федора Достоевского и Ивана Тургенева и предрек обоим большое будущее в русской литературе, хотя в конце жизни оценивал произведения Тургенева более сдержанно. Также Белинский высоко оценил творчество начинающих Гончарова и Некрасова. Источник прогресса критик видел в развитии человеческого сознания. На будущее русской литературы он смотрел с оптимизмом: «Посмотрите, как новое поколение, разочаровавшись в гениальности и бессмертии наших литературных произведений, вместо того чтобы выдавать в свет недозрелые творения, с жадностью предается изучению наук и черпает живую воду просвещения в самом источнике. Век ребячества проходит, видимо, – и дай бог, чтобы он прошел скорее». Свою цель как критика Белинский видел в том, чтобы научить читающую публику отличать хорошую литературу от плохой, воспитывать у читателей литературный вкус.

Белинский жестко критиковал книги любимого им Гоголя за книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». 15 июля 1847 года критик писал писателю: «…Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны…, где… нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей». Это письмо было впервые опубликовано в России только после ослабления цензуры после революции 1905 года.

Белинский верил в светлое будущее России. 8 марта 1847 года он писал своему другу литератору Василию Боткину: «Русская личность пока – эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узкость! Она боится их, не терпит их больше всего, – и хорошо, по моему мнению, делает, довольствуясь пока ничем, вместо того чтобы закабалиться в какую-нибудь дрянную односторонность. А что мы всеобъемлющи потому, что нам нечего делать, – чем больше об этом думаю, тем больше сознаю и убеждаюсь, что это ложь… мало ли других народов, ничего не делающих, и все-таки бедных замечательными личностями».

Наиболее значительными статьями и циклами статей Белинского являются: «О русской повести и повестях г. Гоголя («Арабески» и «Миргород»)» (1835), «Ничто о ничем» (1835), «Стихотворения В. Бенедиктова» (1835), «Гамлет. Драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета» (1838), «Сочинения в стихах и прозе Д. Давыдова» (1840), «Герой нашего времени». Соч. М. Лермонтова» (1840), «Русская литература в 1840 году» (1841), «Стихотворения М. Лермонтова» (1841), «Статьи о народной поэзии» (1841), «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (1842), «Русская литература в 1841 году» (1842), «Русская литература в 1842 году» (1843), «Русская литература в 1845 году» (1846), «Взгляд на русскую литературу 1846 года» (1846), «Николай Алексеевич Полевой» (1846), «Взгляд на русскую литературу 1847 года» (1848).

Павел Васильевич Анненков

(1812–1887)

Русский литературный критик, историк литературы и мемуарист Павел Васильевич Анненков родился 19 июня (1 июля) 1812 года в Москве. Его отец, надворный советник Василий Александрович Анненков (1776–1829), и мать, Агриппина Федоровна Стрекалова, были потомственными дворянами, богатыми помещиками. Их симбирское поместье находилось в селе Чирикове, где Павел получил домашнее образование. Затем он поступил в Петербургский горный институт, однако быстро оставил учебу. В 1833 году Анненков устроился на службу в министерство финансов, но и там не задержался, после чего стал «бесчиновым неслужащим дворянином». Он поступил вольнослушателем на историко-филологический факультет Петербургского университета и завел знакомство в литературных кругах. Анненков сблизился с Н.В. Гоголем и В.Г. Белинским. В 1840–1843 годах он посетил Германию, Францию, Австрию, Швейцарию, Англию, Данию, Шотландию, а также Ирландию. Свои европейские впечатления Павел Васильевич отразил в цикле «Письма из-за границы». В Риме он под диктовку Гоголя переписывал «Мертвые души». В 1843 году Анненков познакомился с И.С. Тургеневым, и их дружба продолжалась до самой смерти Ивана Сергеевича. Зимой 1846 года Анненков вновь уехал в Европу. Павел Васильевич наблюдал в Париже революционные события 1848 года, отразившиеся в его «Парижских письмах». Вернувшись в октябре 1848 года в Россию, Анненков поселился в своем симбирском имении. Тем временем его брат Иван Васильевич 1814–1887), генерал-адъютант, генерал от кавалерии, а в то время полковник и флигель-адъютант, получил от Натальи Гончаровой и Петра Ланского, с которыми дружил и служил в одном полку, рукописи Пушкина. Согласно контракту, заключенному между Натальей Николаевной и Иваном Анненковым, ему передавалось право на издание сочинений поэта. Практическим осуществлением этого проекта занялся Павел Васильевич. Он вспоминал: «В это время (зимой 1849/50 г. – Б.С.) Ланская, по первому мужу Пушкина, делами которой по дружбе к семейству занимался брат Иван, пришла к мысли издать вновь сочинения Пушкина… Она обратилась ко мне за советом и прислала на дом два сундука его бумаг. При первом взгляде на бумаги я увидал, какие сокровища еще в них таятся, но мысль о приятии на себя труда издания мне тогда и в голову не приходила. Я только сообщил Ланской план, по которому, казалось мне, должно быть предпринято издание…» Анненков вел обширную переписку, искал людей, знавших поэта лично, встречался с ними, записывал устные рассказы, редактировал полученные рукописи. В одном из писем он признавался: «Биография Пушкина есть, может быть, единственный литературный труд, в котором гораздо более разъездов и визитов, чем занятий и кабинетного сидения». Павел Васильевич хотел, чтобы биография великого поэта была основана на «местной правде», «на истине и неопровержимых фактах». Анненков также внимательно изучил периодику пушкинского времени. И главное, биограф разобрал и изучил пушкинские рукописи и письма. Анненков подготовил к печати рабочие тетради поэта, заметки автобиографического характера, наброски и черновики произведений, рисунки, фрагменты статей, зарисовки. Конечно, на работу биографа Пушкина влияла как цензура, так и необходимость избегать многих деликатных тем, так как были еще живы многие современники Пушкина, которых они непосредственно затрагивали. По свидетельству Ивана Васильевича, Павлу Васильевичу приходилось распределять всю информацию на две группы – «для сведения» и «для печати». Поэтому, например, обстоятельства, приведшие к роковой дуэли Пушкина, были изложены без какой-либо конкретики: «Раздраженный упорством клеветы, Пушкин не сохранил рассудительности и хладнокровия, нужных для предоставления ее собственному позору. В праздной и неблагородной насмешке он видел мнение света, а мнение света было в его глазах делом первой важности. Энергия, неутомимость и сосредоточенный в себе гнев, с какими выступил он против первых легкомысленных проявлений злоречия, уже предвещали неминуемую катастрофу. С ходом всего дела Пушкин воспламенялся все более и наконец, ослепленный гневом и негодованием, сделался жертвой столько же чужого легкомыслия, сколько и своего огненного, неукротимого характера». В 1855 году Анненков издал большой труд «Материалы к биографии Александра Сергеевича Пушкина», а в 1855–1857 годах – собрание сочинений Пушкина в 7 томах, первое более или менее полное. Эти издания были тепло встречены как критикой, так и читающей публикой. В 1857 году Анненков опубликовал в «Русском вестнике» «Биографию Н.В. Станкевича», а в петербургском журнале «Библиотека для чтения» – статью «Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 г.», в которой воспроизвел подробности своей встречи с писателем в Италии. В дальнейшем появился еще целый ряд мемуарных очерков. В 1859 году Анненков вошел в состав учредителей Литературного фонда – организации, оказывавшей помощь нуждающимся литератором и членам их семей. В 1870‐х и 1880‐х годах он с семьей почти постоянно находился в Европе. В 1874 году Анненков издал книгу «Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху» Павел Васильевич Анненков умер 8 (20) марта 1887 года в Дрездене, где и был похоронен.

П.В. Анненков. Около 1887 г.

В «Материалы к биографии Александра Сергеевича Пушкина» Анненков писал: «Будем говорить только о произведениях стихотворной формы. Каждое из них, кроме своего художнического значения, имело еще и другой голос в то время. За мощными стихами их, достигшими некрушимой, будто сквозь огонь проведенной формы, за образами их, доведенными до отчетливости исполнения, перерождавшей их в совершенно живые явления, слышалось такое обилие творческой неистощимой силы, что они казались скорее начатками богатой деятельности, чем окончанием ее. Являясь как последнее слово поэта, как предел, за который он уже не перейдет, все эти создания опровергали собственными качествами характер, сообщенный им неожиданной и преждевременной смертью. Но будем довольны и тем, что сделано Пушкиным. Как дуб, предназначенный на долгое существование, Пушкин вначале развивался тихо, раскидывая ветви с каждым годом все шире и шире. В зачатках его уже можно было видеть все признаки медленного возрастания, какое бывает уделом мощных организаций. Эфемерное поэтическое существование, скоро выбегающее для изумленных глаз и скоро пропадающее от них, начинается и кончается несколькими произведениями одинакового значения и равного достоинства, но Пушкин начинал тяжело. Корни его поэзии постепенно, медленно и глубоко проникали в глубь жизни и души человеческой. Он и в последнее время еще далеко не достиг предела, какой положен был собственной его природой, и по оставшимся начаткам легко видеть обширные размеры, какие мог бы он принять впоследствии. Обозревая всю деятельность его вполне, невольно приходишь к заключению, что мы имеем только приготовление Пушкина к последнему фазису развития его, который должен был и определить все значение его, и довершить весь его образ, но повторяем слова наши: будем довольны и тем, что нам осталось от него».

Федор Иванович Буслаев

(1818–1897)

Русский лингвист, фольклорист, историк литературы и искусства Федор Иванович Буслаев был главой русской мифологической школы. Своими книгами «О преподавании отечественного языка» (1844) и «Опыт исторической грамматики русского языка» (1858) он заложил основы русской лингвистики. Буслаев также положил начало научному изучению русской народной словесности. Он принадлежал к сословию обер-офицерских детей и родился 13/25 апреля 1818 года в Керенске Пензенской губернии в семье секретаря земского суда, который умер, когда сыну было четыре года. В 1828 году после годичного обучения в приготовительном пансионе Буслаев поступил в Пензенскую гимназию, которую окончил в 1833 году, затем год занимался латинским и греческим языками, чтобы в 1834 году поступить на словесное отделение философского факультета Московского университета на казенный кошт. После окончания в 1838 году университета он поступил учителем русского языка во 2‐ю Московскую гимназию. Еще в студенческие годы Федор Иванович стал полиглотом. В университете он овладел немецким, французским, итальянским, испанским, древнееврейским, санскритом, польским, болгарским и другими языками. Буслаев давал частные уроки в некоторых знатных семьях и благодаря этому уже через год уехал за границу домашнего учителя в семье графа Сергея Григорьевича Строганова. Он жил в Италии и Германии, изучал археологию и историю европейского искусства, труды по языковедению и фольклору Вильгельма Гумбольдта и братьев Гримм. После возвращения в Россию Буслаев служил в 1841–1847 годах в 3‐й Московской гимназии, оставаясь домашним учителем у Строгановых. В 1843 году он сдал магистерский экзамен, а в 1844 году опубликовал двухтомное сочинение «О преподавании отечественного языка». В 1848 году ученый защитил магистерскую диссертацию «О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову евангелию». В том же году он стал адъюнктом по кафедре русского языка и словесности Московского университета, читал лекции по сравнительной грамматике и истории церковнославянского и русского языков. С конца 1850 года Буслаев стал экстраординарным профессором. В 1859 году в чине статского советника он начал исполнять должность ординарного профессора, а в 1862 году был утвержден ординарным профессором. В 1859–1861 годах Буслаев преподавал русский язык и литературу детям царской семьи в Петербурге. В 1861 году ему без защиты диссертации была присуждена степень доктора русской словесности. В 1861–1881 годах Федор Иванович возглавлял кафедру русской словесности историко-филологического факультета. В 1868 году он был произведен в действительные статские советники, а в 1877 году – в тайные советники. В 1852 году Буслаев был избран членом-корреспондентом, а в 1860 году – действительным членом Академии наук. В 1873 году ученый был удостоен звания заслуженного профессора Московского университета, а в 1882 году стал почетным членом Московского университета. В 1874 году во время пребывания в Париже Буслаев был избран членом Парижского лингвистического общества, а в 1889 году был удостоен степени доктора теории и истории искусств. В 1874–1877 годах Буслаев был председателем Общества любителей российской словесности. В 1860–1870‐е годы Буслаев побывал в Чехии, Германии, Италии, Франции, Швейцарии, где изучал историю искусства. По материалам этих поездок он опубликовал статью «Общие понятия о русской иконописи» (1866) и ряд других работ по истории живописи. В 1879–1880 годах Буслаев читал на Московских высших женских курсах лекции по истории древнехристианского искусства. В конце 1880‐х годов у Буслаева ухудшилось зрение, и свои мемуары он вынужден был диктовать.

Ф.И. Буслаев. Около 1870 г.

Федор Иванович Буслаев скончался 31 июля (12 августа) 1897 года в селе Люблино под Москвой. Его вдова Людмила Яковлевна, урожденная Тронова, преподнесла его личную библиотеку в дар Императорскому Московскому университету. Она до сих пор хранится в Отделе редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ имени М.В. Ломоносова и насчитывает около 1430 томов по истории искусства (византийского, древнерусского, итальянского), по западноевропейской литературе, а также старопечатные книги XVI–XVII веков и рукописи.

Буслаев был приверженцем сравнительно-исторического метода. В 1858 году он опубликовал учебное пособие «Опыт исторической грамматики русского языка», а в 1863 году переиздал эту книгу под названием «Историческая грамматика русского языка». Это был первый труд по русской исторической грамматики. Под исторической грамматикой Буслаев понимал сведения не только о грамматической системе, но и обо всех основных подсистемах языка в их историческом развитии. В центре научных интересов Буслаева находились изучение диалектов и связь истории языка с историей страны. Буслаев рассмотрел звуковую систему русского языка в его развитии, морфологические и синтаксические изменения с древности и до середины XIX века. Ученый обращал внимание на экспрессивную, образную сторону языка. Он развивал учение о разграничении морфологических и синтаксических признаков частей речи и отождествлял логические и грамматические категории, трактуя синтаксис как воплощение логической структуры. Предложенная Буслаевым классификация второстепенных членов предложения и типов придаточных предложений используется и сегодня. Также используется до сих пор введенная им классификация трех типов сочинительной связи: присоединительный, противительный и разделительный. Буслаев полагал, что язык науки должен быть понятен широкой аудитории. Как вспоминал профессор Казанского университета Евгений Федорович Будде, «обнаруживши всю несостоятельность построения русской грамматики по образцу грамматики мертвых классических языков, Буслаев вдохнул живую душу в преподавание и преподавателей русского языка; он дал нам грамматику современного нам русского языка, а не чужого. Посмотрим, как отразилось это в дальнейших учебниках по русскому языку. Всякому известно, что одним из трудных и непонятных вопросов современного нам русского языка является вопрос о разделении имен существительных на склонения. Причина запутанности этого вопроса заключается именно в схоластическом намерении составителей учебников, различных грамматистов подделать русское склонение под шаблон склонений в мертвых языках, а Буслаев попробовал обойтись только средствами русского языка и сближением его со старославянским, влияние которого на книжный русский язык было выяснено им с достаточной ясностью. Отсюда получается в изложении этого вопроса Буслаевым простота и ясность, и после него появился целый ряд учебников, которые и до сих пор единственным основанием для деления имен существительных на склонения в русском языке признают те основания, находящиеся в самом русском языке нашего времени, которые признаны и Буслаевым».

В труде «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» (в 2 т., 1861) Буслаев рассматривал произведения фольклора как «осколки древних мифов». Он разделял взгляды сторонников миграционной теории, объяснявшей сходство фольклорных сюжетов и эпизодов у разных народов заимствованием, в противоположность сторонникам параллельного развития сходных культурных явлений. Буслаев полагал вероятным заимствования сюжетов и мотивов европейского фольклора с Востока. Начиная с 1870‐х годов интересы ученого были сосредоточены в основном на изучение иконографии, стенной живописи, книжного орнамента и других видов древнерусского искусства. Буслаев сопоставлял русское средневековое искусство с византийским и западноевропейским. Он написал двухтомный «Русский лицевой апокалипсис. Свод изображений из лицевых апокалипсисов по русским рукописям с XVI века по XIX» (1884), где проследил связь между памятниками искусства, литературы и фольклора.

Кроме того, Буслаев является автором книг: «Русская поэзия XVII в.» (1852), «Русские пословицы и поговорки» (1854), «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» в 2 т. (1861), «Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков» (1861), «Испанский народный эпос о Сиде» (1864), «Общие понятия о русской иконописи» (1866), «Задачи современной эстетической критики» (1868), «Бес. К истории московских нравов XVIII в.» (1881), «Учебник русской грамматики, сближенной с церковнославянскою, с приложением образцов грамматического разбора» (1874), «История русской литературы» (1876); «М.П. Погодин как профессор» (1876), «И.М. Снегирев. 1793–1868», «Мои воспоминания» (1897), «Русский быт и предания» (1897) и др.

Август Шлейхер

(1821–1868)

Немецкий лингвист, один из основоположников сравнительного языкознания, Август Шлейхер родился 19 февраля 1821 года в Майнингене, герцогство Саксен-Мейнинген, в семье врача Иоганна Готлиба Шлейхера (1793–1864). В 1837 году он поступил в гимназию в Кобурге, где изучал латинский, греческий и иврит. Шлейхер также самостоятельно занимался китайским языком и санскритом. В 1842 году он поступил на богословский факультет Лейпцигского университета, где также изучил арабский язык. Но уже после первого семестра Шлейхер перешел в Тюбингенский университет. В 1843 году Август перешел на философский факультет Рейнского университета в Бонне, где изучал классическую и германскую филологию, а также арабский язык и санскрит.

В 1846 году Шлейхер получил степень доктора за работу о произведениях римского грамматика Марка Теренция Варрона и стал доцентом Боннского университета по специальности «сравнительная лингвистика», но вскоре уехал путешествовать по Европе в качества корреспондента немецких газет. Он посетил Францию, Бельгию, а зимой 1848–1849 гг. он отправился в Прагу изучать чешский язык. В 1849 году Шлейхер вернулся в Бонн.

В 1848 году он закончил свою первую большую работу «К сравнительной истории языков» (Zur vergleichenden Sprachengeschichte) – первую часть «Сравнительных лингвистических исследований» (Sprachvergleichende Untersuchungen). Он стремился приблизить языкознание по точности и строгости метода к естественным наукам, в чем сказалось его давнее увлечение ботаникой. В первой части обзор одного фонетического явления (так называемого «зетацизма», то есть одного из видов палатализации согласных) в разных не только родственных, но и неродственных языках (в греческом, санскрите, авестийском, древнеперсидском, латинском, готском, литовском, пракрите, пали, романских и германских языках, кельтском, латышском, славянских, семитических, маньчжурском, мадьярском, монгольском, тибетском и китайском). Во второй части, вышедшей в 1850 году, «Языки Европы в сравнительном обозрении» (Die Sprachen Europas im systematischer Übersicht), Шлейхер дал обзор языков Европы (в том числе и неиндоевропейских) с характеристикой их морфологических и семасиологических особенностей. Весной 1850 года он был приглашен в немецкий пражский университет на кафедру классической филологии. В 1852 году Шлейхер перешел на кафедру санскрита и сравнительного языкознания, объявив чисто лингвистические курсы (древне– и средневерхненемецкий, балто-славянские языки). В Праге он стал совершенно свободно говорить и писать по-чешски и усовершенствовался в других славянских языках. В 1852 году Шлейхер издал книгу Formenlehre der kirchenslaw. Sprache, erklärend und vergleichend dargestellt («Учение о формах церковнославянского языка, представленных в объяснительной и сравнительной форме»). Здесь была дана сравнительно-грамматическая храктеристика старославянской морфологии. В том же 1852 году в Литве Шлейхер овладел литовским языком и принялся записывать литовские песни, сказки, загадки и другие произведения народной словесности. В 1855–1857 годах Шлейхер издал в двух томах «Справочник по литовскому языку» (Handbuch der litauischen Sprache). В 1857 году ученый переехал из Праги в Йену. С 1858 года Шлейхер являлся иностранным членом-корреспондентом Российской Академии наук. В 1860 году Шлейхер издал книгу «Немецкий язык» (Die deutsche Sprache), включавшую в себя и популярное изложение теории сравнительного языкознания. Лекции Шлейхера были одними из наиболее посещаемых в Йенском университете. В 1861 году на основе его лекций был издан «Сборник сравнений. Грамматика индоевропейских языков» (Compendium der vergleich. Grammatik der indogermanischen Sprachen). Здесь Шлейхер впервые произвел реконструкцию грамматических форм индоевропейского праязыка. Он писал: «В данной работе предпринята попытка представить предполагаемый индоевропейский исходный язык наряду с реально существующими производными языками. Помимо преимуществ, предлагаемых таким планом, поскольку он непосредственно представляет перед глазами изучающего окончательные результаты исследования в более конкретной форме и тем самым облегчает его понимание природы конкретных индоевропейских языков, я думаю, что он приобрел еще одно, не менее важное значение, а именно то, что он показывает необоснованность предположения о том, что неиндийские индоевропейские языки произошли от древнеиндийских (санскрит)». Последним крупным трудом Шлейхера стала «Индогерманская хрестоматия» (Indogermanische Chrestomathie), содержавшая ряд текстов на главных индоевропейских языках и глоссариев к ним. Хрестоматия была составлена при участии ряда его учеников и должна была служить пособием для начинающих лингвистов, практически изучающих индоевропейские языки. Август Шлейхер умер от туберкулеза легких 6 декабря 1868 года в Йене, герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах.

Август Шлейхер. Середина XIX в.

Шлейхер полагал, что чем дальше носители индоевропейских диалектов отошли от первоначальной индоевропейской прародины, которую он помещал в Среднюю Азию, тем большему распаду подвергся языковой организм. Индоевропейцы, ушедшие с прародины южным путем, дали начало языкам греческому, латинскому (который претерпел больше изменений и потому беднее греческого), кельтскому (хотя, дойдя до Атлантического побережья, кельты почти утратили древние флексии). Индоевропейцы, ушедшие северным путем, дали начало славянам (в языке которых еще сохраняются старые падежные и глагольные флексии) и литовцам (где также сохраняется богатое склонение), дальше на запад ушли предки германцев. Шлейхер считал, что чем западнее расположен германский язык, тем меньше у него сохранилось старых форм, в частности, английский язык совсем утратил падежи. Шлейхер относил языкознание к естественным наукам, считая язык таким же организмом, как растение или животное, и считал применимой к лингвистике теорию происхождения видов Дарвина. Он утверждал: «По мере развития человека развивался и его язык… даже самый простой язык является продуктом постепенного роста: все высшие формы языка произошли от более простых… Язык приходит в упадок как по звучанию, так и по форме». Ученый полагал: «Предположить, что существует один оригинальный универсальный язык, невозможно; существует довольно много оригинальных языков: это определенный результат, полученный сравнительной обработкой языков мира, которые существовали до сих пор. Поскольку языки постоянно вымирают, в то время как новые практически не возникают, первоначально языков должно было быть намного больше, чем в настоящее время. Следовательно, число оригинальных языков было намного больше, чем предполагалось на основании все еще существующих языков». Шлейхер разработал метод реконструкции праязыков и впервые четко сформулировал концепцию родословного древа, заимствованную из биологической систематики. Согласно концепции генеалогического древа, языки и языковые группы могут дробиться и расходиться, но не могут скрещиваться между собой; такой подход в целом сохраняется и в современной лингвистике. Согласно Шлейхеру, язык есть мышление, выраженное звуками. Сверхзадача языка – создать звуковой образ представлений, понятий и возникающих отношений между ними.

Александр Николаевич Афанасьев

(1826–1871)

Русский собиратель фольклора, литературовед, исследователь духовной культуры славянских народов Александр Николаевич Афанасьев прославился своим сборником русских народных сказок. Он родился 12/24 июля 1826 года в Богучаре Воронежской губернии в семье титулярного советника Николая Ивановича Афанасьева и его жены Варвары Михайловны. Мать Александра вскоре умерла. Его отец служил в Богучарском земском суде и в декабре 1828 года получил должность уездного стряпчего в Боброве той же губернии. Афанасьев получил домашнее образование с помощью педагогов уездного училища и местных священников и в 1837 году поступил в Воронежскую гимназию, которую окончил с отличием в 1844 году. В том же году он поступил на юридический факультет Московского университета. В 1847 году он начал сотрудничать в журналах «Современник» и «Отечественные записки», где опубликовал первые литературоведческие статьи. Позднее он сотрудничал с журналом «Архив историко-юридических сведений о России». Всего ученый опубликовал около 70 статей. По окончании университета со степенью кандидата в 1849 году Афанасьев поступил на службу в Московский главный архив Министерства иностранных дел; в 1856 году стал начальником отделения, а потом – правителем дел комиссии печатания государственных грамот и договоров, состоящей при архиве, и оставался в этой должности до 1862 года. В 1858–1859 годах Александр Николаевич издавал журнал «Библиографические записки». В 1859 году его произвели в надворные советники, а в 1861 году присвоили придворное звание камер-юнкера. Афанасьев часто приобретал старинные рукописи и книги и составил неплохую коллекцию. В 1859 году Афанасьев издал сборник «Народные русские легенды», который был изъят из продажи цензурой, поскольку 33 рассказа о жизни святых и Христа, помещенных в нем, не соответствовали канону Русской православной церкви (РПЦ). Сказки, которые могли вызвать возражения РПЦ, а также эротические сказки вошли в сборник «Заветные сказки», рукопись которого Афанасьев тайно переправил в Европу. «Русские заветные сказки», собранные Афанасьевым в 1857–1862 годах, были впервые изданы в Женеве в 1872 году, уже после смерти Афанасьева и без указания его имени. В конце 1850‐х и в 1860‐е годы Александр Николаевич был одним из тайных корреспондентов лондонских оппозиционых изданий Александра Ивановича Герцена. В 1862 году Афанасьев встретился с нелегально приехавшим в Россию Василием Ивановичем Кельсиевым, одним из сотрудников Герцена. Через несколько месяцев после этого в квартире Афанасьева был произведен обыск, а сам он был привлечен по делу «О лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами» и уволен со службы. В 1864 году Афанасьев был оправдан Сенатом, но ему было запрещено служить в государственных учреждениях. В том же году Афанасьев был избран действительным членом Общества любителей российской словесности. В 1865 году он стал помощником секретаря Московской городской думы, в 1867 году – секретарем съезда мировых судей 2‐го округа Москвы и с 1870 года – чиновником Коммерческого банка.

В 1870 году у Афанасьева диагностировали чахотку. Александр Николаевич Афанасьев умер в Москве 23 сентября (5 октября) 1871 года.

Главным научным трудом Афанасьева стали «Поэтические воззрения славян на природу» в 3 томах (1865–1869), где он соединил и привел в стройную систему все написанное им прежде и все наиболее важное из трудов западных ученых-мифологов. Для своего времени это был фундаментальный научный труд, посвященный историко-филологическому анализу языка и фольклора славян в связи с языком и фольклором других индоевропейских народов, опираясь при этом на труды европейских ученых мифологической школы и Федора Ивановича Буслаева. Афанасьев также пытался реконструировать утраченные древнейшие поверья и обычаи славян. Ученый пришел к выводу, что «духовная сторона человека, мир его убеждений и верований, в глубокой древности не были вполне свободным делом, а неизбежно подчинялись материальным условиям, лежавшим столько же в природе окружающих его предметов и явлений, сколько и в звуках родного языка. Слово человеческое, по мнению наших предков, наделено было властительною, чародейною и творческою силою; и предки были правы, признавая за ним такое могущество, хотя и не понимали, в чем именно проявляется эта сила. Слово, конечно, не может заставить светить солнце или падать дождь, как верили язычники; но если не внешнею природою, зато оно овладело внутренним миром человека и там заявило свое чарующее влияние, создавая небывалые отношения и образы и заставляя младенческие племена на них основывать свои нравственные и религиозные убеждения. Часто из одного метафорического выражения, как из зерна, возникает целый ряд примет, верований и обрядов, опутывающих жизнь человеческую тяжелыми цепями, и много-много нужно было усилий, смелости, энергии, чтобы разорвать эту невидимую сеть предрассудков и взглянуть на божий мир светлыми очами!» В то же время в своей книге Афанасьев, не будучи лингвистом, порой слишком доверял «народной этимологии».

А.Н. Афанасьев. До 1872 г.

Наиболее известным фольклорным сборником Афанасьева стал сборник «Народные русские сказки», опубликованный в 1855–1863 годах в 8 выпусках. Второе, переработанное издание в 4 томах, подготовленное Афанасьевым, было опубликовано в 1873 году уже посмертно. В нем сказки были разделены по тематическим разделам (сказки о животных, волшебные, новеллистические, бытовые сатирические сказки, анекдоты), научные примечания составили четвертый том, куда вошли также лубочные сказки. Всего в сборнике насчитывалось 579 сказок, причем часть из них была на белорусском и малороссийском наречиях. Еще три сказки не были пропущены цензурой.

В 1870 году Афанасьев также издал «Русские детские сказки» для семейного чтения, отобранные из основного собрания. В этот сборник вошла 61 сказка: 29 сказок о животных, 16 волшебных и 16 бытовых сказок. Уже после публикации сборника глава цензурного комитета и член совета Министерства внутренних дел Платон Алексеевич Вакар в представлении в ведомство печати поставил на вид, что следует уведомить все ведомства, имеющие учебные заведения, о том, что содержание 24 сказок является неприемлемым и вредным: «Чего только не изображается в них, не говоря уже о главной основной идее почти всех этих сказок, то есть торжества хитрости, направленной к достижению какой-либо своекорыстной цели, в некоторых проводятся олицетворенные возмутительные идеи, как, например, в сказке «Правда и кривда», в которой доказывается, что «правдою на свете мудрено жить, какая нынче правда! За правду в Сибирь угодишь…». Следующее издание детских сказок вышло только в 1886 году. Система, принятая Афанасьевым, стала первой в истории попыткой классификации сказок. На материале 100 сказок из сборника Афанасьева Владимир Яковлевич Пропп выделил структуру волшебной сказки в книге «Морфология сказки» (1928). Сборник «Русские народные сказки» положил начало научному собиранию и изучению восточнославянской сказки. За его научный подвиг Афанасьева по праву называли «русским Гриммом».

Наряду со сказками Афанасьев собирал произведения и других жанров фольклора, в том числе песни, пословицы и притчи. Песни, преимущественно записанные им самим в Московской и Воронежской губерниях, он передал Павлу Васильевичу Шейну, и они были напечатаны в его сборнике «Русские народные былины и песни» (1859). А около 500 пословиц и притч были опубликованы в одной из книг «Архива историко-юридических сведений о России» за 1876 год.

Николай Саввич Тихонравов

(1832–1893)

Русский филолог, археограф, историк русской литературы, ректор Московского университета Николай Саввич Тихонравов родился 3 (15) октября 1832 года в деревне Шеметово Мещовского уезда Калужской губернии в семье фельдшера. В 1849 году он окончил 3‐ю Московскую гимназию с серебряной медалью и поступил в Главный педагогический институт. В 1850 году Тихонравов перешел в казеннокоштные студенты на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1853 году со степенью кандидата и золотой медалью за сочинение на тему «О немецких народных преданиях в связи с историей». В 1853–1857 годах Николай Саввич преподавал историю и русскую словесность в 1‐й Московской гимназии, а с октября 1856 года был старшим учителем русской словесности. Он также преподавал в 4‐й Московской гимназии, где с апреля 1855 года являлся старшим учителем истории, в Александровском сиротском кадетском корпусе и в 1‐м кадетском корпусе. В это время Тихонравов напечатал сочинение «Граф Ф.В. Растопчин и литература в 1812 году» (1854). Там он провозгласил необходимость изучения малоизвестных писателей, жанров и периодов литературы. С 1857 года Тихонравов в качестве адъюнкт-профессора преподавал в Московском университете педагогику и историю русской литературы. Тихонравов начал изучать древнерусскую «отреченную» (запрещенную церковью) литературу. В 1863 году были напечатаны «Памятники отреченной русской литературы» в 2 томах. Исследование «Отреченные книги древней России» не было издано из-за цензурных препятствий. Тихонравов также издал на собственные средства «Летописи русской литературы и древности» в 5 томах (1859–1863). В марте 1859 года он был избран и. д. экстраординарного профессора Московского университета. В 1863 году Николай Саввич стал действительным членом Общества любителей российской словесности, а с апреля 1885 года до своей смерти был его председателем. В 1870 году Тихонравову была присуждена степень доктора русской словесности honoris causa как «приобретшему всеобщую известность своими учеными трудами в области русской литературы». В июле 1870 года он был утвержден экстраординарным профессором по кафедре русского языка и русской литературы, а с мая 1871 года – ординарным профессором. В июне 1882 года Тихонравов стал заслуженным профессором Московского университета. В 1876–1877 он был деканом историко-филологического факультета, а в 1877–1883 годах – ректором Московского университета и был произведен в действительные статские советники. В 1889 году Тихонравов прекратил чтение лекций в университете, а в 1890 году был избран ординарным академиком Петербургской Академии наук, членом-корреспондентом которой он был с 1863 года. Николай Саввович Тихонравов умер 27 ноября (9 декабря) 1893 года в Москве и был похоронен на кладбище Донского монастыря.

Н.С. Тихонравов. Вторая пол. XIX в.

Тихонравов опубликовал такие памятники древнерусской литературы, как «Повесть о Савве Грудцыне», «Сказание об Индейском царстве», «Стих о Голубиной книге», «Автобиография протопопа Аввакума» и др. Он подготовил критическое издание «Слова о полку Игореве» (1866, 1868). Тихонравов также подготовил критическое издание сочинений Гоголя (10‐е издание, 5 томов, 1889–1890; тома 6 и 7 были подготовлены Тихонравовым, но выпущены в свет уже после его смерти В.И. Шенроком) и антологии «Русские драматические произведения 1672–1725 гг.» (1874). Примечания Тихонравова к гоголевскому собранию сочинений только в пяти опубликованных при его жизни томах составили 939 страниц убористого текста. Как отмечалось в некрологе Тихонравова, опубликованном в «Русских ведомостях», говорилось, что «до сих пор в литературе о Гоголе нет ничего, что бы так полно и цельно представляло нам ход литературной деятельности в тесной связи с постепенными изменениями во внутреннем развитии и направлении великого сатирика». Главную задачу литературоведения Тихонравов видел в исследовании литературы как выражения «умственного и нравственного» состояния общества. Тихонравов делал упор на идейный и исторический аспекты литературного произведения, лишь во вторую очередь исследуя его художественную форму. Его «Курс истории русской литературы» остался в рукописи. Учениками Тихонравова были такие видные филологи, как П.Н. Сакулин и А.А. Шахматов. В связи с изданием «Летописей русской литературы и древности» Тихонравов писал: «История литературы перестала быть сборником эстетических разборов избранных писателей, прославленных классическими; ее служебная роль эстетике кончилась, и, отрекшись от праздного удивления литературным корифеям, она вышла на широкое поле положительного изучения всей массы словесных произведений, поставив себе задачею уяснять исторический ход литературы, умственное и нравственное состояние того общества, которого последняя была выражением, уловить в произведениях слова постепенное развитие народного сознания – развитие, которое не знает скачков и перерывов… С изменением задачи изменилось и значение историко-литературных источников и пособий. На первый план начали выдвигаться литературные произведения, которые даже не упоминались в прежних историях литературы: вся история средневековой европейской словесности создалась только в последние четыре десятилетия… Обстоятельное изучение народного быта по литературным памятникам привело исследователей к необходимости сблизить литературные интересы эпохи со всеми прочими художественными ее проявлениями. Как древние писцы и старинные типографщики были вместе миниатюристами и граверами, так и история литературы и письменности, естественно, должна была в своем обширном развитии сблизиться с историей искусства… Успехи языковедения не остались, в свою очередь, без влияния на историю литературы. Выросшая на основе общих индоевропейских преданий, народных верований, языка, словесность народная может быть вполне понимаема только в связи с изучением мифологии, праздников, поверий, обычаев и вообще всей обстановки народного быта, среди которой она возникает».

Александр Николаевич Пыпин

(1833–1904)

Русский литературовед и этнограф Александр Николаевич Пыпин прославился своими трудами по истории славянских литератур и русских религиозных апокрифов. Он родился в Саратове 23 марта (4 апреля) 1833 года в семье мелкопоместного дворянина. Отец был канцеляристом Саратовской казенной палаты, а мать происходила из священнического сословия. Александр по линии матери был двоюродным братом литературного критика и революционера-демократа Николая Гавриловича Чернышевского (1828–1889), близко дружил с ним, хотя и не разделял его взглядов. В 1849 году Пыпин окончил Саратовскую гимназию и поступил в Казанский университет на исторический факультет, но вскоре перевелся в Санкт-Петербургский университет, который окончил в 1853 году со степенью кандидата (кандидатская диссертация была посвящена русской комедии XVIII века). Первая журнальная статья Пыпина о драматурге XVIII века Владимире Лукине была опубликована в «Отечественных записках» в 1853 году. С тех пор он регулярно помещал там статьи и рецензии по истории русской литературы. В 1857 году в Петербургском университете Пыпин защитил магистерскую диссертацию по теме: «Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских». Он проследил историю русской повести, начиная с заимствований из византийских и южнославянских источников и кончая повестями, сложившимися под западным влиянием, и первыми попытками оригинальной бытовой повести XVII века. Ученый ввел в научный оборот рукописные сборники Публичной библиотеки и Румянцевского музея, в том числе ряд ранее неизвестных текстов, в частности, «Повесть о Горе-Злосчастии». В 1858 году Пыпин был послан на два года за границу для приготовления к занятию кафедры истории европейских литератур. В 1860 году он стал исполняющим должность экстраординарного профессора кафедры всеобщей истории литературы историко-филологического факультета Петербургского университета и читал лекции по истории провансальской и средневековой французской литературы.

В ноябре 1861 года Пыпин вместе с группой профессоров демонстративно подал в отставку, протестуя против действий министра народного просвещения графа Евфимия Васильевича Путятина. Речь шла о нарушении нормальной жизни университета после студенческих волнений, вызванных введением новых правил (матрикул) и обязательного для всех студентов взноса за слушание лекций. Министр вынужден был уйти в отставку вслед за профессорами. Пыпин в университет не вернулся, посвятив оставшуюся жизнь исследовательской и журналистской деятельности. В 1871 году Академия наук избрала Пыпина своим адъюнктом по кафедре русской истории. Однако министр народного просвещения граф Дмитрий Андреевич Толстой подал доклад царю об антиправительственных взглядах Пыпина, и Александр II не утвердил избрания. Александр Николаевич вынужден был отказаться от избрания.

А.Н. Пыпин. Художник Н.Н. Ге. 1871 г.

Пыпин много публиковался в журнале «Современник», был членом редакции, а в 1863–1866 годах был ответственным редактором журнала вместе с Некрасовым. С момента основания «Вестника Европы» в 1867 году он был членом редакции и публиковал статьи практически в каждом номере.

Александр Николаевич Пыпин скончался в Петербурге 26 ноября 1904 года. В 1891 году он был избран членом-корреспондентом, а в 1898 году – академиком Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности, а в 1904 году стал вице-президентом Академии. С 1903 года Пыпин также являлся членом Академии знаний, наук и искусств в Праге. Ему был пожалован чин действительного статского советника.

Пыпин был видным представителем культурно-исторической школы и художественную литературу исследовал в ее связи с историей общественной мысли. Его научное наследие насчитывает около 1200 работ по истории древней и новой русской литературы, методологии литературоведения, славянским литературам, этнографии, фольклору, истории общественной мысли и религии. Он одним из первых обратился к изучению допетровской повести, старинных русских сказок и древнерусской апокрифической литературы. Пыпин много исследовал русские религиозные апокрифы, издал «Ложные и отреченные книги русской старины» с подробным их исследованием (1861–1862). В 1865 году вышел «Обзор истории славянских литератур» Пыпина и Владимира Даниловича Спасовича, написавшего очерк истории польской литературы. В 1874–1881 годах эта книга вышла в двух томах, в значительно дополненном виде, под названием «История славянских литератур». Пыпин исходил из идеала общечеловеческой культуры и был сторонником свободного развития всех народов и народностей и противником поглощения одних народов другими. Прослеживая развитие славянских литератур, он пришел к выводу о том, что каждый славянский народ должен пройти процесс «обретения своего племени», чтобы только после этого начался процесс установления нового славянского единства.

В 1873 году Пыпин издал книгу «Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов», где предметом рассмотрения стали взгляды русских мыслителей и политиков, в том числе Чаадаева, славянофилов, Белинского, Жуковского, Пушкина и Гоголя.

Со слов Алексея Николаевича Веселовского, считавшего себя учеником Пыпина, тот так характеризовал русскую литературу 50–60‐х годов XIX века: «Я считаю для себя счастьем, что был свидетелем, иногда близким, этой оживленной поры, которая стала уже исторической эпохой русской литературы. Это была пора в своем роде единственная – редкое соединение дарований, богатых и разнообразных; это было настоящее представительство национального гения, и мы видели потом, что Европа с изумлением открыла в созданиях этой литературы и русский художественный гений, и русскую душу».

Пыпин указывал на перелом, происшедший в русской литературе на рубеже веков: «На переходе от XVII к XVIII веку мы встречаем вообще множество разнородных и особливо переводных произведений, которые с очевидностью указывают на возникновение новых умственных интересов: являются переводные сочинения по разным отраслям знания, опыты исторических компиляций, и наконец ко временам Петра среди людей, воспитанных концом XVII века, находим даже людей, которые ставят вопросы о государственном и народном быте и его наилучшем устройстве, как знаменитый Посошков. Это время отмечено также большою массой повествовательной литературы, главным образом переводной, но среди которой были наконец и собственные опыты любовной повести с романическими приключениями. Не определенная сполна до сих пор, эта литература, распространившаяся особенно, по-видимому, именно с петровских времен, находится в тесной связи с переводною повестью XVII века, а с другой стороны, составляет переход к печатной литературе переводного романа второй половины XVIII века».

Ученый утверждал, что «язык и литература, чтобы достигнуть истинно-всемирного значения, должны стать орудием идей и знаний, представляющих общечеловеческий интерес, и ознаменовать себя великими произведениями науки и поэзии, которые только и дадут им право занять место между передовыми нациями человечества. Вне этих условий язык не может ни приобрести «всемирного» значения, ни претендовать на изгнание действительно всемирных языков оттуда, где они уже успели утвердиться благодаря своему культурному значению».

Пыпин является также автором книг: «Белинский, его жизнь и переписка» в 2 томах (1876), «Сводный старообрядческий синодик» (1883), «История русской этнографии» в 4 томах, «История русской литературы», в 4 томах (1898–1899), «М.Е. Салтыков. Идеализм Салтыкова. Журнальная деятельность 1863–1864» (1899), сочинения Императрицы Екатерины II, на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями академика А.Н. Пыпина» (т. 1–4, 7—10 (1901), «Н.А. Некрасов» (1905), «Панславизм в прошлом и настоящем» (1913), «Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в.» (1916), «Исследования и статьи по эпохе Александра I» в 3 томах (1916–1918), и др.

Александр Афанасьевич Потебня

(1835–1891)

Украинский и русский филолог и философ, первый крупный теоретик лингвистики в Российской империи Александр Афанасьевич Потебня родился 10 (22) сентября 1835 года на хуторе Манев, близ села Гавриловка Роменского уезда Полтавской губернии в дворянской семье. Его отец, Афанасий Ефимович Потебня (1804–1874), был сначала штабс-капитаном, потом коллежским асессором, в 1871 году состоял членом Полтавской губернской дворянской опеки. Его жена, Мария Ивановна Маркова, была довольно образованной женщиной. Александр Афанасьевич окончил польскую Радомскую гимназию и в 1851 году поступил на юридический факультет Харьковского университета, но через год перевелся на историко-филологический факультет. Потебня увлекся этнографией, стал изучать украинский язык («малорусское наречие») и собирать украинский фольклор. Окончив университет в 1856 году, Потебня некоторое время проработал учителем словесности в Харьковской гимназии. В 1861 году он защитил магистерскую диссертацию «О некоторых символах в славянской народной поэзии» и начал читать лекции в Харьковском университете. В 1862 году Потебня издал книгу «Мысль и язык». В ней он показал, что не только мышление, но и вся психика в целом так или иначе связана с языком, и чувства и волевые побуждения человека также выявляются при помощи языка. Потебня считал главной задачей науки о языке «показать на деле участие слова в образовании последовательного ряда систем, обнимающих отношения личности к природе…». В том же 1862 году Потебня отправился в Европе, где слушал лекции в Берлинском университете. Он также начал изучать санскрит. В 1874 году Потебня защитил докторскую диссертацию «Из записок по русской грамматике» в 2 томах (3‐й и 4‐й тома были опубликованы посмертно в 1899 и 1941 годах), а в 1875 году стал профессором Харьковского университета. В том же году он стал членом-корреспондентом Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности и был удостоен Ломоносовской премии. В 1877 году Потебня был избран действительным членом Общества любителей российской словесности при Московском университете. В 1878 и 1879 годах он был награжден Уваровскими золотыми медалями, а в 1890 году был удостоен Константиновской медали Русского географического общества. Потебня также состоял председателем Харьковского историко-филологического общества (1878–1890) и членом Чешского научного общества. Александр Афанасьевич Потебня скончался 29 ноября (11 декабря) 1891 года в Харькове от туберкулеза и был похоронен на Иоанно-Успенском кладбище.

Потебня находился под сильным влиянием идей Вильгельма фон Гумбольдта и конкретизировал их в своей теории внутренней формы слова, под которой понимал «ближайшее этимологическое значение», осознаваемое носителями языка (например, у слова «стол» сохраняется образная связь со «стлать»). Благодаря внутренней форме слово может приобретать новые значения через метафору. Потебня писал об органическом единстве материи и формы слова, в то же время настаивая на принципиальном разграничении внешней, звуковой, формы слова и его внутренней формы. Александр Афанасьевич полагал, что, «оставивши в стороне нечленораздельные звуки, подобные крикам боли, ярости, ужаса, вынуждаемые у человека сильными потрясениями, подавляющими деятельность мысли, мы можем в членораздельных звуках, рассматриваемых по отношению не к общему характеру человеческой чувственности, а к отдельным душевным явлениям, с которыми каждый из этих звуков находится в ближайшей связи, различить две группы: к первой из этих групп относятся междометия, непосредственные обнаружения относительно спокойных чувств в членораздельных звуках; ко второй – слова в собственном смысле. Чтобы показать, в чем состоит различие слов и междометий, которых мы не называем словами и тем самым не причисляем к языку, мы считаем нужным обратить внимание на следующее.

А.А. Потебня. До 1891 г.

Известно, что в нашей речи тон играет очень важную роль и нередко изменяет ее смысл. Слово действительно существует только тогда, когда произносится, а произноситься оно должно непременно известным тоном, который уловить и назвать иногда нет возможности; однако хотя с этой точки без тона нет значения, но не только от него зависит понятность слова, а вместе и от членораздельности. Слово «вы» я могу произнести тоном вопроса, радостного удивления, гневного укора и проч., но, во всяком случае оно останется местоимением второго лица множественного числа; мысль, связанная со звуками «вы», сопровождается чувством, которое выражается в тоне, но не исчерпывается им и есть нечто от него отличное. Можно сказать даже, что в слове членораздельность перевешивает тон; глухонемыми она воспринимается посредством зрения и, следовательно, может совсем отделиться от звука.

Совсем наоборот – в междометии: оно членораздельно, но это его свойство постоянно представляется нам чем-то второстепенным. Отнимем от междометий о, а и проч. тон, указывающий на их отношение к чувству удивления, радости и др., и они лишатся всякого смысла, станут пустыми отвлечениями, известными точками в гамме гласных. Только тон дает нам возможность догадываться о чувстве, вызывающем восклицание у человека, чуждого нам по языку. По тону язык междометий, подобно мимике, без которой междометие, в отличие от слова, во многих случаях вовсе не может обойтись, есть единственный язык, понятный всем».

Потебня является автором работ «О некоторых символах в славянской народной поэзии» (1860), «Заметки о малорусском наречии» (1870), «К истории звуков русского языка» в 4 частях (1876–1883), «Объяснение малорусских и сродных народных песен» в 2 томах (1883, 1887) и др. Он также прокомментировал «Слово о полку Игореве» (1877–1878).

Александр Николаевич Веселовский

(1838–1906)

Русский литературовед Александр Николаевич Веселовский, основоположник сравнительно-исторического литературоведения, получившего название «историческая поэтика», родился 27 июня (9 июля) 1843 года в Москве в семье офицера, преподавателя в кадетских корпусах, в дальнейшем ставшего генерал-майором, Николая Алексеевича Веселовского (1810–1885) и Августы Федоровны, урожденной Лисевич. Род Веселовских происходил от выходца из польского местечка Веселово Якова, еврея ашкеназского происхождения, крестившегося в православие в 1654 году. Его потомки в начале XVIII века получили потомственное дворянство в России. В 1854 году Александр Николаевич с золотой медалью окончил 2‐ю Московскую гимназию и поступил на историко-филологический факультет Московского университета. По окончании университета в 1859 году Веселовский около года служил гувернером в семье русского посланника в Испании князя М.А. Голицына (1804–1860), побывал в Италии, Франции и Англии. В 1862 году он был командирован за границу для приготовления к профессорскому званию. Веселовский больше года занимался в Берлине, затем посетил Мадрид, а в 1863 году изучал славистику в Праге. Из Чехии он направился в Италию, где пробыл несколько лет и в 1869 году напечатал свой первый большой труд – Il paradiso degli Alberti («Райская вилла Альберти»). В 1870 году введение к этому роману итальянца Джованни Герарди (1360/1367 – до 1446), которое Веселовский нашел в архиве, он перевел на русский язык и представил его в качестве магистерской диссертации в Московский университет («Вилла Альберти», новые материалы для характеристики литературного и общественного перелома в итальянской жизни XIV–XV вв.» (1870). В том же году Веселовский был избран штатным доцентом кафедры всеобщей литературы Петербургского университета. В 1872 году в Петербургском университете Веселовский защитил докторскую диссертацию по филологии «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине». С 1872 года Веселовский являлся ординарным профессором, а с 1895 года – заслуженным ординарным профессором кафедры романо-германской филологии Петербургского университета. Он также преподавал на Высших женских курсах в 1878–1889 годах. В 1876 году его избрали членом-корреспондентом, а в 1881 году – ординарным академиком Петербургской академии наук, где Веселовский с 1901 года руководил отделением русского языка и словесности. Он был произведен в тайные советники, удостоен Уваровской премии, а в 1893 году был награжден Константиновской медалью Русского географического общества. Александр Николаевич Веселовский скончался 10/23 октября 1906 года в Петербурге и был похоронен на петербургском Новодевичьем кладбище. Веселовский знал большинство современных и средневековых европейских языков, что сильно помогало ему в сравнительно-литературоведческих исследованиях. Он был сторонником теории литературных заимствований и указал на важное значение Византии в истории европейской культуры и на ее посредническую роль между Востоком и Западом. В ряде очерков под общим заглавием «Опыты по истории развития христианских легенд», опубликованных в «Журнале Министерства народного просвещения» в 1875–1877 годах, Веселовский исследовал циклы сказаний об Александре Великом, повестей о Тристане, Бове и Аттиле, о возвращающемся императоре и ряд других. Он полагал, что «самостоятельное развитие народа, подверженного письменным влияниям чужих литератур, остается ненарушенным в главных чертах: влияние действует более в ширину, чем в глубину, оно более дает материала, чем вносит новые идеи. Идею создает сам народ, такую, какая возможна в данном состоянии его развития». Как писал советский литературовед В.Н. Перетц, «в русской науке до Веселовского на явления литературы смотрели или как на объект эстетической критики, или как на исторический и церковно-исторический материал. Он первый подошел к произведениям словесного творчества как к явлениям, которые надо изучать соответственно их значению; с него началась у нас самостоятельная жизнь истории литературы как науки самодовлеющей, со своими специальными задачами. Созданная же им схема «исторической поэтики», задачею которой Веселовский считал «определить роль и границы предания в процессе личного творчества», еще долго будет оплодотворять своими идеями тех, кто пожелает теоретически подойти к вопросам поэтического творчества». По мнению Веселовского, «интриги, находящиеся в обращении у романистов, сводятся к небольшому числу, которое легко свести к еще меньшему числу более общих типов: сцены любви и ненависти, борьбы и преследования встречаются нам однообразно в романе и новелле, в легенде и сказке, или, лучше сказать, однообразно провожают нас от мифической сказки к новелле и легенде и доводят до современного романа». Он предупреждал студентов, что «программе придется колебаться между полным обобщением, которое мы готовы назвать идеалом исторической науки, и тем узкоспециальным исследованием, примеры которого мы видели на немецких кафедрах. Но научное обобщение, приложенное к широким литературным эпохам, которые всего более могли бы привлечь ваше внимание, возможно лишь в конце долгой ученой деятельности как результат массы частных обобщений, добытых из анализа целого ряда частных фактов». Но ученый также понимал, что такой обобщающий труд является недостижимым на практике идеалом. Под исторической поэтикой Веселовский понимал историческую реконструкцию генезиса, формирования и развития поэтических форм на протяжении всего многовекового процесса литературного развития. Он считал, что такая реконструкция сама по себе должна подвести к теоретическим обобщениям, но не умозрительным, а основанным на конкретных и не вызывающих сомнения фактах. Александр Николаевич полагал: «История литературы, в широком смысле этого слова, – это история общественной мысли, насколько она выразилась в движении философском, религиозном и поэтическом и закреплена словом. Если, как мне кажется, в истории литературы следует обратить особенное внимание на поэзию, то сравнительный метод откроет ей в этой более тесной сфере совершенно новую задачу – проследить, каким образом новое содержание жизни, этот элемент свободы, приливающий с каждым новым поколением, проникает старые образы, эти формы необходимости, в которые неизбежно отливалось всякое предыдущее развитие». Он критиковал школу сравнительной мифологии: «Старина отложилась для нас в перспективу, где многие подробности затушеваны, преобладают прямые линии, и мы склонны принять их за выводы, за простейшие очертания эволюции. И отчасти мы правы: историческая память минует мелочные факты, удерживая лишь веские, чреватые дальнейшим развитием. Но историческая память может и ошибаться; в таких случаях новое, подлежащее наблюдению, является мерилом старому, пережитому вне нашего опыта. Прочные результаты исследования в области общественных, стало быть, и историко-литературных явлений получаются таким именно путем. Современность слишком спутана, слишком нас волнует, чтобы мы могли разобраться в ней цельно и спокойно, отыскивая ее законы; к старине мы хладнокровнее и невольно ищем в ней уроков, которым не следуем, обобщений, к которым манит ее видимая законченность, хотя сами мы живем в ней наполовину. Это и дает нам право голоса и проверки. Еще недалеко то время, когда вопросы о развитии религиозного сознания и языка решались на основании одних лишь древних документов. Мы увлеклись Ведами и санскритом и создали здание сравнительной мифологии и лингвистики, относительно стройные системы, в которых все было на месте и многое условно; не будь этих систем, не явилась бы критика, поверка прошлого настоящим. Мы конструировали религиозное миросозерцание первобытного человека, не спросившись близкого к нам опыта, объектом которого служит наше простонародие, служим мы сами; строили фонетические законы для языков, звуки которых никогда до нас не доносились, а рядом с нами бойко живут и развиваются диалекты, развиваются по тем же законам физиологии и психологии, как и у наших прародителей арийцев. Прогресс в области мифологической и лингвистической наук зависит от поверки систем, построенных на фактах исторического прошлого, наблюдениями над жизнью современных суеверий и говоров. То же в истории литературы: наши воззрения на ее эволюцию создались на исторической перспективе, в которую каждое поколение вносит поправки своего опыта и накопляющихся сравнений. Мы отказались от личного, в нашем смысле слова, автора гомеровских поэм, потому что наблюдения над жизнью народной поэзии, которую внешним образом приравнивали к условиям ее древнейшего проявления, раскрыли неведомые дотоле процессы массового безличного творчества. Затем мы отказались и от крайностей этих воззрений, навеянных романтизмом, от несбыточного народа-поэта, потому что в народной поэзии личный момент объявился в большей мере, чем верили и прежде; гомеровская критика поступилась со своей стороны, и личный автор или авторы гомеровских поэм снова выступают перед нами, хотя и не в той постановке, как прежде». Веселовский – автор таких исследований, как «Опыты по истории развития христианской легенды» (1877), «Разыскания в области русских духовных стихов» (1892), «Боккаччо, его среда и сверстники» (1893–1894), «Пушкин – национальный поэт» (1899), «В.А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения» (1904) и др.

А.Н. Веселовский. 1913 г.

Вильгельм Томсен

(1842–1927)

Датский лингвист-тюрколог и историк Вильгельм Томсен родился 25 января 1842 года в Копенгагене. Он был сыном члена нижней палаты датского парламента почтмейстера Людвига Фредерика Томсена. Томсен окончил историко-филологический факультет Копенгагенского университета. В 1871–1878 годах он преподавал латынь и греческий язык в школе Боргердид в Копенгагене, а затем до 1887 года был одним из директоров этой школы. В 1875 году Томсен получил докторскую степень в Копенгагенском университете и преподавал с 1875 года адъюнкт-профессором, а с 1887 года и до выхода в отставку в 1913 году – ординарным профессором. В 1876 году он прочел в Оксфорде лекции на тему «Отношения между Древней Русью и Скандинавией и происхождение российского государства» (The Relations Between Ancient Russia and Scandinavia, and the Origin of the Russian State), опубликованные в следующем году. Томсен также с 1902 года был президентом Копенгагенского университета, а с 1909 года – президентом Датского королевского научного общества. Вильгельм Томсен умер в Копенгагене 12 мая 1927 года. С 1894 года Томсен являлся иностранным членом-корреспондентом историко-филологического отделения (по разряду восточной словесности) Российской Академии наук, а с 1898 года – иностранным членом отделения литературы Нидерландской королевской академии искусств и наук. Он также состоял был почетным членом Королевского азиатского общества Великобритании и Ирландии. Ученый был награжден прусским орденом «Pour le Mérite» и датскими орденами Слона и Даннеброг.

По определению, данному шведским лингвистом Бо Викманом (1917–2007), Томсен «был одним из величайших лингвистов всех времен. Он занимался поразительно большим числом лингвистических дисциплин, и во всех из них он был одинаково искусен». Томсен исследовал контакты между финно-угорскими и индоевропейскими (германскими и балтийскими) языками, скандинавско-славянские связи (в том числе занимался «варяжской проблемой»). Он знал почти все европейские языки, включая венгерский, а также арабский, персидский, цыганский, японский, китайский, санскрит, тамильский и тюркские языки. Томсен наиболее известен в мире дешифровкой древнетюркского письма, проведенного в работах 1893–1896 годов на основе древнетюркских рунических надписей, открытых экспедицией В.В. Радлова (1837–1918) в 1891 году. Наиболее полный перевод древнетюркских надписей на датский язык Томсен опубликовал в 1922 году. При дешифровке Томсен сконцентрировал свое внимание на самых больших и полных надписях, полагая, что при их анализе можно достичь наибольшего успеха. Такими надписями были орхонские эпитафии Кюль-тегина и Бильге. Первым делом он установил направление письма. Путем весьма убедительного сравнения как целых кусков текста, так и отдельных строк Томсен доказал, что письмо должно читаться не слева направо, а справа налево, как читаются, например, вертикальные строки китайской письменности. Далее он посчитал число оригинальных знаков. Их оказалось 38. Это свидетельствовало в пользу того, что данной системе письменности свойственны черты как чисто алфавитного, так и слогового письма, поскольку слоговые системы письма обычно содержат не менее 50 знаков, а алфавитные системы – не более 30. Отсюда Томсен сделал важный вывод о том, что перед нами алфавитное письмо, но такое, где отдельные знаки для одного и того же звука чередуются в зависимости от того, какой звук предшествует данному звуку или следует за ним. Изучая внешний вид письма, ученый провел исследование, призванное показать, что те или иные согласные чередуются под влиянием предшествующих или последующих. Он исходил из того, что из одного ряда знаков XYX, т. е. группы знаков, в которой два одинаковых знака разделены еще одним, отличным знаком, или X должен передавать согласный звук, и тогда Y – гласный, или, наоборот, Y – согласный, и тогда X – гласный. Таким образом Томсен определил, какие знаки соответствуют гласным буквам. Сразу верно он определил гласную букву, соответствующую звуку i. С другими гласными пришлось повозиться дольше, используя метод проб и ошибок. Чтобы доказать верность своих прочтений, Томсен приступил к поискам в текстах надписей тех собственных имен, которые были засвидетельствованы, хотя и в китайской передаче, китайскими надписями памятников. Следовало ожидать, что собственные имена как замкнутые группы знаков (на словоразделитель в виде двоеточия обратили внимание еще при открытии надписей) или будут встречаться в тексте особенно часто, или смогут быть выделены каким-либо другим способом, например по их месту в тексте – в начале нового фрагмента. Томсену бросилась в глаза группа, довольно часто встречавшаяся в обеих орхонских надписях. Томсен был убежден в том, что четвертый знак группы (крайний слева, поскольку направление письма – справа налево) имеет фонетическое значение i. Частота, с которой встречалась эта группа знаков, и ее место, а также наличие конечного звука i привели ученого к заключению, что перед ним эпитет, служащий для украшения княжеского титула, то есть слово, известное монгольскому языку и всем тюркским языкам и означающее «небо» или «бог». Томсен допускал, что гласный мог быть подавлен и заглушен. Он идентифицировал, таким образом, группу i-rng-at, то есть со словом tangri (как его следует читать), означающим «небо», «бог». Другая группа знаков несколько раз повторялась на камне I, но совершенно отсутствовала на камне II. Томсен заключил, что группа скрывает имя того князя, которому и был посвящен этот памятник. В китайском тексте этот князь назван Кюэте-гинь, во второй части имени ранее уже опознали тюркское «тегин» – «принц». Томсен знал, что что китайский язык не знает среди конечных слоговых звуков звука i и просто опускает его при передаче чужеземных слов. Он сопоставил всю группу со словом Ktl-tegin «принц Кюль», это чтение подтверждалось не только китайской традицией, но и обоими знаками – (t перед или после e, i, a, o, u) и (i, j), которые Томсен открыл еще в слове tangri. Отсутствие конечного слогового i в китайском привело к определению наиболее часто встречающейся группы знаков на камне II – китайское «Би-кя» совпало с тюркским «Бильге» – «мудрый». Четвертая группа знаков обозначала слово, очень часто встречавшееся на обоих орхонских памятниках. Три знака из четырех, составлявших это слово, Томсен знал. Это знаки (если читать справа налево) = t (из tangri и Kultegin), = u (из Kul-tegin) и = r (из tangri). Таким образом, слово читается t-u-r с одним неизвестным знаком. Логично было прочесть его как «тюрк» (turk). Тем самым был опознан язык надписей. Это был язык народа, который китайцы называли ту-кюэ, самый древний из тюркских языков. Было установлено не менее девяти знаков. А поскольку Томсен прекрасно знал разные тюркские языки, он сумел довольно легко вставить полученные значения в другие слова и постепенно воссоздать весь алфавит. За три года ученый не только установил алфавит, но и сделал полный комментированный перевод надписей. Это открытие дало ключ к пониманию истории Центральной Азии в Средние века.

Вильгельм Томсен. 1912 г.

Томсен полагал, основываясь на скандинавской этимологии этнонима «Русь» и на скандинавскую этимологию «русских» названий днепровских порогов из сочинения византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (948–952), что в «Повести временных лет» Нестора «имя «варяги» употреблено в смысле общего обозначения обитателей Скандинавии и что Русь есть имя одного отдельного скандинавского племени, пришедшего под предводительством Рюрика и его братьев из-за моря и положившего основание государству, столица которого некоторое время находилась в Новгороде; это государство и есть зерно, из которого выросла современная нам Российская империя». Как отмечал известный российский историк, археолог и филолог Л.С. Клейн в своей книге «Спор о варягах» (2009), «Томсен не ввел принципиально новых аргументов, но собрал все данные в пользу норманнской концепции и представил их в строгом и тщательно разработанном виде, по последнему слову науки. Особенно тщательно были разработаны, конечно, филологические аргументы, поскольку автор филолог. После этой книжки стало невозможно отрицать, что варяги русских летописей – это скандинавы, норманны».

Томсен выдвинул гипотезу о родстве этрусского языка с восточно-кавказскими языками. Он является автором работ: «О влиянии германских языков на финские» (Den gotiske sprogklasses inflydelse pе den finske) (1869), «Начало русского государства» (Der Ursprung des russischen Staates) (1879), «Дешифровка орхонских и енисейских надписей, предварительное сообщение» (Déchiffrement des inscriptions de l'Orkhon et de l'Jénissei, notice préliminaire) (1893), «Надписи Орхона» (Inscriptions de l’Orkhon) (1896), «История языковедения до конца XIX века» (Sprogvidenskabens historie) (1902).

Алексей Николаевич Веселовский

(1843–1918)

Русский литературовед Алексей Николаевич Веселовский стал одним из наиболее известных в России исследователей творчества Мольера и байронизма. Он родился 27 июня (9 июля) 1843 года в Москве в семье военного педагога генерал-майора Николая Алексеевича Веселовского (1810–1885) и Августы Федоровны, урожденной Лисевич. Алексей Николаевич является младшим братом литературоведа Александра Николаевича Веселовского (1838–1906). Веселовский окончил Александринский сиротский кадетский корпус (1860), был выпущен поручиком в Рязанский пехотный полк, но в том же году вышел в отставку и поступил на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1863 году, а затем до 1866 года находился за границей, где занимался историей литературы, театра и музыки. В 1870 году Веселовский издал книгу «Старинный театр в Европе». В 1876–1888 годах он преподавал на московских Высших женских курсах. В 1879 году за монографию «Этюды о Мольере. Тартюф» Веселовский был удостоен степени доктора истории всеобщей литературы Московского университета honoris causa. Он состоял ординарным профессором кафедры истории всеобщей литературы (1881–1884) и ординарным профессором кафедры истории западноевропейских литератур (1884–1918) историко-филологического факультета Московского университета. С 1881 года Веселовский также являлся профессором в Лазаревском институте восточных языков. В последние годы жизни он также преподавал в Народном университете им. А.Л. Шанявского и в театральной школе при Малом театре. В 1894–1901 ученый был временным председателем, а в 1901–1904 годах – председателем Общества любителей российской словесности. В 1906 году он был избран почетным академиком Санкт-Петербургской академии наук по разряду изящной словесности. Алексей Николаевич Веселовский скончался в Москве 25 ноября 1918 года.

Веселовский был приверженцем сравнительно-исторического метода и культурно-исторической школы, представители которой придерживались позитивистских взглядов и полагали, что филология как наука должна использовать точные методы изучения фактов (фактами считались прежде всего литературные произведения и биографии писателей) и должна руководствоваться принципами историзма, доказательности, точности, логического объяснения явлений искусства. В своем главном труде «Западное влияние в новой русской литературе» (1883–1916) ученый утверждал: «Когда настоящие очерки явились в свет в первоначальном своем виде, как ряд статей «Вестника Европы» 1881—82 гг., литература и общество переживали болезненный пароксизм племенной исключительности, нетерпимо относящейся к общечеловеческой цивилизации, отрицающей свои связи с нею и самодовольно надеющейся все извлечь из собственных недр, – один из рецидивов застарелого недуга, которые проявлялись не раз и прежде, и занесены в литературную историю. Желание восстановить истину, напомнить о великих результатах западного влияния, неизбежного в период ученичества литературы, живительного по нравственной поддержке и творческим возбуждениям в пору ее зрелости – показать, что оно не отдаляло от своего, народного дела, а научило выполнять общественное призвание литературы, – наконец, ввести развитие русской мысли и творчества в круг европейского умственного движения, обусловленного единством целей, и разъяснить, что при самом широком развитии племенных элементов нам никогда уже не отрешиться от участия в поступательном движении человечества, – вот намерения, побудившие автора взяться за перо». Веселовский пришел к следующему важному выводу: «Сравнявшись наконец хронологически с движением западной мысли, русская литература в такой степени освоилась и с ее важными, и с мелкими, преходящими, болезненными явлениями, что дает у себя доступ всем им, до уродств декадентства включительно. Но то, что есть живого, возбудительного, развивающего в словесности запада, те идеи и темы, которые не могут быть чужды культурному человечеству, без различия рас, не только продолжают свое многовековое воспитывающее влияние на русскую литературную стихию, но дали ей до того окрепнуть в самостоятельном проявлении своих сил, что стал наконец возможным литературный обмен в полном смысле этого слова, когда обе участвующие в нем стороны равноправно делают свои вклады в общую работу. Восьмидесятые годы, отмеченные «мирным нашествием» русского творчества на Европу, подействовавшего и художественной силой, и гуманной нравственной стороной, красноречиво завершают собой долгую летопись нашего западничества».

А.Н. Веселовский. До 1918 г.

Ученый считал, что байронизм нельзя свести к унынию и разочарованию, к аристократизму избранных, поскольку истинный байронизм – это титанизм «Каина», политическая проповедь «Пророчества Данта», отважная сатира «Дон-Жуана». Он писал о «рано пережитом Байроном болезненном капризе фантазии, искавшей таинственного, зловещего, ужасного, прежде чем захватила она своим полетом все стороны жизни, – то в театральном «демонизме» героев, великой напраслине, взведенной на поэта, у которого в специально бесовском персонале найдутся лишь жалкие демоны, не сумевшие овладеть Манфредом, или конвойный бес на судьбище о короле Георге у ворот рая, тогда как Люцифер требует себе места в ряду характеров положительных, носителей идеи, в мнимо же демоническом смехе Д. Жуана основная цель не в глумлении или едком цинизме, а в призыв к терпимости, гуманности, справедливости…» Возможно, именно к этому месту из книги Веселовского «Байрон, биографический очерк» (1902, 1914) восходит та сцена романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», где Воланд сообщает Степе Лиходееву, что его состоящая из бесов свита «требует места».

В 1912 году Веселовский писал: «В двадцатых годах нового века (XIX века. – Б.С.), когда чуть не весь мольеровский театр водворен был уже на русской сцене, завещанная великим предком основа в замысле главного характера и в строе пьесы стала превосходной опорой для возведенного на ней Грибоедовым самобытного здания общественной комедии. Близкий по духу к мольеровскому произведению, сберегший из него (и из других комедий, например, из «Ученых женщин») даже отдельные частности в «Горе от ума» (заканчивающемся вполне однородно с «Мизантропом»), Грибоедов свободно и самостоятельно проявил и дар свой, и высоко развитое общественное призвание, поднял русскую комедию на необычайную высоту. Но и частные успехи комического театра в начале столетия были связаны нередко с мольеровским влиянием, и среди сценических работ баснописца Крылова живая и остроумная пьеса «Урок дочкам» вызвана была примером Précieuses ridicules («Смешные жеманницы» (фр.) – первая пьеса Мольера. – Б.С.). Для поколения Пушкина, который встречен был еще в детстве мольеровским культом и даже начал писательскую работу свою наивной французской попыткой подражать Мольеру и всегда высоко его ставил, авторитет его в комедии был бесспорен. Пушкин, оценив необъятные, но невозделанные богатства таланта и наблюдательности молодого Гоголя, соединенные со слабым образовательным уровнем, незнанием мировой литературы и великой самоуверенностью, указал ему, в числе вечных образцов, на Мольера. Пушкин возбудил в Гоголе любовь к Мольеру, направил на пристальное изучение его творений и, видя блестящее осуществление надежд своих, сравнивал действие гоголевской сатиры на умы с мольеровской. И Гоголь остался навсегда верным последователем Мольера: его духом полон «Ревизор», в котором есть даже прямые отголоски его комедии (Prêcieuses). «Театральный разъезд», задуманный по образцу критики на «Школу жен», соединил заявление свободных эстетических принципов с широкой, оставившей за собой рамки мольеровской самозащиты, картиной общественной нетерпимости, косности, невежества. Замыкающее «Разъезд» горячо написанное видение всенародной тризны в память давно умершего великого автора «побасенок» – отражение сильного впечатления, испытанного Гоголем в Париже, в Comêdie Franèaise, где свято хранится до наших дней обычай ставить в день смерти Мольера «Мнимого больного» и в «докторской церемонии» вспоминать и чествовать его, венчать его бюст».

Веселовский также является автором книг: «Этюды о Мольере. Мизантроп» (1881), «Этюды и характеристики» в 2 томах (1894–1912), «Байрон в Лондоне. 1812–1816 гг.» (1900), «Герцен-писатель» в 2 томах (1909), «История английской литературы XVIII в. Лекции» (1883), «История европейских литератур XVI и XVII вв. Лекции» (1889), «История западноевропейских литератур. Лекции» (1896), «История новой русской литературы XIX в. (с 30‐х до 60‐х гг.)» (1917), «История новейшей русской литературы. Лекции» (1918), «Грибоедов (биография)» (1918) и др. С женой, Александрой Адольфовной, урожденной Панк (1840–1910), он перевел три тома «Греческой истории» Эрнста Роберта Курциуса (1880), 3‐й том «Римской истории» Теодора Моммзена (1887) и др.

Ян Ничислав Игнацы (Иван Александрович) Бодуэн де Куртенэ

(1845–1929)

Польский лингвист Ян Ничислав Игнацы (Иван Александрович) Бодуэн де Куртенэ родился 1 (13) марта 1845 года в Радзымине под Варшавой. Согласно семейному преданию, он происходил из древнего французского аристократического рода Куртенэ, ведущего свое начало от короля Людовика VI. Предок Бодуэна де Куртенэ переселился в Польшу на рубеже XVII–XVIII веков. Лингвист в 1866 году окончил со степенью магистра Главную школу в Варшаве, где изучал санскрит, литовский и славянские языки. В 1867–1868 годах он был в научной командировке в Европе, а в 1868–1870 годах работал в Петербурге и Москве. В 1870 году Бодуэн де Куртенэ получил в Лейпцигском университете степень доктора философии за работу «Некоторые случаи действия аналогии в польском склонении» (Einige Fälle der Wirkung der Analogie in der polnischen Declination) (1868). 9 ноября 1870 года он получил степень магистра сравнительного языкознания в Петербургском университете и 13 декабря того же года был утвержден в должности приват-доцента. Бодуэн де Куртенэ активно изучал словенский язык и культуру Словении. С декабря 1871 года он более трех лет находился в заграничной командировке. В 1872–1873 годах ученый вел в словенской Горице кружок по изучению русского языка, причем его ученики собирали для него записи местных словенских говоров. В дальнейшем лингвист посещал словенские земли для сбора местных говоров в 1877, 1890, 1892, 1893 и 1901 годах. В Петербургском университете Бодуэн де Куртенэ 12 мая 1875 года получил степень доктора сравнительного языковедения. С октября 1875 года он начал преподавать в Казанском университете, с 20 декабря 1875 года стал экстраординарным профессором, а с 9 октября 1876 года – ординарным профессором. В дальнейшем Бодуэн де Куртенэ преподавал в Юрьевском (Дерптском) (1883–1893), краковском Ягеллонском (1893–1899) и Петербургском (1900–1918) университетах. С 1906 года он был заслуженным ординарным профессором Петербургского университета. В 1907–1917 годах он также преподавал на Бестужевских курсах общее и сравнительное языкознание и славяноведение. В 1887 году Бодуэн де Куртенэ был избран членом польской академии знаний, а в 1897 году – членом-корреспондентом Петербургской Академии наук. Ученый выступал за культурную самостоятельность Польши и равноправие польского языка с русским, за что был арестован российскими властями. 29 мая 1914 года в Петербурге особое присутствие судебной палаты, выслушав кассированное Сенатом дело о профессоре Бодуэне де Куртенэ, признанном виновным по ст. 129 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи, приговоренном к двум годам крепости и оправданном по статье 1034, признала его виновным и по этой статье и приговорило к аресту в тюрьме на три месяца. Это наказание поглощено первым. Три месяца он провел в Крестах за издание брошюры «Национальный и территориальный признак в автономии» (1913). В 1918 году Бодуэн де Куртенэ переехал в Варшаву и в 1918–1929 годах преподавал в Варшавском университете, где являлся почетным профессором. Он также являлся и заведующий кафедрой сравнительного языкознания в Дерптском (Тартусском) университете. В Польской республике Бодуэн де Куртенэ отстаивал права национальных меньшинств. В 1922 году он был выдвинут представителями национальных меньшинств (помимо его желания) кандидатом в президенты Польши. В первом туре выборов 9 декабря набрал 103 голоса (19,04 %) и занял третье место, обойдя избранного в итоге Габриэля Нарутовича. Ян Ничислав Игнацы Бодуэн де Куртенэ скончался в Варшаве 3 ноября 1929 года и был похоронен на Кальвинистском кладбище Варшавы. Он был награжден орденами Святого Станислава 3‐й степени, Святой Анны 3‐й степени, Святого Станислава 2‐й степени, Святой Анны 2‐й степени и Святого Владимира 4‐й степени и был произведен в действительные статские советники. Бодуэн де Куртенэ был удостоен Уваровской премии (1875).

И.А. Бодуэн де Куртенэ. До 1929 г.

Бодуэн де Куртенэ полагал, что сущность языка – в речевой деятельности, а потому необходимо изучать живые языки и диалекты. Он изучал разные индоевропейские языки. Свои работы ученый писал на русском, польском, немецком, французском, чешском, итальянском, литовском и других языках. В экспедициях он фиксировал фонетические особенности языков и диалектов. На основе этого материала лингвист создал теорию фонем и фонетических чередований, изложенную в книге «Опыте фонетических чередований» (1895), и стал основоположником фонологии – науки, изучающей структуру звукового строя языка и функционирование звуков в языковой системе. Бодуэн де Куртенэ также создал теорию письма. Ученый предложил рассматривать звуки языка не только с диахронической позиции исторической фонетики, но и с физиологической точки зрения, изучая устройства речевого аппарата, артикуляции и т. д. Он первым начал применять в лингвистике математические модели и доказал, что на развитие языков можно воздействовать, а не только фиксировать все происходящие в них изменения. Эта идея привела к возникновению экспериментальной фонетики. Главными факторами языковой эволюции Бодуэн де Куртенэ считал принцип экономии языковых усилий, т. е. коллективное стремление носителей языка к бессознательному его упрощению, и социолингвистические факторы, из-за действия которых язык меняется не плавно, а рывками. Он полагал, что лингвистика должна быть тесно связана с психологией и социологией и опираться на данные этнографии, истории культуры и археологии. Бодуэн де Куртенэ основной упор делал на изучение живой речи и диалектов, чтобы понять устройство языка и установить правила языковых изменений. Он подготовил третью (1903–1909) и четвертую (1911–1914) редакции словаря Владимира Даля, уточнив этимологию, исправив разделение на гнезда и пополнив словарь новыми словами, в том числе внеся отсутствовавшую у Даля вульгарно-бранную лексику. Всего было добавлено более 20 000 новых слов. Бодуэн де Куртенэ является автором работ «О древнепольском языке до XIV столетия» (1870), «Опыт фонетики резьянских говоров» (1875), «Резьянский катехизис»(1875), «Резья и резьяне» (1876), «О патологии и эмбриологии языка» (Z patologji i embrjologji języka) (1885) и др.

Герман Александр Дильс

(1848–1922)

Немецкий филолог-классик и историк античности Герман Александр Дильс родился 18 мая 1848 года в пригороде Висбадена Бибрихе в лютеранской семье школьного учителя Людвига Дильса, который в дальнейшем стал начальником вокзала в Висбадене. Он окончил гимназию для учителей и в 1867 году поступил в Берлинский университет на историко-филологический факультет, а в 1868 году перешел в Боннский университет. В 1870 году Дильс защитил докторскую диссертацию об античном враче Галене «Философская история Галена» (De Galeni historia philosopha). По окончании Боннского университета Дильс отправился в научную поездку в Италию, где работал в библиотеках Рима, Милана и Флоренции. В 1872–1877 годах он преподавал в гимназиях во Фленсбурге и в Гамбурге. В 1877 году Дильс возглавил комиссию Прусской академии наук по изданию корпуса комментариев на сочинения Аристотеля на древнегреческом языке. С 1882 года он был экстраординарным, а с 1886 года – ординарным профессором классической филологии в Берлинском университете, ректором которого Дильс был в 1905–1906 годах. В 1881 году ученый был избран действительным членом Берлинской академии наук, а в 1896 году – иностранным членом-корреспондентом Петербургской Академии наук. В 1895–1920 годах Дильс состоял секретарем Философско-исторического класса Академии. Дильс умер 4 июня 1922 года в Берлине. Он был награжден прусским орденом Pour le Mérite.

Дильс предложил жанр «доксографии» (изложения мнений), объясняющую процесс трансмиссии свидетельств о древнейшем периоде греческой натурфилософии (представленном т. н. «физиками») и сохранившуюся до наших дней. В своем труде «Греческие доксографы» (Doxographi graeci) (1879) Дильс попытался восстановить тот источник, который лежит в основе всей последующей традиции, названной им доксографической. По его предположению, «античная доксография восходит к труду последователя Аристотеля Теофраста, который в шестнадцати книгах изложил мнения «физиков», располагая их по школам и следуя тематическому принципу». Как полагал Дильс, впоследствии этот труд был сокращен и дополнен новыми эллинистическими источниками и получил широкое распространение, оказавшись, в частности, источником для таких далеких друг от друга авторов, как Секст Эмпирик и Тертуллиан. Этот гипотетический источник, названный Дильсом Vetusta placita («Древнейшие мнения»), в настоящее время утрачен, но в I веке н. э. он был еще раз сокращен и дополнен новыми текстами неким Аэтием, имя которого трижды упоминается христианским автором Феодоритом. Именно этот сборник послужил источником для автора собрания мнений физиков (Placita), которое приписывалось Плутарху (ныне Псевдо-Плутарх), и первой книги антологии Стобея (Eclogae physicae). Кроме того, труд Псевдо-Плутарха был использован в De historia philosophica, фрагментарном трактате, авторство которого приписывается Галену. Сопоставление всех этих текстов, проведенное Дильсом, позволило сделать вывод о том, что они действительно восходят к одному и тому же источнику, и, кроме того, в «Эклогах» Стобея, значительно более разрозненных, чем трактат Псевдо-Плутарха, содержатся дополнительные разделы, что указывает на независимость этих авторов друг от друга. Важным дополнительным источником, по мнению Дильса, является также трактат Феодорита «Излечение эллинских недугов» (Graecarum affectionum curatio), где и указан Аэтий (Аэций) в качестве источника. Эта реконструкция позволила Дильсу выстроить магистральную доксографическую линию, восходящую к Теофрасту. Дильс выяснил, что этим же источником пользовались такие авторы, как Ипполит Римский, другой Псевдо-Плутарх, автор «Стромат», фрагменты которых сохранены Евсевием, и Диоген Лаэртский. Монументальный труд Дильса – «Фрагменты досократиков» (Die Fragmente der Vorsokratiker) (1903). Там ученый осуществил систематизацию текстов досократиков, сохраняющуюся и в настоящее время. Через каждые пять лет книга издавалась в переработанном и дополненном виде. Начиная с 5‐го издания, вышедшего в 1934–1937 годах, редактирование «Фрагментов» взял на себя ученик Дильса Вальтер Кранц (1884–1960). До сих пор фрагменты текстов досократиков цитируют по этим изданиям с обозначением DK (Diels-Kranz). Все авторы-досократики расположены в хронологическом порядке. Каждому из них присвоено определенное порядковое число согласно хронологическому порядку. Кроме того, собрание текстов каждого автора разделено на три группы, обозначенные в алфавитном порядке: A. testimonia: древние свидетельства о жизни философа и его доктрине; B. ipsissima verba: точные слова цитируемого философа, «фрагменты»; С. imitations: работы, которые используют данного автора как модель для подражания.

Герман Дильс. До 1920 г.

Семен Афанасьевич Венгеров

(1855–1920)

Русский литературный критик, историк литературы, библиограф и редактор Семен Афанасьевич (Симон Хононович) Венгеров родился 5 (17) апреля 1855 года в Лубнах Полтавской губернии в еврейской семье. Его отец, Афанасий Леонтьевич (Хонон Лейбович) Венгеров, умерший в 1892 году, был директором банка и домовладельцем в Минске. Мать – немецкая еврейская писательница Паулина Юлиевна (Полина Юделевна) Венгерова (урожденная Эпштейн) (1833–1916), происходила из купеческой семьи. Венгеров получил первоначальное домашнее образование, а затем с 1868 года учился в 5‐й гимназии в Петербурге, которую окончил в 1872 году. По окончании гимназии он принял православие, чтобы иметь возможность продолжать образование. В 1872–1874 годах Венгеров учился в Медико-хирургической академии, но затем перешел на юридический факультет Петербургского университета, который окончил в 1879 году и служил помощником присяжного поверенного. Он сдал экстерном экзамен по историко-филологическому факультету в Юрьевском университете в 1880 году и был приглашен на кафедру истории русской литературы Петербургского университета для подготовки к профессорскому званию, но в 1882 году покинул университет и до 1890 года служил в правлении Либаво-Роменской железной дороги. С 1882 по 1885 годы Венгеров находился под негласным надзором полиции. С 1890 года он целиком посвятил себя историко-литературной и библиографической деятельности. В 1897 году Семен Афанасьевич был назначен приват-доцентом Петербургского университета, но в 1899 году был уволен как политически неблагонадежный. Его вновь допустили к педагогической деятельности в 1906 году, уже после начала Первой русской революции. В 1909 году Харьковский университет по совокупности работ присвоил Венгерову степень доктора русской словесности. В 1910 году он был избран профессором Бестужевских курсов и Психоневрологического института. С 1917 по 1920 год Венгеров был директором Российской книжной палаты, созданной по его инициативе, а с 1919 года – профессором Петроградского университета. В 1916–1919 годах Венгеров был председателем Литературного фонда. Венгеров, начавший публиковаться в 1872 году, активно печатался в «Неделе», «Русском мире», «Русской мысли», «Русском богатстве», «Вестнике Европы» и других журналах. Венгеров редактировал журнал «Устои» (1882), литературный отдел как 82‐томного «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», так и «Нового энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона», «Библиотеку великих писателей» того же издательства, библиотеку издательства «Светоч». Семен Афанасьевич (Симон Хононович) Венгеров умер 14 сентября 1920 года в Петрограде и был похоронен на Литераторских мостках Волковского кладбища.

С.А. Венгеров. До 1920 г.

Венгеров издавал «Критико-биографический словарь русских писателей и ученых» (вышло 6 томов, Санкт-Петербург, 1889–1904; издание не окончено) и «Источники словаря русских писателей» (4 тома, Санкт-Петербург, 1900–1917; издание также не было окончено). «Русские книги» Венгерова (3 тома, Санкт-Петербург, 1896–1898; издание не было закончено) стали ценнейшим вкладом в библиографию русской литературы. В своем архиве Венгеров собрал уникальные материалы не только описаний малоизвестных книг, но биографий писателей, порой существующих в единственном экземпляре. Эти материалы сохраняют свое значение и сегодня. Венгеров ставил своей целью описать сочинения всех русских писателей от Древнерусского государства до первой четверти XX века, составить биографию каждого писателя, а также подготовить список литературы, которая содержит сведения относительно творческой деятельности писателей. Трудами Венгерова, в истории русской литературы остались сведения о писателях, не имеющих иных биографий, кроме тех, которые они сами же составили для его словарей. По инициативе Венгерова в 1908 году при Петербургском университет был создан Пушкинский семинарий, из которого вышли многие известные литературоведы. Семинарий начал составление словаря поэтического языка Пушкина и опубликовал ряд работ о поэте в сборниках «Пушкинист» (1914–1918). В 1901 году Венгеров основал издаваемую под его редакцией фирмой «Брокгауз – Ефрон» «Библиотеку великих писателей» с его подробными комментариями. Большую ценность представляют венгеровские издания сочинений А.С. Пушкина (6 томов) и В.Г. Белинского (11 из 12 томов были Венгеровым единолично прокомментированы). Венгеров редактировал и лучшие в России издания) европейских классиков, предпринятые Брокгауз-Ефроном: Шекспира (5 томов), Мольера (2 тома), Шиллера (4 тома), Байрона (3 тома) с подробными комментариями и историческими и библиографическими примечаниями. В посвященной Венгерову статье «Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона» отмечалось: «В. – один из лучших знатоков истории русской литературы; его эрудиция в этой области чрезвычайно обширна. Главное свойство его критического взгляда – объективность; перед ним всегда лишь история и наука. В. старается объяснить произведения писателя и научить читать его. И в этой области заслуга его перед русской наукой очень велика». Венгеров утверждал: «Никогда не замыкаясь в тесном кругу эстетических интересов, русская литература всегда была кафедрой, с которой раздавалось учительное слово. И это не только не шло в ущерб непосредственно литературному совершенству, а, напротив того, сообщало русскому художественному слову особенную проникновенность. Новая русская литература представляет собою высокогармоничное сочетание художественной красоты и нравственной силы, широкого размаха и тоски по идеалу. И звало всегда учительное слово русской литературы к подвигу общественному и к самопожертвованию. Русская литература отвергает мир, доколе он основан на несправедливости, и ни в каком виде не приемлет благополучия мещанского. В этом источник ее обаяния, в этом законнейшая гордость русского духа». Венгеров является автором книг «Основные черты истории новейшей русской литературы» (1897), «Эпоха Белинского» (1905), «Очерки по истории новейшей русской литературы» (1907), «Героический характер русской литературы» (1911), «Собрание сочинений Венгерова» в 5 томах (1911–1913) и др.

Фердинанд де Соссюр

(1857–1913)

Швейцарский лингвист, заложивший основы семиологии и структурной лингвистики, Фердинанд де Соссюр родился 26 ноября 1857 года в Женеве в семье минералога, энтомолога и систематика Анри Луи Фредерика де Соссюра (1829–1905). Осенью 1870 года он начал посещать Институт Мартина в Женеве. В 1872 году Соссюр поступил в Женевский колледж, где в течение года изучал латынь, древнегреческий и санскрит. В 1876–1878 годах он работал над диссертацией в Лейпцигском университете. В 1878 году Соссюр опубликовал «Диссертацию о примитивной системе гласных в индоевропейских языках» (Mémoire sur le système primitif des voyelles dans les langues indo-européennes). Она была посвящена реконструкции звуковой системы индоевропейского праязыка. Соссюр говорил о строгой и единообразной структуре его корней. Он выдвинул гипотезу о существовании в праязыке особых единиц, не сохранившихся в известных языках, но необходимые с точки зрения языковой системы. В 1927 году один из предсказанных Соссюром звуков был обнаружен при дешифровке хеттского языка. В 1879 году он изучал в Берлинском университете кельтский язык и санскрит. В 1880 году в Лейпцигском университете Соссюр защитил докторскую диссертацию «Об употреблении абсолютного родительного падежа в санскрите» (De lʼemploi du génitif absolu en Sanscrit). Вскоре он переехал в Парижский университет, где читал лекции по санскриту, готике и древненемецкому языку. Здесь Соссюр преподавал в Практической школе высоких искусств в течение 11 лет и был удостоен ордена Почетного легиона. В 1892 году он стал профессором Женевского университета и оставался им до конца своей жизни. Соссюр читал лекции по санскриту и индоевропейским языкам. В 1907–1911 годах он также читал курс общей лингвистики. Фердинанд де Соссюр умер 22 февраля 1913 года в Вюфлан-ле-Шато, кантон Во.

Соссюр почти ничего из своих работ не успел опубликовать при жизни. Его главный труд, «Курс общей лингвистики» (Cours de linguistique générale), был опубликован его учениками Шарлем Балли (1865–1947) и Альбером Сеше (1870–1946) в 1916 году на основе записей лекций. Предложенная Соссюром новая дисциплина семиология определялась им как «наука, изучающая жизнь знаков в рамках жизни общества», которая «должна открыть нам, в чем заключаются знаки, какими законами они управляются». Ученый утверждал, что семиология является частью социальной психологии. Задача же лингвиста заключается в том, чтобы найти те черты, которые выделяют язык как особую систему в совокупности семиологических явлений. Так как язык – это одна из систем знаков, лингвистика является частью семиологии. Определение места лингвистики среди других наук де Соссюр видел именно в ее связи с семиологией: «Если нам впервые удается найти лингвистике место среди наук, это только потому, что мы связали ее с семиологией». Соссюр различал речевую деятельность (фр. langage), язык (фр. langue) и речь (фр. parole): «Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального; 2) существенное от побочного и более или менее случайного». Язык – «функция говорящего субъекта», «продукт, пассивно регистрируемый индивидом», который «не предполагает предварительной рефлексии», а «анализ в нем выступает лишь в области классифицирующей деятельности». Речь – «индивидуальный акт воли и понимания», содержащий, во-первых, «комбинации, при помощи которых говорящий субъект пользуется языковым кодексом», а во-вторых, – психофизический механизм, позволяющий субъекту объективировать эти комбинации; «в речи нет ничего коллективного». Речевая деятельность «имеет характер разнородный», а язык «есть явление по своей природе однородное: это – система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и акустического образа». Речевой акт Соссюр разделял на три составляющие: физическую (распространение звуковых волн), физиологическую (от уха к акустическому образу либо от акустического образа к движениям органов речи) и психическую (соотношение акустических образов и психической реальности, не совпадающей с самим звучанием). Язык вне речевой деятельности индивидов не существует, но, как подчеркивал Соссюр, изучение речевой деятельности следует начинать с изучения языка, лежащего в основе всех явлений речевой деятельности. Соссюр ввел понятие языковый знак, который состоит из означающего (акустического образа) и означаемого (понятия). При этом связь между означающим и означаемым произвольна, а означающее обладает протяженностью во времени. Язык, по Соссюру, – это система значимостей (valeurs). Значение – это то, что представляет собой означаемое для означающего. Значимость знака возникает из его отношений с другими знаками языка. Как писал Соссюр, «то, что отличает один знак от других, и есть все то, что его составляет». Лингвист полагал, что статус, значение или «ценность» каждой лингвистической единицы можно установить только по отношению ко всем другим единицам. Соссюр утверждал, что в языках «имеются только различия».

Фердинанд де Соссюр. 1910-е гг.

В «Курсе общей лингвистики» Соссюр также различает диахроническую (историческую и сравнительную) и синхроническую (дескриптивную) лингвистику. Диахроническое исследование должно основываться на тщательно выполненных синхронических описаниях, а исследование изменений, происходящих в историческом развитии языка, требует синхронного анализа языка в определенные моменты его эволюции. Сопоставление же двух разных языков возможно только с помощью предварительного тщательного синхронного анализа каждого из них. За пределами лингвистики структурная лингвистика, основоположником которой стал Соссюр, породила структурализм – один из важнейших методов гуманитарных наук.

Франц Боас

(1858–1942)

Американский антрополог, этнолог и лингвист Франц Боас, которого называют «отцом американской антропологии» (по американской классификации, лингвистика входит в состав антропологии) родился 9 июля 1858 года в ассимилированной еврейской семье бизнесмена Фейбеса Ури Боаса и Софи Мейер Боас в Миндене (Вестфалия, Пруссия). Он изучал естественные и точные науки, в том числе географию, математику и физику, в университетах Гейдельберга, Бонна и Киля. Окончив Кильский университет, Боас в 1881 году защитил там докторскую диссертацию «Вклад в знание цвета воды» (Beiträge zur Kenntnis der Farbe der Wassers), посвященную физическим параметрам, определяющим восприятие цвета воды. В 1883–1884 годах он совершил в свое первое арктическое путешествие на остров Баффинова Земля и вел журнал экспедиции. Во время этой экспедиции Боас записал в дневнике: «Я часто спрашиваю себя, какими преимуществами обладает наше «хорошее общество» по сравнению с «дикарями», и чем больше я знакомлюсь с их обычаями, тем больше убеждаюсь, что мы не имеем права смотреть на них свысока… Мы не имеем права обвинять их за их формы и суеверия, которые могут показаться нам смешными. Мы, «высокообразованные люди», гораздо хуже, условно говоря…» В 1886 году Боас в Берлине защитил докторскую диссертацию «Баффинова Земля» и был назначен приват-доцентом по географии. В 1886 году Боас организовал свою первую лингвистическую и этнографическую экспедицию на о. Ванкувер (провинция Британская Колумбия, Канада) к индейцам квакиютль. В 1887 году ученый эмигрировал в США, где первое время работал куратором музея в Смитсоновском институте, а в 1899 стал профессором антропологии в Колумбийском университете. Он также работал в университете Кларка (Массачусетс) и в музеях естественной истории в Чикаго и в Нью-Йорке, был руководителем антропологической секции на Всемирной колумбийской выставке в Чикаго. Первоначально Боас специализировался как физик и географ, был редактором в отделе географии журнала Science, но затем сосредоточился на исследовании неевропейских обществ и культур Америки. Он пытался применить в этой области методы естественных наук. Главным для ученого Боас считал умение собирать факты и проводить их качественный и количественный анализ. Он преподавал два основных курса – «Языки и культуры американских индейцев» и «Статистика» (Боас был неплохим математиком). Боас прославился исследованиями материальной и духовной культуры, а также фольклора и языков американских индейцев. С 1895 года Боас был сотрудником, а с 1901 года – директором Нью-Йоркского музея естественной истории, где организовывал этнолингвистические экспедиции. Во многих из них он сам принимал участие. В 1899 году стал первым в Америке «полным» профессором антропологии в Колумбийском университете. В 1900 году он был избран членом Национальной академии наук США. Франц Ури Боас умер в Нью-Йорке 21 декабря 1942 года.

Франц Боас. До 1942 г.

Боас занимался комплексным изучением феномена человека в его культурном и историческом многообразии, опираясь на данные биологии, лингвистики, археологии и других наук. Он инициировал создание ряда важнейших ныне действующих профессиональных организаций антропологов и лингвистов и регулярных профессиональных печатных изданий. Боасом был основан «Международный журнал американской лингвистики» (International journal of American linguistics), публиковавший работы, посвященные в первую очередь языкам коренного населения Америки. Боас был также основателем фольклорного общества Америки и многолетним редактором журнала «Американский фольклор» (American Folklore); одним из основателей и первым президентом Американской антропологической ассоциации (1907, 1908) и Американского лингвистического общества (1928), президентом Американской ассоциации содействия развития науки (1931) и др. Боас координировал все основные полевые исследования языков и культур аборигенов Америки. В частности, ему принадлежит заслуга в организации экспедиций в районы российского Крайнего Севера, на Чукотку и Камчатку в 1897–1901 годах для изучения исторических и лингвистических связей палеоазиатских народов. Боас утверждал, что принципы и методы лингвистического описания, сложившиеся при описании языков Европы, не должны навязываться другим языкам. Благодаря ему в лингвистике начался интенсивный поиск универсальных оснований для определения таких понятий, как фонема, морфема, слово, грамматическое значение, грамматическая категория и др. Боас полагал, что различия в картине мира, закрепленные в языке, не могут свидетельствовать о большей или меньшей развитости его носителей. Ему принадлежит основная заслуга в отказе от традиционного мнения о существовании «примитивных» языков – грамматика и словарь всех языков мира при внимательном изучении оказываются устроенными по-разному, но при этом весьма сложным образом и способными к выражению самого разнообразного содержания. В лингвистике Боас преодолел ограничения классической филологии и установил некоторые из центральных проблем современной лингвистики и когнитивной антропологии. Он подчеркивал, что биологические, языковые и культурные особенности любой группы людей являются продуктом исторического развития, в котором участвуют как культурные, так и природные силы. Боас опубликовал множество описательных исследований языков коренных американцев, писал о теоретических трудностях классификации языков и разработал исследовательскую программу по изучению связей между языком и культурой. Его статья 1889 года «О чередующихся звуках» (On Alternating Sounds) (1889) внесла вклад в методологию как лингвистики, так и культурной антропологии. Боас утверждал, что «чередующиеся звуки» вовсе не являются особенностью языков коренных американцев – на самом деле, утверждал он, их не существует. Вместо того чтобы рассматривать чередующиеся звуки как объективное доказательство различных этапов культурной эволюции, Боас рассматривал их с точки зрения своего давнего интереса к субъективному восприятию объективных физических явлений. Он также рассмотрел свою более раннюю критику эволюционных музейных экспозиций. Боас указал, что две вещи (артефакты материальной культуры), которые кажутся похожими, на самом деле могут быть совершенно разными. В этой статье он поднял вопрос о том, что две вещи (звука), которые кажутся разными, на самом деле могут быть одним и тем же. Ученый установил, что культурное многообразие является фундаментальной чертой человечества и что специфическая культурная среда во многом определяет поведение индивида. Он переключил внимание на восприятие различных звуков. Боас поставил эмпирический вопрос: когда люди описывают один звук по-разному, происходит ли это потому, что они не могут уловить разницу, или может быть другая причина? Он сразу заявил, что его не интересуют случаи, связанные с дефицитом восприятия – слуховым эквивалентом дальтонизма. По мнению Боаса, вопрос о людях, которые описывают один и тот же звук по-разному, сравним с вопросом о людях, которые описывают разные звуки одним и тем же способом. Это крайне важно для исследований в области дескриптивной лингвистики, так как при изучении нового языка необходимо обращать внимание на произношение разных слов. Люди могут произносить слово различными способами и все равно осознавать, что они используют одно и то же слово. Таким образом, проблема не в том, «что такие ощущения не распознаются в их индивидуальности» (другими словами, люди распознают различия в произношении); скорее, дело в том, что звуки «классифицируются в соответствии с их сходством» (другими словами, люди относят различные воспринимаемые звуки к одной категории). Сопоставимым визуальным примером могли бы служить слова, обозначающие цвета. Английское слово green может использоваться для обозначения множества оттенков. Но в некоторых языках нет слова, обозначающего зеленый. В таких случаях люди могут классифицировать то, что мы назвали бы зеленым, либо как желтый, либо как синий. Это не пример дальтонизма – люди могут воспринимать различия в цвете, но они классифицируют похожие цвета иначе, чем носители английского языка. Боас применил эти принципы к своим исследованиям языков эскимосов. Когда исследователи сообщили о различных вариантах написания одного и того же слова, в прошлом они интерпретировали эти данные несколькими способами – они могли указывать на местные различия в произношении слова или на разные диалекты. Боас склонялся к альтернативному объяснению: разница заключается не в том, как эскимосы произносят это слово, а, скорее, в том, как англоговорящие ученые воспринимают произношение этого слова. Дело не в том, что носители английского языка физически неспособны воспринимать рассматриваемый звук; скорее фонетическая система английского языка не может вместить воспринимаемый звук. Боас внес весомый вклад в методы описательной лингвистики. Его важнейший вывод заключается в том, что предвзятость наблюдателя необязательно должна быть личной, она может быть культурной. Другими словами, категории восприятия западных исследователей могут систематически приводить к тому, что западный человек неправильно воспринимает или не может полностью воспринять значимый элемент в другой культуре и в языке. Боас продемонстрировал, что то, что казалось свидетельством культурной эволюции, на самом деле было следствием ненаучных методов и отражением предубеждений жителей Запада об их собственном культурном превосходстве. Этот пункт обеспечивает методологическую основу для культурного релятивизма Боаса: элементы культуры имеют значение в терминах этой культуры, даже если они могут быть бессмысленными (или приобретать радикально иное значение) в другой культуре. Боас полагал, что «самой важной целью нашей науки надо считать открытие общих законов социального развития», равно как и «открытие законов, управляющих деятельностью человеческого ума», а также «реконструкция истории человеческой культуры и цивилизации». Однако он сознавал, что эти законы должны коренным образом отличаться от законов естественных наук. Боас одним из первых обратил внимание на то, что явления, внешне схожие между собой в языке и культуре, часто имеют совершенно различное происхождение и разные функции. Также не всякое сходство говорит об о заимствовании того или иного явления одним народом у другого. Однако не всегда пригодно и объяснение сходства одинаковостью человеческой психики или сходностью географической или социальной среды, поскольку часто одни и те же процессы приводят в истории к прямо противоположным результатам. Боас требовал большой осторожности в интерпретации культурных явлений и социальных форм в тех случаях, когда разные народы, отдаленные друг от друга значительным расстоянием, обнаруживают сходные явления культуры и параллельные социальные формы или когда возникает вопрос, какая из сопоставляемых форм древнее. Здесь может быть как диффузия, так и параллельное развитие, причем часто невозможно строго доказать, с диффузией или с эволюцией в сходных условиях мы имеем дело. Боас считал, что «каждая культурная группа имеет свою уникальную историю, зависящую отчасти от своеобразного внутреннего развития социальной группы, а отчасти от посторонних влияний, которым она подвергается». «Исторический метод», применение которого отстаивал Боас, должен был быть направлен на «изучение динамических изменений» в отдельных обществах. А чтобы реконструировать историю всего человечества, надо прежде реконструировать историю каждого народа и его языка. При этом Боас считал, основываясь на своих наблюдениях над индейскими племенами, что «основные черты ума у всех людей одинаковы». Боас является автором книг «Мифы и легенды индейцев северного тихоокеанского побережья Америки» (Indian Myths & Legends from the North Pacific Coast of America) (1895), «Руководство по языкам американских индейцев» (Handbook of American Indian languages) (1911–1922), «Ум первобытного человека» (The mind of primitive man, 1911), «Раса, язык и культура» (Race, language and culture) (1940) и др.

Тадеуш Стефан (Фаддей Францевич) Зелинский

(1859–1944)

Польский и российский антиковед, филолог-классик, переводчик, культуролог, общественный деятель Тадеуш Стефан (Фаддей Францевич) Зелинский родился 14 сентября 1859 года в селе Скрипчинцы Шендеровской волости Каневского уезда Киевской губернии в дворянской семье. Его отец Франц (Франтишек) Зелинский окончил юридический факультет Киевского университета, служил домашним учителем в имении Стефана Грудзинского в Скрипчинцах под Уманью и женился на дочери Грудзинского Людвике (Луизе). С 1863 года семья жила в Петербурге. В 1876 году Тадеуш окончил с отличием (в последнем классе был помощником преподавателя) немецкую гимназию при евангелической церкви Св. Анны (Анненшуле), за успехи в учебе получил трехгодичную стипендию для обучения в Русской филологический семинарии при Лейпцигском университете. Окончив ее с отличием, Зелинский продолжил обучение в Лейпцигском университете, где в 1880 году получил степень доктора философии за диссертацию «Последний год Второй Пунической войны» (Die Letzten Jahre des zweiten punischer Krieges). В 1880–1882 годах он работал в библиотеках Мюнхена и Вены и посетил Италию и Грецию. В 1883 году Зелинский защитил магистерскую диссертацию «О синтагмах в древней греческой комедии» в Петербургском университете и стал приват-доцентом на историко-филологическом факультете. В 1887 году он защитил диссертацию на степень доктора классической филологии в Дерптском университете, представив в качестве диссертации работу «Членение древнеаттической комедии» (Die Gliederung der altattischen Komoedie) (1885). В 1887–1904 годах Зеленский преподавал древние языки в Петербургском историко-филологическом институте. Осенью того же года он стал также экстраординарным, а в 1890 году – ординарным профессором по кафедре классической филологии Петербургского университета, которым состоял вплоть до своего отъезда из России в 1922 году. В 1906–1908 годах Зелинский был деканом факультета филологии. Он был одним из самых популярных профессоров факультета. По воспоминаниям историка П.Н. Анциферова, «слушать его собирались студенты всех факультетов». С начала 1900‐х годов Зелинский также читал лекции на Высших женских (Бестужевских) курсах, а с 1906 года – на историко-литературных и юридических Высших женских курсах Н.П. Раева. Он много сделал для популяризации античности в России. Несколько лет Зелинский состоял постоянным сотрудником в московском журнале «Филологическое обозрение», а также публиковался в воронежском журнале «Филологические записки». В 1916 году Зелинский входил в делегацию русских поляков, передавших послу США благодарность в связи с выступлениями президента В. Вильсона в поддержку независимости Польши. Революцию 1917 года Зелинский назвал «великой катастрофой». В 1918 год он был приглашен профессором и заведующим кафедрой классической филологии Варшавского университета. Это была командировка с условием возвращения, иначе, по его словам, «дочь стала бы заложницей». В 1921–1922 годах ученый сотрудничал с Петроградским экскурсионным институтом. В апреле 1922 года Зелинский эмигрировал в Польшу, где в 1922–1935 годах являлся ординарным профессором, а в 1935–1939 годах – почетным профессором Варшавского университета. Он ездил по всей Европе, много выступал с докладами и получил признание не только в Польше, но и во всем мире. Зелинский был членом Германского археологического института в Риме, Института этрусских исследований во Флоренции, Научного общества во Львове, Варшавского научного общества, Вроцлавского филологического общества и редактором его научного журнала «Эос». В 1930 году в Польше рассматривался вопрос о выдвижении Зелинского на Нобелевскую премию по литературе. После оккупации Варшавы германскими войсками в сентябре 1939 года Варшавский университет был закрыт. В ноябре 1939 года сын Феликс (1886–1970) вывез Зелинского в Баварию. Тадеуш Стефан был женат на немке Луизе Гибель (1863–1923), и Феликс, как и другие дети от этого брака, считались фольксдойче. Тадеуш Стефан Зелинский умер 8 мая 1944 года в Шондорфе-ам-Аммерзее, Бавария. Ученый успел завершить перед самой смертью 5‐й и 6‐й тома «Истории античной религии», которые были опубликованы только в 1999–2000 годах. Он был членом-корреспондентом Петербургской академии наук с 1893 года и ее почетным академиком с 1916 года, членом Польской академии знаний (1907), Польской академии литературы (1933), иностранным членом Британской (1923) и Афинской академий (1933), членом Баварской, Прусской, Парижской, Чешской, Румынской академий наук, почетным доктором Университета имени Адама Мицкевича, Ягеллонского университета, Оксфордского университета, Брюссельского свободного университета (франкоязычного), Гронингенского университета, Афинского университета и др. Зелинский был основателем (1922) и первым председателем (1922–1939) Общества интернационализации латинского языка. Он был награжден орденами Возрождения Польши III класса (Командор) и II класса (Командор со звездой) (1930) и греческим орденом Феникса II класса (Офицер Золотого креста). Ученый являлся почетным гражданином Дельф (1933).

Тадеуш Зелинский. 1933 г.

По мнению российского философа и филолога А.Ф. Лосева, Зелинский приближался к идеалу ученого, поскольку, «во-первых, был в душе поэт-символист, а во-вторых, крупнейший, европейского масштаба, исследователь античности… По-моему, вот это совмещение классика, филолога-классика, поэта и критика замечательно». Начав свои научные изыскания с анализа древнеаттической комедии, ее истоков и структуры, Зелинский также изучал традиции греческого героического эпоса, рассматривал особенности языка и построения гомеровских поэм и решению «гомеровского вопроса», придя к выводу о том, что у гомеровского цикла – не один автор. Он занимался и изучением греческой трагедии и творчества великих трагиков (Эсхила, Софокла и Еврипида), опубликовал переводы драм Софокла и Еврипида, исследовал эволюцию трагических мотивов в греческой драме Классического периода. Будучи прекрасным знатоком не только греческого, но и латинского языка, Зелинский отстаивал тезис о тотальном воздействии Античности на все последующие эпохи. В литературном наследии Древнего Рима он особое внимание уделил творчеству Цицерона, стиль которого считал наиболее полным воплощением «золотого века» римской словесности. Исследовав структуру судебных речей Цицерона, Зелинский выявил особенности построения его речевых периодов и проанализировал приемы ритмизации речи. Зелинский полагал, что все культурологические теории можно разделить на материалистические и идеологические и что науки о культуре (гуманитарные науки) являются отражением реального коллективного и индивидуального бытия людей. Основой бытия являются сознание, психология, дух. Сознание и человеческая психология определяют структуру реальной жизни человека. Коллективная жизнь включает в себя язык, верования и нравы, индивидуальная жизнь включает также область науки и область искусства. Культуру, возникающую в процессе взаимодействия людей друг с другом и с природой, Зелинский определял как совокупность условий быта (бытия) людей. Он разделял ее на духовную (религия, нравственность, искусство, наука), материальную (пища, одежда, жилище, оружие) и нравственно-экономическую (семья, род, сословие, профессиональные организации, государство). Решающее значение в освоении культуры ученый придавал образованию. Зелинский стремился возродить интерес к истории Древней Греции – «родительнице нашей культуры», к творчеству эллинских поэтов – «учителей человечества» и создателей «сокровищницы нашей умственной культуры». Зелинский является автором более 800 научных работ, в том числе книг «О синтагмах в древней греческой комедии» (1883), «О дорийском и ионийском стилях в древней аттической комедии» (1885), «Сказочная комедия в Афинах» (Die Marchenkomodie in Athen) (1886), «История античной культуры» (1895), «Цицерон на рубеже веков» (Cicero im Wandel der Jahrunderte) (1897), «Tragodoumena. Исследования в области развития трагических мотивов» (1919), «Культура и революция: публицистика 1917–1922 гг.» (Kultura i rewolucja: Publicystyka z lat 1917–1922) (1999) и др.

Никола Дзингарелли

(1860–1935)

Итальянский филолог Никола Дзингарелли родился 28 августа 1860 года в Чериньоле провинции Фоджа региона Апулия, Королевство обеих Сицилий, в семье портного Джироламо Дзингарелли и его жены Терезы Лонго. В 1875 году он окончил гимназический курс в Лучере, после чего обучался в классическом лицее в Неаполе, который окончил в 1878 году и поступил на юридический факультет Неаполитанского университета. Однако вскоре Дзингарелли перешел на филологический факультет того же университета. В 1882 году он защитил диплом на тему «Употребление чуждых флорентийскому диалекту слов и выражений в «Божественной комедии». Дзингарелли год преподавал в гимназии Санта-Мария-Капуа-Ветере, а в 1883 году поступил во Флорентийский институт высшего образования. В 1884/85 учебном году он обучался в Германии в Университете Бреслау. В дальнейшем Дзингарелли преподавал в лицеях Палермо, Кампобассо, Ферраре и в Неаполе. В 1896 году совместно с филологом и критиком Эразмо Перкопо (1860–1928) он основал журнал Rassegna critica della letteratura italiana («Критический обзор итальянской литературы»), который возглавлял вплоть до его закрытия в 1925 году. В 1896 году Дзингарелли безуспешно пытался устроиться на работу в качестве преподавателя в Павийский университет. Но в 1902 году ему удалось поступить на работу в Палермский университет, где он оставался до 1916 года, с 1906 года – ординарным профессором. В 1908 году Дзингарелли безуспешно пытался перевестись в Болонский университет. В 1913–1916 годах он являлся деканом филологического факультета Палермского университета, совмещая эту должность в 1915/16 учебном году с должностью декана археологического факультета. В 1916 году Дзингарелли стал профессором кафедры новолатинского языка и литературы Научно-литературной академии в Милане, которая в 1924 году стала частью Миланского университета. В 1925 году Дзингарелли вошел в состав редакционной коллегии «Энциклопедии Треккани» («Итальянской энциклопедии наук, литературы и искусств» (l’Enciclopedia Italiana di scienze, lettere ed arti), возглавив отдел романской литературы. В 1931 году он занял должность преподавателя итальянской литературы. В 1934 году ученый опубликовал снабженное обширными научными комментариями и иллюстрациями издание «Божественной комедии» Данте. Никола Дзингарелли скончался 7 июня 1935 года в результате затронувших легкие осложнений, вызванных проведенной хирургической операцией, и был похоронен на кладбище его родной коммуны Чериньола. С 1923 года он был действительным членом Ломбардского института наук и литературы в Милане и академиком Академии делла Круска во Флоренции.

Никола Дзингарелли. 1933 г.

Главным трудом Дзингарелли стал «Словарь итальянского языка» (Vocabolario della lingua italiana), работу над которым филолог начал в 1912 году по предложению двух миланских издателей – Бьетти и Реджани. Издание этого беспрецедентного по охвату толкового словаря отдельными брошюрами началось в 1917 году и было завершено в начале 1921 года. В марте 1922 года он вышел отдельным изданием. Словарь Дзингарелли содержал большое количество единичных гравюр и полностраничных таблиц, иллюстрировавших некоторые из понятий, а эпиграфом к словарю было взято трехстишие из «Божественной комедии» Данте:

Естественно, чтоб смертный говорил;

Но – так иль по-другому, это надо,

Чтоб не природа, а он сам решил.

После завершения выхода словаря в виде отдельных брошюр итальянская газета «L’educazione nazionale» писала в марте 1921 года: «По своему богатству этот словарь намного превосходит все остальные из имеющихся сейчас в продаже… Он является чем-то средним между энциклопедией и словарем в обычном понимании этого слова». Словарь Дзингарелли пользовался большим успехом и был признан наиболее полным словарем итальянского языка. Под редакцией Дзингарелли было выпущено пять переработанных изданий словаря, последнее из которых вышло из печати в августе 1935 года, через два месяца после смерти лексикографа. В отличие от других словарей XIX – начала XIX века, словарь Дзингарелли охватил практически весь объем современного ему литературного языка, включая различные пласты языка, но в то же время обращая внимание читателей на правильное употребление слов и словоформ. Он продолжает выходить вплоть до настоящего времени. С 1941 года словарь Дзингарелли выпускает болонское издательство Zanichelli. В 1993 году вышло 12‐е издание словаря (не считая стереотипных переизданий), а с 2014 года словарь обновляется ежегодно. В издании 2022 года содержатся 145 000 словарных статей, 380 000 значений, 70 000 этимологий, 45 000 выражений и идиом, 12 000 цитат, 134 авторов, 9000 синонимов и 2000 антонимов. Дзингарелли является автором более 360 работ, в том числе книг «Нравственные очерки», с введением и примечаниями, для использования в школах» (Operette morali, ricorrette sulle edizioni originali con introd, e note ad uso delle scuole) (комментарии к «Нравственным очеркам» Джакомо Леопарди) (1895), Dante (исследование, посвященное жизни и творчеству Данте Алигьери) (1899–1903, 1931), L. Ariosto, Orlando furioso, introd., testo, argomenti, indice copiosissimo (комментарии к «Неистовому Роланду» Лудовико Ариосто) (1934) и др.

Алексей Александрович Шахматов

(1864–1920)

Русский филолог и историк, основоположник исторического изучения русского языка и древнерусского летописания и литературы Алексей Александрович Шахматов родился 5 /17 июня 1864 года в Нарве Ямбургского уезда Петербургской губернии в дворянской семье. Его отец, Александр Алексеевич Шахматов (1827 или 1828–1871) был сенатором и тайным советником. Мать, Мария Федоровна Козен (1838–1870), была дочерью генерал-лейтенанта Федора Андреевича Козена (1782–1840) из остзейских немцев. Шахматов в 1874–1878 годах учился в московской гимназии Креймана, а затем перешел в 5‐й класс 4‐й московской гимназии. В 1878 году он написал статью о происхождении языков и представил ее профессорам Московского университета. В гимназии Шахматов увлекся коллекционированием слов. Он писал своему дяде Алексею Алексеевичу Шахматову: «Если Вам интересно, можете посмотреть на мой филологический бюджет за эту неделю, т. е. приход и расход: у отца ученика 4‐го класса я купил за 50 санскритских слов и за три готских слова – 60 исландских. За 40 персидских слов и 8 арабских – 50 финских и литовских. У дяди ученика 3‐го класса я купил за 257 древнегерманских слов – 60 редких готских слов. За 641 санскритское – еврейскую азбуку и готские спряжения и склонения. За 70 кельтских – 340 санскритских, еще не всех выданных». В 1883 году Шахматов окончил гимназию с серебряной медалью и поступил на историко-филологический факультет Московского университета. В 1884 году в «Исследованиях по русскому языку» появилась его первая публикация – статья «Исследования о языке новгородских грамот XIII и XIV вв.». В 1887 году Шахматов защитил выпускное кандидатское сочинение «О долготе и ударении в общеславянском языке» и был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию по кафедре русского языка и словесности. В 1890 году он сдал магистерский экзамен, получил звание приват-доцента и начал читать курс истории русского языка в Московском университете. Но вскоре Шахматов неожиданно оставил науку и уехал к родственникам в саратовскую деревню. В июле 1891 года он стал волостным земским начальником и два года исполнял эту должность. Во время эпидемии холеры весной 1892 года Шахматов содействовал организации медицинской помощи и хлопотал о командировании в волость нескольких сестер милосердия и фельдшеров. В 1892 году он возобновил работу над магистерской диссертацией «Исследования в области русской фонетики», которую успешно защитил в Московском университете 12 марта 1894 года. По результатам защиты Шахматову была сразу присуждена степень доктора русского языка и словесности, а в ноябре того же года он был избран адъюнктом Петербургской Академии наук. Уже в 1897 году Шахматова избрали экстраординарным академиком, а в декабре1899 года – ординарным академиком. С 1899 по 1920 год он состоял директором I (Русского) отделения библиотеки Академии наук (БАН). В 1898 году Шахматов стал членом правления Академии наук, самым молодым с XVIII века. С 1906 года он председательствовал в Отделении русского языка и словесности Академии наук. С 1905 года Шахматов состоял членом Конституционно-демократической партии, а с 1906 года – членом Государственного совета от академической курии. Ученый участвовал в подготовке реформы русской орфографии, осуществленной в 1917–1918 годах. С 1908 по 1919 год он преподавал в Петербургском университете историю русского языка, церковнославянский язык и русскую диалектологию. Шахматов был одним из самых авторитетных профессоров университета. Александр Алексеевич Шахматов умер от перитонита в Петрограде 16 августа 1920 года и был похоронен на Смоленском православном кладбище. Позднее его прах перенесен на Волковское кладбище. Шахматов был награжден орденом Святого Станислава всех трех степеней (1893, 1896, 1906) и орденом Святого Владимира 3‐й степени (1903). В 1901 году он был произведен в действительные статские советники.

А.А. Шахматов. 1900-е гг.

В 1897 году Шахматов возглавил работу над академическим словарем русского языка. Он заложил основы древнерусской текстологии как науки. Особенно велик был его вклад в текстологию «Повести временных лет» (ПВЛ) и других древнерусских летописей. Сравнение различных редакций ПВЛ привело Шахматова к выводу о том, что дошедший до нас текст многослоен и имеет несколько стадий формирования. В нем обнаружились логические нестыковки, а также вставки, разрывающие связный текст и отсутствующие в Новгородской первой летописи. Поэтому Шахматов предположил, что существовал гипотетический, но так и не найденный «Начальный свод», созданный примерно в 90‐х годах XI века. В частности, в тексте Новгородской первой летописи отсутствуют договоры Руси с греками X века, а также все прямые цитаты из греческой Хроники Георгия Амартола, которой пользовался составитель ПВЛ. При дальнейшей реконструкции «Начального свода» Шахматов обнаружил ряд других логических несоответствий. Тогда он предположил, что в основе «Начального свода» лежала некая летопись, составленная между 977 и 1044 годами, которую ученый назвал «Древнейшим сводом». По предположению Шахматова, «Сказания о призвании варягов» в «Древнейшем своде» еще не было. В своем исследовании «Сказание о призвании варягов» (1904) Шахматов писал, что рассказ о призвании варягов – поздняя вставка, составленная летописцами из нескольких северорусских преданий, которые были ими существенно переработаны. Он считал «Сказание о русской грамоте» частью не дошедшего до нас западнославянского исторического сочинения, другие фрагменты которого отразились в ПВЛ во вводном тексте о расселении славянских народов и в «Сказании о преложении книг», помещенном под 898 годом. Вставку в ПВЛ сделал, как считал Шахматов, летописец Сильвестр (ум. 1123), епископ Переяславский, в 1116 году. Предполагаемое западнославянское (великоморавское) сочинение летописец использовал в недатированной начальной части ПВЛ и в повествовании под 6406/898 годом, которое Шахматов назвал «Сказанием о преложении книг на словенский язык» (или «Сказанием о начале славянской грамоты»). Шахматов предположил моравское происхождение известий ПВЛ о начале расселения угро-венгров в Паннонии, проследив их композиционную и содержательную связь со «Сказанием о преложении книг». Сходство «Сказания» с «Легендой Кристиана» – средневековым агиографическим памятником на латинском языке о жизни первых чешских святых – святом Вацлаве и святой Людмиле, в тех местах, где оно расходится с каноническими житиями Кирилла и Мефодия, объяснялось Шахматовым тем, что книжники использовали какую-то славянскую компиляцию из латинских легенд, написанную глаголицей. Шахматов полагал, что Корсунская легенда о крещении Владимира существовала отдельно и была включена в летопись уже после создания основного текста. Этим объясняются повторы, обрывы в изложении и нелогичности в Новгородском своде и в ПВЛ. Шахматов выводил восточнославянские языки от «общедревнерусского» языка, причем их разделение было задержано интеграционными процессами в Киевской Руси. Посмертно был издан труд Шахматова «Синтаксис русского языка» (1925–1927), где ученый впервые попытался выявить систему в многочисленных разнообразных синтаксических конструкциях русского языка. Шахматов видел в языке не одно только хранилище слов и звуков, а отражение внутреннего мира человека, истории, культуры и быта. Ученый полагал, что «язык облагораживает и историю, и религию, и литературу…» Шахматов впервые использовал данные диалектологии при изучении древнерусских письменных памятников, стремясь воссоздать с целью воссоздания особенностей живую речь предков.

Шахматов был членом Сербской академии наук (1904), доктором философии Пражского (1909) и Берлинского университетов (1910), членом-корреспондентом Краковской академии наук (1910), членом Археографической комиссии (1900), действительным членом Общества любителей российской словесности (1899), членом Русского географического общества (1896) и председателем Отделения этнографии РГО (1912–1915) и членом Научного товарищества им. Тараса Шевченко (Львов). Шахматов является автором книг «Исследование о Несторовой летописи» (1890), «О сочинениях преподобного Нестора» (1890), «Исследования в области русской фонетики» (1893), «Древнейшие редакции Повести временных лет» (1897), «Исходная точка летосчисления Повести временных лет» (1897), «Хронология древнейших русских летописных сводов» (1897), «К вопросу об образовании русских наречий и русских народностей» (1899), «Начальный Киевский летописный свод и его источники» (1900), «Корсунская легенда о крещении Владимира» (1908), «Разыскания о древнейших русских летописных сводах» (1908), «История русского летописания» (1908), «Очерк современного русского литературного языка: (курс, читанный в С.-Петербургском университете в 1911—12 уч. г.» (1913), «Введение в курс истории русского языка. Часть 1: Исторический процесс образования русских племен и народностей» (1916), «Древнейшие судьбы русского племени» (1919), «Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв.» (1938) и др.

Николай Яковлевич Марр

(1864/1865—1934)

Грузинский, российский и советский востоковед и кавказовед, филолог, историк, этнограф и археолог Николай Яковлевич Марр родился 25 декабря 1864 года (6 января 1865 года) в Кутаисе, Кутаисская губерния, в семье шотландца Якова Марра (1793–1874), основавшего Кутаисский ботанический сад, и грузинки Агафии Магуларии. Отец говорил только по-английски и по-французски, мать – только по-грузински. Родным языком для Марра были грузинский, английский, французский и русский. Кроме того, он с детства проявил интерес к изучению языков и знал большое число языков Европы и Востока. К моменту окончания гимназии в 1884 году Марр успел выучить в дополнение к родному грузинскому русский, французский, немецкий, английский и турецкий, а также освоить латынь и древнегреческий. Окончив Кутаисскую гимназию, Марр в 1884 году поступил в Петербургский университет, где одновременно занимался на всех четырех отделениях Восточного факультета, изучив все преподававшиеся там восточные языки, т. е. грузинский, который он знал и ранее, армянский, персидский, турецкий, арабский, сирийский, санскрит и иврит. В дальнейшем Марр выучил китайский, языки басков и американских индейцев, чувашей, тамилов и ряда других народов. Считалось, что он знал в той или иной степени до 40 языков. В 1888 году Марр окончил университет. В 1891–1918 годах ученый преподавал на Восточном факультете. В 1891 году он стал приват-доцентом, а в 1899 году защитил магистерскую диссертацию «Сборники притч Вардана. Материалы для истории средневековой армянской литературы». В 1900 года Марр был назначен экстраординарным, а в 1902 году – ординарным профессором. В 1901 году он защитил докторскую диссертацию «Ипполит. Толкование Песни песней». С 1911 года Марр являлся деканом Восточного факультета Петербургского университета. В 1909 году он был избран адъюнктом по Историко-филологическому отделению Петербургской академии наук по специальности «литература и история азиатских народов». В январе 1912 году Марр стал экстраординарным академиком, а в июле того же года – ординарным академиком. В университете он также был церковным старостой. В 1914 году Марра произвели в действительные статские советники. В 1921 году ученый основал и возглавил в Петрограде Яфетический институт, призванный изучать разработанное им «новое учение о языке», или «яфетическую теорию». Впоследствии, в 1931 году, институт был переименован в Институт языка и мышления им. Н.Я. Марра. В 1920–1929 годах он был директором Петроградского (Ленинградского) института восточных языков. В 1928 году Марр был удостоен премии имени В.И. Ленина, которую в то время вручали только за научные достижения. В 1926–1930 годах Марр одновременно был директором Ленинградской публичной библиотеки, а 3 марта 1930 года был избран вице-президентом АН СССР. Он также преподавал в Ленинградском университете и других вузах Ленинграда. В 1929–1934 годах Марр был председателем Российского палестинского общества. Он был единственным членом дореволюционной Академии наук, вступившим в Коммунистическую партию. Это произошло в 1930 году, причем Николая Яковлевича приняли без кандидатского стажа, что случалось крайне редко. Незадолго до вступления в партию Марр выступил с речью от ученых на XVI съезде ВКП(б) сразу после речи Сталина. 17 октября 1933 года Марр был награжден орденом Ленина, а 7 декабря 1933 года ему было присвоено звание заслуженного деятеля науки РСФСР. К тому времени Марр, в октябре 1933 года перенесший инсульт, фактически прекратил научную деятельность. Николай Яковлевич Марр умер 20 декабря 1934 года и был похоронен на Коммунистической площадке Александро-Невской лавры. В день похорон Марра в Ленинграде были отменены занятия в школах, а траурные мероприятия были сопоставимы с трауром в связи с убийством 1 декабря главы ленинградских коммунистов С.М. Кирова. В некрологе Марра академик В.М. Алексеев писал: «Это грандиозный, бурный, беспредельный темперамент… Это был вечный гейзер, не деливший своих вод на струи и назначения, – вулкан, действовавший в едином огне и сотрясавший все вокруг… При столкновении с людьми… особенно с людьми более размеренной жизни и более размеренных убеждений, не мог не причинять себе и им обид и огорчений, тем более что в окружающей действительности он вряд ли мог встретить людей, понимавших его во всех статьях». Теория Марра с конца 1920‐х годов и до 1950 года в СССР официально считалась «подлинно марксистской» и единственно верной общей лингвистической теорией. В результате развитие лингвистики в СССР было остановлено более чем на 20 лет.

Н.Я. Марр

В 1908 году Марр издал грамматику древнеармянского языка (грабара), а в 1910 году – книгу «Грамматика чанского (лазского) языка с хрестоматией и словарем». Он также издал ряд ценных древнегрузинских памятников письменности со своими комментариями. Ряд ценных материалов, в том числе касающихся древнеармянской письменности, Марр обнаружил во время археологических экспедиций в районе древней столицы Армении города Ани. В 1915 году он был удостоен большой золотой медали Русского археологического общества за совокупность работ по исследованию Ани. Начиная с 1880‐х годов он занимался вопросами генетической связи языков народов Кавказа, в том числе картвельских, к которым относятся и лазский, и его родной грузинский языки. В связи с этим Марр выдвинул ряд гипотез о родстве картвельских языков с семитскими и баскским языками Средиземноморья. Общим названием для предполагаемой языковой семьи стал введенный Марром термин «яфетические языки», по имени библейского Иафета, сына Ноя. Интересно, что позднее, в 1920‐е годы, Марр практически в любом языке, с которым знакомился, обнаруживал «яфетический элемент». Несоответствие ранних гипотез Марра накопленным к тому времени данным сравнительно-исторического языкознания привели ученого к выводу о несостоятельности сравнительно-исторического метода в языкознании. Марр указал на важность типологического и социолингвистического подхода к изучению лингвистических фактов. Он владел большим числом языков на практическом уровне, но знал полную историю только картвельских и абхазского языков, зато фактически игнорировал хорошо исследованную к тому времени историю индоевропейских и тюркских языков, хотя и владел многими из них. В противовес сравнительно-исторической лингвистике Марр создал «новое учение о языке» («яфетическую теорию), с которым он выступил в ноябре 1923 года. Тогда он утверждал, что «индоевропейской семьи расово отличной не существует» и что «вначале был не один, а множество племенных языков, единый праязык есть сослужившая свою службу научная фикция». В учении Марра преобладали непроверяемые утверждения, вроде того, что все языки в мире произошли от «четырех элементов», идея «яфетических языков» как социально-классовой общности и ряд других положений. С 1928 года Марр старался сблизить «яфетическую теорию» с марксизмом. В частности, он выдвинул идея о языке как «надстройке» над социально-экономическими отношениями, отражающим стадии развития общества (рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и т. п.), а традиционную индоевропеистику объявил «буржуазной наукой». Основные положения «нового учения о языке» сводились к следующему: 1) Языкового родства не существует. Языки не могут расходиться, отдаляясь друг от друга. Они лишь объединяются («скрещиваются») друг с другом. Вся история языков – это движение от первобытного множества к будущему единому языку единого коммунистического общества, которое должно охватить всю Землю и объединить все народы мира в единый народ. 2) Все языки в своем развитии проходят с разной скоростью одни и те же этапы («стадии») – от наиболее примитивной, состоявшей из четырех первобытных элементов («диффузных выкриков»: сал, бер, йон, рош), до самой сложной, свойственной древнегреческому, латинскому и другим языкам. Смена стадий обусловлена экономическими сдвигами в обществе. 3) в любом языке можно выявить до четырех элементов остатков предшествующих стадий. Для обоснования этих принципиальных положений Марру и его ученикам приходилось подгонять факты под теорию и просто игнорировать те факты, которые в теорию не укладывались.

Спустя 15 лет после смерти Марра, 20 июня 1950 года, его учение было объявлено ложным в связи с выходом книги ранее поддерживавшего его И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», где Марр был объявлен «идеалистом». Сталин утверждал, что «Н.Я. Марр действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом». Говорить о каких-то научных заслугах Марра стало возможно в СССР только после разоблачения «культа личности Сталина» в 1956 году. Ряд проблем, поставленных Марром (типология, исследование синтаксиса, проблема «язык и мышление» и др.), в дальнейшем были решены методами «традиционной лингвистики». Так, один из учеников Марра и его преемник на посту директора Института языка и мышления академик Иван Иванович Мещанинов (1883–1967) идею поиска стадий развития языков в области синтаксиса трансформировал в идею выявления основных типов синтаксического строя языков мира. О Марре нередко говорили как об ученом, умевшего интуитивно ставить плодотворные лингвистические проблемы, но в большинстве случаев не умевшего их правильно решать. Марр является автором книг «Племенной состав населения Кавказа» (1920), «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в созидании средиземноморской культуры» (1920), «Яфетическая теория» (1928), «Избранные работы» (в 5 томах, 1933–1937) и др.

Антуан Мейе

(1866–1936)

Французский лингвист Антуан Мейе родился 11 ноября 1866 года в городе Мулене, департамент Алье, в семье нотариуса. Он учился в Клермон-Ферране, затем в Париже, с 1885 года был студентом Сорбонны, также посещал лингвистические курсы в Коллеж де Франс и в Высшей практической школе. В 1890 году Мейе совершил поездку на Кавказ для изучения армянского языка и древних армянских рукописей. С 1891 года он преподавал в Практической школе высших исследований. Его докторская диссертация, защищенная в 1897 году, была посвящена особенностям употребления генитива и аккузатива в старославянском языке. С 1902 года Мейе преподавал армянский язык в Национальной школе живых восточных языков, а в Коллеж де Франс в 1906–1932 годах читал курс индоевропеистики и другие лингвистические дисциплины, будучи профессором кафедры сравнительно-исторического и общего языкознания. В 1924 году он стал членом Академии надписей, а с 1906 года являлся иностранным членом-корреспондентом Петербургской академии наук и непременным секретарем Парижского лингвистического общества. Антуан Мейе скончался 21 сентября 1936 года в Шатомейане, департамент Шер.

Восприняв идеи структурализма от Фердинанда де Соссюра, Мейе продолжал развивать сравнительно-исторические исследования, учитывая при этом положения о системности языка и его социальном характере. Он придал классическую форму сравнительно-историческому методу внешней реконструкции, и в этом виде данный метод существует и в наши дни. Не отказываясь от представления о том, что индоевропейский праязык когда-то реально существовал, Мейе предпочитал называть праязыком совокупность «соответствий между различными индоевропейскими языками, отражающих древние общие формы». Он утверждал: «Любой, кто хочет услышать, как говорили индоевропейцы, должен прийти и послушать литовского крестьянина». Законом в лингвистике он считал формулу регулярных соответствий между языками. В области индоевропейских исследований Мейе внес особенно большой вклад в славистику и арменистику. Основная часть его многочисленных работ составляют труды по индоевропеистике и отдельным языкам и группам индоевропейской языковой семьи: славянским, германским, иранским, хеттским, греческому, армянскому и др. Вместе с французским лингвистом Альфредом Эрну (1879–1973) он составил наиболее авторитетный этимологический словарь латинского языка «Этимологический словарь латинского языка» (Dictionnaire étymologique de la langue latine) (1932). Мейе также исследовал индоевропейские корни греческой эпической поэзии. Ученый утверждал: «Гомеровский эпос полностью состоит из формул, передаваемых от поэта к поэту. Изучение любого отрывка быстро покажет, что он состоит из строк и фрагментов строк, которые слово в слово воспроизводятся в одном или нескольких других отрывках. Даже те строки, отдельные части которых случайно не повторяются ни в одном другом отрывке, имеют тот же шаблонный характер, и, несомненно, чистая случайность, что они нигде не подтверждены». Мейе полагал, что устно-формульная композиция может быть отличительной чертой устно передаваемых эпосов, например «Илиады». Он подчеркивал социальный характер языка и стал одним из предтеч современной социолингвистики. Для Мейе язык представлял собой «социальную реальность», не существующую вне общества. В 1918 году Мейе опубликовал обзор языковой ситуации в послевоенной Европе «Языки в новой Европе» (Les langues dans l’Europe nouvelle). В связи с публикацией этой книги Мейе порой называют основоположником французской «социологической школы в лингвистике». В 1912 году Мейе впервые употребил термин «грамматикализация», означающий языковое изменение, при котором в ходе эволюции языка слова превращаются в грамматические показатели. Ученый вместе со своим учеником, французским лингвистом Марселем Коэном (1884–1974), предпринял в 1924 году коллективное многотомное издание «Языки мира» (Les langues de monde), где впервые все языки предполагалось описать по единой схеме (издание не было завершено). Мейе был основателем и первым главным редактором ведущего журнала по арменистике Revue des Études Arméniennes в 1920 году. А в 1921 году он стал одним из основателей Revue des études slaves. Он является автором книг «Введение в сравнительно-историческое изучение индоевропейских языков» (Introduction а l'étude comparative des langues indo-européenes) (1903), «Набросок сравнительной грамматики классического армянского языка» (Esquisse d’une grammaire comparée de l’arménien classique) (1903), «Индоевропейские диалекты» (Les dialectes indo-européens) (1908), «Обзор истории греческого языка» (Aperçu d’une histoire de la langue grecque) (1913), «Историческое языкознание и общее языкознание» (Linguistique historique et linguistique générale) (1921, 1926–1936), «Индоевропейское происхождение греческих метров» (Les origines indo-européennes des mètres grecs) (1923), «Сравнительный метод в исторической лингвистике» (La méthode comparative en linguistique historique) (1925), «Очерк истории латинского языка» (Esquisse d’une histoire de la langue latine) (1928) и др.

Антуан Мейе. Гравюра 1930-х гг.

Хольгер Педерсен

(1867–1953)

Датский лингвист Хольгер Педерсен родился 7 апреля 1867 года в Гелбалле, коммуна Кольдинг, область Южная Дания, в семье школьного учителя. После окончания с отличием средней школы он поступил в Копенгагенский университет в 1885 году и закончил его в 1890 году. В 1892–1893 годах Педерсен стажировался в Лейпцигском университете, где изучал индоевропейские языки. В 1893 он предпринял поездку на Корфу, где изучал албанский язык. В 1893–1894 годах он стажировался в Берлинском университете, а в 1894–1895 годах – в университете Грейфсвальда. В 1895 году Педерсен провел несколько месяцев на островах Аран в Ирландии, чтобы изучить консервативную форму гэльского языка. В 1897 году Педерсен защитил докторскую диссертацию «Придыхательные в ирландском языке» («Aspirationen i irsk»). В 1897 году он начал читать лекции по кельтским языкам и культуре, а в 1900 году – лекции по компаративистике в Копенгагенском университете. В 1903 году Педерсен стал экстраординарным профессором, а в 1912 году – ординарным профессором, возглавив кафедру сравнительно-исторического языкознания Копенгагенского университета, и оставался на этом посту до 1937 года. В 1926–1927 годах он был ректором Копенгагенского университета. Ученый владел 20 языками. В 1934–1938 годах он был президентом Датской королевской академии наук. Хольгер Педерсен умер 25 октября 1953 года в Хеллерупе, вблизи Копенгагена.

Педерсен считал, что лингвистика – это историческая дисциплина, а сравнительно-историческая грамматика – главный предмет изучения. Он наиболее известен своей книгой Сравнительная грамматика кельтских языков» в 2 томах (Vergleichende Grammatik der keltischen Sprachen) (1909–1913), которая до сих пор считается основным справочным трудом по кельтской исторической лингвистике. Книга Педерсена «Хеттский и другие индоевропейские языки» (Hittitisch und die anderen indoeuropäischen Sprachen) (1938) ознаменовала большой прогресс в изучении хеттского языка. Также его монография «Тохарский язык с точки зрения сравнения индоевропейских языков» (Tocharisch vom Gesichtspunkt der indoeuropäischen Sprachvergleichung) (1941) оценивалась его коллегами в плане фонетики тохарского языка. В работе, опубликованной в 1951 году, Педерсен указал, что частота b в индоевропейском языке аномально низкая. Сравнение языков, однако, показывает, что было бы нормально, если бы когда-то это была эквивалентная глухая точка p, которая встречается нечасто или отсутствует во многих языках. В 1903 году Педерсен первым использовал термин «ностратический» (от лат. nostrās, «наш земляк») в своей статье по фонологии турецкого языка. Этим термином он обозначал семьи языков, находящиеся в близком родстве с индоевропейскими языками. Педерсен полагал, что индоевропейские языки практически наверняка были связаны родством с финно-угорскими и самодийскими языками, также он указывал на «подобное, хотя менее явное сходство» между тюркскими, монгольскими и тунгусо-маньчжурскими языками, с одной стороны, и юкагирскими и эскимосско-алеутскими, с другой. Он также допускал, что что индоевропейские языки могут быть связаны с семитскими, а через них – с «хамитскими» (афразийскими) языками и, вероятно, с баскским языком. Ученый не исключал, что к ностратической макросемье могут относиться и другие языковые семьи. Он писал: «Очень многие языковые группы в Азии, без сомнения, связаны с индогерманской; возможно, это справедливо для всех тех языков, которые были охарактеризованы как урало-алтайские. Я хотел бы объединить все языковые группы, относящиеся к индогерманским, под названием «Ностратические языки». Ностратические языки занимают не только очень большую территорию в Европе и Азии, но и простираются в пределах Африки, поскольку семито-хамитские языки, на мой взгляд, без сомнения ностратичны. Что касается доказательства родства ностратических языков, то не только все корневые этимологии и вообще все этимологические фривольности следует держать на расстоянии, но и вообще не следует утруждать себя нагромождением массы материала. Скорее следует ограничиться рациональным рассмотрением ряда местоимений, отрицательных форм, частично также числительных, которые прослеживаются в нескольких языковых системах». В статье, опубликованной в 1951 году, Педерсен предположил, что частота употребления звука b в праиндоевропейском языке ненормально низка. Сравнение языков привело его к допущению, что когда-то это был звук, эквивалентный глухой взрывной p, который редко встречается или отсутствует во многих языках. Ученый также утверждал, что предполагаемые индоевропейские звонкие аспираты, bh dh gh, скорее всего, на самом деле были глухими аспиратами, ph th kh. Обобщая эти факты, Педерсен предположил, что три серии индоевропейских взрывных, p t k, bh dh gh и b d g, ранее выглядели как b d g, ph th kh и (p) t k.

Хольгер Педерсен

Павел Никитич Сакулин

(1868–1930)

Российский и советский литературовед Павел Никитич Сакулин родился 1/13 ноября 1868 года в селе Воскресенское Самарской губернии в семье зажиточного крестьянина-старообрядца Никиты Гавриловича Сакулина. Мать, Марья Ивановна Ушакова, происходила из мещан Сызрани. Сакулин в 1887 году окончил с золотой медалью Самарскую классическую гимназию и поступил на словесное отделение историко-филологического факультета Московского университета. В 1890 году за участие в студенческих беспорядках будущий ученый был арестован, но вскоре освобожден, и окончил университет в 1891 году с дипломом 1‐й степени. В дальнейшем Сакулин преподавал русский язык и словесность в реальном училище И.И. Фидлера, в Московском училище ордена Св. Екатерины (1897–1901) и на Лубянских торговых курсах Московского общества распространения коммерческого образования. В 1898 году он был награжден орденом Св. Станислава 3‐й степени. В апреле 1902 года, после сдачи магистерского экзамена, Сакулин был принят в число приват-доцентов Московского университета, где читал лекции и вел семинары по новой русской литературе. Одновременно он преподавал на курсах Общества народных университетов, на Педагогических курсах Общества воспитательниц и учительниц, на Высших женских курсах и в университете имени Шанявского. Литературно-публицистическая статья Сакулина «Как шла наша жизнь за последние сто лет» (1906), содержавшая прозрачные выпады против политики правительства, была конфискована полицией, а сам ученый в 1907 году был присужден к уплате штрафа за лекции на летних учительских курсах и лишен права читать публичные лекции. В феврале 1911 году Сакулин вместе со многими другими преподавателями покинул Московский университет в знак протеста против реакционной политики министра просвещения Л.А. Кассо. В октябре 1913 года он защитил магистерскую диссертацию «Из истории русского идеализма: Князь В.Ф. Одоевский. Мыслитель. Писатель», где автор рассматривал творчество Одоевского сквозь призму европейских философских систем и идей русских мыслителей XVIII–XIX веков, используя сочинения на латинском, французском, немецком и английском языках. Ввиду признания факультетом Московского университета особой ценности представленной работы Сакулин был возведен, минуя степень магистра, сразу в степень доктора русского языка и словесности. Он был избран профессором на кафедру русской литературы Александровского университета в Гельсингфорсе (Хельсинки), но из-за политической неблагонадежности не был утвержден в должности и весной 1914 года переехал в Петроград, где был избран ординарным профессором Женского педагогического института. Сакулин оставался в этой должности вплоть до 1917 года. С 1915 года он также состоял также профессором Высших историко-литературных курсов Н.П. Раевского и Бестужевских курсов. С 1917 года Сакулин состоял ординарным профессором Московского университета, а после ликвидации филологического факультета в 1921 году преподавал на литературно-художественном и этнолого-лингвистическом отделениях факультета общественных наук. После Февральской революции он также возобновил преподавание на Московских высших женских курсах. В 1924 году Сакулин перешел на должность профессора на литературно-лингвистическом отделении педагогического факультета 2-го МГУ. По совместительству он работал председателем секции литературы в Научно-исследовательском институте языкознания и литературы и в Народном комиссариате просвещения, а также преподавал на драматических курсах Малого театра. В 1921 году Сакулин был избран последним председателем Общества любителей российской словесности, а в 1924 году – членом совета старейшин клуба Московского дома ученых. В 1927 году его избрали почетным членом Государственной академии художественных наук. В 1923 году Сакулин стал членом-корреспондентом, а в 1929 году – действительным членом Академии наук СССР. В 1929 году он занял должность директора Пушкинского дома. Сакулин возглавлял советскую делегацию на I конгрессе филологов-славистов в Праге (1929), а также комитет по сооружению в Москве памятника А.Н. Островскому. Павел Никитич Сакулин умер 7 сентября 1930 года в поезде «Москва – Ленинград» и был похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

П.Н. Сакулин. Около 1905 г.

Сакулин вместе с Дмитрием Николаевичем Овсянико-Куликовским (1853–1920) издал «Практический курс синтаксиса русского языка» (1913) и «Историю русской литературы XIX века» (1908–1910). Он также является автором работ «Новое русское правописание» (1917) и «Реформа русского правописания» (1917). Сакулин принадлежал к культурно-историческому направлению в русском литературоведении и написал монографии о М.В. Ломоносове, В.А. Жуковском, И.С. Тургеневе, Н.А. Некрасове, М.А. Протасовой, М.Ю. Лермонтове, Н.В. Станкевиче и Ф.М. Достоевском. Он работал над проектом «эволюционной» поэтики, продолжающей историческую поэтику А.Н. Веселовского и призванной дать научную основу для истории литературы. Сакулин утверждал: «Эволюция – развитие явления «по природе», как выразился еще Аристотель, а история изучает конкретный процесс, обусловленный действием каузальных факторов. Поэтому… предпочтительнее было бы и саму науку называть «эволюционной», а не исторической поэтикой». Он ввел в советском литературоведении термин «стиль эпохи», понимаемый как сложный культурный процесс, как определенная среда, неизменно сопровождающая социальное развитие и борьбу противоположностей, в том числе борьбу классов. Сакулин выделил три группы задач, стоящие перед литературоведением: имманентные, каузальные и конструктивные. Руководствуясь имманентными задачами, исследователь был обязан отвлечься от социальной обусловленности творчества, поскольку оно развивается автономно от социальных воздействий, и заниматься только анализом художественных форм и содержания произведения. Выявляя непосредственные внутренние и внешние причины появления данного произведения, исследователь решал каузальные задачи. Конструктивные же задачи требовали построения истории литературы на основе аристотелевской идеи «развития по природе». Сакулин является автором книг «История новой русской литературы. Эпоха классицизма» (1918), Русская литература и социализм. Ч. 1. Ранний русский социализм» (1922), «Наука о литературе, ее итоги и перспективы. Социологический метод в литературоведении» (1925), «Наука о литературе, ее итоги и перспективы. Синтетическое построение истории литературы» (1925), «Русская литература: социолого-синтетический обзор литературных стилей» в двух частях (1928–1929) и др.

Мануэль Гомес-Морено

(1870–1970)

Испанский археолог, эпиграфист, историк искусства и лингвист Мануэль Гомес-Морено, дешифровавший палеоиспанское письмо, родился 21 февраля 1870 года в Гранаде, Андалусия, в состоятельной семье художника Мануэля Гомеса-Морено Гонсалеса (1834–1918), члена Королевской академии изобразительных искусств, который в должности секретаря провинциальной комиссии по охране памятников ведал вопросами археологии в Гранаде, и его жены Долорес Мартинес Альмирон. В 1879–1880 годах Мануэль сопровождал отца в поездке в Рим по стипендии Королевской академии испанского языка. В Риме он изучал итальянский язык и делал зарисовки археологических памятников. Мануэль также посетил Помпеи, Геркуланум и Неаполь. В дальнейшем Гомес-Морено окончил факультет философии и литературы Гранадского университета и в 1890–1905 годах преподавал библейскую археологию и историю в колледже-семинарии Сакро-Монте в Гранаде. В 1895–1897 годах он побывал с археологическими экспедициями в Альмерии, Малаге, Кордове, Севилье и Хаэне, изучая памятники. В 1900 году ему было поручено составление каталога памятников Авилы, а позднее Сеговии, Саламанки и Леона. В 1919 году Гомес-Морено защитил докторскую диссертацию, посвященную мосарабским церквям Иберийского полуострова. В 1913 году он возглавил кафедру арабской археологии в Центральном университете и занимал эту должность до 1934 года. В 1910 году Гомес-Морено был назначен директором отделения археологии и средневекового искусства в новом Центре исторических исследований. В 1920‐е годы и в первой половине 1930‐х годов он побывал в экспедициях во Франции, Аргентине, Уругвае, Марокко, Тунисе, Египте, Иерусалиме, Смирне, на Мальте и в Греции. В 1931 году Гомес-Морено возглавил Академию изящных искусств. В 1925–1950 годах он был директором Валенсийского института Дона Хуана. В июне 1936 года он был назначен президентом Высшего совета Художественного казначейства, отвечающего за каталогизацию и сохранение художественного наследия. Во время Гражданской войны в Испании ученый был членом Совета по изъятию и охране художественного наследия Испанской Республики, но никаким репрессиям после победы франкистов не подвергался. Мануэль Гомес-Морено умер 7 июня 1970 года в Мадриде. Он был удостоен звания почетного доктора университетов Монтевидео и Оксфорда в 1941 году, Глазго в 1951 году и Гранады в 1970 году. Гомес-Морено также являлся членом Королевской исторической академии (1917), Королевской академии изящных искусств Сан-Фернандо (1931) и Королевской испанской академии (1942) и почетным президентом Института искусства и археологии Диего Веласкеса. Он был награжден большим крестом Ордена Альфонсо X Мудрого (1942).

Мануэль Гомес-Морено

В 1900 году Алехандро Пидаль-и-Мон, маркиз де Пидаль (1846–1913), министр развития, одобрит проект Гомеса-Морено по созданию монументальных и художественных каталогов Испании. В 1901 году началось создание Монументального каталога Авилы, за которым последовали каталоги Саламанки в 1903 году, Саморы в 1904 году и Леона в период с 1906 по 1908 год. Благодаря этим поездкам он смог воочию и во всех подробностях познакомиться со всеми памятниками перечисленных провинций. Гомес-Морено исследовал памятники искусства, украшения и святилища, которые стали результатом многочисленных культурных обменов на протяжении всей истории Испании, начиная со Средневековья, между иберийской и исламской культурами, между христианами и мусульманами. В 1925 году Гомес-Морено успешно дешифровал северо-западное алфавитно-слоговое иберское письмо, передававшее иберский и кельтиберский языки, используя комбинаторный метод. Древняя иберийская письменность использовалась на территории Иберии на юге и юго-востоке современной Испании и имела нескольких вариантов письма смешанного алфавитно-слогового типа (северо-западного, северо-восточного, юго-западного и юго-восточного иберского письма) и также алфавитного греко-иберского письма. Для дешифровки Гомес-Морено использовал в качестве материала для сравнения кельтиберские надписи на монетах с хорошо известным контекстом и довольно подобным видом письма. Верность его дешифровки была подтверждена близостью словаря алфавитно-слогового иберского письма к тому словарю, что содержится в текстах табличек с греко-иберской алфавитной письменностью. Иберские тексты, написанные северо-западным алфавитно-слоговым письмом, оказались написаны языком, близким к тому языку, который запечатлен в текстах, написанных греко-иберским письмом, представляющим собой адаптацию ионийской разновидности греческого алфавита для иберского языка. Гипотеза Гомес-Морено о родстве иберийского письма с финикийским была окончательно принята научным миром после выхода его новой работы в 1943 году, где он пересмотрел ряд прежних ошибок. В то же время его попытка дешифровать юго-западное письмо (передававшее тартессийский язык) оказалась неудачной, он не сумел понять ряд ключевых отличий между двумя видами письма. Гомес-Морено является автором книг «Испанский роман» (La novela de España) (1928), «Испанское романское искусство» (El arte románico español) (1934), «Латиноамериканские языки. Приветственная речь в Королевской Испанской академии 28 июня 1942 года» (Las lenguas hispánicas. Discurso de recepción en la Real Academia Española el 28 de junio) (1942), «Разное. История, Искусство, Археология» (Misceláneas. Historia, Arte, Arqueología), (1946) и др.

Жозеф Вандриес

(1875–1960)

Французский лингвист Жозеф Вандриес родился 13 января 1875 года. Он учился в лицее Луи-Ле-Гран и получил степень бакалавра гуманитарных наук в 1891 году. Впоследствии он учился на филологическом факультете в Париже в 1891–1894 годах и получил степень бакалавра гуманитарных наук. Вандриес также получил степень бакалавра грамматики в 1896 году и учился во Фрайбургском университете в 1898–1899 годах. Он являлся докторантом факультета литературы в Париже в 1900–1901 годах и получил степень доктора гуманитарных наук в 1902 году. Вандриес также преподавал лингвистику на филологическом факультете Парижского университета в 1907–1946 годах, а также в Высшей нормальной школе в 1920–1936 годах. С 1925 года он преподавал в Высшей практической школе, где заведовал кафедрой кельтологии. Вандриес являлся деканом филологического факультета Сорбонны с января 1938 года по конец ноября 1944 года. Он был эффективным администратором в трудные времена германской оккупации, не запятнал себя коллаборационизмом, из-за чего на некоторое время был арестован оккупационными властями, а затем, в апреле 1944 года, освобожден от должности министром правительства Виши, но восстановлен в должности после освобождения Парижа войсками союзников. Жозеф Вандриес умер в Париже 30 января 1960 года и был похоронен на кладбище Пер-Лашез. С 1931 года он был членом Академии надписей и изящной словесности, а также Королевской нидерландской академии искусств и наук и Польской академии наук.

Вандриес исследовал главным образом латынь, древнегреческий и кельтские языки. В частности, он занимался древнегреческой акцентуацией. Он понимал язык как общественное явление. Особое внимание уделено проблемам языковой нормы, которая понимается как «стремление к известному языковому идеалу», свойственное любому языковому коллективу; норма свойственна не только литературным языкам, но и диалектам. Но идеал недостижим, поэтому реальная речь всегда отклоняется от нормы. Вандриес полагал, что прогресс в языке выражается в большей приспособляемости языка к потребностям тех, кто говорит на этом языке. Он был основателем и редактором журнала по кельтологии Études Celtiques. Вандриес развивал «социологическую» концепцию языка Соссюра и Мейе и внес большой вклад в разработку понятий языковой нормы, идиолекта и социолекта. Он понимал науку о языке как лингвистическое введение в историю. С точки зрения Вандриеса, язык – это сложный акт, на который влияют физиологический, психологический, социальный и исторический факторы. Для ученого язык был прежде всего социальный факт, обусловленный потребностями общения. Он постулировал зависимость форм языка на самой ранней стадии развития от законов, которые управляют формированием всех социальных институтов. Вандриес отрицал связь между уровнем культурного развития народа и грамматическими категориями данного языка, а также между расой и языком, но зато признавал обусловленность грамматических категорий социальными условиями. Ученый призывал изучать язык прежде всего в настоящем его состоянии. Он указывал на определение судьбы слова социальными, а не фонетическими факторами, и подчеркивал наличие в развитии языка тенденций как к унификации, так и к дифференциации. Вандриес пытался развивать эмоциональную теорию развития языка. Среди его заслуг разработка теории ономатопеи, т. е. слов, являющихся звукоподражаниями, возникшими на основе фонетического уподобления неречевым звукокомплексам; объяснение эволюции языка усложнением социальных отношений; внимание к соотношению диалектов, письменной и литературной форм языка, сленга; интерес к лингвистической географии; обсуждение проблемы классификации языков; утверждение, что в борьбе соперничающих языков побеждает тот, который обладает более высоким престижем; указание на сохранение языком тождества самому себе, независимо от количества заимствованных иноязычных элементов; введение терминов семантема для носителя лексического значения в слове и морфема для носителя грамматического значения в слове. Вандриес является автором книг «Трактат по сравнительной грамматике классических языков» (Traité de grammaire comparée des langues classiques) (1924) (совместно с А. Мейе), «Трактат о греческом ударении» (Traité d’accentuation grecque) (1929), «Избранные языковые и кельтские исследования» (Choix d’études linguistiques et celtiques) (1952), «Язык, лингвистическое введение в историю» (Le Langage, introduction linguistique à l’histoire) (1921) и др.

Встреча деканов факультетов в кабинете ректора (декабрь 1940 г.): Брюат (Эколь нормаль), Гидель (право), Бодуэн (медицина), Ж. Каркопино (ректор), Морен (естественные науки), Вендриес (литература), г-н Дамьен (фармацевтика)

Анатолий Васильевич Луначарский

(1875–1933)

Советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, литературный критик и искусствовед, первый нарком просвещения РСФСР Анатолий Васильевич Луначарский родился в Потаве 11/23 ноября 1875 года. Он был внебрачным сыном действительного статского советника Александра Ивановича Антонова (1829–1885). Его мать, Александра Яковлевна Ростовцева (1842–1914), была дочерью Якова Павловича Ростовцева, директора училищ Черниговской губернии. Отчество, фамилия и потомственное дворянское звание были получены Луначарским от усыновившего его отчима, действительного статского советника Василия Федоровича Луначарского, фамилия которого, в свою очередь, – результат перестановки слогов в фамилии «Чарнолуский». Он был внебрачным сыном помещика Федора Чарнолусского. В 1894 году Анатолий окончил Первую мужскую гимназию в Киеве и уехал в Швейцарию, где поступил в Цюрихский университет. Там он проучился два года, но ученой степени не получил. С 1892 года Луначарский участвовал в марксистских кружках. В университете он слушал курс философии и естествознания под руководством Рихарда Авенариуса; изучал труды Карла Маркса и Фридриха Энгельса, а также работы французских философов-материалистов. Итогом университетских занятий стало двухтомное исследование «Религия и социализм», одной из основных идей которого является связь философии материализма с «религиозными мечтаниями» прошлого. В Швецарии Луначарский сблизился с марксистской группой «Освобождение труда» Георгия Плеханова. Он также познакомился с европейскими социалистами, в том числе с Розой Люксембург Он путешествовал во Франции и Италии, а в 1899 году приехал в Москву, где начал заниматься революционной пропагандой. Через год Луначарский был арестован и выслан в Полтаву, а в 1900 году был вновь арестован в Киеве. Его сослали в Калугу, а затем в Вологду и Тотьму. В 1903 году он стал большевиком. В 1904 году Луначарский переехал в Женеву, где участвовал в издании большевистских газет «Пролетарий» и «Вперед». После Октябрьского манифеста 1905 года он вернулся в Россию, был арестован, но вскоре после освобождения из тюрьмы до суда смог скрыться за границей. Луначарский входил в группу «Вперед», которую Ленин исключил из большевистской фракции. Анатолий Васильевич был привержен идеям богостроительства. С началом Первой мировой войны Луначарский занял интернационалистическую позицию. В 1915 году он с семьей переехал из Парижа в Швейцарию. После Февральской революции Луначарский 9 мая вернулся в Петроград, вошел в возглавляемую Львом Троцким группу межрайонцев, вместе с которой вступил в партию большевиков. После Июльского выступления большевиков был 23 июля арестован и до 8 августа находился в заключении. После Октябрьской революции Луначарский стал первым наркомом просвещения и оставался на этом посту до осени 1929 года. На этом посту Анатолий Васильевич активно привлекал интеллигенцию на сторону большевиков. С ужесточением цензуры в конце 1920‐х годов Сталин счел неуместным оставлять на посту наркома просвещения Луначарского, олицетворявшего более либеральный период в развитии советской культуры. Отставка была достаточно почетной: Луначарского назначили председателем Ученого комитета при ЦИК СССР, а в 1930 году избрали академиком Академии Наук СССР. Он также стал директором Института литературы и языка Коммунистической академии, директором Института русской литературы (ИРЛИ) АН СССР, одним из редакторов «Литературной энциклопедии». В сентябре 1933 года Луначарский был назначен полномочным представитем СССР в Испании. Анатолий Васильевич Луначарский умер от стенокардии 26 декабря 1933 года на французском курорте Ментона по пути в Испанию. Урна с прахом была установлена в Кремлевской стене.

А.В. Луначарский. Художник Н.И. Фешин. 1920-е гг.

Луначарский был лично знаком со многими выдающимися писателями: Максимом Горьким, Владимиром Маяковским, Роменом Ролланом, Анри Барбюсом, Бернардом Шоу, Бертольтом Брехтом, Гербертом Уэллсом и др. Он участвовал в организации кружков пролетарских писателей за пределами Советской России, принимал активное участие в работе Пролеткульта. В качестве историка литературы он пересматривал литературное наследие с точки зрения культурного просвещения пролетариата и помощи в его революционной борьбе. Статьи по истории литературы были собраны в книгу «Литературные силуэты» (1923). В качестве литературного критика Луначарский творчество современных писателей рассматривал с точки зрения борьбы классов и художественных течений. Статьи о европейских писателях были собраны в книгах «История западноевропейской литературы в ее важнейших моментах» (1924) и «Этюды критические: Западноевропейская литература» (1925), а статьи о русских писателях – в книге «Критические этюды: (Русская литература)» (1925). Несмотря на свою приверженность «пролетарской» литературе, Луначарский часто защищал писателей, которые не только не были революционерами с точки зрения формы, но даже не сочувствовали большевикам, и порой помогал им, видя в них носителей высоких культурных ценностей, которые только нужно приспособить со временем для нужд пролетариата.

Хотя Луначарский, вслед за другими вождями большевиков, отстаивал принцип партийности литературы, он стремился исследовать художественное творчество с привлечением научого аппарата точных (естественных) наук. Так, в 1920 году, выступая на Первой всероссийской конференции заведующих подотделами искусств, он предлагал: «…может быть, нам в России придется первыми подойти к институту художественно-культурному или институту художественных наук… Перед нами встает здесь ряд проблем в областях: оптической, динамической, акустической и др. – в плоскости трех фундаментальных дисциплин: 1) художественной физики, 2) художественной физиологии и психологии и 3) художественной социологии». Может быть, эти слова побудили Михаила Булгакова, который сам некоторое время работал в подотделе искусств, придумать в «Мастере и Маргарите» «акустическую комиссию московских театров» и сделать Аркадия Аполлоновича Сеплеярова, одним из прототипов которого мог быть Луначарский, ее председателем.

В статье «Марксизм и литература» (1925) Луначарский утверждал: «больше всего идеология является доминирующей в литературе. Это понятно. Литература – есть искусство слова, а всякое слово выражает собою понятие. Слово есть, главным образом и по преимуществу, язык интеллекта; от первоначального языка, языка эмоций, сохранились только восклицания и междометия; и сказывается эта эмоциональная сторона в речи больше в ритме слов, в повышениях, в понижениях голоса, аккомпанирующей мимике и жестикуляции и т. п. Конечно, словами можно в конце концов дать представление о вполне определенном и конкретном образе, но интересно то, что слово само по себе не может давать образов. Каждое слово в отдельности есть уже абстракция, утерявшая свои художественно-конкретные черты, и лишь определенная комбинация слов может выразить конкретность. Если мы возьмем фразу «беленькая и зеленокудрая березка, похожая на русалочку, которую выдают замуж», и разберем эту весьма конкретную с налетом поэтичности фразу, то мы увидим, что каждое слово в отдельности остается абстрактным, но, накладываясь одно на другое, они дают более или менее конкретный образ и путем сравнения прилагают к этому образу другой, ему первоначально чуждый, создавая таким образом некоторую перемычку, некоторую ассоциацию образов из разных сфер (сферы действительности и сферы стародавнего поэтического вымысла или мифа), что и придает образу характер творчески освещенного. Литература есть прежде всего печатное слово, и здесь я вовсе не останавливаюсь на декламации, пении, ораторском искусстве и т. д. Печатное слово лишено аккомпанемента мимики и жеста, лишено украшения через посредство тембра голоса, повышения и понижения, ускорения и замедления и т. д. и т. п. Печатное слово поэтому может выходить за пределы чистых понятий только при помощи вышеуказанных комбинаций слов, да еще ритма, рифмы, аллитераций и им подобными приемами». В той же статье нарком просвещения дал интересное определение художественного таланта: «Что же такое художественно-литературный талант? Конечно, это есть одна из граней вообще художественного таланта. Художественный талант, если он цельный, полный, сводится к таким трем существенным моментам: остроте, наблюдательности, чуткости восприятий, богатой, по преимуществу эмоциональной, переработке воспринятого, т. е. чувственной многосодержательности, наконец, способности с максимальной убедительностью, ясностью и силой передать это свое содержание (форма). Бывают искалеченные дарования. Дарование, лишенное остроты восприятия и чуткости, может быть довольно сильным, но оно всегда будет несколько туманным, склонным к абстракции и фантастике. Это не мешает тому, что из числа таких художников выделяются иногда очень крупные фигуры. С выпадением среднего момента мы имеем поверхностно импрессионистских художников, которые, однако, могут дать тем не менее чрезвычайно ценные отражения действительности, мало прибавляя к ним своего собственного творчества, за вычетом чисто формального. С выпадением обоих первых моментов мы получаем чисто виртуозную, мало ценную художественную фигуру. С отпадением третьего момента мы имеем тип Рафаэля без рук, человека, который очень многое переживает, который внутренно для себя и в самые удачные часы для небольшого кружка близких может казаться чуть ли не гением, но который нем социально». И тут же Луначарский подчеркнул, что «марксистский талант… особенно остро воспринимает то, что имеет прямое отношение к борьбе вчерашнего и завтрашнего. Он особенно чутко реагирует на все, что непосредственно или косвенно относится к мировой оси, центральному общественному явлению – борьбе труда и капитала».

Кроме того, Луначарский является ряда книг по литературоведению: «Искусство и революция. Сборник статей» (1924), «Толстой и Маркс» (1924), «Анатоль Франс» (в соавторстве с Г. Лелевичем) (1925), «На Западе» (1927), «Н.Г. Чернышевский: Статьи» (1928), «О Толстом: Сборник статей» (1928), «Максим Горький» (1929) и др. Луначарский является также автором пьес преимущественно философского содержания: «Королевский брадобрей» (1906), «Фауст и город» (1918), «Оливер Кромвель» (1920), «Фома Кампанелла» (1922), «Освобожденный Дон-Кихот» (1923) и др.

Николай Кирьякович Пиксанов

(1878–1969)

Русский и советский литературовед Николай Кирьякович Пиксанов родился 31 марта (12 апреля) 1878 года в деревне Дергачи Новоузенского уезда Самарской губернии в семье дьякона. Он окончил Самарское духовное училище и Самарскую духовную семинарию и в 1898 году поступил на историко-филологический факультет Юрьевского (Дерптского) университета, где начал заниматься творчеством А.С. Грибоедова, одновременно изучая историю русского права на юридическом факультете. За участие в студенческом движении Пиксанов был осужден и после пятимесячного заключения выслан в Самару. В 1903 году он был восстановлен в Юрьевском университете, который окончил в декабре 1904 года. С 1906 года Пиксанов преподавал литературу в петербургских гимназиях, в том числе, с 1907 года, в гимназии Гуревича, на Бестужевских высших женских курсах (1908–1917), в Павловском институте (1909), в Педагогической академии (с 1908) и в Психоневрологическом институте (1912–1913). В 1912 году, сдав магистерский экзамен, ученый начал преподавать в Петербургском университете приват-доцентом на кафедре словесности историко-филологического факультета (1912–1917). В 1917 году Пиксанов был утвержден экстраординарным профессором Саратовского университета, в 1918–1921 годах являлся директором Института народного образования в Саратове. В 1921–1925 годах он являлся профессором кафедры истории русской литературы факультета общественных наук 2-го МГУ. С 1923 года ученый также преподавал в Высшем литературно-художественном институте. В 1925–1929 годах Пиксанов был профессором кафедры русской литературы этнологического факультета МГУ. В 1931 году он был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР по отделению общественных наук (русская литература), а в 1932–1955 годах работал научным сотрудником, а потом заведующим Рукописным отделом и Отделом новой русской литературы) Института русской литературы АН СССР (Пушкинского Дома). В 1932 году Пиксанов был назначен профессором Ленинградского университета, где заведовал кафедрой русской литературы (1932–1938). В 1934 году ему была присвоена степень доктора филологических наук. В 1942–1944 годах он был профессором Среднеазиатского университета, а в 1944–1948 годах – профессором Московского университета. С 1948 года Пиксанов вновь стал профессором Ленинградского университета. Николай Кирьякович Пиксанов скончался 10 февраля 1969 года в Ленинграде и был похоронен на Богословском кладбище. Он был награжден двумя орденами Ленина (1954, 1968) и орденом Трудового Красного Знамени (1945). Пиксанову было присвоено звание заслуженного деятеля науки РСФСР (1957).

Н.К. Пиксанов

Пиксанов начал свою научную деятельность как историк общественного движения и русской литературы XIX века. Он обнаружил около 60 рукописных списков комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума», на основании которых смог реконструировать текст комедии, который до сих пор издается в его редакции. В 1911–1913 годах Пиксанов издал трехтомное академическое собрание сочинений А.С. Грибоедова. В 1947 году опубликовал очерк «Масонская литература», появившийся в 4‐м томе «Истории русской литературы», – наиболее полный монографический очерк, посвященный масонской литературе XVIII и первой четверти XIX века. Еще в 1923 году Пиксанов констатировал кризис культурно-исторического метода, но при этом предостерег от абсолютизации «формального» метода. Он предлагал сочетать различные методы и подходы (социально-генетический, «формально-эстетический», культурно-психологический и др.). Основным литературоведческим жанром Пиксанов считал жанр «творческой истории» крупных произведений – признанных шедевров. В этом жанре было написано его главное произведение – «Творческая история «Горя от ума» (1928, 1971). Пиксанов стал фактическим основоположником метода творческой истории. Он утверждал: «В интеллектуальном творчестве основное и коренное – мировоззрение и метод». Он настаивал на необходимости изучать те реалии областных культур, которые наложили отпечаток на творчество того или иного писателя. Он полагал: «…Несомненно, что кризис научной методологии в ближайшее время [писано в 1920 г.] разрешится в сторону формально-эстетических проблем. Некогда столь любезные словесникам пиитика с риторикой уже возрождаются в новой, углубленной форме. А наряду с теоретической поэтикой будет культивироваться и поэтика историческая. Продолжая начатые Веселовским исследования эмбриональных поэтических форм в сторону более сложных позднейших образований, но воздерживаясь от перехода к вкусовой оценке современных поэтических начинаний и исканий, к чему склонны многие новейшие теоретики, новая литературная наука найдет много плодотворных задач. На очереди разработка истории русского литературного языка, так мало изученного, притом не только в чисто лингвистическом, но и в стилистическом направлении. История русского стихосложения, еле намеченная эпизодическими работами, должна вытянуться в сплошную цепь исследований начиная с XVIII в. Необходимо создание исторической морфологии русского художественного эпоса, лирики, драмы, опять начиная от пестрого многообразия XVIII в. Есть область, где новое направление – к стилистике, морфологии, архитектонике, психологии поэтического творчества – может плодотворно применить свои разнообразные методы и получить ценные результаты, – это именно в изучении истории крупных поэтических произведений. В литературном мышлении нам постоянно приходится прибегать к общим оценкам крупнейших литературных произведений: «Недоросля», «Онегина», «Ревизора», «Отцов и детей», «Войны и мира», «Преступления и наказания», «Обломова», «Грозы» и т. д. Это – вехи на длинном пути, этапы, поворотные пункты, и все промежуточные явления как в творчестве отдельного поэта, так и во всей литературной эволюции, познаются и соизмеряются нами через посредство этих шедевров – символов литературно-исторического мышления, его кормчих звезд. При этом, однако, мы обычно довольствуемся изучением крупных произведений в их окончательной, кристаллизовавшейся форме. Между тем понимание результатов процесса без изучения самого процесса для историка заранее опорочено: только исследование всей истории явления дает полноту его понимания. Историк все познает только исторически, диалектически, генетически. Каждое крупное поэтическое произведение есть целый мир идей, больших и малых, сорганизованных вокруг основного замысла. Статарное изучение законченного текста обычно и необходимо предполагает то неверное положение, будто идейный состав шедевра строен, замкнут в себе и может быть строго логизирован. А в действительности это вовсе не так. Как в сложном организме, здесь наряду с вполне развитыми, совершенными органами – идеями и образами – живут и рудиментарные формы. Крупное произведение есть результат долгого процесса, трудных исканий, борьбы организующего разума и неясных интуитивных замыслов. Многое даже в самом совершенном художественном создании остается недоразвитым и противоречивым и может быть правильно воспринято исследователем только в свете исторического изучения. Да и основной, центральный замысел во всей своей полноте и значимости может быть познан только в связи со всей историей идейных исканий поэта. Идеи-образы, которыми населено крупное произведение, в своей законченности и замкнутости могут быть понимаемы по-разному, как всякий символ. И в истории литературы были сотни случаев, когда понимание читателей и критиков совершенно искажало подлинный замысел автора и смысл произведения. Внутреннее созерцание, душа гоголевского «Ревизора» вовсе не та, какою восприняли ее из окончательного текста Белинский и современники. «Мертвые души» не могут быть поняты во всей полноте своего идейного и лирического состава вне творческой истории поэмы». Метод творческой истории предполагает определение источников произведения, а также той его структуры, которую задает ему автор. И если источники и структура определены правильно, то они относятся к той части исследований, которые навсегда остаются в истории литературоведения.

Будучи известным собирателем книг, Пиксанов к концу жизни обладал библиотекой, насчитывавшей более 15 тысяч книг, журналов, справочников, журнальных статей, которые были распределены по разделам. Каждый раздел содержал собственные рукописные выписки ученого из различных источников. По завещанию Пиксанова его библиотека была перевезена в Институт русской литературы (Пушкинский дом) и помещена в башне, где остается и сегодня. Всего Пиксанов опубликовал около 800 работ по истории русской литературы и общественной мысли, а также по источниковедению, текстологии и методологии литературоведения, методологии краеведения, в том числе книги «А.С. Грибоедов. Биографический очерк» (1911), «Грибоедов и Мольер (переоценка традиции)» (1922), «Пушкинская студия: Введение в изучение Пушкина. Темы для литературных работ. Систематическая библиография. Руководящие вопросы» (1922), «Новый путь литературной науки» (1923), «Два века русской литературы» (1923), «О классиках» (1933), «Грибоедов. Исследования и характеристики» (1933), «Горький – поэт» (1940), «Крестьянское восстание в «Вадиме» Лермонтова» (1967), «Роман Гончарова «Обрыв» в свете социальной истории» (1968) и др.

Карл Бюлер

(1879–1963)

Немецкий психолог и лингвист Карл Бюлер родился 27 мая 1879 года в Мекесхайм, Баден, в еврейской семье железнодорожного служащего Людвига Бюлера и его жены Берты. В 1899 году он окончил гимназию Маттиаса Грюневальда в Таубербишофсхайме. Он изучал медицину и психологию во Фрайбургском университете, который окончил в 1903 году, защитив диссертацию по физиологии цветного зрения. Ученый стажировался на философском факультете Страсбургского университета в 1904 году, где получил докторскую степень по психологии, а потом слушал лекции по логике и психологии в Берлинском университете. С 1906 года Бюлер работал в Институте психологии в Вюрцбурге, где в 1907 году защитил докторскую диссертацию «Факты и проблемы психологии мыслительных процессов» (Tatsachen und Probleme zu einer Psychologie der Denkvorgänge). В 1909 году он перешел в Вюрцбургский, а в 1913 году – в Мюнхенский университет, где работал адъюнкт-профессором до 1918 года. В период Первой мировой войны Бюлер служил в качестве военного психолога на Западном фронте и наблюдал травматическое нарушение речи. Это привлекло его внимание к проблеме соотнесения языка и речи и языка и мышления. В 1915 году Бюлер был отозван в Мюнхен для преподавания в университете. В 1918–1921 годах он был профессором философии и педагогики Дрезденского технологического университета, а в 1921–1938 годах – профессором и заведующим кафедрой психологии Венского университета. Бюлер также являлся председателем Немецкого психологического общества в 1928–1931 годах. Он участвовал в основании Венского психологического института в рамках усилий города по реорганизации школьной системы на основе новых научных открытий в области детской психологии. После аншлюса Австрии ученый был на короткое время арестован нацистами. В 1940 году он эмигрировал в Норвегию и в том же году эмигрировал в США. Бюлер был профессором психиатрии в Миннесотском университете (1940–1945) и в Университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе (1945–1955). Карл Бюлер скончался 24 октября 1963 года в Лос-Анджелесе. В 1959 году он был награжден медалью Вильгельма Вундта Немецкого психологического общества, а в 1961 году – премией города Вены в области гуманитарных наук.

Карл Бюлер. 1927 г.

Бюлер разрабатывал оригинальную концепцию языка. Он предложил теорию речевого акта и ввел понятие коннотации, т. е. сопутствующего значения языковой единицы. Бюлер одним из первых начал исследование дейктических единиц языка, т. е. таких элементов и категорий, которые указывают, как значение или функция языковой единицы выражается лексическими и грамматическими средствами. Ученый внес существенный вклад в разработку проблемы психического развития ребенка, разработав неоднозначную концепцию выделения трех основных стадий психического развития («инстинкт», «дрессура», «интеллект»). Наиболее значительным лингвистическим произведением Бюлера стала книга «Теория языка. Репрезентативная функция языка» (Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktion der Sprache) (1934). В ней ученый Бюлер стремился выявить наиболее общие свойства языка. Он сформулировал четыре аксиомы. Первая из них предлагает «модель языка как органона», согласно которой язык связан: 1) с предметами и ситуациями, 2) с отправителем и 3) с получателем. В связи с этим языковой знак обладает тремя семантическими функциями, одновременно являясь символом, соотнесенным с предметами и ситуациями (референтивная, или репрезентативная функция), симптомом, зависимым от отправителя (эмотивная функция) и сигналом, обращенным к слушателю (конативная функция). Вторая аксиома говорит о знаковой природе языка. Третья аксиома разграничивает язык и речь. Бюлер предложил выделять четыре понятия: речевое действие, языковое произведение, речевой акт и языковую структуру: речевое действие и речевой акт связаны с субъектом (отправителем), а языковое произведение и языковая структура межличностны; в то же время речевой акт и языковая структура представляют собой более высокую ступень абстракции, чем другие понятия. Четвертая аксиома выделяет две главные единицы языка: слово и предложение. Бюлер изучал такие проблемы, как указательные слова и дейксис, семантику артиклей, метафору. Он использовал метод самоанализа для изучения мыслительных процессов. При этом он пришел к выводу, что мыслительный процесс, или, скорее, процесс мышления, может быть изменен. Мысли состоят почти исключительно из ненаблюдаемых процессов и не поддаются описанию с помощью последовательности чувственных представлений. Бюлер является автором книг «Справочник по психологии» (Handbuch der Psychologie) (1922), «Теория выражения» (Ausdruckstheorie) (1933) и др.

Петр Михайлович Бицилли

(1879–1953)

Русский и болгарский историк, литературовед и философ Петр Михайлович Бицилли родился в Одессе 1/13 сентября 1879 года в дворянской семье, имевшей итало-албанские корни. Он писал в автобиографии: «Мой отец, по происхождению из среды мелкопоместного дворянства, служил секретарем Одесского городского кредитного общества. Мать, урожденная Штейнгард, еврейской семьи. Среднее образование получил в Одесской ІІ гимназии, высшее – на историко-филологическом ф-те Новороссийского (Одесского) у-та». В 1904 году он окончил Новороссийский университет и был оставлен в университете на кафедре всеобщей истории для подготовки к магистерскому званию. Бицилли сдал магистерский экзамен в 1910 году и после этого, получив стипендию, несколько лет работал в Германии, Италии и Франции. В 1912 году в Петербургском университете он защитил магистерскую диссертацию на тему «Салимбене. Очерки итальянской культуры XIII века» и стал приват-доцентом, а потом экстраординарным профессором Новороссийского университета. Бицилли также преподавал историю Западной Европы на Одесских высших женских курсах. Он писал в автобиографии: «В годы учения примыкал к левым течениям студенчества; впоследствии зачислился в партию социалистов-революционеров. Впрочем, будучи поглощен преподавательской и научной работой, активного участия в партийной жизни не принимал. Как и вся окружавшая меня интеллигентская среда, я с радостью принял Февральскую революцию… Хотя, в бурные 1917/1920 гг. я был далек от активной политики, не участвуя непосредственно в Гражданской войне и не разделяя ее идеологических обоснований, но по своей установке, по связям, которые поддерживал, находился в лагере, враждебном Октябрьской революции, и когда наступил неизбежный конец контрреволюции, вместе с людьми, меня окружавшими, покинул родину и поселился в Югославии». В 1920 году ученый эмигрировал в Сербию, где преподавал в университете города Скопье. В 1924 году Бицилли переехал в Болгарию, где был избран заведующим кафедрой новой и новейшей истории Софийского университета, которую возглавлял вплоть до 1949 года. Он был членом Русского академического союза вплоть до роспуска его отделения в Болгарии 9 сентября 1944 года. Петр Михайлович Бицилли умер 25 августа 1953 года от рака легкого и был похоронен на Русском кладбище в Софии.

В своих исследованиях Бицилли уделял особое внимание духовной и религиозной культуре, символике и иерархии средневекового человека. Бицилли полагал, что историческая наука и другие гуманитарные науки в лучших своих образцах всегда основана на интуиции. Его главным трудом стала книга «Элементы средневековой культуры» в двух частях (1919), где сделан вывод о статичности и универсальности западноевропейского средневекового миропонимания, продиктованного единством культуры, ее полным подчинением единой католической церкви. Бицилли стремился к выявление индивидуального путем «открытий», а не «формул», сознавая, что к гуманитарным наукам формулы малоприменимы. Любая культура для него была чем-то единственным и неповторимым, отличным от всех других культур. Понимая под «индивидуальностью эпохи» специфичность психических форм мировосприятия и мировоззрения – «форм мышления» и соответствующего им «тонуса жизнеощущения», Бицилли видел главную цель исследователя в том, чтобы «увидеть живых людей… если он только хочет действительно понять Культуру в ней самой, в ее жизни, в ее развитии». В работе «Место Ренессанса в истории культуры» (1933) он выразил «дух» эпохи через историко-культурные характеристики ее величайших представителей – Данте, Петрарки, Боккаччо, Николая Кузанского, Леонардо да Винчи, Микеланджело и др. В автобиографии ученый писал: «Оторванный и от родины, и от эмигрантской общественности (которая, говоря вообще, – по крайней мере там, где я находился, – вдохновлялась совсем иными идеями и надеждами), я всецело отдался научным занятиям. Мною было напечатано много статей на общественно-исторические, а еще более на литературоведческие и лингвистические темы. Работы по последним двум вопросам были напечатаны в Zeitschrift fr Slavische Philologie, Slavia, Revue des Etudes Slaves, в «Годишникъ на Софийския у-т». Я сотрудничал в русских периодических изданиях, выходивших в Париже: «Современные записки», «Русские записки», «Звено», «Числа» и др., а также в ряде болгарских периодических изданий…» Бицилли выступал за синтез познавательных возможностей всех гуманитарных дисциплин для создания подлинной истории культуры. Наиболее плодотворными он считал исследования в области языка: «С точки зрения морфологии культуры самой важной сферой будет та, которая удовлетворяет двум признакам: наибольшей всеобщности и наибольшей самобытности. Такой сферой является язык. Есть культуры – и нации – «безындустриальные», «безмузыкальные», безгосударственные, но культур безъязычных нет», поскольку «все без исключения сферы культуры поддаются, в большей или меньшей степени, «рационализации»: кино и радио, железные дороги и почта «нивелируют» человечество, – и только языки остались вне этого общего движения в сторону обезличивания». Филологический метод ученый считал основой для исторического синтеза, но только при изучении национальных культур, тогда как наднациональные явления следует изучать в первую очередь с помощью методов искусствоведения. По словам болгарской исследовательницы Галины Петковой, «Литература для Бицилли – форма культуры, к которой применим механизм маятника. Как в культуре, так и в литературе эволюция движется скачками, между отдельными периодами нужно «переживание дистанции», выполняющее деавтоматизирующие функции. Анализируя такой существенный признак поэзии, каким является ритм, Бицилли исследует «эволюцию русского стиха» XIX в. Тенденция вытеснения двухсложных размеров трехсложными со времени Лермонтова приводит или к возвращению к исходной точке, т. е. к ямбу, или к разложению поэзии и сближению с ритмической прозой. Особое внимание Бицилли уделяет роману Достоевского, примиряя точки зрения Вяч. Иванова («роман-трагедия») и М. Бахтина («полифонический роман») «общим началом борьбы духовных сил, имманентных субъекту». Тяготение к драматической технике приводит к расширению внутреннего театрального пространства романов Достоевского. Его герои сбиваются на персонажей кукольного театра, марионеток, а их эксперименты с собой и окружающими получают коннотации творческого акта. «Кукольная антропология» Достоевского, по мнению Бицилли, близка гоголевскому человеку, явившему собой чистую идею актера. Безликое лицо начинает лицедействовать, лишь получивши маску. Классическая комедия хочет быть пародией жизни, а у Гоголя сама жизнь представлена как пародия комедии». Бицилли является автором книг «Введение в мировую историю» (1923), «Очерки теории исторической науки» (1925), «Этюды о русской поэзии» (1926), «Проблема жизни и смерти в творчестве Толстого» (1929), «Место Ренессанса в истории культуры» (1934), «К вопросу о характере русского языкового и литературного развития в новое время» (1936), «Творчество Чехова: Опыт стилистического анализа» (1940), «Пушкин и чистая поэзия» (1945), «К вопросу о внутренней форме романа Достоевского» (1946), «Проблема человека у Гоголя» (1948) и др.

П.М. Бицилли

Лев Владимирович Щерба

(1880–1944)

Русский и советский лингвист Лев Владимирович Щерба родился в городе Игумене Минской губернии 20 февраля (3 марта) 1880 года в семье инженера-технолога. Он окончил Вторую киевскую гимназию с золотой медалью и в 1898 году поступил на естественный факультет Киевского университета. В 1899 году, после переезда родителей в Петербург, Щерба перевелся на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1903 году он окончил Петербургский университет с золотой медалью за сочинение «Психический элемент в фонетике». В 1906–1908 годах ученый изучал грамматику, сравнительно-историческое языкознание и фонетику в Лейпциге, Париже, Праге, исследовал тосканские и лужицкие диалекты. В 1909 году Щерба стал приват-доцентом Петербургского университета, а также преподавал на Высших женских курсах, в Психоневрологическом институте, на курсах для учителей глухонемых и учителей иностранных языков. Он читал курсы по введению в языкознание, сравнительной грамматике, фонетике, русскому и старославянскому языкам, латыни, древнегреческому, преподавал произношение французского, английского и немецкого языков. В 1909 году Щерба создал в Петербургском университете лабораторию экспериментальной фонетики. В 1912 году ученый защитил магистерскую диссертацию «Русские гласные в качественном и количественном отношении», а в 1915 году – докторскую диссертацию «Восточнолужицкое наречие». С 1916 года Щерба являлся профессором кафедры сравнительного языкознания Петроградского университета. В Ленинградском университете Щерба проработал до 1941 года. Лев Владимирович Щерба скончался 26 декабря 1944 года в Москве и был похоронен на Ваганьковском кладбище. С 6 декабря 1924 года он состоял членом-корреспондентом Российской академии наук по Отделению русского языка и словесности, а с 27 сентября 1943 года являлся академиком АН СССР. С 1924 года Щерба также состоял почетным членом Международной ассоциации фонетистов. Он был награжден орденом Трудового Красного Знамени (1944).

Л.В. Щерба

Щерба предложил оригинальную концепцию языка и речи, введя разграничение трех сторон объекта лингвистики: речевой деятельности, языковой системы и языкового материала. Он поставил вопрос о речевой деятельности говорящего, позволяющей ему производить прежде не слышанные высказывания. Щерба понимал лингвистический эксперимент как проверку правильности/приемлемости языкового выражения, построенного на основании некоторой теоретической концепции. Арбитром может выступать как сам автор концепции (если исследуется хорошо известный ему язык), так и носитель или специально отобранная группа носителей языка. Полученные в ходе эксперимента суждения о неправильности/неприемлемости построенных выражений превращают эти выражения, согласно термину Щербы, в отрицательный языковой материал – важный источник сведений о языке. Ученый подчеркивал, что «особенно поучительны бывают отрицательные результаты: они указывают или на неверность постулированного правила, или на необходимость каких-то его ограничений, или на то, что правила уже больше нет, а есть только факты словаря и т. п.». Щерба поставил проблему построения активной грамматики, идущей от значений к выражающим эти значения формам. По мнению Щербы, один и тот же язык можно описать как с точки зрения говорящего (подбор языковых средств в зависимости от смысла, который нужно выразить), так и с точки зрения слушающего (разбор данных языковых средств с целью вычленения их смысла). Первое он предложил называть «активной», а второе – «пассивной» грамматиками языка. Он сформулировал важность разграничения научного и «наивного» значения слова. Щерба является автором знаменитой искусственной фразы «Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокренка», где на основе русского языка все корневые морфемы заменены на бессмысленные сочетания звуков. Тем не менее общий смысл фразы понятен: некоторая определенным образом характеризуемая сущность женского рода что-то сделала определенным образом с другим существом мужского пола, а затем начала (и продолжает до настоящего момента) делать что-то другое с его детенышем (или более мелким представителем того же вида). Ученый таким образом проиллюстрировал тот факт, что многие семантические признаки слова можно понять из его морфологии. Основные работы Щербы собраны в сборниках «Избранные работы по русскому языку» (1957), «Языковая система и речевая деятельность» (1974) и «Теория русского письма» (1983).

Аркадий Семенович Долинин

(1880–1968)

Русский и советский литературовед и критик Аркадий Семенович Долинин (первоначально Арон Симонович Искоз) родился 23 апреля (5 мая) 1880 года в местечке Монастырщина Могилевской губернии в еврейской семье Симона Абрамовича Искоза, служителя при синагоге, а потом приказчика. Долинин много странствовал по России. Он сдал экстерном экзамены при Стародубской гимназии (за исключением древних языков) в 1903 году и в дальнейшем работал земским статистиком в Смоленской губернии. Из-за угрозы ареста за агитацию среди крестьян Долинин уехал за границу и в 1904–1906 годах слушал курсы по химии, философии и немецкой литературе в Венском университете и в 1906 году опубликовал на немецком языке свою первую статью «О символистах» в журнале Das Wort. В 1907 году он вернулся в Россию и в 1913 году окончил историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1909 году Долинин занимался в Пушкинском семинаре С.А. Венгерова и прочитал там доклад о «Цыганах» А.С. Пушкина. В 1911 году он был арестован за участие в студенческих выступлениях. С 1911 года Долинин преподавал словесность в гимназиях и училищах Петербурга. В 1910‐е годы он публиковал в петербургских изданиях критические статьи о А.М. Ремизове, Федоре Сологубе, Б.К. Зайцеве, Д.С. Мережковском, Л.Н. Толстом, А.П. Чехове и других современниках. В 1915–1917 годах он служил в действующей армии, находился в саперных частях в районе Риги как брат милосердия. После Февральской революции Долинин был близок к эсерам и служил в Книжной палате в Петрограде, а в 1918–1920 годах работал в Архангельске, где редактировал литературное приложение к газете «Возрождение Севера», преподавал в местном педагогическом институте и по заданию Книжной палаты собирал старообрядческие рукописи. В 1920‐е годы, будучи профессором, преподавал в Ленинградском государственном педагогическом институте имени А.И. Герцена, Библиотечном институте имени Н.К. Крупской, Педагогическом институте имени М.Н. Покровского, был удостоен звания кандидата филологических наук. В 1933–1936 и в 1944–1956 годах Аркадий Семенович преподавал на филологическом факультете Ленинградского университета. Аркадий Семенович Долинин умер 23 августа 1968 года в поселке Токсово Ленинградской области.

А.С. Долинин. 1910 г.

Наиболее важные работы Долинина посвящены творчеству Ф.М. Достоевского. В 1930‐е годы он возглавлял работу по изучению Достоевского в Пушкинском Доме. В работах Долинина прослежены связи Достоевского с другими русскими художниками, раскрыта его творческая лаборатория. Долинин инициировал издание и редактировал сборники «Ф.М. Достоевский. Статьи и материалы» (1922, 1924, 1935), где впервые были опубликованы с его подробными комментариями многие рукописи и письма Достоевского. Долинина называли его «патриархом отечественной науки о Достоевском». Он утверждал, что «Достоевский-художник интуитивно далеко опередил время и закономерно оказался так близок новой, «постреалистической» эпохе, Розанову и символистам, то есть литературе исторического периода, когда все «категории вещей» спутались «в один безобразный клубок», обнажив бессилие критериев «общественников». Долинин пытался понять индивидуальный смысл, философско-психологическое значение необычных художественных явлений. Он утверждал: «Достоевский шире какой бы то ни было концепции; можно на основании его писаний с полным правом рисовать целую философскую систему, в которой философия истории займет исключительное место, и вне его христианской телеологии. Во всяком случае, с плоскости имманентного восприятия и реалистического толкования окружающего мира он никогда не сходил. Говоря с современниками их языком, он обнаруживал в этом не только то, что он «журналист», что он приспосабливается к «идеям» века, но что он и сам в них, в этих идеях, и тоже мыслит – не случайно, а органически необходимо – «по-современному». Как не пропадал никогда его опыт художественный и нет возможности понять «Братьев Карамазовых» вне эволюции, нисходящей в основных своих чертах уже к «Бедным людям», так не пропадал никогда и опыт его общественно-политический. Плоскости, в которых этот опыт воспринимался и получал свое освещение и обоснование, существовали как бы одновременно, находились в чрезвычайной близости между собою, и до конца своих дней Достоевский умел становиться и становился сразу на несколько точек зрения. Орудием борьбы его с «веком» было далеко не религиозное православие, оно не было, по крайней мере, его главным орудием. Нам думается, это будет гораздо ближе к истине, если воздержимся от определения его философии истории как системы теологической. Как ни велика та роль, которую играет у него христианство в процессе истории, – оно все же не более как идея в смене других идей, осмысливающих все прошлое и будущее человечества. Мы не должны поддаться соблазну, заключающемуся в том, что проецировать точку зрения Достоевского до конца можно, б[ыть] м[ожет], лучше всего в духе и направлении Вл. Соловьева. Как они ни близки в целом ряде пунктов – это все-таки было бы сужением системы мыслей Достоевского, сведением нескольких плоскостей к одной. Но что характерно для него, как нечто постоянное и неизменное, – это его идеалистическое толкование истории, связанное с общим его философским миросозерцанием, столь родственным с платонизмом. Проводя принципиальную разницу между процессом космическим и процессом историческим, Достоевский главным образом настаивает на том, что история не есть процесс, развивающийся согласно железным законам природы: она результат свободного делания, постоянно растущее вширь и вглубь, все более и более захватывающее действо человеческое, в котором некие предвечные идеи находят свое воплощение. Впрочем, быть может, даже и это определение – «предвечные» – тоже не совсем осторожное; поскольку его внимание целиком сосредоточено на мире имманентности, правильнее, пожалуй, было бы сказать так, что мысль Достоевского занята преимущественно теми идеями, активность которых на протяжении человеческой истории достаточно ощутима и может быть уловлена в разные моменты их внутренней диалектической эволюции. Одно ясно, что для него всякая последующая историческая стадия всегда является ступенью восхождения в том отношении, что некая частная идея или сменяется более общей, или в процессе реализации своей идея становится для человека более ощутимой и опознанной». Долинин очень точно характеризовал личность и творчество Чехова: «Чехов нигде, ни у кого не нашел своей «общей идеи», не узрел «Бога живого человека». То же незнание и страх пред жизнью, от которых он так упорно убегал, остались и после всех его скитаний. В этом виновата трагическая антиномия его духа, коренившаяся в его чувстве личности, в его законченности: он жаждал синтеза, общего, все объединяющего в одно целое, в то время как мир воспринимать он мог только через посредство анализа, в его частном, конкретном, всегда индивидуальном». Во второй половине 1930‐х годов в рамках кампании по борьбе с «достоевщиной» Долинин был отстранен от преподавания в Ленинградском университете. Долинин является автором книг «В творческой лаборатории Достоевского (История создания романа «Подросток»)» (1947), «Последние романы Достоевского» (1963), «Достоевский и другие» (1989) и др. Он подготовил сборник материалов «Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников» в 2 томах (1964) и четыре тома писем Достоевского (1928, 1930, 1934, 1959). Долинин активно участвовал в подготовке 10‐томного собрания сочинений Достоевского (1956–1958) и начинавшегося в Пушкинском Доме 30‐томного Полного собрания сочинений Достоевского.

Василий Михайлович Алексеев

(1881–1951)

Русский советский филолог-китаист и переводчик китайской классической литературы Василий Михайлович Алексеев родился 2 (14) января 1881 года в Петербурге. Он был внебрачным сыном отставного солдата, служившего счетчиком на патронном заводе, Михаила Алексеевича Алексеева, и кухарки из мещан города Луга Петербургской губернии, Марии Густавовны Сидрон. В 1898 году он с серебряной медалью окончил Кронштадтскую гимназию, куда его приняли после смерти отца в 1892 году в качестве «казеннокоштного» ученика, и поступил на Восточный факультет Петербургского университета, который окончил в 1902 году с дипломом 1‐й степени. Алексеев был оставлен на кафедре китайско-маньчжурской словесности с целью подготовки к профессорской должности. В 1904–1906 годах Алексеев был направлен для продолжения образования в Европу и познакомился с синологическими научными центрами Англии, Франции и Германии. В 1907–1909 годах он жил в Китае, а в 1912 году был командирован в Южный Китай. С 1910 года Алексеев преподавал в Петербургском (позднее Петроградском и Ленинградском) университете, а с 1920 года также в Институте живых восточных языков. В 1916 году он защитил магистерскую диссертацию «Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту (837–908). Перевод и исследование», а в ноябре 1918 года стал профессором. В 1923 году Алексеев был избран членом-корреспондентом РАН по Отделению исторических наук и филологии, а в 1929 году – действительным членом АН СССР. В 1920‐е годы Алексеев был одним из ключевых сотрудников Азиатского музея. В марте 1926 года Алексеев прочел пять лекций о китайском театре в Школе востоковедения Лондонского университета, а в ноябре 1926 года в Коллеж де Франс и Музее Гиме – шесть лекций о китайской литературе. Эти лекции составили книгу «Китайская литература», вышедшую на французском языке в Париже в 1937 году (La litterature chinoise.Six conferences au College de France et au Musee Guimet (Novembre 1926). 31 мая 1938 года в газете «Правда» вышла статья, написанная сотрудниками Института востоковедения, «Лжеученый в звании советского академика», где утверждалось, что «за годы советской власти, почти за десять лет своего пребывания в рядах советских академиков, В.М. Алексеев не издал ни одного сколько-нибудь солидного, научно ценного и необходимого стране труда». В ленинградских вузах и академических учреждениях состоялись собрания, на которых были приняты резолюции с осуждением ошибочных методов преподавания Алексеева и публикации им за границей слабой и устаревшей работы. Алексеев был вызван в Москву на заседание Президиума АН СССР 15 июня 1938 года для объяснений. Алексеева осудили, но благодаря тому, что власти были заинтересованы в продолжении его работы над китайско-русским словарем, Алексеева вынесли лишь «строгое предупреждение», предписав также написать грамматику китайского языка. В связи с арестами ряда друзей-востоковедов 7 октября 1937 года он записал в дневнике: «После потрясений, идущих крещендо, очевидно до окончательной катастрофы, работа падает из рук». В 1949 году Алексеев подвергся новым проработкам в рамках кампании «по борьбе с космополитизмом в востоковедной науке». Однако победа коммунистов в Китае в октябре 1949 года и усиленное развитие советско-китайского сотрудничества вновь сделали труды Алексеева жизненно необходимыми. Василий Михайлович Алексеев умер от рака 12 мая 1951 года в Ленинграде и был похоронен на Шуваловском кладбище. Он был награжден орденом Ленина.

В.М. Алексеев. 1951 г.

Алексеев внес выдающийся вклад в развитие российского китаеведения и осуществил реформу университетского преподавания китайского языка. Главным направлением его исследований была китайская классическая литература. В 1910 году он создал первую в мире работу по экспериментальной фонетике китайского языка, исследуя звуки пекинского диалекта. Алексеев впервые в русской науке поставил вопрос об изучении истории китайской литературы как художественного творчества. Он начал исследование китайской поэтической мысли и одним из первых в Европе написал о современной китайской литературе. Его перу принадлежат работы по теории китайской литературы, этнографии и искусству Китая, китайской народной картине (няньхуа), языку, письменности, театру и фольклору. Главной темой работы Алексеева всегда было изучение истории китайской литературы. Ученый выработал новые принципы научно-художественного перевода, заключающиеся в сочетании точности с имитацией ритмизации китайского подлинника. Всего за свою жизнь Алексеев перевел около 1000 китайских классических произведений более 230 авторов. В 1938 году Алексеев возглавил работу в Институте востоковедения АН СССР группу по составлению «Большого китайско-русского словаря», в основу которого были положены прежде всего его собственные обширные картотеки. В 1948 году на правах рукописи был опубликован пробный макет, сам же словарь вышел в свет в 1983–1984 годах в 4 томах. Алексеев является автором книг «Китайская иероглифическая письменность и ее латинизация» (1932), «Наука о Востоке: статьи и документы» (1982), «Труды по китайской литературе» в 2 томах (2002), «Шедевры китайской классической прозы в переводах академика В.М. Алексеева» в 2 томах (2006), «Шедевры китайской классической прозы в переводах академика В.М. Алексеева: неизданное» (2012) и др.

Эдуард Сепир

(1884–1939)

Американский лингвист и антрополог Эдуард Сепир родился 26 января 1884 года в Лауэнбурге, Пруссия, в семье синагогального кантора, еврея-литвака Якова Давида Сапира и его жены Евы Сегал. Вскоре после его рождения семья перебралась в Ливерпуль, а в 1894 году – в Нью-Йорк. В 1904 году Сепир окончил Колумбийский университет. В 1907–1908 годах ученый работал научным сотрудником в Калифорнийском университете и описал несколько индейских языков запада США (яна, такелма, вишрам и др.). В 1909 году Сепир получил докторскую степень. С 1910 года по 1925 год он был начальником этнографического отдела Канадской геологической службы в Оттаве. С 1927 года по 1931 год Сепир был профессором антропологии и лингвистики Чикагского университета, а с 1931 года преподавал в Йельском университете. Эдуард Сепир умер 4 февраля 1939 года в Нью-Хейвене (Коннектикут) из-за сердечного приступа. Он был членом Американской академии искусств и наук (1930), президентом Американского лингвистического общества (1933) и Американской антропологической ассоциации (1938), а также членом Американской академии наук.

Сепир изучал главным образом языки американских индейцев, проводя полевые исследования, и оригинальным образом использовал лингвистические данные в целях исторической реконструкции. Ему удалось установить генетическое родство между различными языками Центральной и Северной Америки. Сепир свел большинство из общепризнанных 75 групп индейских языков в шесть крупных макросемей. Он продемонстрировал, что каждый язык характеризуется основополагающими структурами, которые и определяют наличие в нем специфических звуков, слов и грамматических особенностей. Эти структурные черты языка-предка, как полагал Сепир, являются причиной сходного развития языков-потомков. В своих работах Сепир высказывал некоторые идеи, близкие «гипотезе лингвистической относительности», которую затем наиболее последовательно сформулировал Бенджамин Ли Уорф. Эту гипотезу обычно называют гипотезой Сепира – Уорфа. Ее суть заключается в том, что структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей (язык влияет на мышление или даже определяет его), а также на их когнитивные процессы. Сепир считал, что язык, культура и личность сливаются в единое целое. По его мнению, язык – это «символический ключ к поведению», так как опыт в значительной степени интерпретируется через призму конкретного языка и наиболее явно проявляется во взаимосвязи языка и мышления. Он рассматривал язык как явление, находящееся во взаимосвязи с остальными внешними сферами жизни. Ученый утверждал: «Многие первобытные языки обладают богатством форм и изобилием выразительных средств, намного превосходящими формальные и выразительные возможности языков современной цивилизации». Фундамент языка, по Сепиру, составляет развитие законченной фонетической системы, специфическое ассоциирование речевых элементов со значениями и разработанный аппарат формального выражения отношений. Поэтому, как утверждал Сепир, «самый культурно отсталый южноафриканский бушмен говорит при помощи богатой формами символической системы, которая, по существу, вполне сопоставима с речью образованного француза». Универсальность языка как явления и бесчисленное разнообразие форм выражения мысли в языках привела Сепира к выводу о том, что язык представляет собой, возможно, наиболее древнее культурное достояние человечества. Развитие культуры становится возможным только тогда, когда оформляется язык – инструмент выражения значения. Ученый полагал: «Языковые привычки человека весьма существенны как бессознательные индикаторы наиболее существенных черт его личности, и в психологическом отношении народ является более мудрым, чем афоризм о том, что «действия говорят громче слов», когда волей или неволей уделяет много внимания психологической значимости языка человека». Он не исключал, что «один из великих национальных языков – таких, как английский, испанский или русский, – при надлежащем ходе вещей может оказаться de facto международным языком без какой-либо сознательной попытки придать ему этот статус». Сепир написал более 200 работ и является автором книг «Временная перспектива в аборигенной культуре Америки» (Time Perspective in Aboriginal American Culture) (1916) «Язык» (Language) (1921), «Языки Центральной и Северной Америки» (Central and North American Languages) (1929) и др.

Эдуард Сепир. 1928 г.

Альфред Людвигович Бем

(1886–1945?)

Историк литературы, литературный критик, достоевист и общественный деятель русского зарубежья Альфред Людвигович (Алексей Федорович) Бем родился 24 апреля (6 мая) 1886 года в Киеве в семье подданного Германской империи католического вероисповедания. В 1905 году Бем окончил Киевское реальное училище Святой Екатерины. За год он изучил древние языки, необходимые для поступления на историко-филологический факультет Киевского университета, куда и поступил в 1906 году. В 1907 году Бем был исключен из университета за участие в студенческих волнениях, но в 1908–1911 годах продолжил обучение на филологическом отделении историко-филологического факультета Петербургского университета. В 1910 году он принял российское подданство. Зимой 1911 года за участие в студенческих волнениях Бем был арестован и некоторое время провел в заключении, затем был исключен из университета, выслан из столицы и вернулся в Киев. Весной 1912 года он успешно сдал экзамены в Петербургском университете. В июле 1912 года Бем был снова арестован, во время обыска у него в квартире были найдены четыре нелегальные брошюры, и он был заключен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, где пробыл до сентября. В конце 1912 года он переехал в Петербург, где работал в Рукописном отделе библиотеки Академии наук, а также в библиотеке Петербургской духовной академии. Бем был редактором и участвовал в написании пяти томов библиографической серии «Обозрение трудов по славяноведению». Февральскую революцию он встретил, по собственному признанию, «радостно, бодро и уверенно», но после Октябрьской революции был настроен пессимистически. Бем писал в одном из писем 9 декабря 1917 года: «Мы все живем как на вулкане, но забываем часто об этом: строим планы на будущее, начинаем работы, мечтаем о создании «Дома Мира», но все это так далеко от действительности, суровой, напоенной кровью действительности. Хотел на неделю-другую поехать на родину, в Киев, повидать жену, свою девчурку, но, видно, не судьба. Да и не это так гнетет, как гнетет мысль, что будет война между Югом и Севером, что будут убивать, калечить друг друга свои же, братья по крови, что снова кровь без конца. Жуткое время, жуткие люди». В начале 1920 года ученый эмигрировал с Юга России вместе с войсками А.И. Деникина. Сначала он жил в Белграде, а затем до 1922 года в Варшаве. В 1922 году ученый переехал в Прагу. С 1920 года Бем был членом группы «Крестьянская Россия», а в 1927 года стал одним из основателей и лидеров партии «Крестьянская Россия» – Трудовая крестьянская партия (КР – ТКП). Он был членом ЦК и редактором печатного органа ТКП – журнала «Вестник крестьянской России». Но в 1934 году Бем вышел из партии. Он основал в Праге «Общество Достоевского» и был секретарем Русского педагогического бюро. В Варшаве в 1921–1922 годах Бем руководил литературным объединением «Таверна поэтов», а в Праге – «Скитом поэтов» в 1922–1940 годах. В 1932 году в Немецком университете он получил степень доктора наук. В 1922–1939 годах Бем, получив стипендию Министерства иностранных дел Чехословакии и место преподавателя русского языка в Карловом университете, преподавал там и в Русском педагогическом институте имени Я.А. Коменского русский язык и литературу, а в 1925–1938 годах вел семинары по изучению Достоевского в Русском народном университете в Праге. В 1933 году Бем стал членом Пражского лингвистического кружка. Под редакцией Бема был издан трехтомник «О Достоевском» (О Dostojevském. Sbornik stati a materialu) (1929–1936). В 1937 году он принял в Праге православие, крестившись под именем Алексей Федорович. В 1940–1945 годах Бем преподавал русский язык в гимназиях и давал частные уроки. 16 мая 1945 года Бем был арестован в Праге органами советской военной контрразведки «Смерш», дальнейшая его судьба неизвестна.

А.Л. Бем

А.А. Шахматов в феврале 1911 года писал Ε.Φ. Коршу: «Бем – мой ученик прямо выдающийся (сужу по его синтаксическим наблюдениям над Новгородской 1‐й летописью)». Свой метод исследования литературы Бем называл «методом мелких наблюдений». Центральной проблемой творчества Достоевского он считал проблему «замкнутой в себе личности, проблему отъединения, ощущаемого в глубине сознания грехом и приводящего в конечном счете к катастрофе». Поэтому «в зрелый период творчества Достоевского пассивный мечтатель вытесняется этим новым героем, пленником одной страсти. Он так же отъединен, так же замкнут в себе, как и мечтатель, но круг его деятельности шире, его судьба переплетается с участью многих лиц, и его личное крушение связано с многими жизненными трагедиями. Подобно мечтателю, он смутно ощущает греховность своего отъединения, и только жизненная катастрофа, столкновение с подлинной трагедией выводит его или может его вывести на путь возрождения… В сущности, Достоевский рисует нам все одного и того же «отщепенца», но каждый раз он показывает нам иную его психологическую разновидность». Ученый пытался применить в литературоведении метод психоанализа, в то же время достаточно критически оценивая сам этот метод. Он утверждал: «…наступило время, когда необходимо поставить известные границы применению метода психоанализа в литературоведении. Задача эта ложится в первую очередь на специалистов историков литературы… нельзя возражать против использования художественных произведений для целей, вне литературы лежащих. Границы и допустимость такого рода использования должны установить специалисты тех областей знания, для обогащения которых прибегают к такого рода использованию. Но работы эти ни в коем случае не могут считаться работами историко-литературными. Конечно, они могут оказать известную пользу и литературоведению, но эта польза побочная, как всякое углубление и расширение психологического исследования. Но остается вопрос о возможности и допустимости применения психоанализа в области прямого изучения литературных явлений. В этом вопросе заинтересован в первую очередь не психолог или психиатр, а литературовед. Ибо только при внимательном учете задач и особенностей литературоведения в его современном состоянии можно определить, в каких границах психоанализ может быть применен к литературоведению». Бем является автором книг «К уяснению историко-литературных понятий» (1918), «Тайна личности Достоевского» (1928), «О Пушкине» (1937), «Достоевский. Психоаналитические этюды» (1938), «Исследования. Письма о литературе» (2001) и др.

Сергей Николаевич Дурылин

(1886–1954)

Русский богослов, литературовед, религиозный писатель, поэт и педагог Сергей Николаевич Дурылин родился 14/26 сентября 1886 года в Москве в семье купца Николая Зиновьевича Дурылина (1832–1899) и его жены Анастасии Васильевны Кутановой, из мещан. Он учился в Четвертой московской мужской гимназии, но в конце 1903 года ушел из 6‐го класса гимназии из-за несогласия с господствовавшей системой образования. С 1904 года Дурылин был сотрудником толстовского издательства «Посредник». Он сотрудничал с журналами «Свободное воспитание», «Маяк», «Проталинка», «Весы», «Русская мысль», «Голос минувшего», «Нива», «Путь», альманахом «Труды и дни», с газетами «Новая Земля», «Русские ведомости». В советское время Дурыдин публиковался в журналах: «Возрождение», «Красная нива», «Сибирские огни», «Театр и драматургия», «Тридцать дней», «Огонек», «Красная новь» и др. Он давал частные уроки. С 1906 по 1917 год совершил ряд поездок по русскому Северу – Олонецкая губерния, Архангельск, Соловецкий монастырь, Кандалакша, Лапландия, Кемь, берега Норвегии, Пудож, Петрозаводск, старообрядческим местам Заволжья и Калужской губернии (город Боровск). В 1910 году совершился перелом в жизни Дурылина – он вернулся к православию, от которого отпал в гимназические годы. В 1910–1914 годах Дурылин учился в Московском археологическом институте; темой его выпускной работы была иконография Святой Софии. В 1911–1913 годах он посещал ритмический кружок Андрея Белого при издательстве «Мусагет». С осени 1912 года Дурылин был секретарем Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева вплоть до его закрытия в 1918 году. В 1918 году он был секретарем Всероссийского церковного собора и студентом духовной академии в Троице-Сергиевой лавре. В 1919 году Дурылин переселился в Сергиев Посад, где занимался описью реликвий лавры и готовился к принятию священства. Он был рукоположен в целибатные священники в марте 1920 года, служил в церкви Николая Чудотворца в Кленниках. В 1921 году Дурылин был назначен настоятелем в Боголюбскую часовню у Варварских ворот Китайгородской стены. 20 июня 1922 года он был арестован, полгода провел в тюрьмах и был сослан в Челябинск, где до 1924 года заведовал археологическим отделом Челябинского музея. В конце 1924 года Дурылин вернулся в Москву, работал внештатным сотрудником Государственной академии художественных наук (ГАХН) по «социологическому отделению». В 1927 году его вновь сослали в Томск, откуда в 1930 году ученый переехал в Киржач. В 1927 году он снял с себя священнический сан. В середине 1930‐х годов Дурылин вернулся в Москву, где стал старшим научным сотрудником Музея Малого театра и популярным театральным критиком. С 1938 года он являлся сотрудником ИМЛИ. В 1944 году Дурылину было присвоено звание доктора филологических наук без защиты докторской диссертации, по совокупности работ; с 1945 года он – профессор, заведующий кафедрой истории русского и советского театра ГИТИСа; также старший научный сотрудник сектора истории театра Института истории искусств АН СССР. В 1949 года за исследования в области русской классической драматургии, сценической истории пьес, изучение проблем актерского творчества ученый был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Сергей Николаевич Дурылин умер 14 декабря 1954 года в Болшево (ныне район подмосковного города Королева) и был похоронен в Москве на Даниловском кладбище.

С.Н. Дурылин. 1900-е гг.

Характеризуя творчество В.В. Розанова, Дурылин утверждал: «В той истории русской литературы, которая никогда не будет написана и для которой критический фундамент клали не Белинский и Добролюбов, а Гоголь, А. Григорьев, Страхов, К. Леонтьев-критик, Розанов-критик <…> будет установлена связь «сознания» c «бытием», <…> с тем, что Розанов называл «fallos». По словам исследовательницы творчества Дурылина Е.А. Коршуновой, «у Дурылина была именно такая проницательность и чуткость, которая позволила сквозь штудии поведенческого текста обрисовать внутренний целостный портрет В.В. Розанова». Дурылин ставил вопросы творчества, на которые нельзя найти ответ в рамках научного дискурса. О Лермонтове он писал: «…как же это могло случиться, что мальчик, писавший плохие стихи, как почти все мальчики известного круга, образования и развития писали их в 20‐х годах, вдруг сел да и написал «Ангела» – где прорвался к Платону, к его Элладе Мысли, к Дантовой силе и нежности, как же это случилось?»; «Я все думаю о Лермонтове – нет, не думаю, а как-то живет он во мне. В Муранове я видел с детства по рисункам мне известный его портрет ребенком. Он писан крепостным живописцем, и, смотря на него, веришь, что глаза Лермонтова, которым имя Грусть, у ребенка и у взрослого человека остались те же, те самые, что видели – По небу полуночи ангел летел… Ни у одного из русских поэтов нет таких глаз. И откуда им быть?» Ученый был убежден: «Поэт – всегда тот (и только тот!), кто «одним толчком» может «столкнуть» ее с вязких песков бывания на волны подлинного бытия. <…> «Ладья» может быть светлая, как у Пушкина, лазурная, как у Фета, голубая с черным дном, как у Лермонтова, черная, как у Леопарди, белая, желтая, зеленая…» Характеризуя подлинное творчество и его цель, Дурылин подчеркивал: «Пушкин писал ни для кого. «Цель поэзии – поэзия», – говорил он. Он писал, потому что писал. В «Капитанской дочке» чувствуется, что «никто» – все, для кого пишет Пушкин; ни по чьему адресу там Пушкин не говорит ни слова; от этого никто там не мешает Гриневу быть Гриневым, Пугачеву – Пугачевым и Екатерине II – Екатериной II. Уже у Толстого в «Войне и мире», кроме Кутузовых, стариков Болконских и др., есть еще «некто», постоянно присутствующий и мешающий, он есть в Пьере, есть в Андрее: это сам Толстой, рассуждающий, поучающий, спорящий (с Пьером в сцене с Лаврушкой). Но большие романы Тургенева, очерки Щедрина, рассказы Успенского, комедии Островского – все писаны для «кого-то», и этот «кто-то» постоянно в них присутствует, авторы постоянно имеют его в виду, считаются с ним, обращаются к нему, говорят в его сторону. <…> Писать ни для кого – это, собственно, и значит быть художником, а писать решительно ни для кого, как писаны «Капитанская дочка», «Медный всадник», «Каменный гость», – значит быть великим художником». Ученый сомневался в правомерности выделения литературных направлений: «Что за глупый раздел на романтизм и реализм! А сатира? А классика? (Греки, Расин, Кальдерон.) Что это, «романтизм» или «реализм»? Гоголь = реалист+романтик. Да это уж 30 лет как опровергнутый вздор. Гоголь – фантаст реального и ирреального, «Мертвые души» столь же реализм или нереализм, как «Вий» и «Вечера». Романтик вовсе не «заслоняется» от жизни – он углубляет и уширяет самый объем понятия «жизнь». Достоевский давно учил дураков, что его понимание жизни более реально, чем, скажем, Писемского, потому что он заходит в такие ее углы, спускается в такие ее глубины (душа с ее подвалами, в какие они не спускаются). Вл. Соловьев и Андрей Белый как человек, как возможный объект художественного изображения, что они – менее реальны, чем казак Ерогин? Они реальны не менее, но, чтобы познать и изобразить их реальность <…> нужно обладать более совершенным изобразительным аппаратом, чем тот, каким располагают Горькие; в их, горьковском изображении это будут не Соловьев и Белый, гностики XIX и ХХ столетий, а сумасшедшие, маньяки, патологические чудики, путаники, но в изображении, скажем, Новалиса, или Ибсена <…> или Достоевского это будут именно Соловьев и Белый, и будут реальны. <…> Ибо все зависит от ответа на вопрос, что считать реальным. <…> Вячеслав Иванов дал символизму формулу: a realibus ad realiora [от реального к реальнейшему, лат.] – с этой точки зрения Достоевский реальнее Л. Толстого, ибо отчетливее видит в изображении то, что в человеке относится больше уже к realiora, чем к realia. Удовлетворяться словом «реализм» как чем-то прочно и точно найденным и противопоставлять его «романтизму» как наукой не определенному, могут только люди, философски невежественные». Дурылин является автором книг «Вагнер и Россия» (1913), «Церковь Невидимого Града. Сказание о граде Китеже» (1913), «Судьба Лермонтова» (1914), «Репин и Гаршин» (1926), «Из семейной хроники Гоголя» (1928), «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова: пособие к изучению романа» (1940), «Щепкин» (1943), «Лермонтов» (1944), «Мария Николаевна Ермолова. 1853–1928. Очерк жизни и творчества» (1953), «Нестеров» (1965), «Собрание сочинений» в 3 томах (2014), «В родном углу» (2017) и др.

Борис Михайлович Эйхенбаум

(1886–1959)

Б.М. Эйхенбаум

Русский и советский ученый-литературовед и текстолог, один из лидеров «формальной школы» Борис Михайлович Эйхенбаум родился 4 (16) октября 1886 года в городе Красный Краснинского уезда Смоленской губернии в семье земского врача, крещеного еврея, Михаила (Моисея) Яковлевича Эйхенбаума (1853–1917) и его жены, Надежды Дормидонтовны Глотовой (1858–1914), дочери дочь подполковника Корпуса флотских штурманов (вышел в отставку генерал-майором), одной из первых в России женщин-врачей. Он окончил в 1905 году с золотой медалью Воронежскую гимназию и поступил в Петербургскую военно-медицинскую академию, а в 1906 году учился на биологическом отделении Вольной высшей школы П.Ф. Лесгафта. В 1907 году Эйхенбаум покинул академию и поступил в Музыкальную школу Е.П. Рапгофа и на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1909 году он оставил профессиональные занятия музыкой и выбрал филологию. В том же году Эйхенбаум перешел со славяно-русского на романо-германское отделение, но в 1911 году вернулся на славяно-русское отделение. В 1912 году он окончил университет. В 1913 году Эйхенбаум сдал государственные экзамены и начал преподавать русскую литературу в гимназии Гуревича. В 1917 году ученый сдал магистерские экзамены и с осени 1917 года преподавал на Высших женских курсах Раева. После Октябрьской революции Эйхенбаум писал: «На митингах, вместо того чтобы быть судьей, я чувствовал себя подсудимым. Меня судили за то, что я не думаю о государстве, за то, что я близорук, что я – человек маленьких провинциальных масштабов… На меня нападала тоска. Петербург – не город, а государство. Здесь нельзя жить, а нужно иметь программу, убеждения, врагов, нелегальную литературу, нужно произносить речи, слушать резолюции по пунктам, голосовать и т. д. Нужно, одним словом, иметь другое зрение, другой мозг. А я хочу просто жить. Не хочу ни вздрагивать, ни показывать кулак и кричать: «Ужо, строитель чудотворный!» В 1918 году Эйхенбаум был зачислен приват-доцентом кафедры русского языка и словесности Петроградского университета и также параллельно работал во Втором педагогическом институте, Институте живого слова и Институте истории искусств. В апреле 1918 года он был приглашен в Литературно-издательский отдел Наркомпроса для подготовки сочинений русских классиков. В 1917 году Эйхенбаум сблизился с участниками кружка ОПОЯЗ (общество изучения поэтического языка или общество изучения теории поэтического языка), представлявшего собой зародыш «формальной школы», и в 1918 году вступил в него и участвовал в его исследованиях до середины 1920‐х годов, занимаясь, в частности, проблемой «литературного быта». Он вспоминал, что в опоязовцах «всколыхнуло и потянуло именно то, что я увидел тягу к новой культуре, к новому социальному строю». В 1924 году Эйхенбаум писал В.Б. Шкловскому: «История утомила меня, а отдыхать я не хочу и не умею. У меня тоска по поступкам, тоска по биографии». В дневнике 1925 года ученый отмечал: «Научная работа прежнего типа не привлекает – скучно и ненужно. О педагогической работе и говорить нечего – ее следовало бы бросить, оставив только кружок близких учеников. Во всей своей остроте и простоте стоит вопрос – что мне дальше делать в жизни? Куда направить свой темперамент, ум, силы? Как найти новое живое дело, которое увлекало бы и в котором я мог бы видеть для себя перспективу?» В августе 1936 года Президиум АН СССР присудил Эйхенбауму степень доктора филологических наук без защиты диссертации за выдающиеся работы в области русской литературы и текстологии. В 1942–1944 годах он был в эвакуации в Саратове. В 1949 году Эйхенбаум был подвергнут публичной проработке и уволен из университета и из ИРЛИ. В 1949 году ученый записал в дневнике: «Литературоведческого языка нет, п[отому] ч[то] научной мысли в этой области нет – она прекратила течение свое (как нет и литературы в прежнем смысле – романтизм, реализм и пр.)». Возможность продолжать преподавание и научную деятельность он получил только в сентябре 1953 года. 24 ноября 1959 года на вечере скетчей Анатолия Мариенгофа в Ленинграде Борис Михайлович Эйхенбаум произнес вступительное слово, после чего сел на свое место в первом ряду и скоропостижно скончался. Его похоронили на Богословском кладбище. Эйхенбаум был награжден орденами Трудового Красного Знамени (1945) и «Знак Почета» (1944).

16 апреля 1914 года ученый писал родителям: «Литературу преподавать надо как-то совсем иначе, а то выходит только взаимная ложь. Теперь менять ничего не могу и чувствую себя иногда плохо – бессмыслица выходит. Надо сознавать, что литература – искусство, художество, а в гимназии преподают ее как грамматику». Эйхенбаум утверждал: «Художественное произведение есть всегда нечто сделанное, оформленное, придуманное – не только искусное, но и искусственное в хорошем смысле этого слова; и потому в нем нет и не может быть места отражению душевной эмпирики». Он полагал: «Художественное творчество по самому существу своему сверхпсихологично – оно выходит из ряда обыкновенных душевных явлений и характеризуется преодолением душевной эмпирики. В этом смысле душевное как нечто пассивное, данное, необходимо надо отличать от духовного, личное – от индивидуального. И это касается не только художественного творчества в его чистом виде. Всякое оформление своей душевной жизни, выражающееся в слове, есть уже акт духовный, содержание которого сильно отличается от непосредственно пережитого. Душевная жизнь подводится здесь уже под некоторые общие представления о формах ее проявления, подчиняется некоторому замыслу, часто связанному с традиционными формами, и тем самым неизбежно принимает вид условный, не совпадающий с ее действительным, внесловесным, непосредственным содержанием. Фиксируются только некоторые ее стороны, выделенные и осознанные в процессе самонаблюдения, в результате чего душевная жизнь неизбежно подвергается некоторому искажению или стилизации. Вот почему для чисто психологического анализа таких документов, как письма и дневники, требуются особые методы, дающие возможность пробиться сквозь самонаблюдение, чтобы самостоятельно наблюдать душевные явления как таковые – вне словесной формы, вне всегда условной стилистической оболочки. Совсем иные методы должны употребляться при анализе литературном. В этом случае форма и приемы самонаблюдения и оформления душевной жизни есть непосредственно важный материал, от которого не следует уходить в сторону. Здесь, именно в этой стилистической оболочке, в этих условных формах, можно усмотреть зародыши художественных приемов, заметить следы определенной литературной традиции. Исходя из убеждения в том, что словесное выражение не дает действительной картины душевной жизни, мы должны как бы не верить ни одному слову дневника и не поддаваться соблазнам психологического толкования, на которое не имеем права. Мы должны суметь воспользоваться именно этим «формальным», верхним слоем – особенно если перед нами такие дневники или письма, в которых можно заранее ожидать вмешательства творческой и тем самым искажающей непосредственную душевную жизнь работы над своим «я». К таким документам надо относиться с особенной осторожностью, чтобы не впасть в простую психологическую интерпретацию того, что весьма далеко от чистой психологии. Смешение этих двух точек зрения ведет к серьезным ошибкам, упрощая явление и вместе с тем не приводя ни к каким плодотворным обобщениям». 30 ноября 1928 года он писал Шкловскому: «Говорят, что моя книга о Толстом вышла очень злободневной – много аналогий. У нас здесь вся литература занялась изображением писателей. (…) Беллетристы уже ориентируются на мемуар – вот до чего дошло». Эйхенбаум является автором книг «Как сделана «Шинель» Гоголя» (1919), «Мелодика русского лирического стиха» (1922), «Молодой Толстой» (1922), «Анна Ахматова: опыт анализа» (1923), «Лермонтов: опыт историко-литературной оценки» (1924), «Сквозь литературу: сборник статей» (1924), «Лесков и современная проза» (1925), «Литература: Теория. Критика. Полемика» (1927), «Литературный быт» (1927), «Лев Толстой. Кн. 1: 50‐е годы» (1928), «Мой временник: Словесник, наука, критика, смесь» (1929), «Лев Толстой. Кн. 2: 60‐е годы» (1931), «Маршрут в бессмертие: Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова» (1933), «М.Ю. Лермонтов» (1936), «Лев Толстой: семидесятые годы» (1940, опубликовано 1960), «О литературе» (1987), «Мой временник: Маршрут в бессмертие» (2001) и др. Он подготовил собрания сочинений М.Ю. Лермонтова, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Я.П. Полонского, И.С. Тургенева, Н.С. Лескова и Л.Н. Толстого.

Леонард Блумфилд

(1887–1949)

Американский лингвист, профессор, один из основателей дескриптивного направления структурной лингвистики Леонард Блумфилд родился 1 апреля 1887 года в Чикаго в семье австрийских евреев Зигмунда Блумфилда и Каролы Бубер Блумфилд, эмигрировавших в США из Силезии. Его отец переехал в Америку в 1868 году еще ребенком, и его первоначальная фамилия Блюменфельд была изменена на Блумфилд. Леонард Блумфилд учился в Гарвардском колледже с 1903 по 1906 год, получив степень бакалавра. Впоследствии он поступил в аспирантуру в Университете Висконсина, посещая курсы по немецкому языку и германской филологии в дополнение к курсам по другим индоевропейским языкам. В 1908 году Блумфилд перешел в Чикагский университет, где прослушал курсы немецкой и индоевропейской филологии. Он стажировался в Германии в университетах Лейпцига и Геттингена в 1913–1914 годах. Стажировка в Европе было условием для карьерного роста в Университете Иллинойса от преподавателя до доцента. Блумфилд преподавал в университетах Цинциннати (1908–1909) и Иллинойса (1910–1913). Работал преподавателем немецкого языка в Университете Иллинойса в Урбана-Шампейн в 1910–1913 годах; ассистентом профессора сравнительной филологии и немецкого языка в Университете Иллинойса в 1913–1921 годах; профессором немецкого языка и лингвистики в Университете штата Огайо в 1921–1927 годах; профессором германской филологии в Чикагском университете в 1927–1940 годах; профессором лингвистики по стипендии Стерлинга в Йельском университете в 1940–1949 годы. Летом 1925 года Блумфилд работал помощником этнолога в геологической службе Канады в Горнорудном департаменте Канады, проводя лингвистическую полевую работу на равнинах Кри. Эта должность была предложена ему Эдвардом Сапиром, который в то время был начальником отдела антропологии Музея Виктории, геологической службы Канады, Горнорудного департамента Канады. В мае 1946 года он перенес тяжелейший инсульт, который положил конец его преподавательской деятельности и полевой работе. Леонард Блумфилд умер 18 апреля 1949 года в Нью-Хейвене (Коннектикут). Он был одним из основателей Американского лингвистического общества (1924) и его президентом в 1935 году. Блумфилд также был членом Американского философского общества.

Леонард Блумфилд. До 1940 г.

Ранние работы Блумфилда, посвященные санскриту и другим индоевропейским языкам, оставались в целом в русле классических сравнительно-исторических исследований. Но интерес исследователя к неиндоевропейским языкам, сначала к тагальскому и другим языкам австронезийской семьи, а затем в 1920–1930‐е годы – к индейским языкам алгонкинской семьи, описанием которых он занимался до конца жизни, привел Блумфилда к новым теоретическим заключениям. Он стал одним из создателей синхронного и сравнительно-исторического методов изучения языков алгонкинской семьи как единого целого. В 1933 году вышла его главная книга «Язык» (Language), где изложены основы дескриптивной лингвистики. Главным методом дескриптивной лингвистики стало изучение дистрибуции (распределения) языковых единиц. Он был обусловлен спецификой изучаемого предмета – языков американских индейцев. Их можно было описывать лишь синхронно, так как не было никаких данных об их истории. К тому же трудности вызывало членение текстов на слова, непонятными оказывались многие грамматические и лексические значения. Блумфилд оправдывал асемантический подход в бихевиористском понимании языка как разновидности поведения человека, определяющегося формулой «стимул – реакция». В 1939 году в книге «Лингвистические аспекты науки» (Linguistic aspects of science) он выступил как один из основоположников теоретической морфонологии, т. е. раздела лингвистики, изучающего закономерности фонемного строения и состава, варьирования морфем того или иного языка, акцентированного на тех из них, которые не выводимы полностью из особенностей фонологии языка в общем. Морфонология Блумфилда опирается на языковые модели элементно-процессного типа. Ученый подчеркивал необходимость опираться в исследованиях на формальные процедуры анализа лингвистических данных. Он делал упор на неограмматический принцип регулярного изменения звука как основополагающую концепцию в исторической лингвистике. Ученый в своих учебниках отбирал индоевропейские примеры, подтверждающие ключевую неограмматическую гипотезу о регулярности изменения звука, и подчеркивал последовательность шагов, необходимых для успеха в сравнительной работе: (а) соответствующие данные в виде текстов, которые необходимо интенсивно изучать и анализировать; (б) применение сравнительного метода; (c) реконструкция протоформ. Он также подчеркнул важность изучения диалектов там, где это уместно, и отметил важность социологических факторов, таких как престиж и влияние значения. В дополнение к регулярным лингвистическим изменениям Блумфилд также допускал заимствования и аналогии. Он является автором книг «Введение в изучение языка» (Introduction to the Study of Language) (1914), «Тексты на тагальском языке с грамматическим анализом» (Tagalog texts with grammatical analysis) (1917), «Тексты меномини» (Menomini Texts) (1928), «Краткое руководство по практическому изучению иностранных языков» (Outline guide for the practical study of foreign languages) (1942) и др.

Николай Каллиникович Гудзий

(1887–1965)

Русский и украинский советский литературовед, историк литературы и педагог, известный прежде всего своими исследованиями древнерусской литературы, Николай Каллиникович Гудзий родился 21 апреля (3 мая) 1887 года в Могилеве-на-Днестре Подольской губернии в семье чиновника. По окончании двухклассного городского училища (1900) он учился в реальном училище Комрата, а после переезда семьи в Киев (1903) – в Киевском реальном училище. В 1905 году Гудзий отказался дать подписку о неучастии в студенческих волнениях и покинул училище. Гимназию он окончил в Одессе экстерном. Гудзий поступил на историко-филологический факультет Киевского университета в 1907 году. Он окончил университет в 1911 году по славяно-русскому отделению историко-филологического факультета. Гудзий был удостоен золотую медаль за конкурсную работу «Переводы Zywotow Swietych», «Скарги в юго-западной Руси», был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию и в 1914 году выдержал экзамены на степень магистра и был допущен читать лекции в университете в звании приват-доцента. Гудзий читал лекции по Белинскому, Тургеневу, по истории русского театра и др. С октября 1918 года он являлся профессором Таврического университета, а в конце 1921 года переехал в Москву. В 1922 году Гудзий стал профессором кафедры истории русской литературы 2-го Московского государственного университета и параллельно преподавал на Высших литературных курсах. В 1932–1934 годах он состоял профессором Орехово-Зуевского педагогического института, в 1933–1935 годах работал в Государственном педагогическом институте им. В.И. Ленина, в 1934–1935 годах – в Институте красной профессуры, а в 1934–1941 годах – в Московском институте истории, философии и литературы им. Н.Г. Чернышевского (МИФЛИ). В 1934 году фамилия Гудзия фигурировала в списке подозреваемых по делу «Российской национальной партии», но репрессирован он не был. 15 февраля 1936 года решением Высшей аттестационной комиссии Наркомата просвещения Гудзий был утвержден «в ученой степени доктора литературоведения без защиты диссертации». В 1941–1944 годах он был первым деканом филологического факультета МГУ и заведующим кафедрой русского устного народного творчества в 1941–1946 годах. С 1922 года Гудзий являлся действительным членом Государственной академии художественных наук (ГАХН) и руководил отделом древнерусской литературы в Институте мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР (1938–1947). Он также возглавлял отдел русской литературы (1945–1952) и отдел украинской древней литературы (1952–1961) в Институте литературы им. Т.Г. Шевченко АН УССР. Гудзий умер 29 октября 1965 года в Москве и был похоронен на Новодевичьем кладбище. Он был награжден орденом Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Н.К. Гудзий

Гудзий был автором первого учебника по истории древнерусской литературы и составитель хрестоматии по литературе XI–XVII веков (1935). Его работы посвящены жизни и творчеству Максима Грека, Серапиона Владимирского, митрополита Даниила, протопопа Аввакума, легенде о папе Григории, легенде об Иуде предателе и Андрее Критском, «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия в древнерусском переводе, «Александрии», «Молении Даниила Заточника», «Слову о полку Игореве», «Слову о погибели Русской земли» и др. Гудзий также исследовал творчество писателей XVIII–XIX веков: Феофана Прокоповича, Михаила Ломоносова, Александра Пушкина, Николая Гоголя, Льва Толстого, Федора Тютчева, Валерия Брюсова, а также о творчестве украинских писателей Ивана Котляревского, Тараса Шевченко и Ивана Франко. Он является автором ряда статей по поэтике литературы нового времени. Много лет Гудзий занимался творчества Льва Толстого. Он подготовил 10 томов академического собрания сочинений Толстого («Анна Каренина», «Воскресение», «Крейцерова соната», «Плоды просвещения» и др.). Гудзий отдал много сил защите подлинности «Слова о полку Игореве», его датировке концом XII – началом XIII века. Изучая ритмический строй «Слова», он отмечал, что все попытки разложить его на стихи окончились неудачей. Сам исследователь был склонен сравнивать «Слово» со скандинавскими сагами и полагал, что оно «представляло собой чередование прозаических и стихотворных, в основе своей песенных, фраз».

В 1967 году по завещанию Гудзия его личная библиотека была передана в Московский государственный университет. Она насчитывает около 15 450 томов книг по литературоведению, языкознанию, истории искусств, издания русской и зарубежной литературы XIX–XX веков, а также рукописи XVII–XIX веков. В настоящее время книжное собрание Гудзия хранится в Отделе редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ имени М.В. Ломоносова. Гудзий является автором книг «Анна Каренина». Неизданные тексты» (1939), «История древней русской литературы: Учебник для высших учебных заведений» (1938–1945), «Л.Н. Толстой – великий писатель русского народа» (1953), «Изучение русской литературы в Московском университете: дооктябрьский период» (1958) и др.

Леонид Петрович Гроссман

(1888–1965)

Русский советский литературовед и писатель Леонид Петрович Гроссман родился 12/24 января 1888 года в Одессе в еврейской семье. Его отец был врачом. Гроссман окончил Ришельевскую гимназию с серебряной медалью в 1904 году и один год состоял студентом Сорбонны в Париже. Он окончил в 1911 году юридический факультет Новороссийского университета в Одессе и начал там преподавать. В годы Первой мировой войны он жил во Франции, изучая творчество Оноре де Бальзака, а в 1917 году вернулся в Одессу и возобновил преподавание. В 1918 году Гроссман стал членом литературного кружка «Среда» при Одесском литературном художественном обществе. С 1921 года Гроссман преподавал в Московском литературно-художественном институте им. Брюсова, был ученым секретарем литературной секции Государственной академии художественных наук (ГАХН), работал в литературно-художественном отделе Госиздата, преподавал в различных педагогических институтах Москвы. В 1940 году ученый защитил кандидатскую диссертацию по теме «Бальзак в России», причем по итогам защиты Гроссману сразу была присвоена степень доктора филологических наук. В 1948 году он подвергся идеологической проработке в рамках кампании борьбы с космополитами и вплоть до 1956 года фактически был лишен возможности публиковаться. Леонид Петрович Гроссман умер 15 декабря 1965 года в Москве и был похоронен на Введенском кладбище.

Для работ Гроссмана характерно сочетание научности с живой манерой изложения. Для его работ характерно особое внимание к языку, композиции, поэтической технике, особенностям художественной манеры писателя. Констатируя исконный разрыв между «формой» и «содержанием», Гроссман предложил вместо них использовать старое доброе понятие «стиля». Он утверждал: «Вместо истории идей, игнорирующей один из важнейших признаков литературного произведения – его форму, вместо исключительного формального анализа, изучающего автора как неодушевленный предмет, исследование стиля способно охватить облик поэта во всей его цельности и полноте…» Гроссман полагал: «Борьба за стиль – основной закон литературной эволюции. Движение поэтического искусства определяется этапами новых стилевых образований. То, что нередко воспринимается нами как смена групп, течений или школ, в сущности, знаменует собою нарождение нового художественного стиля, т. е. возникновение еще неведомого закона чеканки форм в образах искусства. Нарождение нового стиля сказывается обычно во всех областях творчества. Неожиданные приемы оформления вместе с боевой тематикой определяют обычно одновременный поворот в поэзии и музыке, в пластике и театре. Модернизм или конструктивизм, романтизм или классицизм – вот приблизительные обозначения тех широких стилевых течений, которыми определяются новые этапы искусства. Эти художественные устремления никогда не выступают мирно. В искусстве, как и в жизни, позиции будущего необходимо всегда брать с бою, новые пути – прокладывать с воинствующей отвагой и страстью завоевателей. Манифесты, программы и декларации призваны соединять смелых комбатантов за новые артистические ценности. Историю поэзии можно было бы свести к летописи славных битв за неведомые творческие лозунги, освобождающие художников от застоявшихся фактов и примелькавшихся опытов дряхлеющего стиля». Для серии ЖЗЛ он написал биографии Пушкина (1939–1960) и Достоевского (1962, 1965). Гроссман составил первую летопись жизни и творчества Достоевского – «Жизнь и труды Ф.М. Достоевского. Биография в датах и документах» (1935). Как полагал исследователь, «поэты нужны будущим поколениям, которые ставят им памятники и переносят их прах в пантеоны. Современники же забавляются тем, что травят и преследуют великих мечтателей». Исследователь писал о Пушкине: «Короткая и трагическая жизнь Пушкина отметила еще невиданный перевал в истории мысли и слова его родины. По-новому зазвучал русский язык, не знавший у предшественников Пушкина такого сочетания воздушности и энергии, напевности и мощи. Небывалой гибкости и силы достиг русский стих, получивший под его пером высшую выразительность и стройность в обширнейшем репертуаре новых лирических жанров и строф. Впервые в России поэзия стала политической трибуной, грозящей «неправедной власти» и ограждающей своим огненным словом бесправных и «падших». Живой и впечатлительный ко всем проявлениям современности, поэт оставил в своих записях картину целого общества, приведенного в движение идеями французской революции и непримиримо разъединенного декабрьским вихрем». Гроссман был убежден, что «в лице Достоевского эволюция европейского романа пережила один из своих самых крупных революционных этапов, в корне преобразивших ее вековые традиции, навыки и предания. Тесно связанный с канонами классического романа и различными видами его «низших» образований (уголовный, бульварный, фельетонный роман и проч.), Достоевский выработал совершенно новую форму сложного романического целого, замечательно соответствующего острым философским замыслам его созданий и смелому экспрессионизму его литературного стиля. Этим самым он создал новый романический канон, который служит в настоящее время и, вероятно, еще неоднократно будет служить родственным писательским темпераментам, открывая в истории мирового романа одну из ее самых своеобразных и творчески насыщенных глав». Литературовед называл романы Достоевского «авантюрно-философскими». По его мнению, Достоевский, «не стремясь к классически простым и академически четким формам, принял для себя принцип создания огромного художественного целого из сочетания противоположных элементов: религиозная философия и бульварный роман, Апокалипсис и газета, трагедия и анекдот, мистерия и пародия, исповедь и фельетон, житие и уголовный рассказ – все это сознательно вводится им в состав его романа и получает в высоко раскаленной атмосфере его творческой лаборатории цельность и крепость единого художественного сплава. Конгломерат противоположностей, положенный в основу его композиционного закона, требует особой системы расположения элементов, чрезвычайно сложной и необычной». В некрологе Гроссмана, опубликованном в «Литературной газете», говорилось: «Блестящий лектор и тонкий стилист, Гроссман всегда рассматривал литературную критику как особый вид искусства. В его работах, при всей их скрупулезной научной оснащенности, нет и следа академического педантизма; в них слышится живой и страстный голос писателя, голос исследователя-художника». Гроссман является автором 362 работ, в том числе книг «Плеяда. Цикл сонетов» (1919), «Исповедь одного еврея» (1924), «Поэтика Достоевского» (1925), «От Пушкина до Блока» (1926), «Борьба за стиль. Опыты по критике и поэтике» (1927), «Преступление Сухово-Кобылина» (1927, 1928), «Собрание сочинений» в 5 томах (1928), «Записки Д’Аршиака» (1930), «Алиса Коонен. Очерк сценической деятельности» (1930), «Цех пера. Статьи о литературе» (1930), «Рулетенбург. Повесть о Достоевском» (1932), «Бархатный диктатор» (1933), «Достоевский и правительственные круги 70–80‐х гг.» (1934), «Карьера д’Антеса» (1935), «Лесков Н.С.: Жизнь – Творчество – Поэтика» (1945) и др.

Л.П. Гроссман

Марк Константинович Азадовский

(1888–1954)

Русский и советский фольклорист, литературовед и этнограф Марк Константинович Азадовский родился 6 /18 декабря 1888 года в Иркутске в семье тракайских караимов, крещенных в православие. Его отец, Абрам Иосифович (Константин Иннокентьевич) Азадовский (1867–1913), был чиновником в Управлении окружного инженера приморского горного округа, а потом работал в Иркутском отделении Северного страхового общества, штаб-квартира которого располагалась в Москве, а мать, Вера Николаевна Тейман, была представителем фирмы по продаже пишущих и швейных машин, пианино и т. п. Азадовский окончил Иркутскую гимназию в 1907 году, а в 1913 году окончил славянское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета и был оставлен там для приготовления к профессорскому званию. В 1913–1914 годах по поручению Отдела русского языка и словесности Академии наук он предпринял экспедицию по Восточной Сибири и Амуру. В отчете о командировках он писал: «Летом 1913 года по собственному почину и зимой (январь – март) 1914 года по поручению Отделения русского языка и словесности Академии Наук я посетил ряд казачьих деревень (от г. Хабаровска до ст. Радде Амурской области)». Цель поездки, по его словам, заключалась в том, чтобы «отыскать… следы эпической поэзии, записать песни исторические, лирические и обрядовые, произвести диалектологические наблюдения и собрать словарный материал». В 1914 году Азадовский преподавал в Петербурге в гимназии имени наследника цесаревича и в Лесном коммерческом училище. Летом 1915 года он был командирован в Верхнеленский край Этнографическим отделом Русского географического общества и отделением русского языка и словесности при Академии наук для собирания материалов по этнографии и устному творчеству. Ученый записал около ста сказок в селениях по реке Куленга. Он писал в автобиографии: «Февральскую революцию встретил с энтузиазмом, причем, стоя на оборонческих позициях, сблизился одно время с эсерами, главным образом принимая деятельное участие в их органах («Дело народа», «Воля народа»); но этот период продолжался очень краткое время (всего два-три месяца), после чего вновь отошел от общественно-политической деятельности, уйдя всецело в подготовку к магистерским испытаниям и в работу над диссертацией. Естественно, что с тогдашних своих позиций я не смог и не сумел осознать подлинного и грандиозного значения Октябрьской революции, – однако я решительно разошелся со всем близким мне кругом лиц по вопросу о саботаже и примкнул к той части интеллигенции, которая считала возможным и нужным работать с советской властью на почве культурного строительства. Весной 1918 г. состоялось мое знакомство с А.В. Луначарским, которому я заявил о своем желании работать в комиссии по охране памятников искусства, которое и было принято». В 1918–1921 годах Азадовский был ассистентом кафедры русского языка и литературы Томского университета, а в 1921–1923 годах он работал в Чите профессором ГИНО (Государственный институт народного образования). В 1923–1930 годах ученый состоял профессором, заведующим кафедрой истории русской литературы Иркутского университета. Преподавал также в Томском и Ленинградском университетах. В 1924–1925 годах был редактором журнала «Сибирская живая старина», литературного отдела «Сибирской советской энциклопедии» В 1930–1933 годах Азадовский был профессором Института речевой культуры, а в 1942–1945 годах – профессором Иркутского государственного университета. В Иркутске он основал Общество истории литературы, языка и этнографии. В 1931–1942, 1945–1949 годах Азадовский руководил фольклорными отделениями Государственного института истории искусств, Института по изучению народов СССР и Института русской литературы (Пушкинский Дом). В 1934 году ему была присуждена ученая степень доктора филологических наук. В том же году Азадовский стал основателем и заведующим кафедрой фольклора ЛГУ. В 1948–1949 годах по обвинению в космополитизме ученый был уволен из Ленинградского университета, где он заведовал кафедрой фольклора, а также из Пушкинского Дома. Азадовского обвиняли в том, что он «сочинял величания «Троцкому Льву свет-Давидовичу» и выдавал их за народное творчество». В этом он уже каялся в 1937 году в письме секретарю парткома АН СССР академику Г.М. Кржижановскому: «В 1924 г. в редактируемом мною журнале «Сибирская живая старина» был опубликован «Покойнишной вой по Ленине», в котором, как это для меня совершенно ясно в настоящее время, – звучали троцкистские тенденции. В 1924 г. я не сумел распознать ни скрытого контрреволюционного смысла этого плача, ни того, что он являлся, в сущности, мнимонародным. Я не понял этого и позже и неоднократно приводил его в своих работах как пример подлинно народного памятника, в частности, и в статье «Ленин в фольклоре» (Сборник памяти В.И. Ленина. Акад. Наук. Л., 1934); тем самым я объективно способствовал распространению текста, имеющего по своему существу, как уже сказал, контрреволюционную направленность. Я выражаю глубокое сожаление, что с таким запозданием осознаю значение допущенной мною грубой ошибки, и признаю совершенно правильным сделанные мне по этому поводу упреки со стороны представителей партийной и советской общественности Академии наук». Также в переводах статей Азадовского для бюллетеней ВОКС (Всесоюзного общества культурной связи с заграницей), отредактированных автором по просьбе ВОКС для иностранного читателя, было усмотрено низкопоклонство перед Западом. Как вспоминала филолог О.М. Фрейденберг, что после очередного проработочного заседания в Пушкинском Доме «фольклорист Азадовский, расслабленный и больной сердцем, потерял сознание и был вынесен». 29 апреля 1949 года ученого уволили с поста заведующего кафедрой фольклора ЛГУ «как не справившегося с работой и допускавшего крупные идеологические ошибки в своей научно-педагогической работе». 15 мая 1949 года Азадовский писал Н.К. Гудзию: «Вы, конечно, знаете о той возмутительной истории, жертвой которой я стал. Вы, конечно, знаете, что я сейчас лишен всяких источников существования, опозорен и, по существу, – назовем вещи своими именами, – изгнан из науки. <…> Сам я вот уже третий месяц болен, два месяца провел в постели, а в это время в мое отсутствие на меня выливались потоки клеветы и лжи; отрицали всякое значение моих работ, извращали смысл написанного, приписывали то, чего никогда не утверждал, и – самое безобразное и опасное – клеветали политически. Когда оправлюсь, придется немало труда положить на реабилитацию, на восстановление своего научного достоинства и чести советского гражданина. В пружинах этой истории для меня многое неясно. <…> Почему оказалось возможным все это, как и всю мою чуть ли не сорокалетнюю (36 лет) работу зачеркнуть в один миг и обречь, повторяю, в будущем <меня> на полуголодное существование». Будучи полностью отстранен от преподавания, Азадовский, однако, сохранил возможность публиковаться, но не по фольклористике, так как его труды, посвященные русскому народному творчеству, подверглись проработочной критике, а только по истории декабристов. Марк Константинович Азадовский умер 24 ноября 1954 года в Петербурге и был похоронен на Большеохтинском кладбище. Он был награжден малой серебряной медалью медалью имени П.П. Семенова-Тян-Шанского Русского географического общества (1925) за работы по библиографии Сибири и орденом Трудового Красного Знамени (1945).

М.К. Азадовский

Азадовский заслуженно считается один из крупнейших исследователей быта, литературы, фольклора и истории Сибири. Результатом его трудов стало открытие выдающихся мастеров устно-поэтического слова. Сибирь ученый представил как подлинно поэтический край. Он окончательное развенчал миф об угрюмой, лишенной восприятия прекрасного природе сибиряка и говорил о диалектическом единстве индивидуального и общенародного в природе фольклорного творчества. В июле 1939 года в журнале «Звезда» была опубликована статья писателя и литературоведа Ф.А. Абрамова (1920–1983) и Н. Лебедева «В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения», где Азадовского жестко критиковали за его действительно выдающиеся открытия: «В своем увлечении компаративистским методом этот ревностный поклонник Веселовского дошел до геркулесовых столпов раболепия перед заграницей. И это естественно, к этому ведет логика компаративизма, политический смысл которого состоит в отрицании самостоятельности русской культуры и в утверждении приоритета культуры западноевропейской. Особенно неприглядно выглядит Азадовский в роли ученого-пушкиниста. Что стоит одно название его сугубо компаративистской статьи «Арина Родионовна или братья Гримм» (1934). А вот каким безапелляционным тоном он говорит в работе «Источники сказок Пушкина» об иностранном происхождении этих сказок: «Таким образом, из шести сказок, написанных Пушкиным, только «Сказка о попе и о работнике его Балде» идет всецело из устного творчества и устного источника, для остальных значительную, а иногда и преобладающую роль играют источники западноевропейские». В эти же годы М.Азадовский сделал «выдающееся», как он сам говорит, «научное открытие», раскопав в архивной пыли забытого у себя на родине французского ученого Клода Фориеля. Ему он и приписывает роль основоположника и зачинателя «мировой» науки о фольклоре и духовного отца русской фольклористики (рядом с другим «отцом» – Гердером, приоритет которого для него также не подлежит никакому сомнению). Азадовский уверяет, что Пушкин стал записывать русские сказки только после того, как познакомился с книжками Фориеля. Насколько трудно М.Азадовскому расстаться со своим «открытием», свидетельствуют его работы послевоенных лет. В статье, посвященной фольклористике стран новой демократии (1946), он утверждает, что наука о фольклоре в славянских странах развивалась под воздействием идей Гердера и Фориеля. Таким образом, свою космополитическую концепцию истории науки Азадовский распространяет также и на страны новой демократии. В 1948 году, после выступления партийной печати против апологетов Веселовского, он написал статью о декабристской фольклористике. В ней он говорит о самобытности воззрений декабристов. Но что стоят его высказывания о самостоятельности декабристской фольклористики, если несколькими страницами ниже, упоминая о Гнедиче как переводчике одной из книг пресловутого Фориеля, он в прежней манере повествует о последнем как великом ученом! Число примеров, характеризующих М. Азадовского как заядлого низкопоклонника, можно было бы увеличить. Речь идет не о случайных нажимах пера. Раболепие перед зарубежной буржуазной наукой вытекает из его общей концепции культуры, идеалистической и космополитической по своей внутренней логике. Наиболее откровенно она изложена в его статье «Пушкин и народность», опубликованной во «Временнике пушкинской комиссии Академии наук СССР», 1937, № 3». В одном из писем Н.К. Гудзию М.К. сетовал: «Не стало науки о фольклоре. Недаром же никто не хочет заниматься ею. В нынешнем году одна бывшая моя аспирантка защитила диссертацию и моментально переключилась на новую русскую лит<ературу>, к<оторую> и читает. Другая, окончившая аспирантуру и в нынешнем году намеревавшаяся защищать diss., уже включилась заблаговременно в работу кафедры сов<етско>й лит<ерату>ры, на которой в дальнейшем и намерена работать. Все говорят: «Лишь бы не фольклор». Вскоре после кончины Азадовского Ю.Г. Оксман писал литературоведу Соломону Абрамовичу Рейсеру (1905–1989): «Никогда нельзя примириться с потерей близкого человека, даже тогда, когда месяцами эта потеря подготавливается и никакой неожиданностью, по сути дела, не является. Но Марк Константинович был не только мой старый друг (с осени 1914 г., т. е. недавно исполнилось 40 лет нашего знакомства), – это был очень большой ученый, подлинный академик, с огромной и разносторонней эрудицией, автор замечательных работ, отличавшихся остротою и свежестью мысли, настоящий литератор, блестяще владеющий пером, чудесный человек. Я не боюсь быть парадоксальным и скажу, что он, несмотря на свои 66 лет, далеко еще не дошел до своего потолка. Его последние работы о декабристах, о Тургеневе, о Герцене – это новый взлет, за которым нетрудно угадать следующих больших обобщений. Кому нужны давно пережившие себя Максимовы, Пиксановы и прочие публичные девки российской словесности (их же имена ты, господи, веси!)? Так нет, они если не живут, то продолжают как-то «функционировать», годами еще будут засорять своей макулатурой книжные полки и библиографические справочники, а такие люди, как М.К. Азадовский, как Н.И. Мордовченко, как В.В. Гиппиус, как М.И. Аронсон, как А.Я. Максимович, уходят в расцвете своих интеллектуальных сил, гибнут от голода, холода, нужды, недостатка внимания, травли, гнусных интриг и т. п. Нет, не могу дальше – чувствую, что невольно сбиваюсь на письмо Белинского к Боткину о царстве «материальной животной жизни, чинолюбия, крестолюбия, деньголюбия, бесстыдной и наглой глупости, посредственности, бездарности, где Пушкин жил в нищенстве и погиб жертвою подлости, а Гречи и Булгарины заправляют всею литературою» и т. п.». Азадовский является автором книг «История русской фольклористики» в 2 томах (1958–1963), «Ленские причитания» (1922), «Неизвестный поэт-сибиряк (Е. Милькеев) (1922), «Сказки Верхнеленского края», т. 1 (1925), «Русская сказка. Избранные мастера», в 2 томах (1932), «Литература и фольклор: Очерки и этюды» (1938), «Очерки истории и культуры в Сибири» (1947), «Затерянные и утраченные произведения декабристов» (1954), «Статьи о литературе и фольклоре» (1960), «Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма» (1988), «Страницы истории декабризма», в 2 томах (1991–1992), и др.

Николай Сергеевич Трубецкой

(1890–1938)

Русский лингвист, философ, публицист, этнограф и историк князь Николай Сергеевич Трубецкой родился 4 (16) апреля 1890 года в Москве в семье ректора Московского университета князя Сергея Николаевича Трубецкого (1862–1905) и его жены княжны Прасковьи Владимировны Оболенской (1860–1914). С 1903 года он посещал заседания этнографического отдела Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. В 1905 году Трубецкой опубликовал первую научную работу: «Финская песнь Kulto neito как переживание языческого обычая» (Этнографическое обозрение, 1905, Т. XVII, № 2/3). В 1907 году начал сравнительно-исторические и типологические исследования грамматического строя северокавказских и чукотско-камчатских языков; материалы, собранные в ходе этой работы, продолжавшейся вплоть до революции, в 1919 году были сданы на хранение в библиотеку Ростовского университета и с тех пор считаются утерянными, но были восстановлены Трубецким в эмиграции по памяти. Получив домашнее образование, Николай Сергеевич в 1908 году окончил экстерном Пятую московскую гимназию и поступил на историко-филологический факультет Московского университета, посещая занятия по циклу философско-психологического отделения. Он увлекался русской религиозной философией и неокантианством, но в дальнейшем перевелся на отделение западноевропейских литератур и наконец – на отделение сравнительного языкознания, где и был оставлен для подготовки к профессорскому званию после защиты в 1912 году выпускной работы «Образование будущего времени в главнейших индоевропейских языках». В 1913–1914 годах Трубецкой стажировался в Лейпцигском университете. По возвращении он сдал магистерские экзамены и стал преподавать в Московском университете в качестве приват-доцента. Революция 1917 года застала Трубецкого во время научной поездки на Кавказ, и он остался в Кисловодске. В 1918–1919 годах он преподавал в качестве доцента в Ростовском университете. В 1919 году ученый эмигрировал в Константинополь, а в 1920 году переехал в Болгарию, где преподавал в Софийском университете. В 1923 году Трубецкой отправился в Вену и преподавал в Венском университете славянские языки и литературу, заняв кафедру славянской филологии. В 1920–1930‐х годах он был активным участником евразийского движения, одним из его теоретиков и политических лидеров. Трубецкой разрабатывал концепцию славяно-туранских культурных связей и несовместимость славянских и алтайских народов с западной цивилизацией, монгольского влияния на русскую политическую историю и культуру, идеократии, учения о правящем отборе в государстве. В 1929 году в знак протеста против просоветской и прокоммунистической направленности газеты «Евразия» он вышел из состава руководящих органов евразийского движения, но по-прежнему участвовал в работе теоретических евразийских семинаров и в 1930‐х годах начал печататься в евразийских изданиях (журнал «Евразийские тетради» и др.). Совместно с Р.О. Якобсоном Трубецкой разрабатывал теорию евразийского языкового союза и вообще евразийского учения о языке в связи с географическим фактором на основе онтологического структурализма. В статье «Мысли об индоевропейской проблеме» Трубецкой критиковал «арийскую теорию в лингвистике», утверждая, что индоевропейского праязыка никогда не существовало, а сходства языков индоевропейской семьи можно объяснить их влияниями друг на друга в ходе исторического развития. Эта теория, однако, не соответствовала действительности. Николай Сергеевич Трубецкой скончался от инфаркта миокарда в Вене 25 июня 1938 года и был похоронен на Центральном кладбище. Он был членом-корреспондентом (1925) и действительным членом Венской академии наук (1930).

Н.С. Трубецкой

Главный труд Трубецкого – «Основы фонологии» (Grundzüge der Phonologie) (1939), где он заложил основы морфонологии – лингвистической дисциплины, изучающей звуковую структуру значимых единиц языка – морфем и слов. В статье «Вавилонская башня и смешение языков» (1923) Трубецкой, развивая идеи И.А. Бодуэна де Куртенэ, сформулировал понятие языкового союза – объединения неродственных или отдаленно родственных языков, на которых говорят народы, имеющие тесные контакты и культурную общность. Входящие в языковой союз языки приобретают черты структурного сходства, но регулярных фонетических соответствий между ними не обнаруживается из-за их неродственности. Ученый настаивал: «Если стремление людей облегчить физический труд и уменьшить применение человеческого труда не заключает в себе ничего, по существу, греховного и является вполне естественным, то стремление к уничтожению многообразия национальных культур, к созданию единой общечеловеческой культуры практически всегда греховно. Оно ведет к установлению того состояния человечества, которое Священное Писание изображает как непосредственно предшествовавшее вавилонскому столпотворению, и это состояние неминуемо должно привести лишь к новой попытке постройки вавилонской башни. Всякий интернационал не случайно, а по существу безбожен, антирелигиозен и полон духом человеческой гордыни. В этом главный и основной грех современной европейской цивилизации». Трубецкой различал фонетику (учение о звуках речи) и фонологию (учение о звуках языка). Фонема – это кратчайшая фонологическая единица языка, и звуки являются материальными символами фонем. Для выделения фонемы Трубецкой ввел понятие оппозиции. Выделяются оппозиции многомерные (включающие более двух единиц), одномерные (свойственные только данной паре единиц), пропорциональные (одинаковые противопоставления имеют место для нескольких пар) и изолированные (данное противопоставление более нигде не встречается). Постоянные оппозиции сохраняются во всех ситуациях. Нейтрализуемые же оппозиции сохраняются в одних случаях и реализуются в других, например, в русском языке противопоставление звонкости и глухости нейтрализуется на конце фонетического слова. Трубецкой утверждал: «Под функционированием фонологической системы мы понимаем допустимую для данного языка сочетаемость фонем, а также условия фонологической действенности отдельных оппозиций». Он полагал, что «типологическое родство… несомненно, существует между генеалогически не связанными между собой языками. Типологическое сравнение языков я по-прежнему считаю весьма важной областью языкознания, в которой можно очень многого достичь, но где необходимо применять особые, до сих пор еще малоразработанные методы исследования». Трубецкой является автором книг «Полабские исследования» (Polabische Studien) (1929), «Старославянская грамматика» (Altkirchenslavische Grammatik) (1954), «Избранные труды по филологии: Переводы с разных языков» (1987), «Малые работы по славянской лингвистике» (Opera slavica minora linguistica) (1988), «История. Культура. Язык» (1995), (Studies in General Linguistics and Language Structure) (2001), «Письма и заметки Н.С. Трубецкого» (2004) и др.

Александр Павлович Скафтымов

(1890–1968)

Русский и советский литературовед, фольклорист и этнограф Александр Павлович Скафтымов родился 28 сентября (10 октября) 1890 года в селе Столыпино Вольского уезда Саратовской губернии в семье протоиерея Павла Ильича Скафтымова и его супруги Анны Капитоновны, настоятеля Рождество-Богородицкой церкви. Он окончил Саратовское духовное училище и Саратовскую духовную семинарию и в 1909 году поступил на историко-филологический факультет Варшавского университета, который окончил в 1913 году. В дальнейшем Скафтымов преподавал в гимназиях в Астрахани и в Саратове. С 1918 года он работал в Саратовском университете, с 1921 года был доцентом, а с 1923 года – профессором кафедры русской литературы. С 1931 года, когда филологические факультеты были выведены из состава университетов, и до 1948 года Скафтымов был заведующим кафедрой русской литературы Саратовского педагогического института, с 1931 по 1937 год также декан факультета языка и литературы этого института. В 1948 году он вернулся в университет. В 1938 году Скафтымову была присвоена ученая степень доктора филологических наук. Александр Павлович Скафтымов умер 26 января 1968 года в Саратове и был похоронен на Воскресенском кладбище. Он был удостоен звания Заслуженного деятеля науки РСФСР (1947) и награжден орденом Ленина. Библиотека Скафтымова после его смерти по завещанию была передана в фонд Зональной научной библиотеки Саратовского университета.

А.П. Скафтымов

Скафтымов, помимо фольклора, исследовал творчества Николая Гоголя, Федора Достоевского, Льва Толстого, Михаила Лермонтова, Александра Островского, Антона Чехова. Литературовед Н.Я. Берковский в 1959 году писал Скафтымову: «Вы издавна занимаете в нашей науке о литературе совершенно собственное, свое, независимое место. Работы Ваши – талантливый, тонкий перевод с особого языка искусства на обще-язык, философский и идеологический. <…> Все внимание Вы уделяете иррациональному в тексте, тому, обо что ты запинаешься, читая текст, и именно из иррационального Вы и выводите рациональное, «идейное». К.И. Чуковский в том же году в письме к Скафтымову высоко оценивал его творчество: «Когда читаешь Вашу книгу, кажется, что поднимаешься на крутую гору – и с каждым шагом перед тобой развертывается новое, чего не видел за секунду до этого. Но восходить на крутые горы трудно, и потому Ваша книга трудна для людей, не привыкших думать. <…> Книга Ваша значительно больше своего объема, оттого-то она, вот увидите, – будет поразительно живуча, окажется необычайно прочна». А литературовед Л.Я. Гинзбург в рецензии на скафтымовскую книгу «Статьи о русской литературе» отмечала: «Сила работ А. Скафтымова в том, что он не декларирует свои убеждения, но добывает их тонким анализом текста <…> Проблемы, разработанные в этой книге, – единство содержания и формы, специфика метода великих русских реалистов, природа драматического конфликта, этика и психологизм – в высшей степени актуальны и современны. «Статьи о русской литературе» А. Скафтымова – плод многолетнего труда подлинно творческого и проникнутого сознанием высокой ответственности ученого. Очень жаль, что эта книга издана крайне незначительным тиражом; практически за пределами Саратова она почти не получила распространения». Скафтымов был убежден: «Сколько бы мы ни говорили о творчестве читателя в восприятии художественного произведения, мы все же знаем, что читательское творчество вторично, оно в своем направлении и гранях обусловлено объектом восприятия. Читателя все же ведет автор, и он требует послушания в следовании его творческим путем. И хорошим читателем является тот, кто умеет найти в себе широту понимания и отдать себя автору». Скафтымов является автором книг «Поэтика и генезис былин: очерки» (1924), «Жизнь и деятельность Н.Г. Чернышевского» (1939, 1947), «Статьи о русской литературе» (1958), «Нравственные искания русских писателей: статьи и исследования о русских классиках» (1972), «Поэтика художественного произведения» (2007), «Собрание сочинений» в 3 томах (2008) и др.

Борис Викторович Томашевский

(1890–1957)

Русский и советский литературовед, теоретик стиха и текстолог, исследователь творчества Пушкина, переводчик, писатель Борис Викторович Томашевский родился 17 (29) ноября 1890 года в Петербурге в дворянской семье польского происхождения. Его отец служил в департаменте путей сообщения. В 1908 году, после окончания гимназии, он, по официальной версии, был вынужден уехать в Бельгию, так как за участие в революционном кружке доступ к высшему образованию в России был ему закрыт. В 1912 году Томашевский окончил математическое отделение Льежского университета (институт Монтефиоре) с дипломом инженера-электрика, а потом еще два года слушал лекции на математическом отделении Сорбонны и увлекся французской культурой и литературой. В 1915–1918 годах Томашевский был на фронте офицером инженерных войск. По возвращении с фронта служил в Москве чиновником статистических отделов различных хозяйственных учреждений. Сблизился с членами Московского лингвистического кружка и вступил в «Общество изучения теории поэтического языка» (ОПОЯЗ). В 1921 году переехал в Петроград, где стал читать лекции по теории литературы, стихосложению и текстологии в Институте истории искусств. В 1952 году, вспоминая свою деятельность в Ленинграде в 1920–1930‐х годах, он писал: «По переезде в Ленинград работал в Институте истории искусств. Одновременно работал в Пушкинском Доме Академии наук, и скоро литература стала моей профессией. Я был привлечен К.А. Фединым к участию в журнале «Книга и революция», где сотрудничал в течение трех лет. Одновременно работал в отделе классиков Государственного издательства по изданию сочинений классиков (Пушкин, Островский, Достоевский, Кольцов, Гончаров и др.). По разным вопросам (стихосложение, текстология, поэтика, Пушкин) читал лекции в Университете. На некоторое время возвратился к старой профессии и преподавал высшую математику в Институте инженеров железнодорожного транспорта (это произошло в 1931 году и было связано с кампанией против «формализма». – Б. С.). Но затем снова обратился к филологии, принял участие в издании большого академического собрания соч. Пушкина (это произошло в 1937), работал в Пушкинском Доме, в Университете, а в 1941 г. заведовал кафедрой русской литературы в институте им. Герцена». В 1941 году по совокупности работ Томашевскому была присуждена степень доктора филологических наук. Борис Викторович в мае 1942 года писал о первом годе Великой Отечественной войны: «Война застала меня в Ленинграде. В это время я работал в Пушкинском Доме в качестве редактора «Временника» Пушкинской комиссии (подготовляя VII и VIII выпуски «Временника»). В связи с военными событиями я принял участие в сборниках, изданных в Ленинграде Академией наук: «Героическое прошлое русского народа в художественной литературе» (написал раздел «Прусский поход» и «Суворов» и участвовал в общей редактуре сборника) и совместно с Грушкиным написал брошюру «Пушкин-патриот». Параллельно с этим на мне обязанности по военной охране помещений Пуш. Дома, по подготовке его к противовоздушной обороне, состоял в пожарном звене и т. д. С августа работал главным образом в Пед. институте им. Герцена, где исполнял обязанности зав. кафедрой русской литературы, читал курсы французской литературы и всеобщей литературы, был председателем Ученого Совета лит. факультетов, выступал в качестве оппонента на защите диссертаций (последняя защита состоялась в марте 1942 г. накануне эвакуации Ин-та). От союза писателей и от института им. Герцена выступал с чтением лекций для раненых бойцов в ленинградских госпиталях. Параллельно с этим заканчивал ряд литературных работ, начатых до войны: дописал работу о строфике Пушкина, заказанную мне Институтом мировой литературы, дорабатывал статью о повестях и романах Лермонтова для юбилейного выпуска «Литературного наследства», написал новую главу книги «Пушкин и французская культура». В Ленинграде написал книжку «Пушкин и родина». В январе заболел на почве истощения и был помещен в общегородской стационар, а затем переведен в стационар при Союзе сов. писателей. После перевода из стационара был по распоряжению Военного совета Ленингр. фронта эвакуирован летным путем в Москву (20 марта 1942 г.). Здесь издаю книжку «Пушкин и родина» и заканчиваю обработкой книгу «Пушкин и франц. культура», представляющую итог моих многолетних исследований по данному вопросу (над этой книгой я работал с 1914 г.)». В 1949 году он отказался принять участие в кампании против космополитов и в результате сам был обвинен в космополитизме. Крамольным сочли утверждение Томашевского о том, что сюжет «Сказки о попе и работнике его Балде» о найме работника за три щелчка восходит к одной из сказок братьев Гримм. Это было расценено как «клевета на светлое имя Пушкина, клевета на народ, давший поэта, имени которого приносят дань благоговейного уважения лучшие люди мира». Однако никаких карательных мер против него принято не было. Борис Викторович Томашевский умер 24 августа 1957 года в Гурзуфе от сердечного приступа во время купания в море и был похоронен на Гурзуфском кладбище.

Б.В. Томашевский

Томашевский так писал о формализме: «Формализм так назван не потому, что он предложил новый метод, а потому, что он замкнулся в круге вопросов, определявшихся старым термином «форма» (термином, по существу, отрицательным). Название это изобретено не по признаку метода, а по признаку материала». Основную черту творчества Пушкина он видел в умении «быть оригинальным именно тогда», когда он «продолжал традицию». «Поэтому-то, – считал Томашевский, – его поэзия так крепка корнями в прошлом и тем не менее всегда обращена в будущее». В статье «Стихотворная система «Горя от ума» (1946) ученый показал, как старомосковский разговорный язык Грибоедова определяет структуру стиха комедии. В статье «Судьба Дубровского» (1923) Томашевский подверг резкой критике дореволюционные текстологические приемы, когда всякий из издателей «делал карьеру на Пушкине» и «стремился проявить свою индивидуальность», в результате чего «печатался не Пушкин просто, а Пушкин Ефремова, Морозова, Венгерова и даже Брюсова». Томашевский был уверен, что подготовку полного собрания сочинений Пушкина «начинать надо с отдельных произведений… постепенно выправляя запущенный издателями текст». Он также считал необходимым «сотрудничество», «коллективность в проверке текста и в его выборе». Этот метод лег в основу подготовки академического издания Пушкина и других классиков. Томашевский установил правильную композицию «Истории села Горюхина». Он осуществил реконструкцию первоначальной XI главы «Капитанской дочки», где Пушкин делает Гринева не случайным гостем у Пугачева, а человеком, приехавшим искать у самозванца справедливого суда над Швабриным. В 1925 году Томашевский предположил авторство Пушкина для ряда статей в «Литературной газете», и его догадки подтвердились. Томашевский был убежден: «Не следует считать недостатком метода то, что он говорит цифрами, «сухой математикой». Статистика и теория вероятности суть именно те отрасли математики, которые изучают живые явления, и цифры в них так же живы, как лирические характеристики субъективного критика». На заседании, посвященном памяти Томашевского, в Пушкинском Доме 3 октября 1957 года Б.М. Эйхенбаум говорил: «Теоретические работы Томашевского представляют собой неосуществленную мечту о создании единого труда по поэтике, в который вошли бы три раздела, которые входили в учебник: стилистика, метрика, тематика… Эта мечта не была достигнута, и это составляло научную трагедию последних лет жизни Бориса Викторовича (не боюсь этого слова), когда он производил впечатление человека мятущегося, рвущегося, ищущего, идущего к тому, чтобы доработать, доделать то, что было задумано в двадцатые годы». Томашевский является автором книг «Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения» (1925), «Теория литературы. Поэтика» (1925), «Писатель и книга. Очерк текстологии» (1928, 1959), «О стихе» (1929), «Краткий курс поэтики» (1931), «Пушкин. Кн. 1. (1817–1824)» (1956), «Стих и язык» (1958), «Стилистика и стихосложение: Курс лекций» (1959), «Стих и язык: Филологические очерки» (1959), «Пушкин. Кн. 2. Материалы к монографии (1824–1837)» (1961), «Пушкин: Работы разных лет» (1990), «Теория литературы. Поэтика» (1996) и др.

Евгений Дмитриевич Поливанов

(1891–1938)

Е.Д. Поливанов. 1935 г.

Русский и советский лингвист, востоковед и литературовед Евгений Дмитриевич Поливанов родился 28 февраля (12 марта) 1891 года в Смоленске в семье Дмитрия Михайловича Поливанова (1840–1918), потомственного дворянина, титулярного советника, ревизора службы движения Орловско-Рижской железной дороги, и Екатерины Яковлевны Поливановой (1849–1913), соиздательницы газеты «Смоленский вестник». В 1908 году он окончил Рижскую александровскую гимназию и поступил на славяно-русское и тибетское отделения историко-филологического факультета Петербургского университета, которые окончил в 1912 году. Параллельно он учился на японском разряде в Практической восточной академии, которую окончил в 1911 году. В студенческие годы Евгений потерял кисть левой руки до запястья при невыясненных до сих пор обстоятельствах. Тогда же он начал употреблять морфий. После окончания университета Поливанов был оставлен при кафедре сравнительного языковедения, параллельно он преподавал латинский, русский и французский языки на Женских педагогических курсах и в гимназии Иозефовича. В 1913 году он перевелся на факультет восточных языков. В 1914 году Поливанов опубликовал свою первую работу «Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков», где попытался сопоставить японский язык с отдаленно ему родственными диалектами островов Рюкю, что к югу от Японских островов, и выявить общего предка, от которого произошли и японский язык, и рюкюские диалекты. Для продолжения работы он на средства Русско-японского общества отправился в командировку в Японию, где пробыл с мая по октябрь 1914 года. По возвращении он успешно сдал магистерские экзамены и стал приват-доцентом кафедры японской словесности. В 1914 году Евгений познакомился с В.Б. Шкловским и в дальнейшем вместе с ним и Р.О. Якобсоном стал основателем ОПОЯЗ (Общества по изучению поэтического языка). Поливанов также посетил Японию в 1915 и 1916 годах. По собранным материалам он опубликовал монографию монографии «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами» (1917). Во время третьей поездке Поливанова в Японию в 1916 году он и Н.И. Конрад, как говорилось в документах русского Морского генерального штаба, направлялись в Японию «для производства политической разведки» и будущего создания «специальной осведомительной службы», несмотря на то что Япония в тот момент была союзницей России. Поливанову поручалось «ознакомиться с существующими ныне в Японии научно-политическими обществами, изучающими страны, лежащие по побережью Тихого океана… Его исследование должно было показать, какие политические цели поставило себе каждое данное общество и в каком (политическом) направлении эта работа совершается». В морском ведомстве выступали против того, чтобы командируемый узнал об источнике тематических заданий для него (об этом прямо указывалось в документах генштаба относительно Поливанова), тем не менее командировочные знали о своих заданиях. В материалах следственного дела Поливанов упоминает о том, что после возвращения из Японии в 1916 году он «представил докладную записку с изложением в ней деятельности некоторых японских обществ, ставящих своей целью проникновение японского влияния на русский Дальний Восток», после чего председатель Общества востоковедения генерал от артиллерии Николай Константинович Шведов (1849–1920) направил его «в царскую разведку к генералу Рябикову» (генерал-майор Павел Федорович Рябиков (1875–1932), помощнику 2‐го обер-квартирмейстера (руководителя разведывательной части) Отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба в феврале – декабре 1917 года, который также высоко оценил качество представленного материала и предложил сотрудничество. Поливанов приветствовал Февральскую революцию. Н.И. Конрад в письме к японоведу Н.А. Невскому (1892–1937) отмечал: «Поливанов – член Исполнительного комитета крестьянских депутатов – меньшевик-интернационалист группы Мартова, почти примыкающий к большевикам, ныне комиссар Совета крестьянских депутатов при министерстве иностр. дел – яркий показатель того, что творится ныне с российскими гражданами». После Октябрьской революции Поливанов поддержал большевиков, участвовал в публикации тайных договоров царского и Временного правительства и возглавил отдел сношений с Востоком НКИДа. Как вспоминал нарком по иностранным делам Л.Д. Троцкий, «При нем (Николае Григорьевиче Маркине (1893–1918), балтийском матросе, большевике с 1916 года, контролере НКИД, затем комиссаре Волжской флотилии. – Б. С.) терся молодой человек, лет 25, без руки, фамилия его, кажется, Поливанов, приват-доцент. Так как он был мне рекомендован Маркиным, то он и помогал ему. Не знаю, на каком он был факультете, но у него были сведения по этой части. Кажется, он даже знал азиатские языки. Филолог ли он был, что ли, – в точности не могу сказать. Работал он не на секретных ролях. Кто рекомендовал его Маркину, не знаю. Там был еще из партийных Залкинд (Иван (Иона) Абрамович Залкинд (1885–1928), Член РСДРП с 1903 года, в 1917–1918 годах – первый заместитель наркома по иностранным делам РСФСР. – Б. С.). Маркин его более или менее усыновил. Но потом оказалось, что Поливанов был членом союза русского народа. Руку он потерял, во всяком случае, не на баррикадах. Он обнаружил потом большое пристрастие к спиртным напиткам, и даже были сведения, что он принимал разные приношения. Персидское посольство ему какую-то корзинку с какими-то приношениями прислало. Он был по этому поводу устранен. Первое время он работал довольно активно». С февраля 1918 года Поливанов перешел на политическую работу в среде мобилизованных китайцев Петрограда, создав «Союз китайских рабочих», в котором обучал китайцев русскому языку. В 1919 году он стал членом РКП(б), но в 1926 году выбыл из партии в связи с прогрессирующей наркоманией. В 1919 году Поливанов был избран профессором Петроградского университета, а в 1919–1921 годах также являлся «организатором китайской коммунистической секции в Петроградском комитете ВКП(б)». В 1921 году он переехал в Москву, где несколько месяцев он работал в Москве в должности заместителя начальника Дальневосточного отдела Коминтерна, одновременно преподавал в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ), но в том же году был командирован в Ташкент для подготовки восстания в Синьцзяне, которое, однако, не удалось, и Поливанов так и не добрался до Синьцзяна. В Ташкенте Поливанов оставался до 1926 года. В 1922 году он руководил Главлитом Узбекистана и был заместителем председателя Государственного ученого совета (ГУС) Узбекистана. По предложению Поливанова, использование русского языка было признано временным, а с целью скорейшей подготовки национальных научных кадров Ташкентский университет обязался перевести чтение лекций на местные языки. Русские студенты были обязаны изучать один из местных языков, готовящиеся к профессуре преподаватели также должны были изучить один восточный язык и сдать по нему экзамены, только после этого была возможна научная командировка в РСФСР или за границу. Коренное население получало преимущественные права для поступления в университет, а в случае особых способностей к научной работе выходцы из туркестанских народов могли быть приравнены в материальном обеспечении к научным работникам со второго, а в случае исключения – и с первого курса. Поливанов занимался латинизацией тюркской письменности. В 1923–1924 годах он создал учебники русского языка для национальных школ и узбекского языка для русских школ. К концу 1924 года Поливанов написал грамматику киргизского языка. Из-за ряда задержек только в 1925 году вышел «Русский букварь для нерусских детей Туркестана». В это же самое время Поливанов осуществил составление картотеки узбекско-русского и русско-узбекского словарей, которые были приняты к печати в том же 1925 году, а в 1926 году был напечатан «Краткий русско-узбекский словарь». 22 июня 1925 года академик В.В. Бартольд писал, что «в университете успехам научной тюркологии по-прежнему больше всего содействуют работы Поливанова, но неизвестно, надолго ли его хватит; и физически, и нравственно он все больше опускается». В 1926 году Поливанов стал профессором Восточного факультета Дальневосточного государственного университета (ДВГУ) и совершил кратковременную поездку в Японию. В 1927 году он сделался заведующим лингвистической секцией Института языка и литературы РАНИОН, заведовал кафедрой национальных языков КУТВ и был профессором Московского института востоковедения. В 1929 году Евгений Поливанов открыто выступил против «Нового учения о языке» Н.Я. Марра и его сторонников и в результате потерял все должности в Москве. Поливанов отмечал, что Марр не просто произвольно выбирает факты для подтверждения своей теории, но и в самих фактах нет того материала, который видит в них Марр. Евгений Дмитриевич перечислил несколько примеров, которые в качестве иллюстраций своей теории использовал Марр, в основном из японского и китайского языков, и указал на то, что все учение строится на звуковом сходстве отдельных слов, которое к тому же не прослеживается в исторических формах этих слов, тем самым полностью обрушивая всю теорию. На примерах из книги Марра «Чуваши-яфетиды на Волге» он доказал, что Марр не умел строить сравнительную фонетику даже тогда, когда для этого были все данные, то есть в пределах южнокавказских языков. И сделал безжалостный вывод: «Яфетическая концепция и связанная с нею яфетическая терминология настолько наивны, и в них столько путаницы, что это обнаруживает отсутствие фонетической выучки у автора». В заключении им же инициированной дискуссии в Коммунистической академии, на которой большинство поддержало Марра, Поливанов заявил: «Имею дело здесь с верующими – это прежде всего. Было бы смешно мне ставить своей задачей переубедить верующих». 1 марта 1929 года в газете «Вечерняя Москва» была опубликована статья «Кто травит академика Марра?», где утверждалось, что в ходе трехдневного диспута реакционные силы во главе с Поливановым использовали трибуну Коммунистической академии, чтобы «облить грязью крупнейшего советского ученого и общественного деятеля, <…> ученого, у которого за плечами 40 лет упорной научной работы, заслуги которого признаны крупнейшими языковедами». Поливанов будто бы издевался над яфетической теорией как над «покровительствуемой теорией», к которой льнут все оппортунисты. В заключении утверждалось, что Поливанов принадлежал к монархическому Союзу русского народа, а поэтому политическая подоплека его кампании против Марра «для всех очевидна». Ответное письмо Поливанова было опубликовано только в 1988 году. С конца 1929 года Поливанов начал работать в Самарканде в Узбекском государственном научно-исследовательском институте культурного строительства, а в 1931 году вместе с институтом переехал в Ташкент. Он выбрал Среднюю Азию еще и потому, что здесь выращивался опийный мак, и было легче доставать наркотики. После выхода в 1931 году книги Поливанова «За марксистское языкознание», где ученый вновь резко критиковал марризм, он потерял возможность печататься в Москве и Ленинграде, но продолжал публиковаться в Средней Азии, а также за рубежом, в том числе в «Трудах Пражского лингвистического кружка», куда он посылал свои рукописи через Р.О. Якобсона. Н.С. Трубецкой в письме к Якобсону от 2 ноября 1936 года отмечал: «Статья Поливанова, которую Вы мне прислали, как и все, что он пишет за последнее время, недоделана и наряду с интересными мыслями заключает в себе и ляпсусы. Что с ней делать? Ведь теперь, кажется, печатание в заграничных изданиях рассматривается в СССР как вредительство или троцкизм. В общем, как это ни жалко, но надо признать, что Поливанов не оправдал ожиданий. Помимо отрыва от мировой научной литературы, сказывающегося вообще на советских филологах, он, по-видимому, еще и физически приведен в негодность наркотиками». В 1933 году под давлением марристов Поливанову пришлось уйти из института. С 1934 года он работал в Киргизском институте культурного строительства, затем переименованном в Киргизский институт языка и письменности, и преподавал в педагогическом институте во Фрунзе. В Кыргызстане Поливанов изучал дунганский язык и киргизский эпос «Манас». Здесь же он создал «Словарь лингвистических терминов», опубликованный только в 1991 году. 1 августа 1937 года Поливанов был арестован во Фрунзе по обвинению в «контрреволюционной троцкистской деятельности». 4 августа состоялся его первый допрос. Потом ученого отправили в Москву, где пытки продолжились. В постановлении от 27 августа Поливанов было предъявлено подозрение по статье 58 пункт 1а («измена Родине»). Его обвиняли в шпионаже в пользу Японии. В архивах КГБ сохранилось коллективное заявление руководства и сотрудников Института киргизского языка и письменности в адрес республиканского НКВД, датированное 4 сентября 1937 года. Там утверждалось: «Будучи морфинистом, Поливанов был связан с уголовным элементом и до 1934 года приобретал морфий и другие наркотические средства для себя, для своей жены (Б. Нирк-Поливановой) и ее сестры (А. Одоевской) у спекулянтов и жуликов». После ареста Поливанова его жена писала А.Я. Вышинскому, что Евгений Дмитриевич «уже 27 лет подряд был наркоманом-морфинистом, он не мог прожить ни одного дня (…без вливания) героина и лишение его нужной дозы наркоза может (вызвать?) разрыв сердца у него!». 28 августа датирована справка, подтверждающая наркоманию ученого: «3/к Поливанов, страдающий наркоманией, нуждается ежедневно в двухкратной инъекции героина. Врач Зайцева». 1 октября Поливанов попросил прекратить пытки: «Прошу о прекращении тяжелых приемов допроса (физическим насилием), так как эти приемы заставляют меня лгать и приведут только к запутыванию следствия. Добавлю, что я близок к сумасшествию». На допросе 15 октября Поливанов признался, что с 1916 года был завербован японской разведкой, внедрен в разведку царской России, после революции передавал японцам сведения о работе Исполнительного комитета Коминтерна, а после 1930 года – планировал террористическую деятельность в Средней Азии. На суде 25 января 1938 года Поливанов отказался от признания вины, данного во время следствия, но все равно был приговорен к расстрелу. В тот же день, 25 января 1938 года, Евгений Дмитриевич Поливанов был расстрелян в Москве на полигоне «Коммунарка». 3 апреля 1963 года его реабилитировали.

Поливанов более или менее свободно владел французским, немецким, английским, латинским, греческим, испанским, сербским, польским, китайским, японским, татарским, узбекским, туркменским, казахским, киргизским и таджикским. Кроме того, в той или иной степени он знал абхазский, азербайджанский, албанский, ассирийский, арабский, грузинский, дунганский, калмыцкий, каракалпакский, корейский, мордовский (эрзя), тагальский, тибетский, турецкий, уйгурский, чеченский, чувашский, эстонский и др. Поливанов стремился к построению марксистской теории языка и пытался найти в закономерностях истории языков отражение законов диалектики. Так, изменения фонологической системы путем скачка, ставшего результатом постоянно накапливавшихся изменений, он оценивал как проявление закона перехода количества в качество. Ученый отстаивал активный подход лингвиста к языку, тесную связь лингвистики с практикой. В книге «За марксистское языкознание» Поливанов писал: «Лингвист… слагается: 1) из реального строителя (и эксперта в строительстве) современных языковых (и графических) культур, для чего требуется изучение языковой современной действительности, самодовлеющий интерес к ней и – скажу более – любовь к ней; 2) из языкового политика, владеющего (хоть и в ограниченных, пусть, размерах) прогнозом языкового будущего опять-таки в интересах утилитарного языкового строительства (одной из разновидностей «социальной инженерии» будущего); 3) из «общего лингвиста», и в частности лингвистического историолога (здесь, в «общей лингвистике», и лежит философское значение нашей науки); 4) из историка культуры и конкретных этнических культур». Начав с детального анализа японского ударения, он затем много занимался сопоставлением акцентуационных характеристик языков разного строя, заложив основы просодической типологии в своей книге «Введение в языкознания для востоковедных вузов» (1928). Ученый много занимался вопросами исторической фонологии в связи с общей проблемой причин языковых изменений. Он считал, что эти изменения происходят не в индивидуальной психической деятельности людей, а имеют коллективный характер. При этом экономические и политические причины влияют лишь на «социальный субстрат» носителей того или иного языка, заставляя тех или иных людей менять язык и способствуя или препятствуя языковым контактам. При этом на новый язык могут переноситься прежние привычки. Основную же роль в языковом развитии играют внутриязыковые причины. Поливанов был автором теории конвергенций и дивергенций. Согласно этой теории, изменения фонологических систем рассматриваются как дискретные (мутационные). Но наряду с изменениями, влияющими лишь на качество отдельных фонем и не затрагивающими системы, могут происходить «изменения в самом составе фонологической системы, обусловливающие изменение числа элементов этой системы: 1) дивергенции, т. е. изменения, ведущие к увеличению числа элементов системы; 2) конвергенции, т. е. изменения, ведущие к уменьшению числа элементов системы… Наиболее крупными (по своим результатам) изменениями следует считать, разумеется, не процессы внутрифонемного порядка, а дивергенции и конвергенции». Именно конвергенции – это «наиболее важный класс историко-фонетических изменений», тогда как часто «сопровождающие их дивергенции являются зависимыми от них». Поливанов выдвинул положение о существовании гибридных по происхождению языков: «Японский язык гибридный по происхождению, амальгама южных, островных, аустронезийских и, с другой стороны, западных континентальных, общих и корейскому (и другим восточноазиатским континентальным «алтайским языкам») элементов». В.Б. Шкловский так отозвался о Поливанове: «Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком». Его также называли «филологом-энциклопедистом». Поливанов является автором книг «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами» (1917), «Лекции по введению в языкознание и общей фонетике» (1923), «Краткая грамматика узбекского языка» (1926), «Русская грамматика в сопоставлении с узбекским языком» (1933), «Опыт частной методики преподавания русского языка узбекам» (1935, 1961), «Статьи по общему языкознанию» (1968), «Труды по восточному и общему языкознанию» (1991), «Словарь лингвистических и литературоведческих терминов» (2010), «Вечера у проф. П. (фрагмент романа)» (2021) и др.

Николай Иосифович Конрад

(1891–1970)

Н.И. Конрад

Советский востоковед Николай Иосифович Конрад родился в Риге 1 (13) марта 1891 года в семье крещеного еврея, лютеранина, инженера-железнодорожника, и дочери священника из Орловской губернии. В 1908 году он окончил Рижскую александровскую гимназию, а в 1912 году – японско-китайский разряд факультета восточных языков Петербургского университета и японское отделение Практической восточной академии в 1911 году. Николай Иосифович вспоминал: «Все же почему меня заинтересовали именно языки Дальнего Востока – китайский и японский? Ответ простой: Китай и Япония были теми двумя странами, которые властно вошли в мое сознание с первого же момента, когда это сознание стало играть свою роль в моей жизни… В моей семье бывали «Нива», «Вокруг света», «Природа и люди», последние два журнала считались юношескими и выписывались для меня. И вот в 1900 г. эти журналы были заполнены… Китаем: это был год «Боксерского восстания», «Пекинского сидения», т. е. осады восставшими посольского квартала, когда дипломаты и члены иностранных колоний вынуждены были строить баррикады и учиться держать в руках оружие. Журналы, помещая, конечно, военные снимки, гораздо больше места отводили «географии и этнографии», т. е. описаниям жизни и быта Китая того времени. Так я уже на самой заре своей сознательной жизни узнал про Китай. За Китаем последовала Япония. Это случилось скоро – через четыре года: в 1904 г. началась Русско-японская война… В связи с этой войной о Японии стали писать не только «тонкие» иллюстрированные журналы, но и «толстые»; начали издаваться книжки о «Японии и японцах», как многие из подобных изданий назывались. С окончанием войны эта литература не только не исчезла, но даже стала расти, главным образом – за счет переводов… Тем самым к окончанию гимназического курса, т. е. к тому моменту, когда должен был произойти выбор дальнейшего пути, вопрос для меня был решен: буду изучать Японию и Китай». В 1912 году ученый был послан на двухмесячную стажировку в Японию. После возвращения оттуда он опубликовал свою первую большую работу «Современная начальная школа в Японии» (1913). Там он писал: «Вся система доведена до такого однообразия, что положительно можно сказать, что именно в данный момент, т. е. день и час, говорится во всех школах по данному предмету учителями в классе. Происходит, в сущности, не что иное, как последовательное отливание всех японцев в одну и ту же строго выработанную форму, снабжение их одним и тем же миросозерцанием и одними и теми же мыслями, чувствами, привычками, вкусами и пр… Все остальное приносится в жертву этому принципу однообразия, создающему, с одной стороны, удивительную монолитность народа, с другой же – делающему одного японца в значительной степени похожим на другого». В 1913 году в Киевском коммерческом институте Конрад читал лекции по китайскому и японскому языкам, по этнографии народов Китая и Японии. В 1914 году он вернулся в Петербург для подготовки к профессорскому званию. В 1914–1917 годах Конрад вновь стажировался в Японии, изучая в Токийском университете японский и китайский языки и культуру и классическую литературу Японии, и также проводил этнографические исследования в Корее. Данная ему инструкция предписывала: «Во время пребывания в Японии г-н Конрад должен по возможности ознакомиться с положением корейцев на Японских островах. Выяснить приблизительное число проживающих здесь корейцев и общие условия их жизни… По приезде в Корею выяснить, в чем заключаются сильные и слабые стороны японского владычества в Корее, как продвигается японская колонизационная деятельность. Войти в непосредственное сношение с туземцами, чтобы выяснить отношение широких корейских масс к японскому владычеству, постараться выяснить, какие именно слои корейского народа более всего пострадали от японского господства и враждебно к нему относятся. В случае если удастся познакомиться с представителями корейской интеллигенции и вообще более или менее выдающимися корейцами, описать их характеристики с точным указанием занимаемого ими положения, рода деятельности и мест жительства». После возвращения в Россию в июле 1917 года ученый сдал магистерские экзамены по японской, китайской и корейской филологии. После Февральской революции он симпатизировал эсерам, хотя прежде поддерживал кадетов. После Октябрьской революции Конрад некоторое время работал в Наркоминделе РСФСР (перевел, в частности, на японский язык «Обращение к народам Востока» и «Обращение к трудящимся и угнетенным всего мира»), был тесно связан с Китайским Советом рабочих депутатов в Петрограде. В середине 1918 года он уехал из Москвы в Орел, где жили его эвакуированные из Риги родители. В 1918–1922 годах Конрад преподавал в Орловском университете и в 1920–1922 годах был его ректором. С 1922 года Николай Иосифович был главой кафедры японского языка, а в 1926–1938 годах – профессором Ленинградского института живых восточных языков. Одновременно Конрад преподавал в Географическом институте ЛГУ. С 1931 года он являлся научным сотрудником Института востоковедения АН СССР, возглавляя там работу по изучению японских исторических документов эпохи Мэйдзи и заведуя японо-корейским кабинетом в 1931–1938 годах, а также занимался вместе с Н.А. Невским (1892–1937) составлением японско-русского словаря. Литературовед Б.А. Филиппов (Филистинский) (1905–1991) в эмиграции вспоминал: «Будущий маститый академик-марксист, – вспоминал все тот же Б Филиппов, – был тогда отнюдь не марксистом, но склонным к мистике полуправославным-полуантропософом, не только талантливым востоковедом, но и неплохим пианистом, не только историком и лингвистом, но и горячо увлекающимся медиумизмом и спиритизмом, а также полуголыми девушками-танцовщицами из студии «Гептахор» на Большом проспекте». 12 февраля 1934 года Конрад был избран членом-корреспондентом АН СССР по Отделению общественных наук (японская филология). В 1934–1936 годах он также читал лекции в Институте красной профессуры. 29 июля 1938 года Конрад был арестован. Он вспоминал: «Меня взяли прямо из-за стола». Ученого обвинили по ст. 58—1а УК РСФСР (как японский шпион). Во время следствия подвергался избиениям и дважды отказывался от данных под пытками показаний. 10 ноября 1939 года ОСО при НКВД СССР ученый был приговорен к пяти годам ИТЛ и отправлен в лагерь в Канске Красноярского края. Его товарищ по лагерю Н.И. Воротынцев: «…Н[иколай] И[осифович]… ходил с нами в рабочую зону, на лесосклад. Сперва кору и сучья жег, потом стал понемногу втягиваться в более тяжелую работу. И пайку хлеба стали давать уже до 600–700 грамм… Я видел, как трудно Н[иколаю] И[осифовичу] ладить с рычагом-стежком в раскатке бревен. Ветви нашей узкоколейки часто давали сбои: мусором и снегом забивались рельсы, да и сама «вертушка»-разминовка далеко не всегда срабатывала. И я после согласования с бригадиром снял Н[иколая] И[осифовича] с раскатки и поставил его путевым рабочим на узкоколейку и «вертушку» […]. Однажды, лежа на нарах, Н[иколай] И[осифович], отдохнувши после ужина, сказал: «А я хочу признаться, что работа путевого обходчика мне внутренне импонирует. Во-первых, я один. Никто не мешает поразмышлять. К тому же не слышу блатного жаргона. А во-вторых, и это главное, я с пешней, эмблемой трудового процесса, направленного на расчистку путей. И, как ни странно (пусть не покажется это суеверием), это не только внутренне импонирует мне сейчас, но интуитивно вселяет надежду, что цель моей жизни – Восток, Япония – будет закончена. Я с большой охотой тружусь на линии моей теперешней узкоколейки по азимуту вест-ост!» Прошло некоторое время. Однажды ночью в наш лагерный барак пришел рассыльный из комендатуры, разбудил рядом спящего со мною на нарах Н[иколая] И[осифовича], приказал собраться с вещами и следовать за ним… Слышно было, что по ходатайству В.Л. Комарова (тогдашнего президента АН СССР. – Б.С.). Н.И. Конрада из лагпункта ОЛП № 7 в г. Канске перевели в спецбюро… для завершения работы по Японии». Оттуда в 1940 году Конрад был направлен в «шарашку», где работал с китайскими и японскими документами. В первой половине 1941 года он занимался переводами непосредственно в Бутырской тюрьме, где находился в связи с пересмотром дела. Конраду пришлось переводить перехваченные японские и китайские военные тексты. В тюрьме он также перевел трактаты двух китайских военных стратегов – Сунь-цзы и У-цзы, опубликованные в 1950 и 1958 годах. 6 сентября 1941 года Конрад был освобожден. Два дня спустя постановлением ОСО при НКВД СССР дело Конрада было прекращено за недоказанностью вины. Он стал профессором Московского института востоковедения (1941–1950), вместе с которым был эвакуирован в Фергану в 1941–1944 годах, и МГУ, а с 1943 года и до конца жизни работал в Институте востоковедения АН СССР в Москве. В 1958 году Конрад был избран действительным членом Академии наук СССР по Отделению литературы и языка, а в 1969 году его первым из советских японистов наградили японским Орденом Восходящего Солнца 2‐й степени. Ученый был заместителем председателя (1960–1962), а с ноября 1962 года – председателем редакционной коллегии книжной серии «Литературные памятники». Николай Иосифович Конрад умер в Москве 30 сентября 1970 года от инсульта и был похоронен на Новодевичьем кладбище. За подготовку двухтомного «Большого японско-русского словаря» (1970), по широте представленного в нем материала до сих пор не превзойденного, ему в 1972 году посмертно была присуждена Государственная премия СССР. Конрад был награжден двумя орденами Ленина (1945, 1954) и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Конрад выдвинул концепцию «восточного Ренессанса». Он рассматривал развитие литератур в отдельных странах как часть единого всемирного процесса, видел значительную роль в нем стран Востока. Конрад утверждал: «Настоящий филолог не имеет права быть только лингвистом. За явлениями языка он должен видеть самый язык, а через него – мышление, ум. За романом или стихотворением он должен уметь разглядеть творческий гений народа. Филолог должен быть и историком, но таким, который видит в истории всю целостность жизни, борьбы и творчества». Конрад является автором книг «Япония. Народ и государство. Исторический очерк» (1923), «Японская литература в образцах и очерках» (1927), «Синтаксис японского национального литературного языка» (1937), «Запад и Восток: Статьи» (1966), «Очерки японской литературы. Статьи и исследования» (1973), «Избранные труды: История» (1974), «Избранные труды: Синология» (1977), «Избранные труды. Литература и театр» (1978), «Очерк истории культуры средневековой Японии, VII–XVI вв.» (1980), «Неопубликованные работы. Письма» (1996) и др.

Виктор Максимович Жирмунский

(1891–1971)

Советский лингвист и литературовед Виктор Максимович (Менделевич) Жирмунский родился 21 июля (2 августа) 1891 года в Петербурге в еврейской семье врача-отоларинголога, статского советника Менделя Шеваховича Жирмунского (1854–1937) и Александры Яковлевны Малкиель (1859–1945), происходившей из семьи известных фабрикантов и строительных подрядчиков из Двинска. Он окончил Тенишевское училище (1908) и Петербургский университет (1912), где учился сначала на юридическом факультете, но вскоре перешел на историко-филологический. Как вспоминал Виктор Максимович, «увлечение литературой, в особенности поэзией, и искусством было общей чертой молодежи моего поколения». Жирмунский был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. Он стажировался в Германии, посетил Мюнхен, Берлин и Лейпциг. В 1915 году Жирмунский служил в действующей армии санитаром и был награжден Георгиевской медалью. Свои фронтовые впечатления он изложил в очерке «По Восточной Галиции с санитарным отрядом» (1916). С осени 1915 года Жирмунский состоял приват-доцентом Петроградского университета по кафедре романо-германской филологии. В 1917–1919 годах ученый являлся профессором историко-филологического факультета Саратовского университета по той же кафедре. Жирмунский также преподавал в Педагогическом институте им. А.И. Герцена и с 1934 года работал в Институте языка и мышления им. Марра и в Институте русской литературы АН СССР (Пушкинском Доме), где руководил отделом западных литератур. В 1921 году в Петроградском университете он защитил магистерскую диссертацию «Религиозное отречение в истории немецкого романтизма», а в 1924 году – докторскую диссертацию «Байрон и Пушкин. Из истории романтической поэмы». Участвуя в дискуссиях о принципах изучения поэтических текстов в рамках ОПОЯЗа и Московского лингвистического кружка, Жирмунский опубликовал в 1919–1925 годах ряд общих работ по поэтике. В середине 1920‐х годов ученый начал изучение языка и фольклора немцев, проживавших на территории СССР. В связи с этим Жирмунский был командирован в Германию, в Бонн и Марбург. Он являлся профессором кафедры германской филологии Петроградского (Ленинградского) университета (1919–1949, 1956–1963), заведующим отделом Института русской литературы (ИРЛИ) АН СССР (1935–1941, 1944–1950); заведующим кафедрой Среднеазиатского государственного университета (САГУ) и Ташкентского государственного педагогического института (1942–1944); старшим научным сотрудником (1950–1957), заведующим сектором индоевропейских языков Ленинградского отделения Института языкознания АН СССР (1957–1971). Ученый трижды подвергался арестам (1933, 1935, 1941), поскольку его занятия языком советских немцев вызвали подозрение в шпионаже в пользу Германии. В ходе кампании по борьбе с космополитизмом в 1949 году Жирмунский был обвинен в еврейском буржуазном национализме (в конце 1930‐х годов им были опубликованы исследования диалектов идиша на территории СССР) и в пропаганде буржуазно-либеральных воззрений и уволен из ЛГУ. В 1934 году он вступил в Союз советских писателей. Жирмунский стал членом-корреспондентом АН СССР с 28 января 1939 года по Отделению общественных наук (германская филология, западноевропейские литературы) и академиком с 1 июля 1966 года. В 1970–1971 годах он был главным редактором журнала «Вопросы языкознания». Виктор Максимович (Менделевич) Жирмунский скончался 31 января 1971 года в Ленинграде и был похоронен в Комаровском некрополе. Он был членом-корреспондентом Академии наук в Берлине (1956) почетным членом Британской академии (член-корреспондент, 1962), Датской королевской академии (1967), Баварской академии (1970), почетным доктором Оксфордского (1966), Ягеллонского (Краковского), Берлинского им. Гумбольдта и Карлова (Пражского) университетов, почетным членом Пражского и Миланского лингвистических обществ. Жирмунский был награжден орденом Ленина (1954) и двумя орденами Трудового Красного Знамени (1945–1961) и был удостоен звания заслуженного деятеля науки и техники Узбекской ССР (1944).

В.М. Жирмунский

Жирмунский занимался немецкой и общей диалектологией, историей германских языков, теорией грамматики, тюркологией, историей немецкой и английской литературы, сравнительным литературоведением, теорией эпоса и стиховедением. Ученый большое внимание, преимущественно на материале германских языков, уделял проблемам исторических изменений грамматического строя, грамматической вариативности, аналитизма и синтетизма и др. Он также изучал эпический цикл тюркских народов «Сорок богатырей», герои которого, как он установил, имели реальных прототипов в лице знати Ногайской орды. Жирмунский занимался сравнительным изучением немецкого и тюркского фольклора и эпоса, творчеством Гете, Байрона и других классиков немецкой и английской литератур, а также историей германско-русских литературных связей. Особую методологическую ценность имели установки Жирмунского для изучения рецепции произведения современниками и на исследование массовой литературной продукции эпохи для выявления масштабов внешних влияний в литературном процессе. Уже в статье «Задачи поэтики» (1919–1923) Жирмунский указал на функцию как основной ориентир лингвистического исследования: «Современные лингвистические теории видят в развитии языка некоторую внутреннюю телеологию… Рассматривая структуру языковой формы как «деятельности» (по старинному выражению Гумбольдта и Потебни), мы находим в языке различные телеологические устремления, которыми определяется самый выбор слов и основные принципы словосочетания». При этом «различие задания» служит основой выделения особенностей вида речевой деятельности. Язык практической речи «подчинен заданию как можно более прямого и точного сообщения мысли», в связи с чем он «аморфен», в нем нет «самостоятельных законов построения речевого материала, тогда как «язык поэзии построен по художественным принципам; его элементы эстетически организованы, имеют некоторый художественный смысл, подчиняются общему художественному заданию». Поэтому деление поэтического текста на форму и содержание оказывается условным, так как «всякое новое содержание неизбежно проявляется в искусстве как форма… всякое изменение формы есть тем самым уже раскрытие нового содержания» Ученый полагал, что ведущая роль в сравнительно-историческом изучении фольклорных произведений должна принадлежать историко-типологическому сравнению, поскольку «в фольклоре самых разных народов наличествует ряд тем, мотивов, сюжетов, ситуаций, сходство которых связано с определенными социальными и культурными условиями развития». Исследуя творчество Анны Ахматовой, он ввел в употребление применительно к старшим акмеистам ставшую популярной формулу «преодолевшие символизм». Значителен вклад ученого в изучение немецких диалектов на территории России («языковых островов»). Он сформулировал «закон отмирания примарных признаков», согласно которому при смешении диалектов, часто сопутствующем миграционным процессам, прежде всего стираются наиболее яркие и существенные признаки, а вот вторичные, менее характерные, сохраняются.

Вот как Жирмунский сформулировал в 1967 году основные принципы научного подхода к изучению языка:

«1. Лингвистический модернизм (в том смысле, который я придаю этому термину): методика обращения к языковым отношениям современности и недавнего прошлого для непосредственного наблюдения языковых процессов при истолковании более отдаленных исторических явлений…

2. Рассмотрение системы языка не как статического синхронного среза противопоставлений на плоскости, а как системы, находящейся в движении и развитии… Обязательность связи синхронического и диахронического исследования.

3. Признание внутренне закономерной обусловленности процессов языкового развития, не ограничивающейся сферой действия частных эмпирических звуковых законов, но охватывающей, как общая тенденция, всю систему языка в целом.

4. Взгляд на сравнительно-историческую грамматику как на средство раскрытия этих внутренних закономерностей. Такая задача, стоящая перед сравнительной грамматикой, предполагает рассмотрение группы родственных языков не с точки зрения реконструкции их общей основы, но и в пору их более позднего раздельного существования, а также включение в ее состав сравнительной грамматики диалектов на разных ступенях их исторического развития вплоть до современности.

5. Прослеживание типологических закономерностей диахронического порядка в сходных (параллельных) процессах грамматического развития языков генетически неродственных… как способ оценки относительной вероятности реконструируемых процессов грамматического развития и в то же время установления общих закономерных путей такого развития, объединяющих сравнительно-исторические грамматики разных языковых групп.

6. Семантическая точка зрения на фонетические и грамматические формы как на средство выражения и развития грамматических значений (проблематика языка и мышления).

7. Социальная дифференциация языка как условие его исторического развития. Внешняя (социальная) лингвистика не противопоставлена внутренней, а пронизывает ее и определяет характер ее развития».

Жирмунский является автором более 400 научных работ, в том числе книг «Немецкий романтизм и современная мистика» (1914), «Религиозное отречение в истории романтизма. Материалы для характеристики Клеменса Брентано и гейдельбергских романтиков» (1919), «Композиция лирических стихотворений» (1921), «Поэзия Александра Блока» (1922), «Валерий Брюсов и наследие Пушкина. Опыт сравнительно-стилистического исследования» (1922), «Рифма, ее история и теория» (1923), «Введение в метрику. Теория стиха» (1925), «Вопросы теории литературы. Статьи 1916–1926» (1928), «Гете в русской литературе» (1937), «История немецкого языка: Учебник» (1938), «Узбекский народный героический эпос» (в соавторстве с Х.Т. Зарифовым) (1947), «Введение в изучение «Манаса». Кыргызский народный героический эпос» (1948), «Немецкая диалектология» (1956), «Эпическое творчество славянских народов и проблемы сравнительного изучения эпоса» (1958), «Сказание об Алпамыше и богатырская сказка» (1960), «Народный героический эпос. Сравнительно-исторический очерк» (1962), «Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков» (1964), «Очерки по истории классической немецкой литературы» (1972), «Творчество Анны Ахматовой» (1973), «Тюркский героический эпос. Избранные труды» (1974), «Теория стиха» (1975), «Общее и германское языкознание. Избранные труды» (1976), «Теория литературы. Поэтика. Стилистика: Избранные труды» (1977), «Байрон и Пушкин; Пушкин и западные литературы: Избранные труды» (1978), «Сравнительное литературоведение: Восток и Запад. Избранные труды» (1979), «Гете в русской литературе: Избранные труды» (1981), «Из истории западноевропейских литератур: Избранные труды» (1981), «Введение в литературоведение: Курс лекций» (1996), «Поэтика русской поэзии» (2001), «Начальная пора. Дневники. Переписка» (2013) и др.

Константин Васильевич Мочульский

(1892–1948)

Русский критик и литературовед первой волны эмиграции Константин Васильевич Мочульский родился 28 января (9 февраля) 1892 года в Одессе в семье профессора Новороссийского университета Василия Николаевича Мочульского (1854–1920), сына протоиерея и ключаря Одесского кафедрального собора, и Анны Константиновны Попович, имевшей греческие корни. В 1910 году он окончил курс Второй одесской гимназии и поступил на филологический факультет Петербургского университета, на романо-германское отделение, которое окончил в 1914 году и был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В 1916 году он стал приват-доцентом Новороссийского университета. В 1918 году Мочульский был назначен приват-доцентом в Саратовский университет, но в связи с «красным террором» предпочел вернуться в Одессу, которая в тот момент располагалась на территории независимой Украинской державы гетмана П.П. Скоропадского. Там Мочульский стал приват-доцентом Новороссийского университета и вел литературный отдел в газете «Одесский листок». Он эмигрировал в 1919 году перед занятием Одессы Красной армией. С 1920 года Мочульский был доцентом в Софийском университете в Болгарии, где также сотрудничал с журналом «Русская мысль» и публиковал там свои первые значительные работы о современной литературе. В 1922 году Мочульский переехал во Францию и в 1924–1941 годах читал в Сорбонне курсы по истории русской литературы и философии. В 1934–1947 годах он преподавал в Православном богословском институте в Париже. Мочульский активно сотрудничал в русской эмигрантской прессе. На рубеже 1920–1930‐х произошел духовный перелом в жизни Мочульского. Он вступил в Братство Св. Софии и готовился стать монахом, но под влиянием матери Марии (Елизаветы Юрьевны Скобцовой) (1891–1945) остался в миру. С 1935 года Мочульский был товарищем председателя христианско-демократической организации «Православное дело», председателем которого была мать Мария. «Православное дело» возникло в недрах Русского студенческого христианского движения для социального христианского служения. В годы войны Мочульский заболел туберкулезом. В 1946 году в связи с обострением болезни он вынужден был перейти на санаторный режим. Сначала Константин Васильевич жил в Фонтенбло, затем переехал в Камбо, в Пиренеи. Константин Васильевич Мочульский скончался 21 марта 1948 года в Камбо-ле-Бен, департамент Атлантические Пиренеи.

К.В. Мочульский

Мочульскому не был близок подчеркнутый «объективизм» формалистов. У них он критиковал «пристрастие к схематическим обобщениям и неопределенность эстетического критерия». Свою задачу Константин Васильевич видел в личностном проникновении в тайну того, как «частное, личное и случайное» переплетается в творческой биографии. Мочульский разделял тезис о глубинном кризисе европейских ценностей. В своих книгах о судьбах русских писателей (Николая Гоголя, Федора Достоевского, Александра Блока, Андрея Белого и др.) Мочульский обращался к проблемам философского содержания их творчества и отстаивал особую философичность отечественной литературной традиции. Он писал: «До сих пор в литературе о Гоголе повторяется или молчаливо допускается мнение, что призвание его было исключительно литературное, что, «ударившись в мистику», он загубил свой талант и «занялся не своим делом», что весь духовный путь писателя был одним прискорбным недоразумением. Но почему же религиозно-нравственные идеи Гоголя легли в основу «учительства» всей великой русской литературы и почему значительность его христианского пути с каждым годом раскрывается нам все яснее?» О Достоевском Мочульский утверждал: «Психологическое искусство Достоевского прославлено во всем мире. Задолго до Фрейда и до школы психоаналитиков он погружается в глубины подсознания и исследует душевную жизнь детей и подростков; он изучает психику безумцев, маньяков, фанатиков, преступников, самоубийц. О Достоевском – психопатологе и криминалисте существуют специальные исследования. Но анализ его не ограничивается индивидуальной психологией: он проникает в психологию социальную – семейную, общественную, народную. Величайшие его прозрения относятся к душе народа, к метапсихическому «всеединству» человечества. Психология – только поверхность искусства Достоевского. Она для него не цель, а средство. Область душевной жизни – только преддверие царства духа. За психологом стоит пневматолог – гениальный исследователь человеческого духа. В одной из записных книжек мы находим следующую заметку: «Меня зовут психологом, неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой». У Достоевского было свое учение о человеке – и в этом его великое историческое значение. Все свои творческие силы он посвятил борьбе за духовную природу человека, защите его достоинства, личности и свободы. Автор «Преступления и наказания» на своем личном опыте пережил трагическую эпоху крушения гуманизма. На его глазах гуманизм отрывался от своих христианских корней и превращался в богоборчество. Начав с освобождения человека от «теологии» и «метафизики», он кончил порабощением его «законами природы» и «необходимости». Человек был признан природным существом, подчиненным началам выгоды и разумного эгоизма: у него была отнята его метафизическая глубина, третье измерение – образ Божий. Гуманизм хотел возвеличить человека и постыдно его унизил. Достоевский сам был гуманистом, прошел через его соблазны и был отравлен его ядом. Романтик-идеалист эпохи «Бедных людей» увлекается утопическим социализмом и проходит весь диалектический путь его развития: он «страстно принимает» атеистическую веру Белинского и вступает в тайное революционное общество Дурова. Исходя из христианского гуманизма, он приходит к безбожному коммунизму. В 1849 году, приговоренный к смертной казни, писатель стоит на эшафоте. В эти страшные минуты «старый человек» в нем умирает. На каторге рождается «новый человек», начинается жестокий суд над собой и «перерождение убеждений». В Сибири в жизни ссыльного писателя происходят два события, определяющие всю его дальнейшую судьбу: встреча с Христом и знакомство с русским народом. В нечеловеческих страданиях, в борьбе с сомнением и отрицанием завоевывается вера в Бога». А о Блоке Мочульский писал: «Блок умер не от болезни, а оттого, что музыка его покинула, что ему нечем было дышать, оттого, что он хотел умереть. Его смерть была мистическая, как и вся его жизнь». В книге «Владимир Соловьев. Жизнь и учение» (1936) исследователь рассматривал теоретическую философию Владимира Соловьева в неразрывном единстве с его личным мистическим опытом и поэтическим творчеством. Мочульский является автором книг «Духовный путь Гоголя» (1934), «Великие русские писатели XIX века» (1939), «Достоевский. Жизнь и творчество» (1947), «Александр Блок» (1948), «Андрей Белый» (1955), «Валерий Брюсов» (1962), «Гоголь. Соловьев. Достоевский» (1995), «Кризис воображения: Статьи; Эссе; Портреты» (1999) и др.

Эрих Ауэрбах

(1892–1957)

Немецкий филолог и педагог Эрих Ауэрбах родился 9 ноября 1892 года в Берлине в еврейской семье. Он окончил Французскую гимназию в Берлине, учился в университетах Фрайбурга и Мюнхена, а в 1913 году получил степень доктора права в Гейдельбергском университете. Ауэрбах участвовал в Первой мировой войне. После войны он решил сменить профессию и закончил филологический факультет Грайфсвальдского университета (1921). В 1923–1929 годах Ауэрбах служил в Государственной библиотеке Пруссии в Берлине. С 1929 года он преподавал на филологическом факультете Марбургского университета. После прихода нацистов к власти Ауэрбах был в 1935 году отстранен от преподавания и эмигрировал в Турцию, где с 1936 по 1947 год возглавлял факультет западных языков и литератур в Стамбульском университете. В 1947 году ученый эмигрировал в США, где преподавал в Пенсильванском университете, а затем работал в Институте перспективных исследований Принстонского университета. В 1950 году он был назначен Стерлингским профессором романской филологии в Йельском университете и занимал эту должность до самой смерти. Эрих Ауэрбах умер 13 октября 1957 года в Уоллингфорде, Коннектикут.

Ауэрбах считается одним из основоположников сравнительного литературоведения. Главной книгой Ауэрбаха стал «Мимесис. Изображенная реальность в западной литературе» (Mimesis. Dargestellte Wirklichkeit in der abendländischen Literatur) (1946), написанный в Стамбуле. Эта книга была переведена в 1950 году на испанский язык, в 1953 году – на английский, а затем и на другие языки и получила широкую популярность, оказав глубокое воздействие на теорию и практику интерпретации литературы, культуры, истории в гуманитарных дисциплинах и социальных науках Запада. Составившие «Мимесис» очерки о европейской словесности от Гомера до Вирджинии Вулф стали буквально классическими: по ним до нынешнего дня учат и учатся языку научной филологии. Ауэрбах подчеркивал, рассказывая о работе над «Мимесисом», что «исследование это было написано в Стамбуле во время войны. Здесь нет хорошей библиотеки для занятий европейской культурой; международные связи прерваны, – я был вынужден почти совсем отказаться от журналов, от большинства новых исследований, нередко даже обходиться без надежных критических изданий текстов… Нехваткой специальной литературы и журналов объясняется отсутствие примечаний; помимо самих текстов, я цитирую мало, а это малое было легко ввести в само изложение. Впрочем, вполне возможно, что своим созданием эта книга обязана именно отсутствию большой библиотеки; если бы я стремился приобрести знание всего, что когда-либо было написано по тому или иному вопросу, – а предметов здесь так много, – то я бы, наверное, никогда бы и не написал самой книги». Ученый сопоставляет «разделение стилей» (Stiltrennung), античного канона (и классицизма), и «смешение стилей» (Stilmischung), которое характерно в особенности для Нового завета. Анализ стиля Нового Завета в сопоставлении со стилем Гомера в «Одиссее» открывает «Мимесис». В первой главе «Рубец на ноге Одиссея» стилистический анализ маленького фрагмента «Одиссея» в его сопоставлении с фрагментом рассказа из Ветхого Завета о жертвоприношении Исаака приводит Ауэрбаха к осмыслению разницы греческого и библейского типов мышления, греческой и библейской литературы и культуры. Он заключает: «Эти стили противоположны и представляют собой два основных типа. Один – описание, придающее вещам законченность и наглядность, свет, равномерно распределяющийся на всем, связь всего без зияний и пробелов, свободное течение речи, действие, полностью происходящее на переднем плане, однозначная ясность, ограниченная в сферах исторически развивающегося и человечески проблемного. Второй – выделение одних и затемнение других частей, отрывочность, воздействие невысказанного, введение заднего плана, многозначность и необходимость истолкования, претензии на всемирно-историческое значение, разработка представления об историческом становлении и углубление проблемных аспектов». Проблема репрезентации «реальности» также находилась в центре первой книги Ауэрбаха – «Данте как поэт земного мира» (Dante als Dichter der irdischen Welt) (1929), где также ставилась проблема публики, структур читательского понимания. Этой проблеме ученый также посвятил книги «Французская публика XVII века» (Das französische Publikum des 17. Jahrhunderts) (1933) и «Литературный язык и аудитория в латинской поздней античности и Средневековье» (Literatursprache und Publikum in der lateinischen Spätantike und im Mittelalter) (1958). Ученый полагал: «В нашем распоряжении сегодня материал шести тысячелетий со всех концов Земли примерно на пятидесяти литературных языках. Многие из культур, о которых мы имеем теперь достоверные знания, сто лет назад еще не были даже и открыты, а другие культуры, хотя и были известны по отдельным фрагментам, практически оставались неизвестными, если сравнить эти фрагменты с необозримой массой новых источников, которые доступны нам сегодня. Даже эпохи, изучавшиеся на протяжении столетий, предстали теперь, благодаря новым находкам, настолько в новом свете, что понимание этих эпох стало совсем иным и возникли совершенно новые проблемы». Столь огромный материал требует научного синтеза. Для осуществления любого большого замысла Ауэрбах советовал «найти некоторый наводящий исходный пункт, заход или подступ (ein Ansatz) – как бы рукоять, которая позволяет ухватиться за предмет». Он подчеркивал, что «этим путем может двигаться также и молодой, даже начинающий исследователь, ведь если с помощью одной только интуиции суметь занять удачную исходную позицию, то это может оказаться достаточным даже в том случае, если культурный горизонт такого исследователя относительно скромен; советы старших коллег здесь как-то возместят этот недостаток». Идеальным исходным пунктом для большого исследования ученый считал интерпретацию отдельных текстовых фрагментов. Он писал своему коллеге по Марбургскому университету Лео Шпитцеру (1887–1960): «Издавна немецкая романистика находится в особом положении. Она происходит, благодаря Уланду и Дицу, из романтического историзма, это значит – из движения, которое от Гердера через Шлегелей до Якоба Гримма подняло мысль об историческом развитии и о том или ином индивидуальном народном духе, осуществляющем это развитие, до всеохватывающей руководящей идеи филологии». Ауэрбах является автором книг «Вико и Гердер» (Vico und Herder) (1932), «Романтизм и реализм» (Romantik und realismus) (1933), «Новые исследования Данте» (1944) (Neue Dantestudien) (1944), «Введение в изучение романской филологии» (Introduction aux études de philologie romane) (1949), «Четыре исследования по истории французского образования» (Vier Untersuchungen zur Geschichte der französischen Bildung) (1951), «Типологические мотивы в средневековой литературе» (Typologische Motive in der mittelalterlichen Literatur) (1953), «Сцены из драмы европейской литературы» (Scenes from the Drama of European Literature) (1959), «Собрание сочинений по романской филологии» (Gesammelte Aufsätze zur romanischen Philologie) (1962) и др.

Эрих Ауэрбах

Виктор Борисович Шкловский

(1893–1984)

Русский советский писатель, литературовед, критик и киновед Виктор Борисович Шкловский родился 12 (24) января 1893 года в Петербурге в семье преподавателя математики, впоследствии, после революции 1917 года, профессора Высших артиллерийских курсов Бориса Владимировича Шкловского, крещеного еврея, и его жены Варвары Карловны, урожденной Бундель, русско-немецкого происхождения. В 1905–1907 годах он учился в реальном училище Н.В. Богинского в Петербурге. В 1910 году Виктор провалился на экзаменах экстерном при Николаевском кадетском корпусе, зато в 1913 году с серебряной медалью окончил частную гимназию Н.П. Шеповальникова. Шкловский учился в Петербургском университете на историко-филологическом факультете, но курса не кончил, так как в 1914 году ушел добровольцем в армию в связи с началом Первой мировой войны. В 1915 году он вернулся в Петроград, где служил в Авиационной школе при Политехническом институте, а затем – в школе броневых офицеров-инструкторов и параллельно посещал университет, в котором проучился в общей сложности три года. В этот период с группой единомышленников он готовил первый и второй выпуски «Сборников по теории поэтического языка» (1916, 1917). Там были опубликованы статьи Шкловского «О поэзии и заумном языке» и «Искусство как прием». В 1916 году Виктор Борисович стал одним из основателей «Общества изучения теории поэтического языка» (ОПОЯЗ), объединившего теоретиков формальной школы в литературоведении. Тогда же Шкловский стал автором термина «остранение», означающего задачу писателя вывести читателя «из автоматизма восприятия», сделав для этого предмет восприятия непривычным и странным. Шкловский так определил «прием остранения»: «не приближение значения к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание «ви́дения» его, а не «узнавания». При остранении вещь не называется своим именем, а описывается так, как будто в первый раз увиденная. Шкловский, вступивший в партию эсеров, активно участвовал в Февральской революции, был избран членом комитета петроградского Запасного броневого дивизиона, в качестве его представителя участвовал в работе Петроградского совета. Как помощник комиссара Временного правительства был направлен на Юго-Западный фронт, где 3 июля 1917 лично возглавил атаку одного из полков, был ранен в живот навылет и получил Георгиевский крест 4‐й степени из рук командующего фронтом Л.Г. Корнилова. В приказе от 5 августа так описан подвиг Шкловского: «Стоя в окопах, он под сильным орудийным и пулеметным огнем противника подбадривал полк. Когда настало время атаковать противника, он первым выпрыгнул из окопов и увлек за собою полк. Идя все время впереди полка, он прошел четыре ряда проволочных заграждений, два ряда окопов и переправился через реку под действительным ружейным, пулеметным и орудийным огнем, ведя все время за собой полк и все время подбадривая его примерами и словами. Будучи ранен у последнего проволочного заграждения в живот навылет и видя, что полк дрогнул и хочет отступать, он, Шкловский, раненый, встал и отдал приказ окапываться». По одним данным, после этого был произведен в прапорщики, по другим – так и остался младшим унтер-офицером. После госпиталя Шкловский в качестве помощника комиссара Временного правительства был направлен в Отдельный кавказский кавалерийский корпус в Персию, где организовывал эвакуацию российских войск и вернулся с ними в Петроград в начале января 1918 года. В Петрограде Шкловский работал в Художественно-исторической комиссии Зимнего дворца и активно участвовал в антибольшевистском заговоре эсеров в связи с созывом Учредительного собрания. После провала заговора Шкловский летом 1918 года уехал в Саратов, скрывался в психиатрической больнице, одновременно работая над созданием теории прозы. Затем осенью он уехал в Киев, где служил в 4‐м автопанцирном дивизионе и участвовал в свержении гетмана П.П. Скоропадского. Шкловский вернулся в Петроград в конце февраля или в марте 1919 года, после объявления амнистии эсерам, где преподавал теорию литературы в Студии художественного перевода при петроградском издательстве «Всемирная литература». Весной 1920 года Шкловский стрелялся на дуэли, покинул Петроград и вновь отправился на Украину, где в рядах Красной армии участвовал в боях под Александровском, Херсоном и Каховкой. Вернувшись в Петроград, Шкловский был избран 9 октября 1920 года профессором Российского института истории искусств. Он опубликовал мемуарную книгу «Революция и фронт» (1921), вошел в состав группы «Серапионовы братья» и состоял членом правления Петроградского отделения Всероссийского союза писателей. В 1922 году начались аресты эсеров, и Шкловский 4 марта 1922, спасаясь от ареста, бежал в Финляндию. С апреля 1922 до июня 1923 года он жил в Берлине, где издал мемуарную книгу «Сентиментальное путешествие» (1923). С конца 1922 года Шкловский начал просить о возвращении в СССР. Разрешение было дано, но с условием, что он будет жить в Москве. Туда Шкловский приехал в сентябре 1923 года. В Москве он сблизился с футуристами Алексеем Крученых и Владимиром Маяковским и стал одним из лидеров группы «ЛЕФ». В 1930 году Шкловский отказался от идей формализма и выступил с покаянной статьей «Памятник научной ошибке». Он стремился сохранить возможность публиковаться, так как формализм новая власть теперь считала чуждым революции течением. В 1930‐е годы Шкловский выступал как литературный критик, а не как теоретик науки о литературе. Осенью 1932 года Шкловский отправился в поездку на строительство Беломоро-Балтийского канала. Ему принадлежит самый большой текст в коллективной писательской книге 1934 года, посвященной Беломоро-Балтийскому каналу. В разгар травли Пастернака осенью 1958 года Шкловский опубликовал статью, где утверждал, что «отрыв от писательского коллектива, от советского народа привел Пастернака в лагерь оголтелой империалистической реакции, на подачки которой он польстился». Виктор Борисович Шкловский умер 5 декабря 1984 года в Москве и был похоронен на Кунцевском кладбище. Он был удостоен Государственной премии СССР (1979) за второе издание книги «Эйзенштейн» (1976). Шкловский был награжден тремя орденами Трудового Красного Знамени (1939, 1963, 1973) и орденом Дружбы народов (1983).

В.Б. Шкловский

В 1923 году Л.Д. Троцкий в книге «Литература и революция» отмечал, что «усилиями Шкловского – заслуга немаленькая! – теория искусства, а отчасти и само искусство из состояния алхимии переведены наконец на положение химии». В области теории художественной прозы литературовед первым провел различение фабулы и сюжета, то есть собственно рассказываемой истории и конструкции этого рассказа. 23 декабря 1913 в литературно-артистическом кабаре «Бродячая собака» Шкловский прочел доклад «Место футуризма в истории языка», из которого выросла затем концепция развития литературы, которую он разрабатывал всю жизнь. На основании материалов к докладу была написана первая крупная теоретическая работа – брошюра «Воскрешение слова» (1914). Из доклада и брошюры развилась литературоведческая школа русского формализма. В статье «Искусство как прием», ставшей манифестом формализма, Шкловский утверждал: «Русский литературный язык, по происхождению своему для России чужеродный, настолько проник в толщу народа, что уравнял с собой многое в народных говорах, зато литература начала проявлять любовь к диалектам (Ремизов, Клюев, Есенин и другие, столь же неравные по талантам и столь же близкие по языку, умышленно провинциальному) и варваризмам (возможность появления школы Северянина). От литературного языка к литературному же «Лесковскому» говору переходит сейчас и Максим Горький. Таким образом, просторечие и литературный язык обменялись своими местами (Вячеслав Иванов и многие другие). Наконец, появилась сильная тенденция к созданию нового, специально поэтического языка; во главе этой школы, как известно, стал Владимир Хлебников. Таким образом, мы приходим к определению поэзии как речи заторможенной, кривой. Поэтическая речь – речь-построение. Проза же – речь обычная: экономичная, легкая, правильная (dea prorsa, – богиня правильных, нетрудных родов, «прямого» положения ребенка)». В другой работе Шкловский утверждал: «Искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города». Он призывал исследовать не только общественные типы или отношения, отразившиеся в произведении, а прежде всего его конструкцию. Шкловский утверждал, что «наследование при смене литературных школ идет не от отца к сыну, а от дяди к племяннику». Литературовед полагал: «Несходство сходного – часть законов искусства: оно включает возмужание, достижение любви, путешествие, соединение настоящего с прошлым и будущим». Шкловский является автором книг «Тристрам Шенди» Стерна и теория романа» (1921), «Ход коня» (1923), «Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза» (1923, 1924, 1929), «О теории прозы» (1925, 1929), «Третья Фабрика» (1926), «Удачи и поражения Максима Горького» (1926), «Ход коня» (1923), «Заметки о прозе Пушкина» (1937), «О Маяковском» (1940), «Заметки о прозе русских классиков» (1953, 1955), «За и против. Заметки о Достоевском» (1957), «Лев Толстой» (1963), «Тетива. О несходстве сходного» (1970), «Собрание сочинений» в 3 томах (1973–1974), «Энергия заблуждения» (1981), «Избранное» в 2 томах (1983), «О теории прозы» (1983), «За 60 лет. Статьи о кино» (1985), «Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933)», «Еще ничего не кончилось…» (2002) и др.

Юрий Николаевич Тынянов

(1894–1943)

Ю.Н. Тынянов

Русский советский прозаик, драматург, сценарист, переводчик, литературовед и критик Юрий Николаевич Тынянов родился 6 (18) октября 1894 года в Режице Витебской губернии в состоятельной еврейской семье врача Насона Ароновича (Николая Аркадьевича) Тынянова (1862–1924) и Соры-Хаси Беровны (Софьи Борисовны) Эпштейн (1868–1940), дочери купца 1‐й гильдии и совладелицы кожевенного завода. Он окончил в 1912 году Псковскую гимназию с серебряной медалью и поступил на славяно-русское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета, после окончания которого в 1919 году был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию. В 1919 году Тынянов представил выпускную работу «Пушкин и Кюхельбеккер», впоследствии утерянную. В 1934 году он написал одноименную статью. С 1918 года Тынянов является участником ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка, или Общества изучения теории поэтического языка) и вносит весомый вклад в теорию русского формализма, а с 1920 года являлся секретарем Общества. В 1919–1920 годах он преподавал литературу в школе и в 1919–1921 годах служил в Центральном бюро Союза коммун Северной области, а затем, до 1924 года, переводчиком в Отделе информации Петроградского бюро Коминтерна и корректором в Госиздате. Тынянов также читал лекции в Доме искусств и Доме литераторов. В 1921–1930 годах ученый являлся профессором Института истории искусств, часто публиковался как литературовед и литературный критик. Он также становится признанным мастером исторической прозы – автором романов «Кюхля» (1925) о В. Кюхельбекере и «Смерть Вазир-Мухтара» (1928), посвященный последнему году жизни А.С. Грибоедова, а также повести «Подпоручик Киже» (1927). Тынянов так определял свой метод работы в историческом жанре: «Где кончается документ, там я начинаю». В связи с работой над «Смертью Вазир-Мухтара» Тынянов в 1927 году писал В.Б. Шкловскому: «Горе от ума у нас уже имеется. Смею это сказать о нас, о трех-четырех людях. Не хватает только кавычек, и в них все дело. Я, кажется, обойдусь без кавычек и поеду прямо в Персию». В 1937 году, в эпоху Большого террора, он уничтожил часть архива и покушался на самоубийство. К концу 1920‐х годов рассеянный склероз, которым Тынянов страдал с юных лет, привел к частичной утрате им работоспособности. В 1928 году он выезжал в Германию для лечения и встречался в Праге с Р.О. Якобсоном, планируя вместе с ним возобновление ОПОЯЗа и написав совместные тезисы «Проблемы изучения литературы и языка». Однако проект возрождения ОПОЯЗа не мог быть осуществлен из-за усиления идеологического контроля над литературой в СССР в конце 1920‐х годов и официального осуждения формализма в 1930 году. В 1930‐е годы он опубликовал роман «Пушкин» (1936, ч. 1 и 2), повесть «Восковая персона» (1930), рассказы «Черниговский полк ждет» (1932) и «Малолетный Витушишников» (1933). Корней Чуковский свидетельствовал: «По какой-то непонятной причине Тынянов-ученый не любил Тынянова-художника, держал его в черном теле, исключительно для домашних услуг, и давал ему волю лишь в веселой компании, по праздникам, когда хотел отдохнуть от серьезных занятий». Тынянов также активно переводил Генриха Гейне. В 1936 году писатель переехал из Ленинграда в Москву, где участвовал в подготовке книг из серии «Библиотека поэта». В 1939 году Тынянов подготовил и издал двухтомник сочинений В. Кюхельбекера «Лирика и поэмы». К началу Великой Отечественной войны Тынянов уже был инвалидом, но продолжал работать над третьей частью романа «Пушкин» сначала в Ленинграде, а потом в эвакуации в Перми. Третья часть так и не была завершена и была опубликована посмертно. Повествование о судьбе Пушкина было доведено до 1820 года. Юрий Николаевич Тынянов умер 20 декабря 1943 года в Москве от воспаления легких и был похоронен на Ваганьковском кладбище. Он был награжден орденом Трудового Красного Знамени (1939).

В статье «Литературный факт» (1924) Тынянов определяет литературу как «динамическую речевую конструкцию» и показывает диалектику взаимодействия «высоких» и «низких» жанров и стилей. В статье «О литературной эволюции» (1927) ученый предложил изучать литературный и социальный «ряды» в их взаимодействии. Он утверждал: «Строго говоря, вне соотнесенности литературных явлений и не бывает их рассмотрения. Таков, напр., вопрос о прозе и поэзии. Мы молчаливо считаем метрическую прозу – прозой и неметрический верлибр – стихом, не отдавая себе отчета в том, что в иной литературной системе мы были бы поставлены в затруднительное положение. Дело в том, что проза и поэзия соотносятся между собою, есть взаимная функция прозы и стиха». Новую теорию пародии Тынянов развил в общую концепцию литературной эволюции как непримиримой борьбы литературных поколений и направлений. Он доказал, что повесть Федора Фостоевского «Село Степанчиково и его обитатели» является пародией на гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями. Ученый полагал: «Жанр не возникает по заказу, его возникновению предшествует трудоемкая длительная словесная культура, которая приводит к жанру только после окончательного охвата всех сторон слова. И тогда новые приемы возникают стихийно». Тынянов отделял литературоведение от точных наук: «Теория словесности упорно состязается с математикой в чрезвычайно плотных и уверенных статических определениях, забывая, что математика строится на определениях, а в теории литературы определения не только не основа, но все время видоизменяемое эволюционирующим литературным фактом следствие. А определения делаются все труднее. В речи бытуют термины «словесность», «литература», «поэзия», и возникает потребность прикрепить их и тоже обратить на потребу так уважающей определения науке». Ученый утверждал: «Существование факта как литературного зависит от его дифференциального качества (т. е. от соотнесенности либо с литературным, либо с внелитературным рядом), другими словами – от функции его. То, что в одной эпохе является литературным фактом, то для другой будет общеречевым бытовым явлением, и наоборот, в зависимости от всей литературной системы, в которой данный факт обращается. Так, дружеское письмо Державина – факт бытовой, дружеское письмо карамзинской и пушкинской эпохи – факт литературный. Ср. литературность мемуаров и дневников в одной системе литературы и внелитературность в другой». Тынянов является автором книг «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)» (1921), «Проблема стихотворного языка» (1924), «Архаисты и новаторы» (1929), «Пушкин и его современники» (1969), «Поэтика. История литературы. Кино» (1977), «История литературы. Критика» (2001), «Литературная эволюция: Избранные труды» (2002) и др.

Юлиан Григорьевич Оксман

(1894/95—1970)

Ю.Г. Оксман

Советский литературовед, историк и пушкинист Юлиан Григорьевич (Гершевич) Оксман родился 30 декабря 1894 (11 января 1895) года в Вознесенске Елисаветградского уезда Херсонской губернии в еврейской семье аптекарей. Его отец, Герш Менделевич (Григорий Эммануилович) Оксман (1861–1936), владел аптекой, а мать, Мария Яковлевна Эпштейн (1873–1969), работала в ней фармацевтом-лаборантом. После окончания с серебряной медалью мужской гимназии в Вознесенске Оксман в 1912–1913 годах учился в Германии, в Боннском и Гейдельбергском университетах, а в 1913–1917 годах был студентом историко-филологического факультета Петербургского (Петроградского) университета. Для поступления в гимназию он был крещен в лютеранство. В 1917 году он был назначен помощником начальника архива Министерства просвещения. Оксман также был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В 1917–1918 годах он был помощником начальника архива Наркомата просвещения РСФСР, а в 1918–1919 годах – заведующим сектором цензуры и печати Центрархива РСФСР и членом Петроградского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В 1920 году Оксман стал профессором Одесского института народного образования (бывшего Новороссийского университета). Он также начал работу по организации Одесского губернского архива, а в 1921 году был назначен ректором одесского Археологического института. В конце 1923 года Оксман вернулся в Петроград, где получил должность доцента, а с 1924 года – профессора по отделению археологии факультета общественных наук Петроградского университета, а в 1925 году стал доцентом кафедры архивоведения и литературного источниковедения факультета языкознания и материальной культуры. Он также начал работать в Институте литературы, Институте истории искусств, где возглавлял Пушкинскую комиссию, а после реорганизации Академии наук стал научным сотрудником, а позднее – ученым секретарем в Пушкинском доме. В 1930 и 1931 годах ученый подвергался арестам по ложным доносам. Оксман участвовал в подготовке академического собрания сочинений и других изданий произведений Пушкина, он редактировал и комментировал прозу в целом ряде пушкинских изданий, и под его редакцией вышли первые два выпуска «Временника Пушкинской комиссии». «Книга о Пушкине, на которую потратил несколько лет работы, – писал Оксман 12 сентября 1932 года Л.П. Гроссману, – остается неоконченной <…> Примерно в таком же положении у меня две книги о декабристах, вчерне законченные еще в 1927–1928 г. <…> А годы идут, невыпущенные исследования гниют на корню, становятся почти чужими». В 1933 году Оксман был назначен заместителем директора Пушкинского Дома. На этой должности он возглавил подготовку Пушкинского юбилея 1937 года – столетия со дня гибели поэта. В 1933–1936 годах Оксман являлся членом президиума Ленсовета. 5 ноября 1936 года президиум Академии наук признал его работу по изданию полного собрания сочинений Пушкина неудовлетворительной, а уже в ночь с 5 на 6 ноября 1936 года ученый был арестован по ложному доносу сотрудницы Пушкинского Дома. Ему инкриминировали «попытки срыва юбилея Пушкина путем торможения работы над юбилейным собранием сочинений», а также ему вменили в вину близость к бывшему руководителю издательства Academia Л.Б. Каменеву, только что расстрелянному бывшему вождю антисталинской оппозиции. Оксман был осужден постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 15 июня 1937 года к пяти годам ИТЛ. Срок он отбывал на Колыме в Севвостлаге, работал банщиком, бондарем, сапожником, сторожем, бракером Промкомбината. 18 июня 1939 года известный писатель Вениамин Каверин обратился к главе НКВД Л.П. Берии с ходатайством за Оксмана: «Многоуважаемый Лаврентий Павлович, один из крупнейших ученых-историков нашей страны, глубокий знаток истории русского общества Юлиан Григорьевич Оксман в течение двух лет и восьми месяцев находится в трудовом исправительном лагере. Хорошо зная его с 1925 г., я могу засвидетельствовать, что никогда не слышал от него ни одного слова, которое заставило бы меня усомниться в его полной преданности Советской стране. Являясь в течение ряда лет одной из центральных фигур нашего литературоведения, руководя крупнейшими научными учреждениями, он мог иметь врагов, которые из низких личных побуждений старались его опорочить, но для всех честных работников нашей литературы он всегда был человеком советской науки. За 21 год научной и педагогической работы он подготовил большую группу талантливых молодых исследователей. Широко известна его большая работа по подготовке всенародного празднования пушкинского юбилея. Нельзя без глубокого сожаления думать, что этот ученый, который мог бы принести огромную пользу своей стране, должен бездействовать, занимаясь непосильной для него физической работой. Прошу Вас обратить внимание на это дело, судьба которого имеет бесспорное значение для развития нашей литературной науки». За Оксмана хлопотала группа ученых и писателей, в том числе В.Б. Шкловский, Ю.Н. Тынянов, М.К. Азадовский, Е.В. Тарле и К.И. Чуковский, в 1941 году вновь писали Берии об облегчении участи Оксмана: «Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович! Мы считаем своим долгом обратить Ваше внимание на судьбу одного из выдающихся научных работников, доктора филологических наук, профессора Юлиана Григорьевича Оксмана. Ю.Г. Оксман – один из основоположников советской школы литературоведов-историков. Его многочисленные исследовательские работы в области изучения литературы и общественного движения первой половины ХIХ в. (около 350 работ) выдвинули его в первые ряды руководящих деятелей науки. Это обстоятельство побудило А.М. Горького избрать его своим ближайшим помощником в качестве заместителя директора Института литературы Академии наук СССР. С обширной эрудицией исследователя Ю.Г. Оксман соединяет и крупные организаторские способности: он возглавил ряд значительных коллективных трудов по своей специальности. В 1936 году Оксман был арестован и осужден на пять лет. Срок этот уже истек, и мы просим Вас вернуть советской науке полезного работника, предоставив ему возможность продолжать свою плодотворную деятельность». Но все письма остались без ответа, а возвращать Оксмана советской науке Берия не спешил. Из-за начавшейся войны НКВД стало добавлять сроки по надуманным объявлениям тем заключенным по политическим статьям, у которых истекал срок заключения. В 1941 году Оксман получил еще пять лет за «клевету на советский суд». В заключении Юрий Григорьевич продолжал научную работу, собирая документы и устные свидетельства о русской культуре начала XX века. Оксман был освобожден 5 ноября 1946 года и с 1947 года работал профессором на кафедре истории русской литературы Саратовского университета. С начала 1950 года его перевели в старшие преподаватели, так как ВАК отказалась выдать ему аттестат профессора. Это было связано с кампанией борьбы с «безродными космополитами». В конце 1950 года Оксман в письме литературоведу С.А. Рейсеру признался: «1950 год был для нас в Саратове очень тяжелым годом, почти без передышек (если не считать лета <…>). Никогда я не ощущал так явственно своего безнадежно тягостного академического положения, как в последние месяцы». В декабре 1953 года Оксман был назначен ассистентом, но уже в апреле 1954 года был восстановлен в должности профессора. В Саратове он читал курсы лекций «Историография и источниковедение русской литературы» и «Вопросы текстологии». В октябре 1956 года Оксман был зачислен в Институт мировой литературы имени Горького АН СССР (ИМЛИ) и два года совмещал работу там и преподавание в Саратове. В октябре 1958 года он вернулся в Москву и до 1964 года работал старшим научным сотрудником Отдела русской литературы ИМЛИ, заведовал Герценовской группой и подготовил к печати книгу «Летопись жизни и творчества В.Г. Белинского», за что в 1961 году был удостоен премии имени В.Г. Белинского. Оксман также участвовал в подготовке Полного собрания сочинений и писем И.С. Тургенева, собрания сочинений Лермонтова в четырех томах и Пушкина в 10 томах. В 1934–1936 и в 1956–1964 годах он был членом Союза писателей СССР. Одной из главных задач ученый считал «борьбу (пусть безнадежную) за изгнание из науки и литературы хотя бы наиболее гнусных из подручных палачей Ежова, Берии, Заковского, Рюмина и др.», на научных и писательских собраниях публично разоблачал доносчиков. С 1958 года Оксман начал устанавливать связи с западными славистами, включая эмигрантов, вел с ними переписку и передавал неопубликованные в СССР тексты поэтов Серебряного века – Николая Гумилева, Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой – и свои воспоминания о них. Летом 1963 года Оксман анонимно опубликовал на Западе статью «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых». В августе 1963 года, после того как одно из писем за рубеж было конфисковано пограничниками, органы КГБ провели у Оксмана обыск, изъяв дневники, часть переписки и самиздат. Проверялась версия, будто он печатается за рубежом под псевдонимом Абрам Терц, который на самом деле принадлежал А.Д. Синявскому. В конце концов дело против Оксмана было прекращено, но за несанкционированные контакты с иностранцами его исключили из Союза писателей и уволили из ИМЛИ на пенсию. В 1965–1968 годах Оксман работал профессором-консультантом кафедр истории СССР и истории русской литературы в Горьковском университете и был уволен оттуда по требованию КГБ и обкома КПСС в связи со студенческими волнениями в университете весной 1968 года. Публиковаться ему приходилось под псевдонимами. Юлиан Григорьевич Оксман скончался 15 сентября 1970 года в Москве и был похоронен на Востряковском кладбище. Оксман имел научную степень доктора филологических наук.

В истории науки Оксман остался прежде всего как пушкинист, а также как автор работ и подготовитель текстов Белинского, декабристов, Герцена и Тургенева. 28 сентября 1947 года ученый писал М.К. Азадовскому: «У меня очень большая нагрузка, я едва успеваю с подготовкой очередных лекций, – своих книг нет; библиотеки обескровлены. Второе полугодие будет, правда, много свободнее. Вероятно, поеду на февраль – март в Москву. Хочется наладить печатание до этой поездки саратовского сборника о Белинском. Кое-что успел уже в этом отношении наладить, но надо бы браться вплотную, а сил не остается на доработку, времени не хватает на организационную кухню. Лежит в карточках новая «Летопись Белинского» – сделал ее единолично, в корне переработал старое и в два раза увеличил за счет журналов и газет 30–40‐х годов за счет проработки всего окружения Белинского. Получился универсальный справочник по Белинскому и необходимый материал для всей эпохи. С Гослитиздатом еще не говорил, надо переписывать, сделать последнюю сводку, а времени тоже нет. В «Учен<ые> записки» сдал в июле работу о Кольцове – три печат<ных> листа. Не знаю, убедительно ли, но во всяком случае очень свежо и ни на кого не похоже. В статье этой есть глава об оде «Вольность» (вопрос о масштабах ее социального звучания, с попутным экскурсом о том, что «гроза царей, свободы грозная певица» – это Марсельеза, а «возвышенный галл» – Руже де Лиль. Дошел я до этого «своим умом», но уже в Москве узнал, что в списке Полторацкого есть авторитетнейшее подтверждение моего толкования. Очень хотелось бы с вами проконсультировать эту линию, ибо пушкинизм переживает сейчас очередной кризис, угрожающий параличом)». 10 ноября 1951 года он писал директору Музея истории религии и атеизма АН СССР в Ленинграде В.Д. Бонч-Бруевичу: «Мною дано наиболее полное и точное чтение десятков черновых произведений Пушкина, не говоря уже о сотнях отдельных слов и строк. Эта моя работа не получила отражения в примечаниях к акад<емическому> изданию, потому, вероятно, что мое имя некоторое время было под запретом. Мною же впервые полностью и комментирована вся проза Пушкина (за исключением дневниковых и автобиографических записей). Я вовсе не хочу сказать, что после моих работ (текстологических и комментаторских) ничего не осталось на долю других исследователей! Наоборот, именно в результате моей предварительной работы обнажились особенно отчетливо все спорные вопросы, все компромиссные их решения, все сложности и недоделки, требующие самого пристального внимания новых исследователей». В феврале 1959 года книгу Оксмана о Белинском в письме к автору высоко оценил Корней Чуковский: «Ваша книга – вершина вершин советского литературоведения, это в полном смысле слова энциклопедия по Белинскому, вся она – творческая, ибо каждой своей страницей она создает художественный образ учителя, героя, бойца. Не можете Вы скрыть от себя, что написана она языком воздушным и свободным, что каждая статья Белинского, каждое письмо (его и к нему), каждый связанный с ним документ излагаются Вам так мастерски, так изящно и просто, что вызывают в читателе (во мне, например) горячее восхищение и зависть. Вы были бы слепым, если б не видели, что те «побочные» материалы, не связанные непосредственно с биографией Белинского, которые собраны Вами в таком изобилии, создают великолепный фон для его духовной биографии. Я уже не говорю о Вашей неослабной пытливости, в результате которой всякие мифы, создаваемые всевозможными Приймами и Нечаевыми, тают словно воск «пред лицом огня». Оксман является автором книг «Декабристы: Отрывки из источников» (1926), «Летопись жизни и деятельности В.Г. Белинского» (1958), «От «Капитанской дочки» к «Запискам охотника» (1959) и др.

Виктор Владимирович Виноградов

(1894–1969)

В.В. Виноградов

Советский лингвист и литературовед Виктор Владимирович Виноградов 16 (28) октября 1894 года в городе Зарайске Рязанской губернии в семье священника. Он окончил духовную семинарию. В 1917 году он окончил Историко-филологический институт и Археологический институт Петроградского университета. В 1919 году Виноградов был удостоен магистерской степени за диссертацию «Исследования в области фонетики севернорусского наречия. Очерки по истории звука «ять» в севернорусском наречии». В 1920 году он был избран профессором в Археологическом институте по кафедре истории русского языка. В 1930 году он переехал в Москву, где работал в Московском городском педагогическом институте (МГПИ), в Московском областном педагогическом институте (МОПИ) и в Заочном педагогическом институте. Виноградов участвовал в составлении «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова (т. 1–4, 1935–1940), в редактировании «Словаря современного русского литературного языка» (т. 1—17, 1948–1965) и «Словаря русского языка» (т. 1–4, 1957–1961). В 1934 году Виноградов был арестован по «делу славистов», фигурантам которого инкриминировалась принадлежность к мифической «Российской национальной партии», «контрреволюционной национал-фашистской организации». 17 апреля 1934 года Виктор Владимирович был сослан в Вятку, где отбывал ссылку до 1 мая 1936 года. Затем он был освобожден досрочно по ходатайству пушкинистов для подготовки к пушкинскому юбилею 1937 года. С мая 1936 года Виноградов был прописан в Можайске, но нелегально, так как жительство в столице ему было запрещено, проживал в Москве у жены, концертмейстера Надежды Матвеевны Малышевой (1897–1990), и даже имел возможность преподавать. Прописку в Москве он получил в марте 1939 года, вскоре после письма к И.В. Сталину, отправленного в феврале 1939 года. Виноградов писал: «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович! Обращаюсь к Вам как к организатору советской науки и ее руководителю с просьбой улучшить условия моей научной работы, если моя работа нужна и полезна советскому народу, советскому государству. В условиях теперешней моей жизни мне почти невозможно продолжать и решительно невозможно закончить большое исследование о русском языке (часть моей работы увидела свет – и при сем прилагается). В 1934 году по постановлению Коллегии ОГПУ я был выслан на три года в г. Киров (б. Вятка). В 1936 г. по пересмотру дела я был освобожден из ссылки и с тех пор живу в г. Можайске (за пределами стокилометровой зоны от Москвы). Все эти годы я честно и с напряжением всех сил работал на пользу советской науки и советской культуры. О качестве моих работ может дать отзыв любой из советских специалистов по русской филологии. За последние пять лет мною напечатаны и подготовлены к печати 6 книг (из них три – пособия для высшей школы) и 9 больших научно-исследовательских статей (всего до 200 печатных листов). Кроме того, я являюсь одним из шести авторов «Толкового словаря русского языка» (I и II тома вышли). По приглашению Наркомпроса в 1936–1937 гг. я организовал отдел пушкинского языка на Всесоюзной пушкинской выставке, ныне по распоряжению правительства превращенной в Пушкинский музей. В отрыве от столичных библиотек и архивов, принужденный тратить по 8 часов на железнодорожные поездки, не имея легальных возможностей работать в Москве, я страдаю от двойственности своего положения. Я пишу курсы по русскому языку для высшей школы, – между тем лишен возможности преподавать в вузах. Я занимаюсь научно-исследовательской работой – и почти не могу пользоваться научными сокровищницами Москвы. Меня считают крупным лингвистом, но я не имею профессиональных прав любого советского ученого. Я прошу Вас разрешить мне прописку в Москве в комнате моей жены. Ваше доверие даст мне новые силы для еще более напряженной работы во славу советской науки и советского народа». В 1940 году ему без защиты диссертации была присуждена ученая степень доктора филологических наук. После начала Великой Отечественной войны Виноградов 7 августа 1941 года был выслан в Тобольск, где находился до 2 июня 1943 года и преподавал в Тобольском учительском институте. Летом 1943 года он был возвращен в Москву, и с него была снята судимость. Но только в 1964 году с Виктора Владимировича был официально снят надзор КГБ. В 1944 году Виноградов стал профессором МГУ, а затем деканом филологического факультета (1945–1948, 1950). 30 ноября 1946 года его избрали сразу действительным членом АН СССР. В 1947–1948 годах Виноградов подвергся нападкам сторонников «нового учения о языке» Н.Я. Марра и лишился поста декана, но после осуждения учения Марра Сталиным в июне 1950 года был восстановлен на прежнем посту с формулировкой: «Министерство высшего образования СССР допустило ошибку, освободив В.В. Виноградова в сентябре 1948 г. от обязанностей декана филологического факультета. Восстановить В.В. Виноградова в должности декана, освободить Н.С. Чемоданова от обязанностей декана, сохранив за ним руководство кафедрой общего языкознания в университете». Фактически с 1950 года Виноградов стал главой советской лингвистики. Он являлся заведующим кафедрой русского языка МГУ (1947–1969), директором Института языкознания АН СССР (1950–1954), академиком-секретарем Отделения литературы и языка АН СССР (1950–1963), главным редактором журнала «Вопросы языкознания» (1952–1969), директором Института русского языка АН СССР (1958–1968), заведующим сектором исторической поэтики и стилистики в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) АН СССР (1967–1969). Виктор Владимирович Виноградов умер 4 октября 1969 года в Москве и был похоронен на Новодевичьем кладбище. Его библиотека из 20 000 книг была передана в Пушкинский дом. Виноградов был награжден орденом Ленина (1953) и двумя орденами Трудового Красного Знамени (1945–1965). За книгу «Русский язык (грамматическое учение о слове)» (1947) ему была присуждена Сталинская премия второй степени (1951). Виноградов был лауреатом премии имени М.В. Ломоносова МГУ (1945, 1951) и был удостоен серебряной медали «За заслуги перед наукой и человечеством» Чехословацкой Академии Наук (1968). В 1971 году ученому была посмертно присуждена Премия имени А.С. Пушкина «за цикл исследований – «Язык Пушкина», «Стиль Пушкина», «О языке художественной литературы», «Проблема авторства и теория стилей», «Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика». Он являлся Иностранным членом Болгарской (1946), Германской (1955), Датской (1962), Польской (1959), Румынской (1957), Сербской (1959), Французской (1960) и Чехословацкой (1948) академий наук и членом-корреспондентом Европейского общества работников культуры (1957) и французской Академии надписей и изящной словесности (1959), а также почетным доктором Пражского (1947) и Будапештского (1966) университетов. Виноградов был депутатом Верховного Совета РСФСР (1951–1959) и Московского городского совета депутатов трудящихся, членом Советского комитета защиты мира и главной редакции 2‐го издания Большой советской энциклопедии, председателем Советского (1955–1969) и Международного (1956–1958) комитетов славистов и первым президентом Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы (МАПРЯЛ) (1967–1969).

Свой метод в работах о стиле писателей-классиков и современников А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского, Н.С. Лескова, А.А. Ахматовой и др. Виноградов определял как историко-литературный, с обязательным исследованием широкого исторического контекста изучаемого произведения, в том числе «малых имен», «низовой литературы», но с главным упором на изучение языка и стиля писателя. Он сосредотачивал внимание «только на задачах стилистики поэтического языка». С 1920‐х годов и до конца жизни Виноградов разрабатывал проблему «образа автора», пытаясь раскрыть через нее многообразие стилевых форм художественной прозы. Ученый скептически относился к структурализму. В то же время Виноградов крайне низко оценивал советскую литературу и советское литературоведение. В его «Истории слов», изданной только посмертно в 1994 году, описана история возникновения и развития семантики русских слов с множеством редких примеров. Виноградов занимался языком художественной литературы в теоретическом плане, стремился определить сущность различных языковых единиц и форм языка по схеме: литературный язык – живая речь – язык художественной литературы. Виноградов является автором книг «Поэзия Анны Ахматовой: Стилистические наброски» (1925), «Гоголь и натуральная школа» (1925), «Этюды о стиле Гоголя» (1926), «Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский» (1929), «О художественной прозе» (1930), «Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.» (1934, 1938), «Язык Пушкина» (1935), «Современный русский язык», вып. 1: «Введение в грамматическое учение о слове»; вып. 2: «Грамматическое учение о слове» (1938), «Стиль прозы Лермонтова» (1941), «Стиль Пушкина» (1941), «Величие и мощь русского языка» (1944), «Великий русский язык» (1945) (эту книгу академик РАН В.М. Алпатов охарактеризовал так: «Это настоящий гимн красоте и богатству русского языка, который признается небывалым явлением среди всех языков мира. Виноградов развивает идеи славянофилов и панславистов, распространенные еще в XIX в., согласно которым русский язык является силой, объединяющей вокруг России все славянские народы»), «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (1947), «Вопросы языкознания в свете трудов И.В. Сталина» (1950), «Значение работ товарища Сталина для развития советского языкознания» (1950), «О трудах И.В. Сталина по вопросам языкознания» (1951), «Основные задачи советской науки о языке в свете трудов И.В. Сталина по языкознанию» (1952), «Изучение русского литературного языка за последнее десятилетие в СССР» (1955), «Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка» (1958), «Наука о языке художественной литературы и ее задачи» (1958), «О языке художественной литературы» (1959), «Проблема авторства и теория стилей» (1961), «Сюжет и стиль» (1963), «Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика» (1963), «Проблемы литературных языков и закономерностей их образования и развития» (1967), «Избранные труды» в 7 томах (1975–2003) и др.

Владимир (Герман Вольдемар) Яковлевич Пропп

(1895–1970)

В.Я. Пропп. 1928 г.

Советский филолог и фольклорист Владимир (Герман Вольдемар) Яковлевич Пропп родился 16 (28) апреля 1895 года в Петербурге в семье поволжских немцев. Его отец, Яков Филиппович (Иоанн Яков) Пропп (1858–1919), был управляющим Петербургского отделения торгово-промышленного товарищества торгового дома «Братья Шмидт». Мать, Анна Елизавета Фридриховна Бейзель, скончалась в 1942 году. В 1913 году Владимир окончил Анненское училище (Анненшуле), где преподавание велось на немецком языке. В 1913–1918 годах Пропп изучал сначала германскую, а затем, с третьего курса, русскую филологию на филологическом факультете Петроградского университета. Впоследствии он преподавал немецкий язык в школах и вузах Петрограда (Ленинграда). В годы Первой мировой войны Пропп сдал экзамены по анатомии, физиологии и хирургии и работал в лазарете санитаром и братом милосердия. В 1921 году Владимир Яковлевич подал прошение о зачислении на первый курс Петроградского богословского института. В прошении он писал: «В школе никаких интересов к религии не проявлял. Сильно увлекался немецким романтизмом. В связи с этим явился крайний индивидуализм и утверждение в себе. Однако смутная тоска и искание выхода из плена своей души служили выходом для будущих порывов. К тому же и религиозный элемент романтизма и интерес к идеалистической философии XIX в. оказали свое влияние. Я вышел из школы с предрасположением к мистике <…>. С началом войны <…> я поступил в санитары при одном из лазаретов. Общение с некоторыми солдатами в связи с внутренними потрясениями и сознанием безысходности моего душевного состояния привели меня к церкви. К этому еще раньше я был подготовлен чтением сочинений Соловьева». Там же Владимир Яковлевич отметил, что книга П.А. Флоренского «Столп и утверждение Истины. Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах» (1914) произвела на него «почти одурманивающее действие», а чтение Посланий Иоанна и его же Евангелия навсегда перевернули его жизнь. Однако вскоре Пропп покинул Богословский институт. В 1926 году его пригласили преподавать немецкий язык в Политехническом институте. В 1930 году его назначили заведующим кафедрой иностранных языков в Плановом институте Госплана. В 1932 году Пропп перешел во Второй педагогический институт иностранных языков на кафедру германской филологии. В 1937 году он стал доцентом, а в 1939 году – профессором филологического факультета ЛГУ, последовательно на кафедрах романо-германской филологии, фольклора и, вплоть до 1969 года, русской литературы. В 1963–1964 годах Пропп заведовал кафедрой русской литературы. В 1938 году ему присвоили звание кандидата филологических наук без аттестации и экзаменов. Докторскую степень ему присудили в 1939 году за рукопись «Исторические корни волшебной сказки». Но в 1946 году после выхода книги «Исторические корни волшебной сказки» Проппа обвинили в антимарксизме, идеализме и религиозности, мистицизме, «извращении и фальсификации истинной картины общественных отношений» и в отсутствии ссылок на труды Максима Горького. В результате после кампании в печати его в конце 1940‐х годов уволили из Пушкинского Дома, где он работал по совместительству. В период «борьбы с космополитами» (1949–1952) преподавал на кафедре этнографии и антропологии исторического факультета ЛГУ. Владимир (Герман Вольдемар) Яковлевич Пропп умер 22 августа 1970 года в Ленинграде и был похоронен на Северном кладбище. Он был награжден орденом «Знак почета».

Пропп считал, что его метод идет не от гипотез, а от скрупулезного сопоставительного изучения и анализа фактов к обоснованным через факты выводам, и называл свой метод «индуктивным». В конце 1920‐х годов Пропп предложил небольшой набор глубинных функций, задающих бесконечное разнообразие повествовательных структур волшебных сказок. Он выявил неизменяемые части сюжета фольклорных произведений. Пропп, проанализировав 100 народных сказок из собрания Александра Николаевича Афанасьева (1826–1871), выделил 31 базовый структурный элемент (или «функцию»), которые обычно встречаются в русских сказках, а также в сказках других народов. Он определил эту 31 функцию как типичные для всех волшебных сказок, или сказок-чудес, в русском фольклоре. Эти функции выполнялись в определенном порядке возрастания в каждой истории. Пропп всех персонажей сказок разложил на семь абстрактных функций: злодей, диспетчер, помощник, принцесса или приз, донор, герой и ложный герой, причем эти функции могут быть распределены между несколькими персонажами и необязательно бывают свойственны только одному из них. Пропп видел в народных сказках воспоминание о тотемических ритуалах инициации. Он привел этнографические данные, иллюстрирующие процесс разложения древней тотемической религии и превращения сакральных некогда устных преданий в сказки. Пропп вспоминал: «У меня проклятый дар: во всем сразу же, с первого взгляда, видеть форму. Помню, как в Павловске, на даче, репетитором в еврейской семье, я взял сборник Афанасьева. Открыл № 50 и стал читать этот номер и следующие. И сразу открылось: композиция сюжетов одна и та же». К его книге «Морфология сказки» интерес во всем мире пробудился только в конце 1950‐х годов. Она была переведена на ряд языков. Пропп писал по этому поводу: «Книга эта была бы забыта… но вот через несколько лет после войны о ней вдруг снова вспомнили. Что же такое произошло и чем можно объяснить этот возродившийся интерес? <…> Оказалось, что понимание искусства как некоей знаковой системы, прием формализации и моделирования, возможность применения математических вычислений уже предвосхищены в этой книге, хотя в то время, когда она создавалась, не было того круга понятий и той терминологии, которыми оперируют современные науки». Проанализировав тексты всех известных ему былин, Пропп выявил связь «развития эпоса с ходом развития русской истории», объяснил имеющиеся в былинах загадки и описал специфику былинных героев. Он указал на аграрный характер славянских праздников и верований. В 1964 году ученый утверждал: «Так как фольклор состоит из произведений словесного искусства, прежде всего необходимо изучить особенности и закономерности этого вида творчества, его поэтику. Зоологи только тогда могли создать научную систематизацию, когда были изучены скелеты животных, строение их тела, способы передвижения, а также отношение к окружающей среде, особенности питания, размножения и пр.» В 1967 году Пропп записал в дневнике: «Литература никогда не имеет ни малейшего влияния на жизнь, и те, кто думают, будто это влияние есть и возможно, жестоко ошибаются. «Ревизор» не действовал на взяточников, а статьи и воззвания Толстого о смертной казни не остановили ни одного убийства под видом казни, а у нас казнены уже миллионы, а палачи возведены в газетах в герои. Юбилей ГПУ – с музыкой и спектаклями, а те, кто видел наши застенки (я видел и кое-что знаю), только и могут, что сидеть по углам и быть незаметными. Литература сильна тем, что вызывает острое чувство счастья. И Гоголь велик не тем, что осмеивал Хлестакова и Чичикова, а тем, как он это делал, что мы до сих пор дышим счастьем, читая его. В этом все дело, не в том, что, а в том, как. А счастье облагораживает, и в этом значение литературы, которая делает нас счастливыми и тем подымает нас. Чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы. Самые великие никогда не поучали (даже хотели этого), они были». Пропп является автором книг «Морфология сказки» (1928, 1969), «Русский героический эпос», (1955, 1958), «Русские аграрные праздники» (1963), «Русская сказка» (1984), «Исторические корни волшебной сказки» (1986), «Фольклор и действительность» (1989), «Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре (по поводу сказки о Несмеяне)» (1999), «Неизвестный Пропп» (2002) и др.

Михаил Михайлович Бахтин

(1895–1975)

Русский философ, культуролог, литературовед и теоретик европейской культуры и искусства Михаил Михайлович Бахтин родился 4 (16) ноября 1895 года в Орле. Отец Михаил Николаевич Бахтин происходил из купцов и служил в Орловском коммерческом банке. Бахтин закончил гимназию в Одессе. По словам Михаила Михайловича, он учился в Новороссийском (с 1913 года) и в Петроградском (закончил в 1918 году) университетах, но подтверждающих это документов до сих пор не найдено. В 1918–1919 годах Бахтин проживал в Невеле, где преподавал в единой трудовой школе и в 1919 году опубликовал первую статью «Искусство и ответственность». С 1920 года ученый жил в Витебске, где преподавал в пединституте и консерватории, выступал с публичными лекциями о философии, эстетике, литературе. В 1924 году Бахтин вернулся в Ленинград, где работал в Институте истории искусств. 28 июня 1924 года он прочел там доклад «Проблема героя и автора в художественном творчестве». В декабре 1928 года Бахтин вместе с рядом других ленинградских интеллигентов был арестован в связи с деятельностью религиозно-философского кружка «Воскресение» во главе с Александром Александровичем Мейером (1874–1939), но уже 5 января 1929 года из-за болезни (множественный остеомиелит) был освобожден из заключения под домашний арест. 22 июля, во время нахождения в больнице, ученый был заочно приговорен к пяти годам Соловецкого лагеря, но благодаря хлопотам жены, Елены Александровны Околович (1901–1971), и друзей, приговор был заменен на пять лет ссылки в Кустанай. В июне 1929 года была издана первая монография Бахтина – «Проблемы творчества Достоевского». После окончания ссылки в 1936 году из-за запрета проживать в крупных городах Бахтин устроился на работу в Мордовском государственном педагогическом институте в Саранске, однако в 1937 году был вынужден уехать оттуда и до 1941 года жил на станции Савелово в Калининской области, где работал учителем в школе № 14. В 1938 году из-за осложнений остеомиелита ему ампутировали ногу. В 1940–1941 годах Бахтин принимал участие в секции теории литературы Института мировой литературы им. А.М. Горького Академии наук СССР (ИМЛИ), где выступил с двумя докладами по теории романа. В 1941–1945 годах он преподавал русский язык и литературу, историю и немецкий язык в школах города Кимры и села Ильинское. 15 ноября 1946 года Бахтин защитил в Москве в Институте мировой литературы кандидатскую диссертацию на тему «Рабле в истории реализма». В связи с тем, что возник вопрос, какую степень присуждать Бахтину, кандидатскую или докторскую, свой отзыв дал М.П. Алексеев, который писал: «Труд, имеющий значение научного открытия, поражающий обилием счастливых находок, полный свежих мыслей и плодотворных результатов, не должен получить несправедливой оценки. Присуждение автору кандидатской степени вместо докторской я, по своему глубокому убеждению, счел бы оскорбительным не только для автора, но и для достоинства советской научной критики, которая, полагаю, в состоянии резко отличить выдающееся исследование от простой кандидатской компиляции. С другой стороны, присуждение автору вместо докторской кандидатской ученой степени столь чрезмерно повысило бы требования, предъявляемые к кандидатским диссертациям, что сделало бы невозможным дальнейшие защиты большинства из них. Присуждение М.М. Бахтину степени доктора филологических наук считаю вполне справедливым и вполне им заслуженным. Никаких других предложений я со своей стороны сделать не могу и позволил бы себе настаивать именно на таком решении». В 1947 году Бахтин вернулся в Саранск, где до выхода на пенсию в 1961 году преподавал на кафедре всеобщей литературы Мордовского государственного педагогического института (с 1957 года – Мордовского государственного университета). В 1960 году Бахтин получил коллективное письмо от литературоведов – ученых Института мировой литературы В.В. Кожинова, С.Г. Бочарова, Г.Д. Гачева, П.В. Палиевского, В.Д. Сквозникова. Текст письма был написан В.В. Кожиновым. В нем говорилось: «Я обращаюсь к Вам от имени связанной совместной работой и дружбой группы молодых литературоведов, которые родились в год появления Вашей книги или одним-двумя годами позднее. Практически мы почти ничего еще не сделали. Но мы стремимся продолжать в своей работе дело Вашего поколения русской науки о литературе. <…>…Наибольшая ценность Вашей работы заключена для нас в ее методологии, дающей единственно верный путь к пониманию искусства слова, – методологии, которая не вкладывает в произведение априорно сочиненные абстракции какого-либо рода «идей», но стремится раскрыть все многогранное художественное содержание, глубоко исследуя объективную и конкретную реальность формы произведения. Этому мы учимся у Вас. Не менее интересен для нас и другой Ваш труд, недавно нами «открытый», – «Франсуа Рабле в истории реализма». Сейчас мы с наслаждением изучаем эту фундаментальную работу. Наша собственная «продукция» ограничивается десятком небольших статей; в настоящее время мы заканчиваем первый том нашего совместного детища – «Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении» (в Институте мировой литературы имени Горького). И если нам удастся высказать нечто полезное и существенное, мы будем во многом обязаны этим и Вам». 30 мая 1967 года Бахтин был реабилитирован по делу 1928–1929 годов по постановлению Ленинградского городского суда. В 1969 году при содействии главы КГБ Ю.В. Андропова, который поручил подыскать приличную квартиру для литературоведа, Бахтин переехал из Саранска в Подмосковье, а потом в Москву. В 1970 году он был принят в Союз писателей. Михаил Михайлович Бахтин умер 7 марта 1975 года в Москве и был похоронен на Введенском кладбище.

М.М. Бахтин

Одной из центральных идей Бахтина является идея диалога, раскрытая на примере анализа творчества Достоевского как полифония, т. е. многоголосие. Ученый утверждал: «Роман как целое – это многостильное, разноречивое, разноголосое явление. Исследователь сталкивается в нем с несколькими разнородными стилистическими единствами, лежащими иногда в разных языковых планах и подчиняющимися разным стилистическим закономерностям». Рационализм он считал предрассудком, а постижение сущности – возможным только благодаря интуиции («эстетическому видению», «любовному созерцанию»). Иррациональные моменты в своей философии Бахтин обосновывал посредством эстетики, поскольку в художественном творчестве всегда присутствует важный иррациональный компонент. Бахтин утверждал: «За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своей жизнью, чтобы все пережитое и понятое не осталось бездейственным в ней». Ученый полагал, что «эстетика словесного творчества много бы выиграла, если бы более ориентировалась на общую философскую эстетику, чем на квазинаучные генетические обобщения истории литературы; к сожалению, приходится признаться, что важные явления в области общей эстетики не оказали ни малейшего влияния на эстетику словесного творчества, существует даже какая-то наивная боязнь философского углубления; этим объясняется чрезвычайно низкий уровень проблематики нашей науки». Бахтин утверждал: «Автор произведения присутствует только в целом произведения, и его нет ни в одном выделенном моменте этого целого, менее же всего в оторванном от целого содержании его. Он находится в том невыделимом моменте его, где содержание и форма неразрывно сливаются, и больше всего мы ощущаем его присутствие в форме. Литературоведение обычно ищет его в выделенном из целого содержании, которое легко позволяет отождествить его с автором – человеком определенного времени, определенной биографии и определенного мировоззрения. При этом образ автора почти сливается с образом реального человека. Подлинный автор не может стать образом, ибо он создатель всякого образа, всего образного в произведении. Поэтому так называемый образ автора может быть только одним из образов данного произведения (правда, образом особого рода). Художник часто изображает себя в картине (с краю ее), пишет и свой автопортрет. Но в автопортрете мы не видим автора как такового (его нельзя видеть); во всяком случае, не больше, чем в любом другом произведении автора; больше всего он раскрывается в лучших картинах данного автора. Автор создающий не может быть создан в той сфере, в которой он сам является создателем. Это natura naturans (лат. «природа порождающая»), а не natura naturata (лат. «природа порожденная»). Творца мы видим только в его творении, но никак не вне его». Он много внимания уделял исследованию «смеховой культуры» на примере карнавала, где нет места серьезности («официальности») и догматизму, и «сама жизнь играет». Сущностью смеха и карнавала Бахтин считал демонстрацию самого события, т. е. одновременно обновления, изменения, перелома, возрождения и кризиса. Бахтин критиковал сведение этих феноменов к потребностям. Смех, карнавал и праздник он рассматривал как бытие без отчуждения. Бахтин подчеркивал, что гуманитарная мысль всегда имеет дело с текстом в различных его ипостасях. В свою очередь, за каждым текстом стоит система языка, состоящая из языков множества социальных групп. Исследователь работает с текстом, чтобы создать свой текст-оценку. Таким образом, возникает диалог между автором и читателем. Однако автор предполагает наличие высшей инстанции ответного понимания. Поэтому Бахтин говорил о третьем лице в диалогической природе текста. Лингвистический метод при анализе текста, по Бахтину, должен быть частью комплексного эстетического анализа. Слово должно изучаться с опорой на общую эстетическую теорию, гносеологию и другие философские дисциплины. Содержание художественного произведения – это индивидуализация, конкретизация действительности познания и этического поступка, объединяемых в форме эстетического объекта. Произведение – это действительность в эстетической интуиции. Внешнее же материальное произведение есть только технический аппарат для свершения эстетического объекта. Бахтин определил тип романа Достоевского как роман идей, но видел в нем не столкновение идей, а взаимопроникновение «голосов» разных героев. При этом авторитетный голос другого может овладеть сознанием героя. Бахтин считал роман Достоевского «полифоническим», многоголосым, потому что автор предоставляет героям в пределах своего замысла предельную свободу высказывания и обмена высказываниями, почти не вмешиваясь и не отвечая за них. Голос героя в любой момент проницаем для чужих голосов. Герой Достоевского все время отражает речь других и отражается речью других. Сложные пересечения голосов героев, «речевая интерференция», по мнению Бахтина, не могли быть описаны в пределах лингвистики, и он предложил проект новой гуманитарной дисциплины – металингвистики. Используя понятия «двуголосое слово» и «слово с лазейкой», Бахтин описывал духовную реальность бессмертия: изнутри себя человек незавершен и незавершим, т. е. не может пережить свою смерть, представить ее себе – и поэтому его речь «нескончаема». Бахтин является автором книг «Проблемы поэтики Достоевского» (1963), «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (1965), «Вопросы литературы и эстетики» (1975), «Эстетика словесного творчества» (1979), «Литературно-критические статьи» (1986), «К философии поступка» (1986), «Беседы с В.Д. Дувакиным» (2002) и «Собрания сочинений» в 6 томах, 7 книгах (1996–2012).

Ежи Курилович

(1895–1978)

Ежи Курилович

Польский лингвист Ежи Курилович родился 26 августа 1895 года в Станиславове, Королевство Галиции и Лодомерии, Австро-Венгрия, в семье торговца. Он окончил немецкую начальную школу и немецкую гимназию во Львове, где увлекся математикой, а затем изучал экономику и право в Высшей школе международной торговли в Вене. Во время Первой мировой войны Курилович служил в австрийской армии, был ранен и в 1916 году попал в русский плен, где выучил русский язык. После возвращения из плена он закончил Высшую школу международной торговли и параллельно – Институт восточных языков. В 1921–1923 годах он изучал романо-германскую филологию и индологию во Львове и защитил диссертацию «Романские этимологии» на степень доктора романо-германской филологии. Курилович продолжил обучение в Париже, где занялся сравнительно-исторической лингвистикой и древней историей индоевропейских и семитских языков. В Практической школе высших исследований ученый защитил в 1925 году ученый защитил диссертацию «Отражение тонов в языке Гат» (Traces de la place du ton en gathique). В 1926 году Курилович стал приват-доцентом Львовского университета после защиты диссертации «Рефлексы шва в индоиранском». В 1927 году он возглавил отделение сравнительного языкознания. В 1928 году Курилович стал экстраординарным, а в 1934 году – ординарным профессором. Его бывший студент Куриловича Адам Хейнц (1914–1984) вспоминал: «Профессор Курилович не воспитал какого-нибудь одного ученика в традиционном смысле, т. е. ученого, который продолжил бы его мыслительную деятельность в том, что касается ее объема и содержания. Ни один из более молодых лингвистов не мог бы претендовать… на звание его ученика. И в то же самое время мы не можем не признать, что как лингвисты мы все в большей или меньшей степени являемся его учениками… Его мощное влияние было основано на беспрецедентном богатстве знаний, дополненном завораживающей точностью и глубиной теоретической мысли… разрыв, разделявший профессора Куриловича и студентов, был настолько велик, что никто из лингвистов не в состоянии считать себя его действительным последователем». В 1931–1932 годах ученый преподавал в Йельском университете, в 1932 году – в Вене и в 1935–1936 годах – в Лондоне. После поражения Польши в 1939 году Курилович преподавал в Польской школе коммерции в Варшаве и параллельно – в подпольной Польской академии. После войны до 1946 года он продолжал преподавать в ставшем украинским Львовском университете, затем преподавал во Вроцлавском (1946–1948) и Краковском Ягеллонском (1948–1965) университетах. В Краковском университете Курилович заведовал специально созданной для него кафедрой общего языкознания и возглавлял отделение индоевропеистики. После 1956 года ученый преподавал также в ряде университетов Европы и США – в Мичиганском университете (1957), в университетах Гамбурга (1960), Кембриджа (1962), Гарварда (1964–1966) и в Иннсбруке (1967). Ежи Курилович умер 28 февраля 1978 года в Кракове. Он был почетным доктором университетов Сорбонны, Дублина, Вены, Чикаго, Мичиганского университета, Эдинбурга, Льежа и Кракова. Курилович был членом Польской академии знаний (1931), в 1938 году был избран членом Польской академии наук и искусств и являлся членом Польской академии наук со дня ее основания в 1952 году. Он был награжден орденом Возрождения Польши и австрийским почетным знаком «За науку и искусство» (1973).

Курилович предложил реконструкцию индоевропейского ударения (затронув также проблемы индоевропейской метрики), обнаружил существование ларингалов (фонемы ḫ) в хеттском языке. Выдвинул гипотезу о происхождении семитского трехсогласного корня в результате грамматикализации апофонии, т. е. чередования гласных в составе одной морфемы. Курилович сочетал строгость эксплицитной методики исследования с широкой лингвистической эрудицией. Он обращал особое внимание на динамику языка. Языковая система была для Куриловича постоянно меняющейся структурой. Изучение эволюционных процессов в языках индоевропейской языковой семьи стало для ученого ключом к реконструкции праязыковой системы, а реконструированную языковую систему он рассматривал как ключ к пониманию дальнейшего развития языков, образовавшихся после распада индоевропейского праязыка. Курилович полагал: «Очевидно, что относительная хронология как фонетических, так и морфологических фактов должна представлять собой центральную проблему любого исследования, целью которого является описание индоевропейского праязыка. Картина этого языка, составляемая сегодня… не соответствует какому-либо синхронному состоянию языка, а отражает элементы различных периодов». Тем самым ученый обратил внимание на необходимость учета в ходе реконструкции синхронных отношений, существующих в любом языке в любой момент его существования. Курилович сформулировал закон языкового знака, проявляющийся на разных уровнях языка: «Чем ýже сфера употребления, тем богаче содержание (смысл) понятия; чем шире употребление, тем беднее содержание понятия». Ученый считал, что внутренние структурные закономерности определяют множество потенциально возможных вариантов развития языковой системы, но выбор одного из этих вариантов обусловлен социальными причинами. Курилович является автором книг «Индоевропейские этюды» (Études indoeuropéennes) (1935), «Акцентуация индоевропейских языков» (L'accentuation des langues indoeuropéennes) (1952), «Апофония в индоевропейском языке» (L'apophonie en indoeuropéen) (1956), «Апофония в семитских языках» (L'apophonie en sémitique» (1961), «Словоизменительные категории индоевропейского языка» (The Inflectional Categories in Indo-European) (1964) и др.

Михаил Павлович Алексеев

(1896–1981)

М.П. Алексеев

Советский литературовед-компаративист Михаил Павлович Алексеев родился 24 мая (5 июня) 1896 года в Киеве в семье инженера путей сообщения. В 1907–1914 годах он учился в частной гимназии В.П. Науменко и одновременно – в Киевской музыкально-драматической школе М.К. Лесневич-Носовой (по классам фортепиано и композиции). В 1914 году Алексеев поступил на славяно-русское отделение историко-филологического факультета Киевского университета, которое окончил в 1918 году с золотой медалью за дипломное сочинение «Романтический культ сильной личности в европейской и русской литературах начала XIX века». В 1919–1920 годах он преподавал в Киевском университете, а в 1920–1924 годах состоял профессорским стипендиатом при историко-филологическом факультете Одесского университета. В 1924–1927 годах Алексеев работал в Одесской государственной публичной библиотеке консультантом-библиографом и заведующим библиографическим отделом. В 1927 году он стал доцентом, а в 1928 году – профессором Иркутского государственного университета. В 1933–1960 и 1969 годах Алексеев являлся профессором кафедры всеобщей литературы (до 1948 года – кафедра западноевропейских литератур) филологического факультета ЛГУ (в 1942–1945 и 1951–1960 годах он заведовал кафедрой), а в 1945–1947 и 1950–1953 годах – деканом филологического факультета. В 1941 году ученый стал членом Союза писателей. В 1947–1949 годах Алексеев являлся директором научно-исследовательского Филологического института при ЛГУ. В 1934–1942 годах он также был профессором Ленинградского педагогического института и с 1938 года заведовал там кафедрой всеобщей литературы. В 1937 году ученый защитил докторскую диссертацию на тему «Очерки из истории англо-русских литературных отношений (XI–XVII вв.)». В 1942–1944 годах Алексеев заведовал кафедрой всеобщей литературы историко-филологического факультета Саратовского университета. В 1946 году ученый был избран членом-корреспондентом, а в 1958 году – академиком АН СССР. С 1934 года он являлся старшим научным сотрудником Пушкинского Дома, в 1950–1963 годах состоял там заместителем директора по научной работе, в 1955–1957 годах – заведующим сектором пушкиноведения, а в 1956–1981 годах – руководителем сектора взаимосвязей русской и зарубежной литератур. В 1937 году ученый стал доктором филологических наук. С 1959 года Алексеев возглавлял Пушкинскую комиссию при Отделении литературы и языка АН СССР. С 1970 года ученый был председателем Советского комитета славистов при АН СССР и вице-президентом Международного комитета славистов. Михаил Павлович Алексеев умер 19 сентября 1981 года в Ленинграде и был похоронен на кладбище в Комарове. Он был награжден орденом Ленина (1975), орденом Трудового Красного Знамени (1945) и орденом «Знак Почета» (1957). Алексеев был доктором honoris causa Ростокского (1959), Оксфордского (1963), Парижского (1964), Бордоского (1964), Будапештского (1967) университетов и университета имени Адама Мицкевича в Познани (1973). В 1971 году он был избран иностранным членом Сербской академии наук и искусств, в 1972 году – членом-корреспондентом Британской академии и в 1974 году – почетным членом Американской ассоциации современных языков. Ученый был удостоен премии Президиума АН СССР за работу «Славянские источники «Утопии» Томаса Мора» (1955) и премии имени В.Г. Белинского АН СССР за книгу «Пушкин. Сравнительно-исторические исследования» (1973).

Алексеев считал: «Филология как никакая другая наука служит сближению людей. Она определяет физиономию национальной культуры». Он писал о русской, французской, английской, немецкой, испанской, итальянской, венгерской, польской, американской, бразильской и скандинавской литературах. Алексеев изучал историю и теорию перевода и сам выступал как переводчик с английского, французского и немецкого. Ученый одним из первых начал изучать влияние русской литературы на мировую, писал о мировом значении творчества Александра Пушкина, Николая Гоголя, Николая Чернышевского, Ивана Тургенева. Он был убежден, что полностью изолированных друг от друга национальных литератур не существует. Алексеев был инициатором и главным редактором «Полного собрания сочинений» Тургенева в 30 томах. Он отстаивал тезис о единстве мирового литературного процесса и был приверженцем школы сравнительного литературоведения. Развивая сравнительный метод, Алексеев исследовал международное распространение и влияние русской литературы за рубежом, исследование двусторонних взаимосвязей и взаимовлияний русской и зарубежной литератур. Алексеев является автором более 400 научных работ, в том числе книг «И.С. Тургенев и музыка» (1918), «Ранний друг Ф.М. Достоевского» (1921), «Сибирь в романе Дефо» (1928), «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей: XIII–XVII вв.» Ч. 1–2 (1934–1936, 1941), «Из истории английской литературы. Этюды, очерки, исследования» (1960), «Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX вв.» (1964), «Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» Проблемы его изучения» (1967), «Пушкин: Сравнительно-исторические исследования» (1972), «Русско-английские литературные связи: (XVIII в. – первая половина XIX в.)» (1982), «Сравнительное литературоведение» (1983), «Литература средневековой Англии и Шотландии» (1984), «Русская литература и романский мир» (1985), «Пушкин и мировая литература» (1987), «Русская литература и ее мировое значение» (1989), «Английская литература. Очерки и исследования» (1991), «Русская тема в европейской литературе: Сб. статей и материалов» (2019) и др.

Роман Осипович Якобсон

(1896–1982)

Р.О. Якобсон

Русский и американский лингвист, педагог и литературовед Роман Осипович Якобсон родился 29 сентября (11 октября) 1896 года в Москве в еврейской семье инженера-химика и купца I гильдии, выпускника Рижского политехникума Иосифа (Осипа) Абрамовича Якобсона, выходца из Австро-Венгрии, и его жены Анны Яковлевны Вольперт, уроженки Риги. В 1914 году он окончил гимназию при Лазаревском институте и поступил на отделение славянской филологии историко-филологического факультета Московского университета, который окончил в 1918 году. В 1915 году Якобсон стал одним из основателей Московского лингвистического кружка и оставался его председателем до 1920 года. В 1918–1920 годах ученый работал в Московском университете. Одним из ближайших друзей Якобсона был поэт Владимир Маяковский, запечатлевший его в стихотворении «Товарищу Нетте, пароходу и человеку» (1926). В феврале 1920 года Якобсон поехал в Ревель в составе торговой делегации Центросоюза в качестве сотрудника РОСТА, а оттуда в июле того же года – в Чехословакию как переводчик миссии Красного Креста, занимавшейся репатриацией военнопленных. Затем он работал в советском полпредстве в Праге. В январе 1923 года Якобсон был назначен заведующим бюро печати полпредства. 16 сентября 1927 года его уволили с этой должности как беспартийного постановлением Секретариата ЦК ВКП(б), но Якобсон продолжал работать в полпредстве до декабря 1928 года. В 1926 году он стал одним из основателей и вице-президентом Пражского лингвистического кружка. В 1930 году Якобсон защитил в Немецком университете в Праге докторскую диссертацию «О стихосложении сербскохорватского народного эпоса» (Über den Versbau der serbokroatischen Volksepen). В 1931 году ученый переехал в Брно, преподавал в университете имени Масарика русскую филологию и древнечешскую литературу. В 1933–1934 годах он был ассистентом, в 1934–1937 годах – приглашенным профессором, а в 1937–1939 годах – доцентом. В 1937 году Якобсон стал гражданином Чехословакии, а в 1938 году принял православие. В 1930‐е годы Якобсон примыкал к евразийству, один из лидеров евразийства Н.С. Трубецкой был его единомышленником в лингвистике. 15 марта 1939 года, сразу после ввода немецких войск в Чехословакию, Якобсон уехал из Брно в Прагу, где в течение месяца скрывался вместе со второй женой, Сватавой Пирковой-Якобсон (1908–2000), до получения выездных виз. 23 апреля 1939 года Якобсон прибыл в Данию, где читал лекции в Копенгагенском университете, а 3 сентября 1939 года прибыл в Осло, где работал в Институте сравнительной культурологии и избран действительным членом Академии наук Норвегии. 9 апреля 1940 года в связи с германским вторжением в Норвегию Якобсон бежал к шведской границе и 23 апреля въехал в Швецию вместе с женой в качестве беженца и преподавал в университете Уппсалы. В мае 1941 года он отплыл в США и 4 июня прибыл в Нью-Йорк. В 1942–1946 годах Якобсон был профессором общей лингвистики в Вольной школе высших исследований – французском университете, организованном в Нью-Йорке французским и бельгийским правительствами в изгнании. В 1943–1946 он также работал приглашенным профессором лингвистики в Колумбийском университете и одновременно исполнял обязанности сотрудника чехословацкой военной разведки в США. В 1946–1949 годах Якобсон работал на кафедре чехословаковедения в Колумбийском университете. В 1949–1965 годах он являлся профессором славянских языков и литературы Гарвардского университета (с 1965 – Professor Emeritus). С 1957 Якобсон также состоял профессором Массачусетского технологического института. В 1952 году он стал гражданином США. В 1959 году Якобсон основал журнал International Journal of Slavic Linguistics and Poetics и стал его главным редактором. 18 июля 1982 года Роман Осипович Якобсон умер у себя дома в Кембридже (Массачусетс) и был похоронен на кладбище Маунт-Оберн. Посмертно он был удостоен чехословацкого ордена Томаша Гаррига Масарика 2-й степени (1991). Якобсон был действительным членом Датской королевской академии наук (1949), Американской академии искусств и наук (1950), Сербской академии наук (1955), Польской академии наук (1959), членом-корреспондентом Британской академии (1974), иностранным членом Королевской Нидерландской академии наук и литературы (1960), а также ряда других академий и научных обществ. Он являлся почетным доктором многих университетов, в том числе Кембриджского (1961) и Оксфордского (1981).

Якобсон предложил основное внимание уделять не описанию исторических процессов в языке и культуре, а комплексным исследованиям структуры объектов исследования каждой гуманитарной дисциплины. Он разработал модель коммуникативных актов и выделил 6 коммуникативных функций языка: референциальную, поэтическую, эмотивную, конативную (волевую), фатическую (контактоустанавливающую) и металингвистическую (употребления слов для описания или объяснения их самих). Якобсон установил 12 бинарных акустических признаков, составляющих фонологические оппозиции. Он считал, что они представляют собой языковые универсалии, лежащие в основе любого языка. В исследованиях афазии (приобретенных нарушений речевых систем, вызванных поражениями мозга) Якобсон связывает нарушения речи с данными неврологии о структуре мозга. В этих данных он видел физиологическое обоснование собственного учения о метафоре, т. е. замещении в соответствии с похожестью (оси комбинации), и метонимии, т. е. замещении предмета или сущности чем-то другим, смежным с первым (оси селекции) как о двух основных противопоставленных друг другу способах упорядочения языковых единиц, определяющих также различие между поэзией и прозой. Многие работы Якобсона последних лет посвящены «грамматике поэзии», т. е. функционированию грамматических категорий в поэтических произведениях. Якобсон является автором книг «Замечания по фонологической эволюции русского языка по сравнению с другими славянскими языками» (Remarques sur l'évolution phonologique du russe comparée à celle des autres langues slaves) (1929), «К характеристике евразийского языкового союза» (1930), «Детский язык, афазия и фонологические универсалии» (Child Language, Aphasia and Phonological Universals) (1941), «Вопросы поэтики» (Questions de poetique) (1973), «Рамки языка» (The Framework of Language) (1980), «Избранные работы» в 9 томах, 10 кн. (Selected Writings) (1971–2014), «Избранные работы» (1985), «Работы по поэтике» (1986), «Язык в литературе» (Language in Literature) (1987), «Язык и бессознательное» (1997), «Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования» (1999) и др.

Григорий Осипович Винокур

(1896–1947)

Г.О. Винокур. 1940-е гг.

Советский лингвист и литературовед Григорий Осипович (Иосифович) Винокур родился 5 (17) ноября 1896 года в Варшаве в еврейской купеческой семье. В 1904 году семья переехала в Москву, где в 1906 году он пошел в подготовительный класс частного реального училища К.К. Мазинга, а в 1909 году перешел в классическую гимназию П.Н. Страхова. В 1915 году Винокур окончил гимназию, но в приеме в Московский университет получил отказ из-за процентной нормы для евреев. Он проучился год на химическом отделении эвакуированного в Москву Рижского политехнического института. В 1916 году Винокур поступил в Московский университет на славяно-русское отделение историко-филологического факультета. В 1917 году он перевелся на открывшееся отделение сравнительного языковедения. Винокур знал греческий, немецкий, французский, английский, литовский, латышский и славянские языки и латынь. С 1918 года параллельно с учебой он начал работать в Наркомпросе. В 1920 году Винокур прервал обучение и работал переводчиком, а затем заведующим Бюро печати советских полпредств в Эстонии и Латвии. В 1922 году он вернулся в Москву, окончил университет и до 1930 года работал переводчиком-редактором в РОСТА (в дальнейшем ТАСС). Винокур стал одним из создателей Московского лингвистического кружка 1918–1924 годов и в 1922–1923 годах являлся его председателем. В 1923–1924 годах ученый входил в ЛЕФ, но затем порвал с этой группой. С 1924 года Винокур был внештатным сотрудником Государственной академии художественных наук (ГАХН) по философскому и литературному отделениям. В 1934 году он вступил в Союз писателей СССР. С 1930 года ученый был доцентом Московского университета, а с 1933 года преподавал в Московском городском педагогическом институте и с 1936 года – в МИФЛИ, а с 1942 года был профессором МГУ, заведующим кафедрой русского языка филологического факультета в 1943–1947 годах. В 1935 году он получил ученую степень кандидата филологических наук (без защиты диссертации). В 1935–1937 годах Винокур работал старшим научным сотрудником ИРЛИ, в 1938–1940 годах – на той же должности в ИМЛИ, в 1941–1943 годах – в Институте языка и письменности, с 1944 года – в Институте русского языка. В 1943 году ученый защитил докторскую диссертацию «Очерки истории текста и языка Пушкина». Григорий Осипович (Иосифович) Винокур скончался 17 мая 1947 года в Москве и был похоронен на Введенском кладбище.

В центре научных интересов Винокура находились стилистика русского языка и особенно поэтическая стилистика. Стилистику он понимал как дисциплину, которая изучает «явления языка под углом зрения целесообразного использования его говорящими». При этом стиль писателя изучает история литературы, тогда как объективные языковые данные, засвидетельствованные текстами художественных произведений, изучают лингвисты. Стилистика как лингвистическая дисциплина изучает и звуки, и формы, и знаки языка. Однако объект изучения в стилистике – это только те звуки, формы, знаки, которые обладают определенной стилистической окраской и таким образом противопоставлены совокупности иначе окрашенных языковых единиц. Ученый занимался творчеством Александра Пушкина, Владимира Маяковского, Велимира Хлебникова. Винокур участвовал в составлении Толкового словаря русского языка» (4 тома, 1935–1940) под редакцией Д.Н. Ушакова и был инициатором создания «Словаря языка Пушкина». Ученый писал о Хлебникове: «Он уже в нашем языке хотел видеть свой мечтаемый всечеловеческий и всевременной язык – вот почему Хлебников труден для понимания. Его надо читать, переводя с мечтаемого языка на наш собственный. И это придает ряду его произведений, особенно ранним – (но до конца это не преодолено и в поздних) – печать теоретичности. Это – своеобразная творческая трагедия Хлебникова. Однако всякое истинное творчество по-своему имеет свою трагедию, и это опять есть признак истинного искусства. Трагичен Шекспир, Пушкин, трагичен «наступающий на горло собственной песне», великий трибун великой революции Маяковский – Хлебников им сродни. Его своеобразное слово, принадлежащее только ему, вошло в историю русского художества, и никто уже не в силах его оттуда вычеркнуть». Винокур считал, что лингвистику следует подразделять на науку о языке и науку об отдельных языках. Наука о языке может отвлекаться от истории, но наука о языках должна изучать их историческое развитие. Винокур, наряду с В.В. Виноградовым, был одним из создателей истории русского литературного языка как особой дисциплины. Происхождение русского литературного языка он связывал с распространением старославянской письменности. Винокур писал: «Так или иначе, но старославянские тексты, проникая вместе с христианством в восточнославянскую среду, становились здесь образцами для списывания и подражания. При списывании старославянских текстов и при составлении оригинальных текстов по старославянским образцам древнерусские литераторы иногда невольно, а иногда сознательно допускали отступления от норм старославянского языка в пользу параллельных явлений своей родной речи. Этим путем вносились восточнославянские черты в орфографию, грамматическую систему и словарный состав старославянских оригиналов. В результате возникал своеобразный и новый письменный язык, в котором скрещивались книжные старославянские и живые восточнославянские элементы. Этот скрещенный язык, то есть старославянский язык русской редакции, и был первым письменным языком восточных славян». По его мнению, «в течение всего древнерусского периода в русской письменной речи происходила борьба областного и централизованного принципов развития. Между отдельными древнерусскими диалектами, судя по всему, не было таких глубоких и коренных различий, какие исключали бы или сильно бы затрудняли взаимопонимание. Кроме того, в значительной мере способствовало поддержанию единства в письменной речи то, что один из двух ее важнейших источников, церковнославянский язык, имел свойства как бы над– или междиалектные. Тем не менее необходимо помнить, что язык древнерусской письменности, какими бы стилистическими приметами он ни отличался, это в принципе язык диалектный. Можно поэтому говорить о письменном языке Киева, Новгорода, Рязани, Пскова, Москвы. Однако без дальнейших пояснений понятно, что централизация государственной жизни должна была повлечь за собой и победу центростремительных начал в языке». Винокур полагал, что в XVII веке особое значение приобретает «язык московских приказов», который, сближаясь с прежним литературным языком, дает начало новому письменному общерусскому языку. Ученый подчеркивал необходимость устанавливать взаимосвязь между статическими и динамическими принципами изучения языка, чтобы изучать как современный, так и древний языки системно и в исторической преемственности. Винокур отмечал, что «язык в его прошлом состоянии мы только тогда можем изучить как живую историческую реальность, когда будем видеть в нем цельную систему, в которой каждый отдельный элемент обладает известной функцией только в соотношении с прочими элементами». Ученый считал, что «вся вообще история языка есть последовательная смена языковых систем, причем переход от одной системы к другой подчинен каким-то закономерным отношениям. Следовательно, мало открыть систему языка в один из моментов его исторического существования. Нужно еще уяснить себе закономерные отношения этой системы к той, которая ей предшествовала, и к той, которая заступила на ее место». Винокур рассматривал язык как часть общей культурной истории и полагал, что механизмом развития языка двигает не сам язык, а человеческое общество. Поэтому «изучение отдельного языка, иначе история языка, есть наука культурно-историческая». Винокур является автором книг «Культура языка: Очерки лингвистической технологии» (1925, 1929), «Критика поэтического текста» (1927), «Маяковский – новатор языка» (1943), «Русский язык: исторический очерк» (1945), «Русское сценическое произношение» (1948), «Избранные работы по русскому языку» (1959), «Филологические исследования: Лингвистика и поэтика» (1990), «О языке художественной литературы» (1991), «Биография и культура. Русское сценическое произношение» (1997), «Введение в изучение филологических наук» (2000), «Собрание трудов» (2000), «История русского литературного языка» (2009) и др.

Бенджамин Ли Уорф

(1897–1941)

Бенджамин Ли Уорф

Американский лингвист, специалист по языкам американских индейцев Бенджамин Ли Уорф родился 24 апреля 1897 года в Уинтропе, штат Массачусетс, в семье художника, дизайнера и драматурга Гарри Черча Уорфа и его жены Сары Эдны Ли Уорф, методистов по религиозной принадлежности. В 1914 году он окончил среднюю школу Уинтропа, а в 1918 году – Массачусетский технологический институт, получив степень бакалавра по специальности «химик-технолог». В дальнейшем Уорф работал инспектором (инженером по предотвращению пожаров) и к концу жизни дорос до заместителя директора страховой компании Hartford Insurance Company. В молодости он изучал древнееврейский язык, чтобы прочесть Библию в подлиннике, и перевел на английский Книгу Бытия. В одном из писем Уорф говорил о своем стремлении «примирить современный интеллектуальный мир с Богом». А во время служебных поездок Уорф познакомился с индейцами хопи и увлекся их языком, поразившим его полным несходством с европейскими языками. Ученый опубликованы работы по языкам индейцев юто-ацтекской семьи и семьи майя, а также ряд статей, посвященных теории «лингвистической относительности». В 1931 году Уорф поступил в аспирантуру Йельского университета, чтобы учиться у Э. Сапира, и слушал его лекции. Сапир поддержал научные исследования Уорфа. В 1936 году Уорф был назначен почетным научным сотрудником по антропологии в Йельском университете, и Ф. Боас пригласил его работать в комитете Общества американской лингвистики (позже – Лингвистическое общество Америки). В 1937 году Йельский университет присудил Уорфу стипендию Стерлинга. Он был лектором по антропологии с 1937 по 1938 год, заменив тяжело больного Сапира. Уорф читал лекции для аспирантов на тему «Проблемы лингвистики американских индейцев». В 1938 году он подготовил отчет о ходе лингвистических исследований на факультете антропологии Йельского университета. В отчет включены некоторые из важных открытий Уорфа в сфере лингвистической теории, такие как концепция аллофона, т. е. реализации фонемы, ее варианта, обусловленного конкретным фонетическим окружением, и скрытых грамматических категорий. Хотя в последние годы жизни Уорфу было сделано несколько предложений занять высокие академические или научно-исследовательские должности, он отклонил их, заявляя, что его бизнес обеспечивает ему более комфортную жизнь и дает возможность более свободно реализовывать свои интеллектуальные интересы. Бенджамин Ли Уорф умер от рака 26 июля 1941 года в Уэтерсфилде, Коннектикут.

Парадоксальная гипотеза Уорфа, известная также как «гипотеза Сепира – Уорфа», постулирует прямую зависимость категорий мышления от категорий языка (некоторые близкие идеи ранее высказывались Сепиром, хотя и не в столь определенном виде). Согласно этой гипотезе, структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на их когнитивные процессы. Она оказала стимулирующее воздействие на развитие этнолингвистики, психолингвистики, общей семантики и грамматической типологии. Уорф считал, что несколько относительно недавних диалектов индоевропейской семьи и методы рационализации, разработанные на основе их образцов, нельзя считать вершиной эволюции человеческого разума. По мнению ученого, грамматические и семантические категории языка не только служат средствами передачи мыслей говорящего, но и формируют его идеи и управляют его мыслительной деятельностью. Поэтому люди, говорящие на разных языках, будут иметь разные представления о мире, а в случае значительных структурных расхождений между их языками при обсуждении ряда тем у них могут возникать трудности с пониманием. Индивиды членят мир на фрагменты, которые предопределены структурой их родного языка. Так, если для обозначения ряда близких объектов в одном языке имеется несколько различных слов, а другой язык обозначает эти объекты одним словом, то носитель первого языка должен в своем сознании вычленять характеристики, различающие эти объекты, тогда как носитель другого языка не обязан это делать. Таким образом, согласно Уорфу, у носителей разных языков ментальные образы одного и того же объекта неодинаковы. Уорф ввел термин «языки среднеевропейского стандарта», означающий языки европейского языкового союза (романские, германские, балканские и балто-славянские), обладающие рядом общих грамматических особенностей, как правило, не связанных с общим происхождением. Уорф написал грамматический очерк языка хопи, изучал диалекты языка науатль, предложил расшифровку иероглифической письменности майя и внес вклад в реконструкцию уто-ацтекского праязыка. Он утверждал, что письменность майя была в некоторой степени фонетической, но не осознавал, что она была слогово-логической. Хотя его подход к расшифровке письменности майя был ошибочным (ученый пытался найти подсказки к фонетическим значениям в элементах конкретных знаков), он был прав в том, что письменность майя была фонетической и должна быть расшифрована как таковая с помощью лингвистического анализа. Это было подтверждено слоговой расшифровкой письменности майя Ю.В. Кнорозовым. Уорф является автором книги «Язык, мышление и реальность» (Language, Thought, and Reality) (1956).

Лео Вайсгербер

(1899–1985)

Немецкий языковед и педагог, специалист по немецкому языку, кельтологии и общему языкознанию, виднейший представитель неогумбольдтианского направления в лингвистике Лео Вайсгербер родился в Меце (Лотарингия) 25 февраля 1899 года. После окончания гимназии в 1917 году он был на фронте Первой мировой войны, а после войны поступил в Боннский университет, где изучал сравнительное языкознание и германистику, а также романистику и кельтологию. В 1923 году Вайсгербер защитил диссертацию по кельтологии, после чего получил приглашение остаться в Боннском университете для работы над докторской диссертацией. В 1925 году в Боннском университете ученый защитил докторскую диссертацию «Язык как форма общественного познания. Исследование о сути языка как введение в теорию языковых изменений» (Sprache als gesellschaftliche Erkenntnisform. Eine Untersuchung über das Wesen der Sprache als Einleitung zu einer Theorie des Sprachwandels) и стал приват-доцентом Боннского университета, а осенью 1926 года – профессором сравнительного языкознания Ростокского университета. После 1933 года Вайгербер исследовал вопросы истории языка, в 1938 году был избран профессором общего и индоевропейского языкознания Марбургского университета, а в 1942 году возвратился в Боннский университет. Во время Второй мировой войны Вайсгербер был призван в армию. Его направили в Бретань в распоряжение оккупационной администрации. Перед Второй мировой войной Вайсгербер установил связи с кельтскими националистами в Ирландии, Великобритании и Бретани, оппозиционным правительствам Великобритании и Франции. Некоторые бретонские националисты присоединились к Германии в начале войны. После падения Франции Вайсгербер инициировал создание кельтского института Бретани и руководил радиостанцией Radio Rennes Bretagne, которая транслировала первые радиопередачи на бретонском языке, к чему большинство бретонцев безуспешно стремились десятилетиями. Во Франции Вайсгербер занимался проблемами местного кельтоязычного населения, а после войны возвратился в Марбург. Лео Вайсгербер умер в Бонне 8 августа 1985 года. В 1961 году он стал первым лауреатом премии им. Конрада Дудена. Вайсгербера избрали почетным доктором философского факультета Лувенского университета (Бельгия), а также членом-корреспондентом Академии наук в Геттингене и Берлинского археологического института. Также Вайсгербер стал кавалером ордена «Федеральный Крест за заслуги» первой степени.

Лео Вайсгербер. До 1959 г.

Главный труд Вайсгербера – четырехтомник «О силах немецкого языка» (Von den Kräften der deutschen Sprache) (1949–1950). Главная идея его семантической концепции заключается в том, что значение слова не может быть адекватно описано без обращения к лексическим единицам, входящим в то же семантическое поле. Значение слова рассматривается как функция от его семантических отношений с другими членами поля. Отдельные концепты (и, соответственно, значения обозначающих их лексических единиц) рассматриваются не как самостоятельные феномены, существующие где-то в мире «до и вне языка» и дожидающиеся своих обозначений, а как создаваемые языком «духовные объекты», структурирующие действительность. Это положение является одним из центральных постулатов неогумбольдтианской лингвофилософской концепции, основные принципы которой Вайсгербер сформулировал в книге «Родной язык и формирование духа» (Muttersprache und Geistesbildung) (1929). Ученый инициировал то, что он назвал inhaltbezogene Grammatik («грамматика, связанная с содержанием»). Начав с изучения проблем перевода и цветовой амнезии, он внес значительный вклад в теорию о том, что язык определяет и структурирует наше восприятие реальности. Вайсгербер утверждал, что каждое языковое сообщество имеет свое собственное восприятие мира, отличное от восприятия других групп: существуют слова или фразы, характерные для каждого языкового сообщества; некоторые понятия могут быть общими для двух (или более) языковых сообществ, но в каждом случае они имеют разную коннотацию; каждое языковое сообщество структурирует реальность по-своему, в соответствии со своими собственными языковыми кодексами; языки подразумевают «мировоззрение», которое может порождать устойчивые культурные различия. Вайсгербер утверждал, что каждое языковое сообщество вовлечено в процесс «формулирования мира» (Worten der Welt) с помощью своего родного языка. Посредничая между формами (словами и грамматическими структурами) языка и внешним миром, существовал «лингвистический промежуточный мир» (sprachliche Zwischenwelt), который действует прямо, косвенно и частично автономно способами, свойственными данному языку. Овладевая определенным родным языком, носитель также бессознательно усваивает его отличительные классификации и структуры и попадает под их влияние. Эти эффекты пронизывают все сообщество и формируют его воспринимаемый мир. Вайсгербер является автором книг «Положение языка в построении общей культуры» в 2 томах (Die Stellung der Sprache im Aufbau der Gesamtkultur) (1933–1944), «Народные силы родного языка» (Die volkhaften Kräfte der Muttersprache) (1939), «Открытие родного языка в европейской мысли» (Die Entdeckung der Muttersprache im europäischen Denken) (1948), «К основам целостного понимания языка. Очерки 1925–1933 гг.» (Zur Grundlegung der ganzheitlichen Sprachauffassung. Aufsätze 1925–1933) (1964), «Дважды язык» (Zweimal Sprache) (1973) и др.

Гюнтер Ипсен

(1899–1984)

Ипсен является автором одной из ключевых работ о структурном анализе Фестского диска

Австрийский социолог, демограф, филолог и историк, видный представитель немецкого неогумбольдтианства Гюнтер Ипсен родился 20 марта 1899 года в Инсбруке в семье профессора медицины Карла Ипсена (1866–1927). Он получил докторскую степень в 1922 году в Лейпциге. В 1924 году там же Ипсен стал хабилитированным доктором, защитив диссертацию «К теории познания. Исследование формы и смысла бессмысленных слов» (Zur Theorie des Erkennens. Untersuchung über Gestalt und Sinn sinnloser Wörter). С 1926 года он работал приват-доцентом кафедры социологии и философии в Лейпциге, в 1930 году стал адъюнктом-профессором, а через год – экстраординарным профессором. В 1933 году Ипсен занял кафедру в Кенигсбергском университете, где сначала стал одним из руководителей философского семинара, а с апреля 1935 года также возглавил педагогико-психологический семинар. Он был профессором социологии Лейпцигского (1926–1933), Кенигсбергского (1933–1939) и Венского 1939–1945) университетов, где стал директором Психологического института. В дальнейшем он был директором центра социальных исследований Вестфальского университета в Дортмунде (1951–1961). В 1937 году Ипсен стал членом национал-социалистической рабочей партии Германии. В августе 1939 года он был призван на военную службу в чине капитана резерва, а в 1943 году был произведен в майоры резерва. После 1945 года Ипсен был выслан из Австрии и в дальнейшем сотрудничал с разведывательной «Организацией Гелена» (в дальнейшем – Федеральной разведывательной службой). В 1959 году он вышел в отставку в качестве почетного профессора Мюнстерского университета и в дальнейшем работал в Балтийском исследовательском институте в Бонне и в Академии пространственных исследований и территориального планирования, членом которой состоял с 1953 года. В рамках Академии Ипсен возглавлял исследовательский комитет «Региональные проблемы народонаселения и проблемы миграции». Он также входил в Исследовательский комитет по «Основным вопросам пространственных исследований и национального развития». С 1962 по 1965 год Ипсен снова преподавал в Мюнхенском университете Людвига-Максимилиана.

Ипсен является автором концепции «языковых полей» (1932), а также одной из ключевых работ о структурном анализе Фестского диска, критерии которой до настоящего времени используются для отбраковки ложных дешифровок. Ученый утверждал: «Представляется немаловажным показать, чего можно достичь даже и без прочтения надписи, если строго следовать логике дешифровки». Ипсен занимался расшифровкой Фестского диска, который он интерпретировал как слоговое письмо эгейского происхождения (но необязательно с Крита). Ипсен пришел к выводу, что диск определенно был откуда-то с Эгейского моря; но из-за его отличий от линейных письменностей A или B он поддерживал некритское происхождение диска. Однако Ирсен отмечал, что, поскольку линейный алфавит А был распространенным эгейским письмом, такое предположение не решает проблему множественности возможных источников письменности Фестского диска. Исходя из того, что направление чтения диска – к центру, поля представляют собой слова, а отдельные символы – преимущественно слоги открытого типа, а также на основе анализа повторений полей и их групп, отдельных знаков и их последовательностей, Ипсен при содействии немецкого лингвиста Вальтера Порцига (1895–1961) провел исследование надписи и опубликовал его результаты в 1929 году в виде статьи «Фестский диск: попытка дешифровки» (Der Diskus von Phaistos: Ein Versuch zur Entzifferung) // Indogermanische Forschungen, volume 47, issue 1, pages 1—40). Статья вышла за авторством только Ипсена, а Порциг был лишь упомянут в тексте как соавтор. С разной степенью надежности были выделены предполагаемые морфемы: корни, устойчивые сочетания, близкие к корням, и форманты (префиксы и суффиксы). Ипсен предлагал исходить из следующего принципа чтения письменности Фестского диска: «Для расчленения слов должен быть принят такой основной принцип: одинаковое следование друг за другом нескольких знаков в одном поле само по себе ничего не доказывает. Только в том случае, если данный формант встречается с несколькими корнями, а данный корень – с несколькими формантами, пересечение обоих рядов дает нам право интерпретировать их как корень и формант. То, что корни в значительной мере определяются по формантам, а форманты определяются исключительно по корням, не означает, что мы попали в порочный круг, – просто дешифровка производится как бы двойным ходом: надо постоянно иметь перед глазами все поля и переходить от гипотезы к доказательству, исходя из единичного и находя подтверждение в целом». Хотя система записи на Фестском диске в целом сильно отличается от других известных письменностей, Ипсен считал, что она не могла быть полностью независимым изобретением. Он утверждал, что на создателя этой письменности, должно быть, повлияли другие письмена, и указывает на иероглифическую лувийскую письменность из Анатолии в качестве примера оригинальной письменности, вдохновленной другими системами письма (ее значения символов вдохновлены клинописью, ее формы – египетскими иероглифами). Ипсен видел в языке, с одной стороны, продукт «логоса», «духа», и полагал, что сознание, жизнь духа является примером той духовной активности, которая лежит в основе возникновения не только языка, но и всех предметов культуры; с другой стороны, Ипсен считал язык «эманацией народного духа», под которым понимал духовную культуру и традиции народа. Он является автором книг «Философия языка современности» (Die Sprachphilosophie der Gegenwart) (1930), «Мы, Восточная Пруссия. Дом в сердце» (Wir Ostpreußen. Heimat im Herzen) (1950), «Местоположение и место жительства. Экологические исследования» (Standort und Wohnort. Ökologische Studien) (1957) и др.

Витольд Ян Дорошевский

(1899–1976)

Витольд Ян Дорошевский. 1962 г.

Польский лингвист Витольд Ян Дорошевский родился 1 мая 1899 года в Москве в дворянской семье Антона Дорошевского (1869–1917), заведующего Московской центральной химической лабораторией министерства финансов, видного ученого-физико-химика, приват-доцента Московского университета и председателя Польского научного кружка в Москве, и Марии Тыновской. До 1917 года он учился в гимназии в Москве. Затем Витольд продолжил обучение на историко-филологическом факультете Московского университета, а с 1918 года – в Варшавском университете, который окончил в 1923 году, получив степень доктора философии. В конце 1918 года был призван в польскую армию, участвовал в советско-польской войне и демобилизовался в конце 1920 года. В 1927–1929 годах Дорошевский учился в парижском Национальном институте восточных языков и культур и некоторое время преподавал в Париже польский язык. С 1924 по 1969 год ученый работал в Варшавском университете, причем с 1930 по 1968 год был заведующим кафедры польского языка. Он знал латынь, греческий, русский, украинский, немецкий, сербский и чешский языки. В 1928 Дорошевский стал доцентом кафедры польского языка, с 1938 – полным профессором. С 1935 по 1939 годы он также был директором Фонетического института Варшавского университета, с 1954 по 1969 годы возглавлял лабораторию диалектологии Польской академии наук (ПАН), получившую с 1957 года название «Институт языкознания». В университете Дорошевский читал лекции по общей лингвистике, польскому языку и словообразованию. Как приглашенный лектор преподавал в ряде заведений: Брюссельский университет (1934 год, читал сравнительную грамматику славянских языков), Висконсинский университет Мэдисона (1936–1937 годы, читал польскую и славянскую филологию), в университетах Нанси и Бордо, в Коллеж де Франс, Оксфорде, Лидсе и Лондоне (1939, читал общую лингвистику). В 1939 году он участвовал в обороне Варшавы, затем в течение Второй мировой читал лекции в подпольном университете, созданном в Польше сторонниками польского правительства в изгнании в Лондоне. Дорошевский являлся членом-корреспондентом Варшавского научного общества с 1930 года и его действительным членом с 1936. Член-корреспондент Польской академии знаний с 1947 года, член-корреспондент с 1952 и действительный член ПАН с 1957 года, в том числе был заместителем председателя лингвистического комитета ПАН с 1954 по 1966 и с 1969 по 1974 годы. В 1925 году Дорошевский выступил как один из основателей Польского лингвистического общества, в котором с 1931 по 1934 год был секретарем, в 1962–1964 годах – вице-президентом, а в 1956–1958 и в 1971–1974 – президентом. Витольд Ян Дорошевский умер 26 января 1976 года в Варшаве и был похоронен на Повонзсковском кладбище. Он был награжден польскими орденами – Крестом храбрых, орденом Возрождения Польши и орденом Знамени труда и французским орденом Почетного легиона.

Дорошевский считал, что предметом лингвистики является не изучением отношений внутри языка, а homo loquens, «человек говорящий». Он разработал основные методы исторического и сравнительного анализа в диалектологии, а также метод количественного анализа, основанный на том, что звуки анализируются как социальные факты. Дорошевский изучал польский литературный язык XIX века. Он интересовался механизмами языковой эволюции и изменениями диалектов под влиянием социальных факторов. Работая над главным трудом своей жизни, «Словарем польского языка», вышедшим в 11 томах, он пришел к заключению, что в языковых словарях должны главенствовать три основных функции: словарь должен предоставлять информацию о состоянии современного литературного языка, дать представление об истории слов и привести язык к установленным нормам. Витольд Дорошевский полагал, что язык воспроизводит реальность, и особо выделял роль сознания в формировании языка. С 1958 года он был главным редактором «Словаря польского языка» (Słownik języka polskiego) (1955–1969) и «Словаря правильного польского языка» (Słownik poprawnej polszczyzny) (1973). Дорошевский является автором около 800 научных публикаций, в том числе книг «Мысли и замечания о польском языке: языковая корректность и преподавание языка: пояснения слов и форм: замечания по правописанию» (Myśli i uwagi o języku polskim: poprawność językowa i nauczanie języka: objaśnienia wyrazów i form: uwagi o pisowni) (1937), «Словообразование и лингвистическая география (механизм действия аналогий в диалектном словообразовании)» (Słowotwórstwo a geografia lingwistyczna (mechanizm działania analogii w słowotwórstwie gwarowym)) (1962), «Основы польской грамматики» (Podstawy gramatyki polskiej) (1963) и др.

Григорий Александрович Гуковский

(1902–1950)

Г.А. Гуковский. 1940-е гг.

Советский литературовед и критик Григорий Александрович Гуковский родился 18 апреля (1 мая) 1902 года в Петербурге в еврейской семье инженера-технолога Александра Моисеевича Гуковского, директора-распорядителя акционерного общества чугуно-медно-литейного и механического завода «Атлас» и директора правления общества «Вольта». Еще в Третьей петербургской гимназии он пережил увлечение символистской культурой. В 1920 году, закончив гимназию, Гуковский поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета. Одновременно с учебой в университете он служил в Военно-санитарном управлении Петрограда. В 1923 году Гуковский закончил факультет общественных наук Петроградского университета и был оставлен на кафедре в качестве научного сотрудника II разряда, оставаясь в этой должности до 1926 года. После демобилизации из армии в 1923 году он стал преподавателем в школе и преподавал там до 1928 года. В 1924 году Гуковский поступил в аспирантуру в Научно-исследовательский институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ). В 1928 году он защитил в качестве кандидатской диссертации монографию «Русская поэзия XVIII века» (1927), где сосредоточил внимание на анализе «структуры отдельных фактов, предметов словесного искусства». В 1924–1930 годах Гуковский работал в Государственном институте истории искусств научным сотрудником I разряда, преподавателем на высших курсах, заместителем декана и деканом словесного факультета. В 1928–1936 годах ученый состоял доцентом, а затем профессором в Коммунистическом институте журналистики. В 1929–1949 годах он являлся научным сотрудником Пушкинского Дома (в 1933 – ученый секретарь, в 1934 – заведующий музеем). В 1934 году там была сформирована группа по изучению русской литературы XVIII века под руководством Гуковского. В 1937 году ему была присуждена докторская степень за книгу «Очерки по истории русской литературы XVIII века. Дворянская фронда в литературе 1750–1760‐х годов» (1936). С 1935 года Гуковский являлся профессор ЛГУ и заведующим кафедрой русской литературы (1939–1944, 1947–1949). В 1942–1944 годах он был деканом филологического факультета ЛГУ. В 1934 году Гуковский стал членом Союза писателей СССР. В 1938–1941 годах ученый был заведующим кафедрой литературы Ленинградского института усовершенствования учителей и заведующим сектором Ленинградского отделения Академии педагогических наук. 9 октября 1941 года Гуковский был арестован по обвинению в пораженческих настроениях, антисоветской агитации, но 27 ноября освобожден «за недостатком улик». В марте 1942 года он был эвакуирован вместе с университетом в Саратов, был профессором, а в 1944–1946 годах – проректором по учебной части в Саратовском университете. В 1946 году Гуковский вернулся в Ленинград продолжал работать в ЛГУ и ИРЛИ, одновременно являясь профессора МГПИ (1946–1947). Весной 1949 года в рамках «борьбы с космополитами» он был обвинен в «низкопоклонстве перед Западом» и уволен из ИРЛИ. В июле 1949 года Гуковского арестовали в Риге. Григорий Александрович Гуковский умер от сердечного приступа 2 апреля 1950 года во время следствия в Лефортовской тюрьме в Москве. Он был посмертно реабилитирован.

Гуковский был автором первого в СССР систематического курса по истории русской литературы XVIII века. В отличие от многих других исследователей, не считал русскую литературу XVIII века незрелой, но рассматривал ее как отражение эмпирической реальности, целостного и последовательного мировосприятия писателей. Гуковский пытался дать социологическую интерпретацию «дворянского периода» русской литературы XVIII века и таким образом применить марксизм в литературоведении. При этом он много внимания уделял «самостоятельному бытию приемов». Но в 1940‐е годы Гуковский уже критически относился к формализму. Тогда он писал: «…Формализм рухнул и рассыпался, потому что он не хотел понять искусство таким, какое оно есть на самом деле, потому что на место искусства он подставил пустоту – форму, а на место формы – нечто реально не существующее – прием». Гуковский считал: «Понимание искусства как борения приема и материала – это было целое мировоззрение. Но что же получалось? Содержанием произведений литературы прошлого объявлялось мировоззрение формалиста, изучавшего это произведение. Метод исследования становился единственным объектом исследования. История литературы ликвидировалась, потому что вся она включалась в самосознание исследователя, в методологический солипсизм». Об оригинальности русской литературы XVIII века ученый писал: «Корней русской литературы так называемого «классицизма» прежде всего следует искать здесь; слагавшаяся на протяжении веков традиция была достаточно крепка, чтобы подчинить элементы чужеземных влияний своему влиянию и органически слить их воедино». Гуковский полагал, что «не только ряд отдельных особенностей, характерных для поэтического движения Ломоносова, Сумарокова, Державина, не только некоторые пункты в общем понимании литературных фактов неожиданно сближаются с аналогичными моментами современных нам художественных течений (нет нужды тем не менее оговаривать своеобразие нашей эпохи), но даже общий эмоциональный тон, пафос, присущий той молодой, бодрой эпохе, должен радостно и желанно восприниматься современным читателем, сумевшим уловить этот пафос, сумевшим подойти к огромному ряду прекрасных произведений, оставленных нам XVIII веком». Гуковский является автором книг «Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века» (1938), «Русская литература XVIII века» (1939), «Пушкин и русские романтики. (Очерки по истории русского реализма. Ч. 1)» (1946, 1965), «Пушкин и проблемы реалистического стиля» (1957), «Реализм Гоголя» (1959), «Изучение литературного произведения в школе: Методологические очерки о методике» (1966), «Ранние работы по истории русской поэзии XVIII в.» (2001) и др.

Дмитрий Сергеевич Лихачев

(1906–1999)

Д.С. Лихачев. 1990 г.

Советский и российский филолог и историк Дмитрий Сергеевич Лихачев родился 15/28 ноября 1906 года в Петербурге в семье инженера-электрика Сергея Михайловича Лихачева (1876–1942), который служил в Главном управлении почт и телеграфов, а с 1917 года являлся заведующим электростанцией Первой государственной типографии, и Веры Семеновны Лихачевой (урожденной Коняевой) (1881–1971). Оба они были старообрядцами федосеевского беспоповского согласия, хотя формально принадлежали к Русской православной церкви, и Дмитрий Сергеевич тоже принадлежал к этой конфессии и завещал похоронить его «по старому обряду». Он утверждал: «Религия либо занимает основное место в жизни человека, либо у него ее нет вовсе. Нельзя верить в Бога «попутно», «между прочим», признавать Бога как постулат и вспоминать о Нем только когда спрашивают». Лихачев начал учиться в гимназии Императорского человеколюбивого общества, в 1916–1920 годах продолжил его в Петербургской школе К.И. Мая, а затем, до 1923 года – в Советской единой трудовой школе (бывшей гимназии Л.Д. Лентовской). В 1923–1928 годах он являлся студентом романо-германской и славяно-русской секции отделения языкознания и литературы факультета общественных наук Петроградского государственного университета и получил дипломы сразу по двум специальностям. 8 февраля 1928 года ученый был арестован за участие в студенческом кружке «Космическая академия наук», где незадолго до ареста сделал доклад о старой русской орфографии, «попранной и искаженной врагом Церкви Христовой и народа российского» и был осужден на пять лет лагерей за контрреволюционную деятельность. До ноября 1931 года Лихачев находился в Соловецком лагере особого назначения, где был сотрудником научно-исследовательского Криминологического кабинета. В лагерной газете он опубликовал свою первую научную работу «Картежные игры уголовников». В ноябре 1931 года он был переведен из Соловецкого лагеря на строительство Беломорско-Балтийского канала, работал счетоводом и железнодорожным диспетчером. В 1932 году Лихачев был досрочно освобожден за ударный труд. В 1932–1933 годах он служил литературным редактором издательства «Соцэкгиз». В 1935 году в сборнике Института языка и мышления имени Н.Я. Марра «Язык и мышление» Лихачев издал свою первую научную статью «Черты первобытного примитивизма воровской речи», материалы для которой были собраны во время заключения. В 1936 году с ученого была снята судимость, и он смог с 1938 года устроиться младшим, а в 1941–1954 годах – старшим научным сотрудником Института русской литературы (ИРЛИ) (Пушкинского Дома) АН СССР. В 1941 году Лихачев защитил диссертацию на степень кандидата филологических наук на тему «Новгородские летописные своды XII века». В 1941–1942 годах Дмитрий Сергеевич находился в блокадном Ленинграде и в июне 1942 года был эвакуирован в Казань. С 1954 года Лихачев являлся заведующим Сектором, с 1986 года – заведующим Отделом древнерусской литературы ИРЛИ. В 1946 году он получил звание доцента. В 1947 году Лихачев защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора филологических наук «Очерки по истории литературных форм летописания XI–XVI вв.». В 1951 году ученому было присвоено звание профессора. В 1953 году Лихачев был избран членом-корреспондентом, а в 1970 году – академиком Академии наук СССР. В 1956 году он стал членом Союза писателей СССР, а в 1992 году – членом Союза писателей Санкт-Петербурга. В 1958–1973 годах Лихачев являлся заместителем председателя постоянной Эдиционно-текстологической комиссии Международного комитета славистов. С 1970 года Лихачев являлся председателем редколлегии серии «Литературные памятники». Дмитрий Сергеевич был председателем правления Советского и Российского фонда культуры (1986–1993). Дмитрий Сергеевич Лихачев умер 30 сентября 1999 года в Петербурге и был похоронен на Комаровском кладбище. Он был удостоен Сталинской премии 2‐й степени (1952), премии Президиума АН СССР за работу «Возникновение русской литературы» (1954), Государственной премии СССР (1969), Премии имени В.Г. Белинского (1985), за книгу «Слово о полку Игореве» и культура его времени», Премии имени А.П. Карпинского (1991), Государственной премии Российской Федерации (2000) и др. Лихачев был членом-корреспондентом Британской академии (1976), иностранным членом Американского философского общества (1992), иностранным членом академий наук Болгарии, Венгрии, Академии наук и искусств Сербии, членом-корреспондентом Австрийской, Американской, Итальянской, Геттингенской академий, Первым Почетным гражданином Санкт-Петербурга (1993), Почетным гражданином итальянских городов Милана и Ареццо, почетным доктором Бордосского, Будапештского, Оксфордского, Софийского, Торуньского, Цюрихского, Эдинбургского университетов. Ученый был награжден орденами Трудового Красного Знамени (1966), «За заслуги перед Отечеством» 2‐й степени (1996), св. ап. Андрея Первозванного за вклад в развитие отечественной культуры (1‐й кавалер) (1998), званием Героя Социалистического Труда (1986), Большой золотой медалью им. М.В. Ломоносова РАН (1993), Медалью А.С. Пушкина (1999), болгарскими орденами Кирилла и Мефодия 1‐й степени (1963, 1977), Георгия Димитрова (1986), «Мадарски конник» 1‐й степени (1995), «Стара Планина» 1‐й степени (1996) и др.

Лихачев выводил начало русского летописания из западнославянского (мораво-паннонского) источника, названного им «Сказанием о первоначальном распространении христианства на Руси». Создание новгородского свода князя Всеволода, впервые выделенного А.А. Шахматовым, он предложил датировать до 1132 года – года первого изгнания князя Всеволода Мстиславича из Новгорода. Лихачев исследовал такие памятники литературы Древней Руси, как «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника» и др. Он обосновал концепцию теоретической истории литературы, цель которой – исследовать литературу в развитии: «характер процесса, его движущие силы, причины возникновения тех или иных явлений, особенности историко-литературного движения данной страны сравнительно с движением других литератур». Лихачев, будучи текстологом, сформулировал концепцию «последней творческой воли» автора, согласно которой при публикации произведения надо принимать текст той его редакции, который, с одной стороны, не искажен цензурными требованиями, а с другой стороны, отражает тот период творчества, когда автор сохранял интерес к своему произведению. Тексты же редакций, созданных хронологически последними, но уже в тот период, когда автор охладел к своему произведению, Лихачев считал не отражающими последнюю творческую волю. Ученый стал создателем «петербургской» текстологической школы изучения древнерусской литературы, основанной на скрупулезном исследовании всей рукописной традиции средневекового текста. Он ввел в филологию понятия «литературный этикет», который, будучи отражением и развитием церемониальности и обрядности, предполагал ориентацию авторов на образцы, шаблоны и трафареты, а также на использование застывших литературных формул, но при этом выбор образцов требовал от автора творческого подхода. Лихачев говорил о существовании в Древней Руси XIV–XV веков «Предвозрождения», под которым понимал влияния гуманистических идей из Византии и обращения к культуре Киевской Руси, аналогу европейской античности. Лихачев подробно исследовал явления «трансплантации» (процесса, при котором целые культурные пласты пересаживались на новую почву). Ученый показал различие и смену стилей изображения характера и внутреннего мира человека в связи с философско-религиозной мыслью эпохи. Он исследовал зарождение и эволюцию литературных направлений, поэтику художественного обобщения, художественные средства, литературное время и пространство. Лихачев является автором книг «Национальное самосознание Древней Руси. Очерки из области русской литературы XI–XVII вв.» (1945), «Возникновение русской литературы» (1952), «Человек в литературе Древней Руси» (1958), «Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России» (1958), «Текстология: На материале русской литературы X–XVII вв.» (1962), «Поэтика древнерусской литературы» (1967), «Литература – реальность – литература» (1981), «Поэзия садов: К семантике садово-парковых стилей» (1982), «Прошлое – будущему: статьи и очерки» (1985), «Избранное: «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Работы последних лет» (1998), «Русская культура» (2000), «Историческая поэтика русской литературы. Смех как мировоззрение» (2001), «Избранное: мысли о жизни, истории, культуре» (2006), и др.

Андре Мартине

(1908–1999)

Андре Мартине. 1999 г.

Французский лингвист Андре Мартине родился 12 апреля 1908 года в Сент-Альбан-де-Виллар, департамент Савойя, в учительской семье. Он окончил Сорбонну по довольно редкой тогда специальности «англистика» и продолжил изучение германских языков в Берлинском и в Копенгагенском университетах. В 1937 году в Сорбонне ему была присуждена степень доктора после защиты, как это принято во Франции, двух диссертаций – «Экспрессивное удвоение согласных в германских языках» (La gémination consonantique d'origine expressive dans les langues germaniques) (1937) и «Фонология слова в датском языке» (La phonologie du mot en danois) (1937). Во время Второй мировой войны Мартине находился в лагере для пленных французских офицеров, где сумел изучить особенности речи находившихся в лагере французских офицеров. Собранные материалы легли в основу его книги «Произношение современного французского языка» (Prononciation du français contemporaine) (1945). С 1938 по 1946 год Мартине занимал должность директора по исследованиям Практической школы высших знаний в Париже. В 1946–1955 годах Мартине работал в США и в этот период был главным редактором журнала Word и президентом Международной ассоциации вспомогательного языка, разработавшей язык интерлингва, в котором используются не искусственно придуманные корни слов, а действительно существующие индоевропейские корни, прежде всего романские. Поэтому интерлингва может быть понятен огромному числу людей во всем мире. Мартине также преподавал в Колумбийском университете, будучи профессором кафедры общего и индоевропейского языкознания и заведующим лингвистическим отделением университета. С 1955 года ученый был профессором Практической школы высших знаний по кафедре структурной лингвистики и в 1970‐х годах состоял директором Школы. С 1960 года Мартине также был профессором Сорбонны, где возглавлял кафедру общего языкознания. Он оставался на обоих постах вплоть до выхода на пенсию в 1977 году. Он был избран первым президентом Европейского лингвистического общества (1966–1967). Андре Мартине умер 16 августа 1999 года в Шатне-Малабри, департамент О-де-Сен. Он был дважды удостоен французской литературной премии Вольнея (1938, 1958). Мартине также получил премию Французской академии и был награжден орденом Почетного легиона.

Мартине ввел в лингвистическую науку понятие двойного членения, т. е. возможность сегментации речевого сообщения на единицы, обладающие собственным значением: предложения, синтагмы, слова, морфемы (первое членение), – и на единицы, значение которых сводится к различению значащих единиц: слоги, фонемы (второе членение). Наличие двойного членения является одним из главных отличий человеческого языка от систем коммуникации животных. Другие системы коммуникации, отличные от человеческого языка, членятся лишь на значимые, двусторонние единицы. Мартине вообще считал такое членение главным свойством языка. Он называл результат первого членения (значащие единицы) монемами, а результат второго членения – фонемами. Мартине утверждал: «Любой язык представляет собой инструмент коммуникации, обладающий двойным членением и звуковым характером». Ученый рассматривал языковые изменения в системе с учетом звукового характера языка. Мартине считал главной движущей силой этих изменений «принцип экономии» – стремление человека свести к минимуму свою умственную и физическую деятельность. Язык рассматривался им как общественное явление, а главной его функцией ученый считал коммуникативную. Мартине стремился изучать язык в том виде, «каков он есть», т. е. в его реальном функционировании в речи различных носителей языка, порой достаточно далекой от нормативных образцов и литературного языка. В индоевропеистике Мартине был одним из наиболее последовательных ларингалистов. Исходя из структурной логики языка, он реконструировал для индоевропейского праязыка наибольшее число «ларингальных» фонем – 10. Он также занимался проблемами преподавания родного языка, обучения детей письму и преподавания иностранных языков. Мартине был автором более 400 научных работ, в том числе книг «Фонология как функциональная фонетика» (Phonology as a Functional Phonetics) (1949), «Принцип экономии в фонетических изменениях» (Economie de changements phonetiques) (1955), «Основы общей лингвистики» (Éléments de linguistique générale, 1960), «Функциональный взгляд на язык» (А Functional View on Language) (1962), «Функция и динамика языка» (Fonction et dynamique des langues) (1989), «Мемуары лингвиста: жизнь языков» (Mémoire d'un linguiste: Vivre les langues) (1993) и др.

Антонио Товар

(1911–1984)

В 1942 году Товар возглавил кафедру латинского языка в Университете Саламанки

Испанский филолог, лингвист и историк, специалист по палеоиспанским и баскскому языкам, а также языкам индейцев, Антонио Товар родился 17 мая 1911 года в Вальядолиде, Кастилия и Леон, в семье нотариуса. В детстве он выучил баскский язык и валенсианский диалект каталанского языка. Товар изучал право в Университете Марии Кристины в Эль-Эскориале, историю в Вальядолидском университете и классическую филологию в Мадридском университете, Сорбонне и Берлинском университете. В годы учебы он возглавлял Студенческую университетскую ассоциацию, поддерживавшую республиканцев, однако с началом гражданской войны Товар перешел на сторону франкистов и стал одним из ответственных работников по пропаганде в правительстве провинции Бургос, а потом был назначен руководителем Национального радио Испании, которое вело передачи из Саламанки с 1938 года. Он также сотрудничал с газетой Arriba España в Памплоне. После войны Товар возглавил в министерстве пропаганды отдел радиовещания. В 1942 году он ушел из политики и возглавил кафедру латинского языка в Университете Саламанки, ректором которого стал в начале 1950‐х годов. Как ректор Товар организовал пышное празднование 700‐й годовщины основания университета с шествием в национальных костюмах по улицам Саламанки. В 1954 году добился возвращения Саламанкскому университету права присваивать докторские степени и возвращения из Мадрида университетских архивов, вывезенных туда во времена Наполеона. Официально Товар оставался в должности ректора до 1963 года, однако незадолго до этого был вынужден эмигрировать из Испании по причине политических разногласий с Франко. В 1948–1949 годах он был профессором университета в Буэнос-Айресе, а в 1958–1959 годах – в Тукумане, где занимался изучением языков индейцев Аргентины. В 1963–1965 годах Товар преподавал на кафедре классических языков Иллинойсского университета. В 1965 году он был приглашен на кафедру латинского языка Университета Комплутенсе в Мадриде, что дало ему возможность вернуться в Испанию. Вскоре после его возвращения в университете вспыхнул студенческий бунт. Когда его зачинщики были отчислены, Товар в знак солидарности с ними тоже ушел в отставку и уехал в США, где находился до 1967 года, когда его пригласили на кафедру сравнительной лингвистики Тюбингенского университета. Там он и работал вплоть до ухода на пенсию в 1979 году. Товар был редактором журналов Emerita (1939–1944), Minos (1951–1968) и Acta Salamantisencia (1944–1951). Антонио Товар умер 13 декабря 1984 года в Мадриде. Он был удостоен премия Кастилии и Леона в области социальных и гуманитарных наук (1984), Ганзейской премии Гете (1981), являлся почетным доктором университетов Луи и Максимилиана в Мюнхене (1953), Буэнос-Айреса (1954), Дублина (1979), Севильского университета (1980) и был удостоен степени командора испанского Имперского ордена Красных стрел (1939) и испанских орденов Альфонсо X Мудрого и Сиснероса.

Товар опубликовал ряд исследований по палеоиспанским языкам, в которых продолжил изучение памятников иберского письма, дешифрованного в 1930‐х годах М. Гомесом-Морено. Товар создал в середине 1950‐х годов первую в Испании кафедру баскского языка и литературы, несмотря на нетерпимость Франко к баскскому национальному движению и его политику, направленную на ассимиляцию баскского народа, и пригласил туда в качестве преподавателя известного баскского диссидента Кольдо Мичелену (1915–1987). Вместе с ним Товар критиковал гипотезу о родстве между баскским и иберским языками. Товар является автор книг «Исследования древних испанских языков» (Estudios sobre las primitivas lenguas hispánicas) (1949), «Баскский язык» (La lengua vasca) (1950), «Набросок типологической карты языков Южной Америки» (Bosquejo de un mapa tipológico de las lenguas de América del Sur) (1961), «История Древнего Востока» (Historia del antiguo Oriente) (1963), «Языки и надписи. Исследования микенского, латинского и испано-кельтского языков» (Sprachen und Inschriften. Studien zum Mykenischen, Lateinischen und Hispanokeltischen) (1973), «Рассказы и диалоги Матако (западный аргентинский Чако). С последующим составлением грамматики его языка» (Relatos y diálogos de Los Matacos (chaco argentino occidental). Seguidos de una gramática de su lengua) (1981), «Баскский этимологический словарь» (Diccionario etimológico vasco) (1984) (в соавторстве с Мануэлем Агудом) и др.

Кирилл Федорович Тарановский

(1911–1993)

К.Ф. Тарановский

Югославский и американский филолог-славист Кирилл Федорович Тарановский родился 6 (19) марта 1911 года в Юрьеве (Дерпте) в семье профессора права Федора Васильевича Тарановского (1875–1936), сына священника. В 1920 году вместе с родителями он эмигрировал в Югославию. Тарановский окончил сербскую гимназию в Земуне в 1929 году и юридический (1933) и филологический (1936) факультеты Белградского университета. В 1937–1939 годах он также учился в Карловом университете Праги. В молодости Тарановский писал стихи, делал переводы с русского и польского, выступал как литературный и театральный критик. С 1931 года Тарановский изучал творчество Осипа Мандельштама. В июле 1941 года ученый защитил в Белграде докторскую диссертацию «Русские двухчастные ритмы» (Руски дводелни ритмови), ставшую после ее публикации в 1953 году одной из самых известных работ по поэтике в XX веке. Тарановский преподавал в Белградском университете в 1937–1958 годах, с 1956 года – ординарным профессором. Весной 1958 году он побывал в Оксфордском университете как приглашенный лектор. В 1958 году ученый переехал в США, где преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (1959–1963) и в Гарвардском университете (1958–1959 и 1963–1981), вел семинар по Мандельштаму. Кирилл Федорович Тарановский умер 18 января 1993 года в Арлингтоне, штат Массачусетс.

Тарановский занимался сравнительными исследованиями славянского стиха. Он стремился понять объективную, т. е. заложенную автором, структуру текста на всех уровнях, от звуковой ткани до семантики. На материале русского пятистопного хорея один из первых дал строгое обоснование идеи о существовании связи между метром стихотворения и его содержанием (например, между пятистопным хореем и темой пути в русской поэзии). В работах о поэзии Мандельштама ученый переосмыслил понятие «подтекста». Тарановский понимал под подтекстом отсылку к предыдущему тексту, поддерживающему или раскрывающему поэтическую посылку последующего текста. Он полагал, что для всего европейского искусства XX века (поэзии, живописи, музыки) характерен метод своеобразной «шифровки», одним из средств которой и является использование подтекстов как своеобразных ключей к художественному произведению, облегчающих понимание его смысла. Тарановский доказал, что главным в поэтике Мандельштама была опора на «подтексты», реминисценции из других поэтов, без чего невозможно понимание его поэзии. Работы Тарановского в этой области заложили основы теорий интертекстуальности. Опираясь на точные фонетические понятия и на обширные статистические обобщения, ученый охарактеризовал ритмические особенности каждого русского классического размера в отдельном произведении, в творчестве каждого поэта, в литературе каждого периода и во всей русской поэзии XVIII–XIX веков. В некрологе Тарановского его товарищи по Гарварду писали: «Он был большой ученый и мог внушать некоторым большой страх. Он знал наизусть бесконечно много славянских стихов и не раз выражал грусть, когда коллеги и ученики не могли уловить что-то главное в разбираемых текстах. По-английски он говорил хорошо, но немного скованно, и когда он приостанавливался, то нелегко было прочесть его мысль и его взгляд из-за толстых стекол очков. Многие, знавшие его только в американские годы и только в университетской обстановке, были бы удивлены, узнав, что смолоду он был отличным спортсменом – пловцом и гимнастом, – что лет до пятидесяти он легко ходил на руках, и что иной раз ему помогали сводить концы с концами его редкая память и его математические навыки в таких нефилологических искусствах, как бридж и покер. Кто бывал у него дома в Арлингтоне, те знали его лучше. Широкое гостеприимство, щедрое угощение, домашняя водка, веселая беседа на нескольких языках, любовная и неутомимая забота Веры Любомировны, воспоминания нараспашку, песни и, чаще всего и памятнее всего, само собой начинающееся чтение стихов, знакомых и незнакомых, – во всем этом раскрывался человек глубоких и богатых чувств, при всей его сдержанности в официальной обстановке. Такие вечера продолжались тридцать лет; когда они кончились, кончилась целая эпоха». Тарановский является автором книг «Очерки о Мандельштаме» (Essays on Mandel'štam) (1976), «О поэзии и поэтике» (2000), «Русские двухсложные размеры. Статьи о стихе» (2010) и др.

Ролан Барт

(1915–1980)

Ролан Барт

Французский философ и литературовед Ролан Барт родился 12 ноября 1915 года в Шербуре, регион Нормандия, в семье морского офицера Луи Барта и Генриетты Барт. Он учился в Сорбонне в 1935–1939 годах, специализируясь по классической литературе. Уже тогда ученый был болен туберкулезом легких. Он получил диплом о высшем образовании в Парижском университете в 1941 году за работу по греческой трагедии. В 1948–1950 годах Барт преподавал в Румынии, а также во Франции и Египте. Он стремился осуществить проект тотальной критики буржуазной культуры. Для этого Барт видел два пути такой критики – создание «контрязыка» и «контркультуры» и всестороннее изучение буржуазного образа мышления и социальных механизмов, лежащих в основании языка. В 1952–1959 годах Барт работал в Национальном центре научных исследований, где изучал лексикологию и социологию. Немного зная английский язык, он преподавал в колледже Миддлбери, штат Вермонт, в 1957 году. В 1960‐х годах Барт путешествовал по США и Японии, где выступал с лекциями, в том числе в Университете Джона Хопкинса. Он обвинял старую буржуазную литературную критику в отсутствии интереса к тонкостям языка и в избирательном незнании по отношению к сложным теориям, таким как марксизм. В 1967 году ученый опубликовал свою самую знаменитую статью «Смерть автора» (The Death of the Author). Под «Смертью автора» Барт понимал не конец авторства, а избавление современной литературы от диктата однозначной авторской интерпретации смысла своего произведения. В 1971 году ученый стал приглашенным профессором Женевского университета. В 1970‐х годах он также читал лекции в Высшей школе социальных наук в Париже. В 1977 году по приглашению Коллеж де Франс Барт создал специальную кафедру литературной семиологии. Ролан Барт стал жертвой дорожного происшествия. 25 февраля 1980 года он был сбит водителем фургона прачечной, когда возвращался домой. Месяц спустя, 26 марта, Ролан Барт скончался в Париже от травм грудной клетки, полученных в результате наезда.

В 1953 году Барт опубликовал эссе «Нулевая степень письма» (Le degré zéro de l'écriture), в котором пытался, по его собственным словам, «марксизировать экзистенциализм» с тем, чтобы выявить и описать третье (наряду с «языком» как общеобязательной нормой и индивидуальным «стилем» писателя) «измерение» художественной формы – «письмо». Барт полагал, что сама идея письма связана с понятием стиля. Он рассматривал различные виды и возможности современного строения текста. «Текст не следует понимать как нечто исчислимое. Тщетна всякая попытка физически разграничить произведения и тексты… Произведение есть вещественный фрагмент, занимающий определенную часть книжного пространства, а Текст – поле методологических операций… Тексту присуща множественность. Это значит, что у него не просто несколько смыслов, но что в нем осуществляется сама множественность смысла как таковая – множественность неустранимая, а не просто допустимая. В Тексте нет мирного сосуществования смыслов – Текст пересекает их, движется сквозь них; поэтому он не поддается даже плюралистическому истолкованию, в нем происходит взрыв, рассеяние смысла. Действительно, множественность Текста вызвана не двусмысленностью элементов его содержания, а, если можно так выразиться, пространственной многолинейностью означающих, из которых он соткан (этимологически «текст» и значит «ткань» в подавляющем большинстве из индоевропейских языков)». Здесь выделяется то, что принципиально отличает естественные и гуманитарные науки. Естественные науки имеют дело только с формулами. Гуманитарные же науки всегда имеют дело не с формулами, а с текстами. Формула принципиально однозначна, а текст принципиально многозначен. Барт считал, что письмо есть вопрос литературной формы, которая, в свою очередь, «должна быть понята как один из типов социального «письма», пропитанного культурными ценностями и интенциями…» Он полагал, что «функция мифа – удалять реальность…он ощущается как ее отсутствие». По мнению Барта, «структура – это, в сущности, отображение предмета, но отображение направленное, заинтересованное, поскольку модель предмета выявляет нечто такое, что оставалось невидимым, или, если угодно, неинтеллигибельным, в самом моделируемом предмете». При этом «именно благодаря регулярной повторяемости одних и тех же единиц и их комбинаций произведение предстает как некое законченное целое, иными словами, как целое, наделенное смыслом». Барт является автором книг «Нулевая степень письма» (Le degré zéro de l'écriture) (1953), «Мифологии» (Mythologies) (1957), «Элементы семиологии» (Éléments de sémiologie) (1964), «Империя знаков» (L'Empire des signes) (1970), «S/Z» (1970), «Сад, Фурье, Лойола» (Sade, Fourier, Loyola) (1971), «Роланд Барт» (Roland Barthes) (1975), «Поэтика повествования» (Poétique du récit) (1977), «Фрагменты любовной речи» (Fragments d’un discours amoureux) (1977), «Светлая комната» (Camera lucida) (1980), «Критические очерки» (Essais critiques) (1981), «Литература и действительность» (Littérature et réalité) (1982) и др.

Альгирдас Жюльен Греймас

(1917–1992)

Альгирдас Жюльен Греймас

Литовский и французский лингвист, фольклорист и литературовед Альгирдас Жюльен Греймас родился 24 февраля (9 марта) 1917 года в Туле в семье литовских беженцев. Он окончил гимназию в Мариямполе, а затем изучал право в Университете Витаутаса Великого в Литве (1934–1935) и лингвистику в Гренобле (1936–1939), исследовал франкопровансальские диалекты. После возвращения в Литву в 1939 году Греймас проходил военную службу, а после демобилизации преподавал в Шяуляйской женской гимназии. С 1944 года ученый вновь работал во Франции и в 1949 году получил докторскую степень в Сорбонне. С 1949 года Греймас преподавал на филологическом факультете в университете Александрии, в университетах Анкары (1958), Стамбула (1960) и в университете г. Пуатье (1962). В 1960 году он стал одним из основателей Общества изучения французского языка, а в 1964 году – одним из основателей журнала Langages. С 1963 года Греймас возглавлял семиолингвистическую исследовательскую группу в Практической школе высших знаний в Париже и стал одним из основателей Парижской семиотической школы. В 1971 и в 1979 годах Греймас читал лекции в Вильнюсском университете. Альгирдас Жюльен Греймас умер 27 февраля 1992 года в Париже, но был похоронен на Пятрашюнском кладбище в Каунасе.

Греймас является автором лексикографических и лексикологических работ, в том числе составителем словаря старофранцузского языка, а также трудов по теории структурной семантики и нарративному синтаксису. Он ставил своей задачей создание всеобъемлющей методологии гуманитарных наук на основе разработанной им теории «фундаментальной семантики». Греймас пытался установить универсальные законы повествовательных текстов, построив чисто логическую модель порождения сюжета. С 1970‐х годов ученый занимался изучением и реконструкцией литовской мифологии, опираясь на структуралистские методы исследований. Греймас соединил французский структурализм с достижениями русского формализма, построив актантную схему текста и значения вообще. Актантная схема – это фундаментальная универсальная нарративная структура, лежащая в основе любого текста и являющаяся модифицированной и обобщенной версией «кругов действия» из «Морфологии сказки» В.Я. Проппа. Актант (фр. actant – действующий) – это персонаж литературного или фольклорного произведения, выступающий как субъект изображаемого действия и стимулирующий развертывание событий. Греймас полагал, что существует шесть актантных ролей, или функций, объединенных в три пары бинарных оппозиций: субъект/объект, отправитель/получатель, помощник/оппонент, которые вместе учитывают все возможные взаимоотношения в рассказе и, по сути дела, вообще в сфере человеческой деятельности. Греймас выделил в нарративном дискурсе три основных семиотических уровня: 1) поверхностный уровень «предметной манифестации»; 2) уровень «антропоморфных действий»; 3) уровень «понятийных операций». На первом уровне изображаются персонажи и их поступки в их семантической и предметной конкретности. На втором уровне выявляются инварианты этих персонажей в виде актантов и их функций. Греймас показал, что архаический сюжет разворачивается как движение от начальной ситуации дизъюнктивного «нарушения договора» – через последовательную актуализацию функций – к конечной ситуации, где происходит конъюнктивное «восстановление договора». На третьем, «глубинном», уровне описания синтагматические и диахронические связи функций редуцируются к парадигматическим отношениям между термами чисто логической структуры. Так, переход от ситуации «бедность героя» к ситуации «богатство героя», предполагая наличие актантов, функций, модальностей и изменение ситуации во времени, принадлежит уровню «антропоморфных действий», тогда как выделение ахронного «семиотического квадрата» и установление между его членами (например, «бедный» – «богатый» – «не-бедный» – «не-богатый») логических отношений «импликации», «противности» и «противоречивости» относится уже к компетенции «фундаментальной грамматики» («понятийные операции»), где определяется не элементарное повествовательное высказывание», а «элементарная структура значения». Переход от топологии «семиотического квадрата» к темпоральности сюжета представляет собой последовательность трансформаций, позволяющих превратить статические «отношения», свойственные «фундаментальной грамматике», в динамические «операции», создающие всякий повествовательный текст. Греймасу также принадлежит представление значения в виде семиотического квадрата, восходящее к логическому квадрату Аристотеля. Семиотический квадрат – это диаграмма, визуально представляющая элементарную структуру значения. Эта элементарная структура определяется тремя отношениями:

1. Отношение противоположности – на схеме горизонтальные стороны квадрата. Значение рассматривается прежде всего как продукт оппозиции: не может быть «верха» без «низа», «добра» без «зла». Чтобы находиться в оппозиции или в отношении противоположности (контрарности), два термина (часто обозначаемые как S1 и S2) должны иметь общую черту, например, «горячее» и «холодное» имеют общее понятие температуры, и здесь температура является сложным термином. «Высокое» и «низкое» имеют общее понятие вертикальности, их сложный термин – это вертикальность. Таким образом, S1 предполагает существование S2.

2. Противоречие – на схеме диагонали квадрата. Чтобы перейти от S1 к S2, требуется прежде всего отрицание S1 (обозначается ~S1). Например, чтоб перейти от «верха» к «низу», требуется переход на «не-верх». «Не-верх» (~S1), таким образом, становится противоречащим термином. Если S1 – это «добро», то ~S1 – это «не-добро». Если S2 – это «зло», то ~S2 это «не-зло».

3. Импликация, или комплементарность – вертикальные стороны квадрата. Это отношение основано на связи между термином и отрицанием его противоположного: «добро» подразумевает «не-зло», «верх» предполагает «не-низ». Данное отношение эквивалентно акту утверждения, демонстрируя внутреннюю связность значения. Ведь если «добро» не предполагает «не-зла», то члены нашей пары «добро/зло» со своими противоречиями оказываются в разных семантических категориях. S1 и ~S2 или S2 и ~S1, таким образом, в данной системе являются комплементарными терминами.

Семиотический квадрат применим при анализе любых текстов. Греймас является автором книг «Структурная семантика» (Sémantique structurale) (1966), «Смысл» (Du sens) (1970), «Семиотика и социальные науки» (Sémiotique et sciences sociales) (1976), «Мопассан. Семиотика текста: практические упражнения» (Maupassant. La sémiotique du texte: Exercices pratiques) (1976), «Семиотика. Аргументированный словарь теории языка» (в соавторстве с Ж. Куртье) (Sémiotique. Dictionnaire raisonné de la théorie du Langage) (1979), «Смысл II» (Du sens II) (1983), «О богах и людях» (Des dieux et des homes) (1985), «От несовершенства» (De l’imperfection) (1986) и др.

Джозеф Франк

(1918–2013)

Джозеф Франк. 2013 г.

Американский русист, литературовед, крупнейший западный биограф Федора Достоевского Джозеф Франк (Джозеф Натаниэл Глассман) родился 6 октября 1918 года в Нью-Йорке в семье еврейских эмигрантов из России. Его отец умер, когда Джозефу было пять лет. Отчим Уильям Франк усыновил его и дал ему свою фамилию. Но вскоре отчим тоже умер, как и мать Джозефа Дженнифер Гарлик. Окончив среднюю школу Erasmus Hall, Франк поступил в Нью-Йоркский университет, а позднее год проучился в Висконсинском университете в Мэдисоне. В 1942–1950 годах Франк работал в Bureau of National Affairs в Вашингтоне, которое издавало журналы о законодательстве и политике (в армию в годы Второй мировой войны его не взяли из-за сильного заикания), а в 1950–1952 годах учился в Париже по гранту образовательной программы Фулбрайта. Вернувшись в США, он продолжил свое обучение в Чикагском университете, где в 1961 году получил ученую степень доктора философии за диссертацию по теме «Достоевский и русский нигилизм как контекст для «Записок из подполья» (Dostoevsky and Russian Nihilism: A Context for Notes from The Underground). В дальнейшем ученый преподавал в Чикагском, Миннесотском, Ратгерском и Гарвардском университетах. В 1966 году Франк занял должность профессора сравнительного литературоведения в Принстонском университете, где в 1983 году получил звание почетного профессора. В последующие годы он был членом общества Гуманитарного центра Стэнфордского университета, а с 1985 года начал преподавать литературоведение в Стэнфордском университете. Для различных журналов Франк писал о Роберте Пенне Уоррене, Генри Джеймсе, Андре Жиде, Гюставе Флобере, Томасе Манне, Андре Мальро, Франсиско Гойе, Поле Сезанне, Альбере Камю, Жане-Поле Сартре и Марселе Прусте. В 1971 году Франк стал одним из членов-учредителей Международного общества Достоевского. Джозеф Франк умер 27 февраля 2013 года в Пало-Алто, Калифорния. Он был удостоен премии американской Ассоциации современной филологии имени Джеймса Расселла Лоуэлла в 1976 и в 1988 годах за 1‐й и 3‐й тома биографии Достоевского, Международной премии имени Ефима Эткинда 2006 года в номинации «За лучшую книгу западного исследователя о русской литературе и культуре» за 5‐й том биографии Достоевского и высшей почетной награды американской Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований в 2008 году за труды по сравнительному литературоведению.

Франк стал автором наиболее объемного исследования биографии и творчества Достоевского в пяти томах, в которых насчитывается 2500. Его биографию Достоевского считают одной из лучших литературных биографий XX века. 6‐й том «Достоевский: писатель в своем времени» (Dostoevsky: A Writer in His Time) (2009) представляет собой сжатую версию пятитомной биографии. Творчество Достоевского рассматривается Франком сквозь призму эпохи, главным образом не в контексте его жизни, а как реакция на жизнь в царской России и как элемент интеллектуального дискурса его народа в его эпоху. К изучению идеологических и метафизических противоречий Достоевского Франк пришел через интерес к Камю и французскому экзистенциализму в начале 1960‐х годов. Его первая лекция в Принстонском университете в 1955 году называлась «Экзистенциализм и Достоевский». Обращение к жизни и творчеству Достоевского побудило Франка выучить русский язык, тогда как ранее, помимо английского, он свободно владел французским, немецким и испанским. Первый том биографии Достоевского вырос из лекций Франка по сравнительному литературоведению, которые он читал в Принстонском университете на протяжении 20 лет. Первоначально ученый не предполагал, что за первым томом последуют еще четыре, но биография Достоевского постепенно захватила его. Франк полагал: «В действительности, единственный способ обозначить гений Достоевского – это проанализировать его способности смешивать свои частные дилеммы с дилеммами, бушевавшими в обществе, частью которого он являлся». Уже 1‐й том биографии Достоевского был оценен как шедевр. Критик Хилтон Крамер в рецензии в New York Times писал: «Это не только великая книга о ранних годах жизни великого писателя, но, вероятно, лучшая американская книга о литературной культуре России XIX века вообще». А после выхода всех томов американский литературовед Гэри Сол Морсон заявил, что «сегодня эта книга считается лучшей биографией Достоевского на каком бы то ни было языке, включая русский, а это о чем-то говорит. Она более-менее универсальна. Выскажу свое мнение – не знаю, согласятся ли со мной остальные, но я считаю, что это вообще лучшая биография писателя, которую я когда-либо читал». А американская литературовед Робин Фойер Миллер, высказываясь по поводу критики Франка за то, что он первоначально отрицал антисемитизм Достоевского, а впоследствии признал его, заметила: «Однако он всегда следовал за свидетельствами, куда бы они ни приводили. Все, что он писал, влекло за собой изменения в прочтении романа». Франк также известен как автор литературоведческой концепции «пространственной формы» (spatial form), где речь идет о восприятии читателями понятий «пространство» и «время» в модернизме. Франк является автором книг «Уравнители. История трудов трех социал-демократов XVII века: Джона Лилберна, Ричарда Овертона, Уильяма Уолвина» (The Levellers. A History of the Writings of Three Seventeenth-Century Social Democrats: John Lilburne, Richard Overton, William Walwyn) (1955, 1969), «Зарождение английской газеты: 1620–1660» (The Beginnings of the English Newspaper: 1620–1660) (1961), «Достоевский: семена мятежа» (Dostoevsky: The Seeds of Revolt, 1821–1849) (т. 1, 1976), «Достоевский: годы испытаний» (Dostoevsky: The Years of Ordeal, 1850–1859) (т. 2, 1983), «Достоевский: переполох освобождения» (Dostoevsky: The Stir of Liberation, 1860–1865) (т. 3, 1986), «Достоевский: удивительные годы» (Dostoevsky: The Miraculous Years, 1865–1871) (т. 4, 1995), «Достоевский: мантия пророка» (Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 1871–1881) (т. 5, 2002), «Сквозь русскую призму: Очерки о литературе и культуре» (Through the Russian Prism: Essays on Literature and Culture) (1990), «Идея пространственной формы» (The Idea of Spatial Form) (1991), «Между религией и рациональностью: очерки русской литературы и культуры» (Between Religion and Rationality: Essays in Russian literature and culture) (2010), «Отвечая современности: очерки в области политики культуры» (Responses to Modernity: Essays in the politics of culture) (2012) и др.

Жорж Дюмезиль

(1898–1986)

Жорж Дюмезиль. 1980-е гг.

Французский лингвист, мифолог и филолог-компаративист Жорж Дюмезиль родился 4 марта 1898 года в Париже в семье капитана французской армии, ставшего позже дивизионным генералом и конструктором первых серийных французских минометов, Жана-Анатоля Дюмезиля (1857–1929) и Маргариты Дютье Дюмезиль (1860–1945). Начальное образование он получил в элитном лицее Людовика Великого и продолжил обучение в Высшей нормальной школе. В 1916–1917 годах Дюмезиль участвовал в Первой мировой войне офицером артиллерии. В 1919 году Дюмезиль стал адъюнкт-профессором Парижского университета. В 1924 году ученый защитил докторскую диссертацию «Праздник бессмертия» (Le festin d'immortalité), посвященную сравнительному анализу римских и индийских мифологем. В частности, он пытался доказать, что греческая амброзия и индийская амрита – напитки, дарующие бессмертие, – восходят к праиндоевропейскому корню. В 1925–1931 годах Дюмезиль был профессором истории религий в Стамбульском университете, где увлекся изучением кавказских языков. В частности, он работал с последними носителями убыхского языка, эмигрировавшими с Северного Кавказа в Турцию в XIX веке. Их в первой трети XX века осталось всего несколько десятков человек. Дюмезиль сделал запись убыхских устных текстов на фонограф. Он также исследовал осетинский эпос, в котором обнаружил удивительные совпадения с преданиями кельтов. В начале 1930‐х годов ученый изучал китайский язык и языки коренных народов Америки. В 1931–1934 годах он был штатным профессором Упсальского университета, а вернувшись в Париж, он в 1935 году возглавил кафедру сравнительного изучения религий индоевропейских народов в Высшей практической школе. В этот период политические взгляды Дюмезиля приобрели крайне правый характер. Некоторые критики видели в его книге «Мифы и боги германцев» (Mythes et dieux des Germains) (1939) симпатии к идеям германских национал-социалистов. Однако ряд либеральных исследователей положительно оценивали этот труд. В 1937–1948 годах Дюмезиль читал курс армянского языка в Национальной школе живых восточных языков. В 1949–1968 годах он был заведующим кафедрой индоевропейской цивилизации в Коллеж де Франс. В 1968 году ученый вышел на пенсию со званием почетного профессора Коллеж де Франс. В англоязычном мире работы Дюмезиля стали известны после курса лекций, прочитанных им в Калифорнийском университете в 1971 году. В 1978 году Дюмезиль был избран членом Французской академии. В 1984 году его удостоили престижной международной премии Чино дель Дука в 200 тысяч евро – за то, что его научные произведения «способствуют утверждению гуманизма в современном мире». Жорж Дюмезиль умер 11 октября 1986 года в Париже от кровоизлияния в мозг. Он был награжден орденом Почетного легиона степени офицера, орденом Академических пальм степени командора, Военным крестом и удостоен Государственной премии РСО-Алания имени Косты Хетагурова.

Дюмезиль не исследовал универсальные структуры человеческой психики, а пытался реконструировать когнитивную модель древних индоевропейцев. Как считал ученый, представители древних языковых общностей (сино-тибетской, семито-хамитской, уто-ацтекской) были носителями иных когнитивных моделей с иными функциональными парадигмами, чем современные народы. Исследователь пытался показать, что социальная структура древних индоевропейцев была троичной. Он выделил основные функции каждого из трех элементов структуры: укрепление космического (мирового) и правового порядка (функция магической и юридической власти); использование физической силы, проявление доблести (воинская функция); поддержание благосостояния, плодородия, богатства и т. п. (экономическая функция). Эта трехфункциональная модель соответствовала делению общества на три главных класса – жрецов, воинов, скотоводов и пахарей. В Древней Индии трем кастам – брахманам (жрецам, жертвоприносителям), кшатриям (воинам, защитникам общины) и вайшьям (производителям) – соответствовали боги Варуна, Митра и Индра, а также близнецы Нбсатья (или Ашвины). Подобные структуры Дюмезиль обнаружил у хеттов, в «Авесте», у кельтов, у римлян, у древних скандинавов, а также у осетин, которых считал прямыми потомками ираноязычных скифов. Сопоставляя языки и мифы различных индоевропейских народов, Дюмезиль заключил, что протоиндоевропейское общество функционально делилось на три сословия – жреческое (ср. брахманы), воинское (ср. кшатрии) и земледельческое (ср. вайшьи). Каждой касте соответствовало особое божество: скажем, у жрецов это был грозный, но справедливый бог-судья, карающий бог правосудия (Зевс – Юпитер – Один – Перун – Пяркунас – Митра – Варуна), у воинов – бог войны (Тор – Марс – Арес – Индра), у земледельцев – бог плодородия (Фрейр – Квирин – Велес). Данные функции бесконечно повторялись и отражались в различных культурных феноменах, в триадах культурных героев, в разновидностях болезней в трехчастном делении мира и проч. Здесь следует указать на троичность человеческого мышления, которая неизбежно отражается как в мифах, так и в языковых структурах, равно как и в мышлении самого Дюмезиля и других лингвистов. Как считал Дюмезиль, именно древнеиндийская цивилизация законсервировала многие архаичные представления. Дюмезиль является автором более 100 научных статей и 75 книг, в том числе «Преступление Лемнийцев» (Le Crime des Lemniennes) (1924), «Проблема кентавров» (Le problème des Centaures) (1929), «Легенды о нартах» (Légendes sur les Nartes) (1930), «Уранос-Варуна» (Ouranós-Váruna) (1934), «Пылающий брахман» (Flamen-Brahman) (1935), «Индоевропейское наследие в Риме» (L'Héritage indo-européen à Rome) (1949), «Третий правитель» (Le Troisième souverain) (1949), «Верховные боги индоевропейцев» (Les Dieux Souverains des Indo-européens) (1977), «Римляне о Скифии и ее окрестностях» (Romans de Scythie et d'alentour) (1978).

Юрий Михайлович Лотман

(1922–1993)

Ю.М. Лотман

Советский, российский и эстонский литературовед и культуролог Юрий Михайлович Лотман родился 28 февраля 1922 года в Петрограде в еврейской семье. Его отец, Михаил Львович Лотман (1882–1942), окончил математический и юридический факультеты Петербургского университета, а в дальнейшем работал юрисконсультом в различных издательствах. Мать Лотмана, Сара Самуиловна (Александра Самойловна) Лотман (урожденная Нудельман) (1889–1963), была портнихой и швеей, а впоследствии зубным врачом. Лотман учился в Петришуле в 1930–1939 годах, а затем поступил на филологический факультет Ленинградского университета. В октябре 1940 года он был призван на военную службу. Связистом в артиллерии в звании гвардии сержанта Лотман участвовал в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Он был контужен и награжден орденом Красной Звезды (1945), двумя орденами Отечественной войны II степени (1945, 1985) и медалями «За отвагу» (1944), «За боевые заслуги» (1944), «За оборону Москвы» (1944) и «За оборону Кавказа» (1944). В 1943 году Лотман вступил в ВКП(б). Он был демобилизован в 1946 году. После окончания с отличием Ленинградского университета в 1950 году Лотман из-за кампании «борьбы с космополитами» не смог поступить в аспирантуру, несмотря на рекомендацию кафедры русской литературы, и вынужден был работать старшим преподавателем Педагогического (учительского) института в Тарту. В 1952 году он защитил кандидатскую диссертацию «А.Н. Радищев в борьбе с общественно-политическими воззрениями и дворянской эстетикой Н.М. Карамзина» и в 1952–1954 годах заведовал кафедрой. С 1954 года ученый работал в Тартуском университете. В 1960–1977 годах он являлся заведующим кафедрой русской литературы и в 1963 году был удостоен звания профессора. В 1961 году Лотман защитил в Ленинградском университете докторскую диссертацию «Пути развития русской литературы преддекабристского периода». В начале января 1970 года сотрудники КГБ провели в квартире Лотмана обыск по делу поэтессы и участницы правозащитного движения Натальи Евгеньевны Горбаневской (1936–2013). После этого, хотя ничего компрометирующего найти не удалось, Лотману негласно был запрещен выезд за границу. В 1980 году он был переведен на должность профессора кафедры зарубежной литературы. В конце 1980‐х годов ученый создал серию научно-популярных телевизионных передач «Беседы о русской культуре». В октябре 1988 года Лотман был избран в совет уполномоченных Народного фронта Эстонии в секцию некоренных народов. Он поддерживал национальное движение за независимость Эстонии. В 1992 году под руководством Лотмана была создана кафедра семиотики в Тартуском университете. Юрий Михайлович Лотман умер в Тарту 28 октября 1993 года и был похоронен на кладбище Раади. Он был членом-корреспондентом Британской академии (1977), членом Норвежской академии наук (1987), академиком Шведской королевской академии наук (1989) и Академии Наук Эстонии (1990). Лотман был удостоен Литературной премии Эстонии ССР имени Юхана Смуула (1987). В 1993 году ученый стал лауреатом академической премии им. А.С. Пушкина за работы: «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» (1981) и «Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий» (1980, 1983). Лотман являлся вице-президентом Международной ассоциации семиотики в 1968–1985 годах. Он был почетным доктором университете Брюсселя (1990), Карлова университета в Праге (1991) и британского Килского университета (1992).

Лотман разработал методику анализа внутренней структуры поэтического текста, применяя точные методы исследования к семантике словесного искусства. Он наметил пути исследования связи между автором, структурой и адресатами художественного произведения. Лотман был одним из первых разработчиков структурно-семиотического метода изучения литературы и культуры в советской науке. Он рассматривал культуру и искусство как «вторичные моделирующие системы». В качестве «первичной моделирующей системы» выступал язык. Основным действием культуры и искусства Лотман считал борьбу с энтропией и хранение информации, а также коммуникацию между людьми. Искусство при этом рассматривалось в качестве составной частью культуры наряду с наукой. Лотман разрабатывает семиотику как науку о знаковых системах. Упорядоченной знаковой системой для передачи информации он считал язык, не сводимый к своей звуковой или графической форме. Знаки являются «материально выраженными заменами предметов, явлений, понятий в процессе обмена информацией в коллективе». «Константное отношение» знака к заменяемому объекту Лотман называл семантикой и делил на «условные» (красный свет светофора, слово) и «изобразительные или иконические» (рисунок, дорожный знак). Но знаки существуют не сами по себе, а в системе других знаков. Те же рисунки обладают большей понятностью и не требуют специальной дешифровки лишь в границах определенного «культурного ареала». Информацию Лотман уравнивал со значением и считал, что информация – это знание в процессе перехода от незнания. Задача искусства, по Лотману, заключается в наделении объекта значением, т. е. в создании информации. Ученый отмечал, что в кино снято противоречие между иконическими и условными знаками, между словесным и изобразительным искусством. Кино воспринимается как предельная достоверность, поскольку оно производно от движущихся фотографий, которые призваны максимально точно документировать реальность. Единицей дискретного «кинопространства» и «киновремени» для Лотмана служил кадр. Лотман исследовал соотношение «литературы» и «жизни» и выявлял скрытое содержание текста при сопоставлении его с реальностью. Так, он доказал, что реальный маршрут и хронология путешествия Карамзина по Европе отличались от того, что описано Карамзиным в «Письмах русского путешественника», и предположил, что истинный маршрут был скрыт, поскольку он был связан с масонскими связями Карамзина. Это и другие сопоставления такого рода привели Лотмана к выводу о наличии сознательных искажений в мемуарных и эпистолярных текстах ряда деятелей русской истории и культуры. Существенным и новым для пушкиноведения явилось открытие Лотманом содержательной доминирующей антитезы в пушкинских текстах: «джентльмен – разбойник» или «денди – злодей», которая воплощалась в разных персонажных моделях. Лотман ввел в анализ художественного текста обращения к описываемому в нем географическому пространству, которое, как он показал на примере повестей Гоголя, может выполнять сюжетообразующую функцию. Лотман утверждал: «Пушкин ставит читателя перед целым пучком возможных траекторий дальнейшего развития событий в тот момент, когда Онегин и Ленский сближаются, подымая пистолеты. В этот момент предсказать однозначно следующее состояние невозможно». На самом деле случайность или предопределенность (детерминированность) того или иного события в данный момент времени невозможно доказать или вывести из каких бы то ни было оснований. Их можно только постулировать и в зависимости от постулата тем или иным образом сочетать случайное и закономерное в ходе и результате различных процессов. Здесь мы подходим к границам науки и переходим в другой мир – мир чувств и веры. Лотман был уверен: «Начало-конец и смерть неразрывно связаны с возможностью понять жизненную реальность как нечто осмысленное. Трагическое противоречие между бесконечностью жизни как таковой и конечностью человеческой жизни есть лишь частное проявление более глубокого противоречия между лежащим вне категорий жизни и смерти генетическим кодом и индивидуальным бытием организма». В действительности здесь еще коренится противоречие между осознаваемой человеком конечностью собственного бытия и бесконечностью и безначальностью как бытия Божия, так и Вселенной в пространстве и времени. Для людей верующих тезис о прекращении земного бытия справедлив, поскольку возможное посмертное бытие – это уже инобытие. Для атеистов же отрицание бытия Бога практически тождественно с утверждением его безначальности и бесконечности. Лотман полагал, что «история – это процесс, протекающий «с вмешательством мыслящего существа». Это вмешательство происходит как на уровне деяний исторических деятелей, так и на уровне формирования массовых стереотипов. В одном из последних своих интервью Лотман говорил: «В объеме хронологии нашей жизни механизмы уничтожения гораздо более действенны. В объеме же хронологических пространств, в которых живет история, или шире – биология, или еще шире – космос, устойчивость проявляется сильнее. Что нам с нашими бедными пятьюдесятью – восьмьюдесятью годами жизни до этих вековых повторений? Есть кое-что. Потому что мы в нашей недолгой жизни включены в гораздо более длительную память». Лотман стремился привнести в гуманитарные исследования методы математических наук, что не всегда было оправдано. По поводу статьи Лотмана и его сына Михаила «Вокруг десятой главы «Евгения Онегина», где с помощью математических методов доказывалось, что строфы, выдаваемые некоторыми исследователями за начало главы Х «Евгения Онегина», на самом деле не могли быть написаны Пушкиным, писательница и математик И. Грекова (Елена Сергеевна Вентцель) (1907–2002) справедливо заметила: «Истинная точность в гуманитарных науках не связана с математической формализацией, а достигается глубиной проникновения в материал, полнотой учета исторических, литературных, лингвистических и иных связей. Математический аппарат в литературоведении (за редчайшими исключениями) играет роль чего-то вроде боевой раскраски дикаря. Придавая видимость «точности» формальному исследованию в неформальной области, он, по существу, мало чему помогает… с помощью статистических методов нельзя доказать, что такой-то текст принадлежит Пушкину; максимум, что можно доказать, это то, что имеющийся материал не противоречит гипотезе о том, что он принадлежит Пушкину. Другими словами, можно доказать, что эта гипотеза не абсурдна, что ее не следует с ходу отбрасывать, но нельзя доказать, что она справедлива». Лотман является автором книг «Лекции по структуральной поэтике» (1964), «Статьи по типологии культуры: Материалы к курсу теории литературы. Вып. 1» (1970), «Структура художественного текста» (1970), «Анализ поэтического текста. Структура стиха» (1972), «Статьи по типологии культуры: Материалы к курсу теории литературы. Вып. 2» (1973), «Семиотика кино и проблемы киноэстетики» (1973), «Сотворение Карамзина» (1987), «В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь» (1988), «Внутри мыслящих миров (1990), «Культура и взрыв» (1992), «Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века)» (1993) и др.

Юрий Валентинович Кнорозов

(1922–1999)

Юрий Кнорозов с сиамской кошкой Асей. Около 1980 г.

Советский и российский историк, этнограф, лингвист, эпиграфист и переводчик Юрий Валентинович Кнорозов родился 19 ноября 1922 года в поселке Южный Харьковского уезда Харьковской губернии в семье Валентина Дмитриевича Кнорозова, сотрудника страхового общества «Россия», и Александры Сергеевны Макаровой, происходившей из купеческого рода. В 1937 году он успешно окончил 46‐ю железнодорожную школу-семилетку и собирался стать врачом. Поэтому Кнорозов поступил на рабфак при Втором харьковском медицинском институте, который окончил в мае 1939 года, собираясь стать психиатром, но не прошел медицинскую комиссию и потому поступил на исторический факультет Харьковского университета. Здесь он, среди прочего, полтора года занимался древнеегипетской иероглификой. В 1941–1943 годах Кнорозов находился под немецкой оккупацией. В марте 1943 года с отступающими советскими войсками он ушел из ранее освобожденного, но вновь оставленного Харькова в Воронежскую область. Кнорозов не был мобилизован в Красную армию по состоянию здоровья и работал сельским учителем, а в сентябре выехал к отцу в Москву, где смог перевестись из Харьковского университета на исторический факультет МГУ. Там он сначала занимался египтологией. Весной 1944 года он был призван в Красную армию, окончил в Московскую школу ремонтных авточастей и был направлен телефонистом в 158‐й артиллерийский полк Резерва Верховного главнокомандования, располагавшийся под Москвой. В октябре 1945 года Кнорозов был демобилизован и вернулся на истфак МГУ. В 1946 году он выбрал в качестве специализации кафедру этнографии и занялся дешифровкой письменности индейцев майя, полагая, что «то, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим». Дипломная работа Кнорозова была выполнена на тему: «Мазар Шамун-наби (среднеазиатская версия легенды о Самсоне)» и защищена в 1948 году. Пребывание Кнорозова на оккупированной территории в 1941–1943 годах не позволило ему поступить в аспирантуру. С 1949 года он стал младшим научным сотрудником в отделе народов Средней Азии Музея этнографии народов СССР в Ленинграде, где продолжал заниматься дешифровкой письменности майя. 20 ноября 1951 года Кнорозов писал заведующему сектором народов Америки, Австралии и Океании и заведующему кафедрой этнографии исторического факультета МГУ С.А. Токареву (1899–1985): «Ваше задание выполнено – письменность майя расшифрована. Эта письменность оказалась, как я и предполагал, иероглификой. <…> Таким образом, полагаю наш приоритет обеспеченным». Первая статья о дешифровке письменности майя вышла в журнале «Советская этнография» в 1952 году (№ 3) и в 1953 году – на испанском языке в Мексике: сначала в виде бюллетеня советского посольства, а затем – отдельной брошюрой. С апреля 1953 года Кнорозов занимал должность и. о. заведующего отделом Средней Азии Музея этнографии народов СССР, поскольку ранее активно участвовал в этнографических экспедициях в Средней Азии. Но уже с 1 сентября 1953 года ученый перешел на ставку младшего научного сотрудника Сектора Америки, Австралии и Океании в Кунсткамере. 29 марта 1955 года Кнорозов защитил диссертацию на тему «Сообщение о делах в Юкатане» Диего де Ланда как историко-этнографический источник», включавшую в себя дешифровку письменности майя. Хотя она представлялась как кандидатская, диссертационный совет Института этнографии АН СССР, а потом ВАК присудили соискателю степень доктора исторических наук. 18 мая 1956 года Президиум АН СССР утвердил Кнорозова в звании старшего научного сотрудника. В августе 1956 года он участвовал на XXXII Международном конгрессе американистов в Копенгагене, где сделал доклад о дешифровке письменности майя. Этот доклад на английском языке был опубликован не только в сборнике работ конгресса, но и «Журнале Общества американистов». 1 ноября 1956 года Кнорозов был удостоен премии Президиума АН СССР за монографию «Система письма древних майя». С 1960 года он возглавлял междисциплинарную исследовательскую группу дешифровки древних письменностей. Начав с хараппского письма, Кнорозов заинтересовался также проблемой письменности Древнего Перу. Ученый выдвинул предположение, что письмо «килька», сохранившееся у кечуа и аймара и используемое для записи католических молитв в области Анд, – не что иное, как деградировавшая древняя письменность Перу, запрещенная инками еще до испанского завоевания. В 1980 году Кнорозов возглавил группу по этнической семиотике Ленинградского отделения Института этнографии АН СССР. В 1986 году Кнорозов был утвержден главным научным сотрудником в Музее археологии и этнографии. В конце 1990 года он впервые с 1956 года выехал за границу, посетив Гватемалу по приглашению президента страны Винисио Сересо Аревало. Здесь в конце января 1991 года ему была вручена Большая Золотая медаль президента Гватемалы. В 1992 году Кнорозов посетил Мексику и побывал на местах древностей майя. Еще в 1988 году в статье из англоязычного сборника «Забытые системы письма» Кнорозов опубликовал переводы надписей, из которых следовало, что в окружении Пакаля, правителя Паленке, Баакульского царства майя, была некая «Дева из рода Гуакамайи», статус которой был тогда неопределенным, но связан с религиозными культами, в частности лунными. В 1994 году было найдено погребение этой дамы, так называемой «Красной царицы». В 1995 году Кнорозов вторично посетил Мексику. Там предприниматель Маркос Констандсе из Канкуна организовал научно-просветительский и коммерческий проект в Шкарете; он же брался профинансировать проект по испанскому изданию трудов Кнорозова – «Компендиум Шкарете». В 1997 году Кнорозов в третий раз посетил Мексику для завершения издания своих трудов на испанском языке. 19 апреля 1997 года макет «Компендиума Шкарет» был презентован президенту Мексики Эрнесто Седильо. Трехтомный «Компендиум Шкарет» (Compendio Xcaret. De la escritura jeroglífica maya descifrada por Yuri V. Knórosov) был опубликован в Мексике в 1999 году. В мае 1997 года Кнорозов также посетил пограничные с Мексикой штаты США, интересовавшие его в связи с гипотезой о прародине культуры майя. 30 марта 1999 года Юрий Валентинович Кнорозов скончался в Ленинграде от последствий ишемического инсульта и был похоронен на Ковалевском кладбище под Петербургом. За комплекс работ по дешифровке различных письменностей он был удостоен Государственной премии СССР (1977). В 1994 году Кнорозов был награжден мексиканским орденом Ацтекского орла 4‐й степени. Он являлся почетным членом Мадридского общества по изучению майя и Национального географического общества США.

Главным научным достижением Кнорозова является дешифровка письменности майя. Теоретическую базу дешифровки он нашел в работах англичанина Майкла Вентриса (1922–1956) о древнекритской письменности, основанных на статистическом анализе и комбинаторном методе. Важнейшим постулатом, на котором основывался Кнорозов, было признание не рисуночного, а звукового характера письма майя. В качестве источника он использовал «Сообщения о делах в Юкатане» испанского епископа Юкатана Диего де Ланды (1524–1579), где был воспроизведен алфавит майя. Из звукового характера письма майя следовало, что определенные знаки имеют одинаковую форму в составе разных сочетаний иероглифов, поскольку несут не только смысловую нагрузку, но и воспроизводят звучание. Знак, похожий на циновку или рыбью чешую, действительно передавал понятие «циновка», а фонетически давал слог «ш(а)» (на юкатекском языке «шаан»). В статье 1952 года Кнорозов указывал, что запись слов куц – «индюк» и цуль – «собака» содержат один и тот же фонетический элемент ц (записываемый знаком, изображающим хребет с ребрами) и позволяют использовать перекрестное чтение. Ключом к фонетическому чтению стал «алфавит Ланда». Кнорозов считал, что «знаки де Ланда имеют именно тот фонетический смысл, который он им приписал». Рукописи Ланды было приведено три примера написания слов знаками майя, два из которых были совершенно непонятны. Так, епископ сообщал, что для обозначения слова «петля» («лэ») писцы майя использовали знаки «элээлэ». Кнорозов составил полный список встречавшихся в рукописях майя знаков со всеми их разночтениями и далее приступил к отождествлению знаков из «алфавита Ланды». Оказалось, что все приведенные в «Сообщении о делах в Юкатане» 27 фонетических знаков были представлены в рукописях. Епископ утверждал, что знаки соответствуют испанским буквам, которыми они надписаны в порядке латинского алфавита, однако присутствовали отклонения, смысл которых предстояло выяснить. В алфавите отсутствовали некоторые латинские буквы, аналогов звучания которых не было в юкатекском языке (d, f, g, r), некоторые же буквы приходилось удваивать (pp), чтобы передать звуки языка, не имевшие аналогов в испанском. Но букве «b» соответствовало два знака майя, и то же касалось обозначений звуков «л» и «ш». Кнорозову удалось доказать, что в алфавите Ланды представлены слоговые знаки и что епископ предельно точно постарался передать фонетику языка майя, различие мягких и твердых согласных и наличие придыханий. Наконец, это позволило установить, что знаки соответствовали не произношению испанских букв, а их названию. Доказательством служило чтение иероглифа месяца сэк, который состоял из элементов «сэ – ка», представленных в списке Ланды. Знак, надписанный «лэ», повторялся ниже уже под буквой «L», которая по-испански называется «элэ». Выяснилось, что то индейский секретарь, записывая под диктовку де Ланды, зафиксировал название испанской буквы l, название буквы e (соответствующее ее произношению, близкому русскому «э») и слово «петля/силок» на юкатекском языке. Так появилось сочетание знаков «э-лэ-э-лэ». В кодексах майя слово «силок» записывалось знаками э и лэ, имевшимися в «алфавите». Слово «лэ» Ланда вначале назвал его по буквам, а затем и целиком: «элэ», и точно так же записал его индеец. Кнорозов путем скрупулезных подсчетов установил, что во всех трех известных рукописях майя содержится примерно 355 неповторяющихся знаков. Он начал поиск устойчивых групп знаков, которые передавали корни слов, а далее – регулярно связанные с ними переменные группы знаков, которые соответствовали грамматическим показателям – частицам, аффиксам и т. д. Структуру иероглифического текста можно было сопоставлять с грамматическими показателями текстов майя XVI–XVII веков, записанных латиницей. Кнорозов решил, что если рукописи майя происходили с Юкатана, и рукопись Ланды и сохранившиеся словари фиксировали юкатекский язык, то и материалы дешифровки будут основываться на этом языке. Каждое сочетание приходилось прослеживать по всем рукописям и имеющимся репродукциям эпиграфических надписей майя. Были и ошибки писцов. Но в конце концов Кнорозову удалось разбить все имеющиеся сочетания иероглифов на группы, в каждую из которых входили иероглифы с одинаковыми устойчивыми знаками и различными переменными. В таблицы были сведены корни с одинаковыми грамматическими показателями, расположенными перед или после корневого знака. Метод был назван методом «позиционной статистики», поскольку изучалась частота знаков, занимающих определенную позицию во фразе. Он также позволял проанализировать порядок слов в предложениях иероглифического языка. При синтаксическом анализе выяснилось, что на втором и третьем месте предложений всех типов находятся иероглифы, не имевшие в своем составе переменных знаков. Кнорозов предположил, что они обозначали подлежащее. Напротив, на первом месте в предложениях почти всех типов находились иероглифы с наибольшим количеством переменных знаков, и можно было предположить, что это – глагольное сказуемое. Но статистика показала, что иероглифы сказуемого образуют две группы с разными грамматическими показателями. В одной группе после сказуемого сразу следовало подлежащее, во второй подлежащее переходило на третье место, а ему предшествовали дополнительные знаки. По аналогии с грамматикой рукописей XVI–XVII веков было сделано заключение о существовании непереходных и переходных глаголов, требующих дополнения. Точно так же Кнорозов проанализировал структуру текстов майя, записанных латиницей, и смог приступить к фонетическому чтению текстов и наращиванию количества читаемых знаков. Структурный анализ еще не означал чтения, так как грамматические показатели могли читаться совершенно иначе. Для проверки нужен был метод перекрестного чтения. Например, если предлог, произносившийся в XVI веке как «ти», действительно имел такое чтение, то его можно было использовать для прочтения слов, в которых этот знак использовался для записи корневой части слова, а не грамматического показателя, поскольку он читается одинаково во всех позициях. Но для окончательного установления чтения необходимо было наличие не менее двух разных слов, использующих данный знак. В книге «Иероглифические рукописи майя» Кнорозов сделал полный перевод четырех сохранившихся кодексов майя. А еще в 1962 году канадский исследователь Дэвид Келли с успехом прочел имена правителей «по Кнорозову» на стелах в Чичен-Ице.

Кнорозов также пытался дешифровать рапануйское письмо ронго-ронго с острова Пасхи. Он пришел к выводу, что знаки острова Пасхи – протописьменность («примитивная иероглифика, в которой служебные части речи и аффиксы могли пропускаться»), расшифровку рапануйского письма так и не осуществил. В 1964 году под руководством Кнорозова была предпринята попытка дешифровки хараппского письма, известного в основном по печатям и их оттискам. Удалось надежно установить, что древний хараппский язык имел как минимум три падежа и три склонения, фиксируемых на письме. Удалось также выделить словообразовательные именные суффиксы. Эти данные предположительно свидетельствовали о близости хараппского языка дравидийским. Кнорозов определил письмо как морфемно-слоговое, предполагая, что отдельные знаки строго соответствуют конкретным грамматическим показателям. Поэтому был использован «ребусный метод», когда изображаемый знак интерпретировался через корни предполагаемых языков – потомков хараппского. Однако перекрестные чтения здесь практически отсутствовали, а доля фонетических подтверждений (слоговых написаний) оказалась ничтожна. Поэтому был сделан вывод, что хараппское письмо – морфемное, но дешифровать его пока не удалось.

Кнорозов является автором книг «Система письма древних майя» (1955), «Письменность индейцев майя» (1963), «Иероглифические рукописи майя» (1975), «Избранные труды» (2018) и др.

Дин Стодард Ворт

(1927–2016)

Дин Стодард Ворт

Американский лингвист и литературовед Дин Стодард Ворт родился 30 сентября 1927 года в Нью-Йорке. Он получил среднее образование в Академии Филлипса в Эксетере (штат Нью-Гэмпшир), а высшее – в Дартмутском колледже (Гановер, штат Нью-Гэмпшир). Ворт изучал славистику в Национальной школе восточных языков Сорбонны и в Высшей практической школе, а также в Гарвардском университете. Он получил степень магистра и доктора философии в Гарварде соответственно в 1953 и в 1956 годах по специальности «Славянские языки и литературы». После получения докторской степени Ворт преподавателем на славянском факультете Гарварда и научным сотрудником в Гарвардском русском исследовательском центре. В 1957–1995 годах он преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе на факультете славянских, восточноевропейских и евразийских языков и культур, став в 1965 году полным профессором, а в 1978 году – профессором высшего уровня. После 1995 года Ворт был Professor Emeritus. Ученый несколько раз занимал посты заведующего кафедрой славянских языков и председателя консультативного комитета Центра российских и восточноевропейских исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он был главным редактором журнала The International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. Ворт также читал лекции в Гарвардском, Йельском, Оксфордском, Лондонском, Гейдельбергском, Берлинском, Венском и Стокгольмском университетах. Дин Стодард Ворт умер 29 февраля 2016 года в Литице, округ Ланкастер, штат Пенсильвания, и был похоронен на кладбище в Плимуте, штат Массачусетс, на семейном участке. В марте 1994 года он был избран иностранным членом Российской академии наук. Ворт возглавлял Международный комитет славистов. Он был удостоен премии Американской ассоциации преподавателей славянских и восточноевропейских языков (1992). Ученый получил стипендию Гуггенхайма в 1963 году.

Ворт внес вклад в описание современной русской морфологии и особенно морфонологии. Он занимался в том числе анализом явлений усечения и нулевой аффиксации, т. е. случаев, когда суффикс не выражен звуками и буквами на письме, но передает определенное грамматическое значение. Ворт является автором «Русского словообразовательного словаря» (1970, в соавторстве), который был одним из первых словообразовательных словарей русского языка. Ученый составлял библиографии работ по славистике и оказывал поддержку не признаваемым в СССР филологам и писателям в 1960–1980‐х годах. Ворт был личным другом известного поэта-переводчика, специалиста по немецкой литературе Константина Петровича Богатырева (1925–1976). Ученый исследовал лексику и поэтику «Слова о полку Игореве» и других памятников древнерусской литературы. Он рассматривал «Слово» как развернутое лирическое стихотворение, создатель которого практически игнорировал реальные время, а пространство и реальность представлял лишь короткими вспышками, перемежая их длительными погружениями в иные пространства и времена. Ворт полагал: «В центре этой сложной коммуникативной системы, связывающей старое и новое, друга и врага, человека и природу, находится сам безымянный автор. Если он не комментирует события напрямую, то слушает и интерпретирует их, и общим результатом сообщений, которые он посылает и принимает, становится его собственное, личное восприятие страны и эпохи». Он подчеркивал «неэпичность» «Слова» и отмечал, что оно в шесть раз короче самого краткого из известных эпосов («Песнь о моем Сиде», начало XIII века) и что в нем ослаблена фабула: «…неосведомленный слушатель или читатель вряд ли мог бы догадаться из одного только Слова, что случилось в апреле – мае 1185 года, и где это случилось, и почему… лишь десятая часть стихов Слова посвящена описанию исторических событий… Действительный ход событий в Слове… видится как будто в кинематографических проблесках, изредка сверкающих на фоне длительных разнообразнейших авторских «отступлений», составляющих 90 % всего Слова и потому могущих быть названными «композиционной сутью произведения»… автор Слова сочинял не эпос, а что-то другое». Вместе с Р.О. Якобсоном он опубликовал критическое издание текста «Задонщины». Ворт также занимался русской и сербской народной поэзией. В 1960‐х годах ученый опубликовал ряд работ по ительменскому языку, где, в частности, выражал сомнение в генетическом родстве между ительменским и языками чукотско-корякской группы. Он издал ительменские тексты, собранные российским этнографом Владимиром Ильичом Иохельсоном (1855–1937), и словарь одного из ительменских диалектов. Уорт является автором 7 книг, в том числе «О структуре и истории русского языка» (On the Structure and History of Russian) (1977) и «Очерки по русской филологии» (2006).

Владимир Николаевич Топоров

(1928–2005)

В.Н. Топоров

Советский и российский филолог Владимир Николаевич Топоров родился 5 июля 1928 года в Москве. Его отец происходил из крестьянской семьи, жившей в Коврове Владимирской губернии. Мать была москвичкой. Он окончил филологический факультет (1951) и аспирантуру МГУ (1954). Топоров был младшим и старшим научным сотрудником (1954–1961), ведущим научным сотрудником, заведующим сектором структурной типологии, главным научным сотрудником Института славяноведения и балканистики (1961–2005). В последние годы жизни он также являлся сотрудником Института высших гуманитарных исследований РГГУ. В 1988 году ученый стал доктором филологических наук без защиты диссертации, в 1990 году – действительным членом АН СССР и в 1991 году – действительным членом РАН. Владимир Николаевич Топоров скончался 5 декабря 2005 года в Москве и был похоронен на Пятницком кладбище. Он был лауреатом Государственной премии (1990) за участие в работе над энциклопедией «Мифы народов мира», но в знак протеста против трагических событий в Вильнюсе 13 января 1991 года, когда попытка группы «Альфа» КГБ установить контроль над телецентром привела к жертвам среди мирного населения, от премии отказался. Топоров также был удостоен премии А.И. Солженицына (1998) «за исследования энциклопедического охвата в области русской духовной культуры, отечественной и мировой литературы, соединяющие тонкость специального анализа с объемностью человеческого содержания; за плодотворный опыт служения филологии национальному самопознанию в свете христианской традиции» и премии имени Андрея Белого (2003) «за обнаружение и расшифровку зыбкого петербургского палимпсеста в книге «Петербургский текст русской литературы», за революционные методологические достижения, не отлившиеся в догму». Ученый был награжден Орденом Почета (1997), литовским орденом великого князя Литовского Гядиминаса (командорский крест) (1999), латышским орденом Трех звезд (2002) и Большой медалью Академии наук Латвии (2002). Он был членом Academia Europaea, International Semiotic Society, International Language Origin Society, International Philosophic Peirce Society и Семиотического общества США. Топоров был почетным членом Академии наук Латвии и доктором honoris causa Вильнюсского университета.

Топоров занимался сравнительно-историческим языкознанием, индоевропеистикой, индологией, славистикой, балтистикой, русистикой, топонимикой, проблемами поэтики, структурой текста, историей литературы, фольклором, религией и мифологией, культурологией, духовной культурой, семиотикой на материале индоевропейских этноязыковых традиций, особенно славянской (с акцентом на русской), а также балтийской, индоиранской и античной. Сопоставляя различные религиозные и мифологические символы, Топоров пришел к идее существования на раннем этапе истории человечества особой «эпохи мирового древа», обнаружив ее символику не только во всех мировых религиях, но и в древних мифологических системах, а также в шаманистских представлениях современных северных народов. Реконструировал балто-славянский языческий пантеон и мифологию. Подробно изучил этимологию прусского языка и мифологию пруссов, которая до этого была известна лишь по разрозненным сообщениям различных источников. Нашел прямое иранское соответствие былине о Святогоре, а также сходство древнеиндийского мифа о первочеловеке Пуруше с мотивами древнерусской «Голубиной книги». Топоров предпринял первую попытку комплексного описания языка пали с помощью структурных методов и выполнил первый перевод (1960) на русский знаменитого буддийского трактата «Дхаммапада». Он возобновил научную серию Bibliotheca Buddhica, прерванную в 1938 году. Топоров занимался изучением финно-угорской и иранской топонимики на территории расселения восточных славян, историей святости в русской культуре. Ученый проследил происхождение этого феномена, исконное значение слова «святость» и роль мифопоэтического субстрата в формировании данного понятия. Топоров ввел понятие «петербургского текста» русской культуры. Совместно с Вяч. Вс. Ивановым он создал «теорию основного мифа», согласно которой основной сюжет индоевропейской мифологии – это сюжет борьбы Громовержца со Змеем. Топоров первым целиком перевел на русский язык и ввел в обращение важнейший текст палийского канона тхеравады – Дхаммападу (423 афоризма Будды) (1960). Он изучал творчество Анны Ахматовой, Александра Блока, Василия Жуковского, Николая Карамзина, Александра Пушкина, Федора Достоевского и др. Ученый утверждал: «Когда писатель уходит из мира сего, он теряет, в некотором смысле, право собственности на свой текст. Он живет в интерпретации читателей, которые не имеют возможности обратиться к писателю и узнать, чтo он имел в виду. Ведь совершенно ясно, что в одном тексте, особенно в большом, существует целый ряд текстов (они в нем скрыты), и читатель не может быть настолько внимательным, чтобы оставлять единственный вариант и отбрасывать от себя все иные варианты толкования того или иного момента, той или иной фигуры, того или иного языкового положения… У нас остается свобода собственного понимания: некоторые из этих «пониманий» можно сразу отвергнуть, приведя контраргументы. Однако в очень большом количестве случаев такой возможности нет. Поэтому, мне кажется, очень полезно привлечь внимание к тому, что в одном тексте на самом деле мы находим напластование разных текстов, допускающих различные толкования, и кроме автора, находящегося в небытии, нам никто не может открыть единственно верное из них… Высокая литература живет тем, что открывает, если не каждому поколению, то каждой эпохе, нечто свое. В этом свойстве художественного текста заключается его мощь. Он живет уже не в том, кто породил его и кто ушел из этого мира, а в сознании читателей…» Топоров является автором более 1700 научных работ, в том числе книг «Санскрит» (соавтор Вяч. Вс. Иванов) (1960), «Локатив в славянских языках» (1961), «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» (соавтор О.Н. Трубачев) (1962), «Исследования в области славянских древностей: Лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов» (соавтор Вяч. Вс. Иванов) (1974), «Прусский язык» (т. 1–5, 1975–1989, издание не завершено), «Ахматова и Блок: (К проблеме построения поэтического диалога: «блоковский» текст Ахматовой)» (1981), «Неомифологизм в русской литературе начала XX века: Роман А.А. Кондратьева «На берегах Ярыни» (1990), «Пушкин и Голдсмит в контексте русской Goldsmithian’ы: (к постановке вопроса)» (1992), «Эней – человек судьбы: (к «средиземноморской» персонологии). Ч. 1» (1993), «О мифопоэтическом пространстве: Избранные статьи» (1994), «Бедная Лиза» Карамзина: Опыт прочтения: К двухсотлетию со дня выхода в свет» (1995), «Святость и святые в русской духовной культуре» в 2 томах (1995–1998), «О «блоковском слое» в романе А. Белого «Серебряный голубь» (1996), «Предыстория литературы у славян: Опыт реконструкции: Введение к курсу истории славянских литератур» (1998), «Странный Тургенев: Четыре главы» (1998), «Петербургский текст русской литературы» (2003), «Из истории петербургского аполлинизма: его золотые дни и крушение» (2004), «Исследования по этимологии и семантике» в 4 томах (2004–2010), «Мировое дерево: Универсальные знаковые комплексы» в 2 томах (2010) и др.

Сергей Георгиевич Бочаров

(1929–2017)

С.Г. Бочаров

Советский и российский литературовед Сергей Георгиевич Бочаров родился 10 мая 1929 года в Москве. В 1952 году он окончил филологический факультет, а в 1955 – аспирантуру филологического факультета МГУ. В 1956 году Бочаров защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата филологических наук «Психологический анализ в сатире». С 1956 года ученый являлся научным сотрудником Отдела теории литературы ИМЛИ АН СССР, после 1991 года – ведущим научным сотрудником. Сергей Георгиевич Бочаров умер 6 марта 2017 года в Москве и был похоронен на Митинском кладбище. Он был лауреатом премии фонда «Литературная мысль» (1995), премии журнала «Новый мир» (1999), первым лауреатом Новой Пушкинской премии (2006), лауреатом Литературной премии Александра Солженицына (2007). Бочаров был членом Союза писателей с 1968 года.

Бочаров занимался творчеством Александра Пушкина, Евгения Баратынского, Льва Толстого, Николая Гоголя, Федора Достоевского, Андрея Платонова, Константина Леонтьева, Владислава Ходасевича и др., а также написал литературно-научные мемуары о М.М. Бахтине, одном из первооткрывателей философии которого он стал. Литературовед А.В. Марков так охарактеризовал вклад Бочарова в изучение наследия Бахтина: «Один из первооткрывателей философии М.М. Бахтина, Бочаров понял «большое время», о котором говорил Бахтин, не просто как преодоление предрассудков эпох, даже не как свободное суждение о действительном содержании жизненного мира, но как время, в котором мир успевает сказать о себе. Это может быть очень индивидуальный мир, мирная жизнь частного человека, или мир великого писателя, или мир собеседования, или мир слова, открытого «городу и миру», – всякий такой мир должен успеть сказать о себе, не будучи заглушен насилием поспешных выводов. Это не эпохальные миры «литературных изгнанников», по Розанову, а скорее размышления вернувшихся из изгнания». Бочаров утверждал: «Сюжетом презрения русская литература готовила материалы для исторического прогноза на близкое будущее. К вопросу о тех неразрешимых противоречиях человеческой природы, поименованных Инквизитором, в конечном счете сводилось главное все. Историософия сводилась к антропологии. Человек оценивался заново на пороге XX века, и ожидания были немалые. «Человек весь пришел в движение, весь дух, вся душа, все тело захвачены вихревыми движениями; в этом вихре революций политических и социальных, имеющих космические соответствия, формируется новый человек», – декламировал в 1919 году Александр Блок. В ответ мы имеем в итоге нашего века осадок от вихревого движения в виде русского советского человека как человеческой породы действительно исторически новой; каноническое в советское время сочетание «русский советский», видимо, надо признать исторически точным (что не означает, что русский человек растворился в советском или неразличимо с ним слился; нет, русский человек сохранился на наше русское будущее, но в некрасивом симбиозе – во многом и до сих пор – с образовавшимся за почти столетие человеком советским). В ответ мы имеем все те же и так же по-прежнему неразрешимые исторические противоречия человеческой природы («до Нового Иерусалима», разумеется, неразрешимые – вспомним Раскольникова). В ответ мы имеем неслыханные во всей прошедшей истории ужасы века, необъяснимые вне привлечения к пониманию той категории презрения к человеку и человечеству, к которой недаром так приковалось внимание наших умов с начала уже позапрошлого века как к явлению исторически новому, несмотря на его как будто вневременной характер; имеем практическую реализацию в размерах неслыханных формулы Достоевского из черновых тетрадей: «власть и право презрения». Ученый так определял профессию филолога: «Нескромно буду утверждать, что филолог – это писатель, и если он не работает с собственным словом, то и исследуемое литературное слово ему не откроется; может быть, он и литературовед, но он не филолог…. Филологическое дело – занятие личное, как писательство. Согласимся, что наша филологическая история имеет своих художников (художников слова!), и они-то определяют ее лицо». Он считал, что филологическое исследование должно быть «продолжением самой литературы, необходимым ей для самопонимания». Бочаров отмечал: «В современном литературоведении все чаще разбор отдельного произведения становится задачей методологической. Особенное значение приобретает самый подход к произведению: как подойти к нему, чтобы оно раскрывалось в исследовании? – ибо при ложном, неадекватном подходе произведение закрывается и исследователь получает лишь мнимые решения. Очевидно при этом, что в разных случаях подход не может быть единообразным. В настоящей статье рассматривается произведение, в котором особую роль играет универсально значащее слово, охватывающее широкий круг содержания и как бы основополагающее для произведения в целом. Таким словом является «мир» в «Войне и мире» Толстого. Русское слово «мир», как известно, чрезвычайно богато значениями. Совершенно неповторимым образом смысловая емкость этого слова соединяется с широтой содержания книги Толстого. На этом слове немалое строится во внутренней организации книги; наблюдение этого слова в толстовском тексте, кажется, позволяет ориентироваться в структуре книги, размыкает ее с определенной существенной стороны. В поворотах значений толстовского «мира» в тексте нам открываются внутренние членения в структуре «Войны и мира». Но очевидно, что этот метод проникновения в произведение через слово, которому в тексте принадлежит особая роль, – этот метод не окажется подходящим в других случаях (уже для других произведений Толстого, где подобного слова нет)». Бочаров является автором более 400 научных статей и публикаций, в том числе книг «Роман Л. Толстого «Война и мир» (1963), «Поэтика Пушкина. Очерки» (1974), «О художественных мирах. Сервантес, Пушкин, Баратынский, Гоголь, Достоевский, Толстой, Платонов» (1985), «Сюжеты русской литературы» (1999), «Филологические сюжеты» (2007), «Генетическая память литературы» (2012), «Вещество существования» (2014) и др.

Витторио Страда

(1929–2018)

Витторио Страда на церемонии вручения Премии Фонда Лихачева 2008 г.

Итальянский литературовед и переводчик-славист, историк русской литературы, научной и общественной мысли Витторио Страда, которого называли «отцом итальянской славистики», родился 31 мая 1929 года в Милане в состоятельной буржуазной семье. Он учился в гимназии в Монце (ныне – пригород Милана). После Второй мировой войны Страда окончил лицей и поступил на философский факультет Миланского университета. Там Витторио считал себя марксистом-ленинцем, но критиковал ленинские работы «Материализм и эмпириокритицизм» и «Партийная организация и партийная литература». Дипломная работа Страды называлась «Материалистическая теория познания у Карла Маркса». Ученый самостоятельно выучил русский язык, общаясь с жившими в Милане русскими эмигрантами. В 1955 году он перевел на итальянский язык повесть Виктора Некрасова «В родном городе». В 1956 году, еще будучи студентом, Страда начал работать в журнале Il Contemporaneo. В одной из статей он писал о самоубийстве Александра Фадеева, генерального секретаря Союза писателей, противопоставляя образ молодого революционера – автора неплохого романа «Разгром» и сталинского бюрократа, в которого Фадеев превратился, проводя губительную для творчества советских писателей политику, что поставило на нем крест как на писателе. В 1956 году на волне критики культа личности Сталина Страда вступил в итальянскую компартию, но вышел из нее в 1968 году после ввода советских войск в Чехословакию. В 1957 году в рамках VI Всемирного фестиваля молодежи в Москве Страда впервые посетил СССР, где подружился с советскими поэтами Евгением Евтушенко, Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским, Борисом Слуцким и с Николаем Заболоцким. В 1957 году Страда написал для журнала Il Contemporaneo большую статью, посвященную Пастернаку. Статью эту перевели в Иностранной комиссии Союза писателей СССР специально для Пастернака. Тот статью одобрил и пригласил Страду и редактора Il Contemporaneo к себе на дачу в Переделкино в августе 1957 года. Выбрав момент, когда они остались наедине, Пастернак сказал Страде: «Витторио, вы должны знать. Вчера я был в СП, где состоялась жуткая сцена: Сурков кричал на меня, ругался и заставил отправить Фельтринелли (итальянскому издателю. – Б.С.) телеграмму с просьбой задержать публикацию «Доктора Живаго». Но я хочу, чтобы роман был напечатан, это – дело моей жизни. Поэтому вы должны сказать ему лично: телеграмма не имеет никакого значения, и если появятся новые, это значит, я отправил их под нажимом». Страда поручение выполнил, и «Доктор Живаго» вышел в свет. Окончив философский факультет Миланского университета, в 1958 году Страда по просьбе руководства итальянской компартии был принят в аспирантуру филологического факультета МГУ. Он имел возможность ездить по стране и в Киеве познакомился с Виктором Некрасовым. В 1961 году Страда вынужден был уйти из аспирантуры из-за обвинений в «ревизионизме». Научный руководитель Страды А.И. Метченко не допустил к защите его диссертацию «Политика ВКП(б) в области литературы в 30‐е годы», посвященную советским теоретико-литературным изысканиям 1920–1930‐х годов. Страда в диссертации критиковал политику ВКП(б) в сфере культуры и похвально отзывался об идеях формалистов В.Б. Шкловского и В.М. Жирмунского, с которыми тесно общался. В 1961 году Страда вернулся в Италию со своей русской женой, филологом Кларой Алексеевной Янович-Страда. Он публиковал в различных журналах статьи о русской литературе советского периода, собранные в 1964 году в книгу «Советская литература. 1953–1964» (Letteratura sovietica. 1953–1964). В начале 1964 года Страда устроил для Джулио Эйнауди (1912–1999), директора издательства Einaudi, встречу-интервью с Никитой Хрущевым и приехал вместе с Эйнауди в Москву. Их встреча с советским лидером состоялась 21 февраля 1964 года. Эйнауди подарил Хрущеву гигантский трюфель из пьемонтского города Альба и получил права на публикацию речей Хрущева о проблеме мирного сосуществования. Гриб Хрущеву очень понравился. Тогда же Страда познакомился с писателем Всеволодом Кочетовым, который показался ему борцом за советскую коммунистическую идею. В 1964 году Страда переехал из Милана в Турин, чтобы работать в издательстве Einaudi в качестве консультанта по русской литературе. Под его редакцией в Италии были опубликованы произведения русских классиков, политических мыслителей от Герцена и Ленина до Троцкого и Сергея Трубецкого, книги советских писателей – Василия Аксенова, Исаака Бабеля, Михаила Булгакова, Константина Вагинова, Юрия Домбровского, Юрия Казакова, Льва Лунца, Юрия Олеши, Александра Солженицына, Юрия Трифонова, Александра Чаянова, Евгения Шварца, труды представителей ОПОЯЗа, Владимира Проппа, Михаила Бахтина, Юрия Лотмана, Бориса Успенского и др. Сам Страда переводил поэзию Пастернака и Заболоцкого. Получив от вдовы Булгакова Е.С. Булгаковой полный текст романа «Мастер и Маргарита», Страда впервые опубликовал его в 1967 году без цензурных купюр и со своим предисловием. В июле 1966 года в Италии (в Турине и в лигурийской прибрежной деревне Вариготти) Страда принимает Кочетова, приехавшего в командировку. Писатели, «разгоряченные водкой», устроили «настоящую баталию, оставив всякую дипломатию». В конце спора Кочетов воскликнул: «Почему же ваш Тольятти ничего такого не говорил, когда бывал в Москве, а во всем соглашался с нами?» Страда кричал в ответ: «Попомните мое слово: придет время, и в Россию тоже придет свобода культуры, слова, наступит плюрализм. Я в этом уверен». Страда получил от Солженицына через одного из друзей рукопись романа «Раковый корпус», провез ее в чемодане через таможню в Италию, где она был издана в Einaudi с предисловием Страды. Весной 1968 года у Страды в московском аэропорту Шереметьево на таможне изъяли записи беседы Льва Копелева с секретарем Союза писателей Ю.Н. Верченко, а также открытое письмо Солженицына против публикации на Западе своего романа «Раковый корпус». Страда провел тогда сутки под арестом, а роман Солженицына вышел в 1969 году по-итальянски с его предисловием. После ареста последовал разрыв Витторио Страды с советскими коммунистами, и ему в течение 20 лет не давали визу в СССР. Исключение было сделано только в 1977 и 1979 годах из-за угрозы бойкота издательством Einaudi Московской книжной выставки-ярмарки. Свободно ездить в СССР Страда смог только после начала горбачевской перестройки. Осенью 1969 года Кочетов в романе «Чего же ты хочешь?», опубликованном в журнале «Октябрь», изобразил Страду в образе малосимпатичного Бенито Спада. В 1970 году роман Кочетова вышел в итальянском издании с издевательским предисловием Страды. В том же году Страда ушел из издательства Einaudi из-за своего отрицательного отношения к культурной революции в Китае и ультралевых движений на Западе и в 1970–1992 годах был заведующим кафедрой русского языка и литературы Венецианского университета. В 1992–1996 годах он являлся директором Итальянского института культуры в Москве. После этого он вплоть до 2003 года вновь преподавал в Венецианском университете. Витторио Страда скончался 30 апреля 2018 года в Венеции и был похоронен на кладбище Сан-Микеле. Он был удостоен премии А.Д. Сахарова (1982), премии фонда имени Д.С. Лихачева (2008) и премии Международного культурного фестиваля «Русский Рим» в номинации «Переводческая деятельность» (2017).

Страда крайне негативно относился к большевикам: «Я не думаю, что большевики были для России благодеянием. Наоборот, исторический вред, нанесенный России ленинско-сталинской властью, помимо многомиллионных жертв, огромен. Моя вера в Россию, в ее великие творческие способности такова, что я не сомневаюсь, что без Ленина и Сталина и их наследников эта необыкновенная страна достигла бы лучших результатов, несмотря на объективные трудности, следуя по своему русскому и вместе с тем европейскому пути, на который встала во второй половине XIX и начале XX века». Он считал, что литературный процесс в современной России характеризуется исчезновением всех табу, чрезвычайно большой ролью переводов западной прозы, приспособлением издательской деятельности к условиям рынка и включением ее в более сложный рынок масс-медиа в целом. Следствием этих изменений является «конец литературоцентризма, имевший место в России намного позже в сравнении с западным миром и ощущаемый как утрата литераторами старого стиля». Этот процесс оценивался Страдой весьма позитивно, так как «он свидетельствует об эмансипации литературы и общества и служит знаком модернизации русской культуры, которая не навязывает более литературе функций, принадлежащих политике, религии, истории, социологии и пр.». Страда был убежден, что «литература дает не только удовольствие от чтения хороших книг. Благодаря литературе закладываются основы общей культуры, она нужна не только в школе, литературно образовываться должны и старшие поколения». Страда является автором книг «Традиция и революция в русской литературе» (Tradisione e rivoluzione nella letteratura russa) (1969, 1980), «Гоголь, Горький, Чехов» (Gogol, Gorki, Cechov) (1973), «СССР-Россия. Литература и история между прошедшим и настоящим» (URSS-Russia. Letteratura e storia tra passato e presente) (1985), «Символ и история. Аспекты и проблемы России XX века» (Simbolo e storia. Aspetti e problemi del Novecento russo) (1991), «Встреча с Пастернаком» (Incontro con Pasternak) (Napoli, 1990), «Русский вопрос. Идентичность и судьба» (La questione russa. Identita e destine, (1991), «Другая революция» (L’altra rivoluzione) (1994) (эта книга посвящена «каприйской школе» и «богостроительству»), «Самокритичный автопортрет. Археология Октябрьской революции» (Autontratto autocritico. Archeologia della rivoluzione d’Ottobre) (2004), «ЕвроРоссия. Литература и культура от Петра Великого до революции» (EuroRussia. Letteratura e cultura da Pietro il Grande alia rivoluzione) (2005), «Революция раскрыта: новое прочтение октября 1917» (La rivoluzione svelata: una lettura nuova dell’ottobre 1917) (2007), «Россия и революция. Октябрь 1917: «другая» перспектива» (Russia e rivoluzione. Ottobre 1917: un’«altra» prospettiva) (2007), «Этика террора: от Федора Достоевского до Томаса Манна» (Etica del terrore: da Fëdor Dostoevskij a Thomas Mann) (2008), «Ленин, Сталин, Путин: Исследования коммунизма и посткоммунизма» (Lenin, Stalin, Putin: studi su comunismo e postcomunismo) (2011), «Европа: Россия как граница» (Europe: la Russia come frontier) (2014), «Империя и революция») (Impero e rivoluzione) (2017), «Обязанность убивать» (Il dovere di uccidere) (2018) и др.

Юрий Владимирович Манн

(1929–2022)

Ю.В. Манн. 2008 г.

Советский и российский литературовед, специалист по русской литературе и критике XIX века и по творчеству Николая Гоголя, Юрий Владимирович Манн родился 9 июня 1929 года в Москве в еврейской семье. Его отец был инженером-экономистом, а мать – машинисткой-стенографисткой. Манн учился в 281‐й школе, которую окончил с золотой медалью и в 1947 году поступил на филологический факультет МГУ, который окончил в 1952 году. В дальнейшем Манн работал учителем в школе и редактором в журнале «Советская литература на иностранных языках». В 1964 году ученый защитил кандидатскую диссертацию по теме «Творческий метод Белинского». В 1965–2022 годах ученый был научным сотрудником Института мировой литературы (ИМЛИ) РАН, в последние годы – главным научным сотрудником. В 1973 году Манн стал доктором филологических наук после защиты в Ленинградском университете диссертации на тему «Реализм Гоголя и проблемы гротеска». С 1991 года Манн являлся профессором Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ), в 1997 году получил звание профессора. Юрий Владимирович Манн умер 4 февраля 2022 года в Москве и был похоронен на Леоновском кладбище. Он был лауреатом премии А.М. Шанявского (2008) и премии Гоголя в Италии (2009). Манн был действительным членом Российской академии естественных наук (1996) и Заслуженным профессором РГГУ (2008).

Манн заложил основы структурного изучения общей поэтики Гоголя, ввел в научный оборот понятие миражной интриги, проанализировал игровую структуру комедийных образов Гоголя, написал творческую историю «Ревизора» и «Мертвых душ», создал научную биографию Гоголя. Манн с 1988 года был главным редактором академического Полного собрания сочинений и писем Н.В. Гоголя в 23 томах. Манн является автором более 200 научных работ, в том числе книг «Комедия Гоголя «Ревизор» (1966), «О гротеске в литературе» (1966), «Поэтика русского романтизма» (1976), «Поэтика Гоголя» (1978, 1988), «В поисках живой души: «Мертвые души»: Писатель – критика – читатель» (1984, 1987), «Семья Аксаковых» (1992), «Сквозь видный миру смех… Жизнь Н.В. Гоголя» (1994), «Русская философская эстетика» (1998), «Русская литература XIX века. Эпоха романтизма» (2001), «Творчество Гоголя. Смысл и форма» (2007), «Тургенев и другие» (2008), «Память – счастье, как и память – боль… Воспоминания, документы, письма» (2011), «Гоголь. Книга первая. Начало: 1809–1835» (1994, 2012), «Гоголь. Книга вторая. На вершине: 1835–1845» (1994, 2012), «Гоголь. Труды и дни, 1809–1845» (2004), «Гоголь. Книга третья. Завершение пути: 1845–1852» (2009, 2013), «Из ХХ века в век XXI» (2020) и др.

Вячеслав Всеволодович Иванов

(1929–2017)

В.В. Иванов

Советский, российский и американский лингвист, переводчик, семиотик и культурный антрополог Вячеслав Всеволодович Иванов родился 21 августа 1929 года в Москве в семье писателя Всеволода Вячеславовича Иванова (1895–1963) и актрисы, переводчицы и мемуаристки Тамары Владимировны Ивановой (Кашириной) (1900–1995). В детстве он болел костным туберкулезом и поэтому получил домашнее образование. В 1941–1943 годах Иванов находился в эвакуации в Ташкенте. В 1946 году он окончил школу, а в 1951 году – романо-германское отделение филологического факультета Московского государственного университета. В 1955 году получил степень доктора филологических наук при защите на филологическом факультете МГУ кандидатской диссертации «Индоевропейские корни в клинописном хеттском языке и особенности их структуры», но не был утвержден в степени доктора ВАКом. Иванов повторно получил степень доктора в 1978 году в Вильнюсском университете за работу «Отражение в балтийском и славянском двух серий индоевропейских глагольных форм». В 1956–1958 годах он руководил семинаром по математической лингвистике МГУ и преподавал на кафедре сравнительно-исторического языкознания филологического факультета. В 1957–1959 годах Иванов являлся заместителем главного редактора журнала «Вопросы языкознания». В 1958 году ученый был уволен из МГУ за несогласие с осуждением романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» и популяризацию работ Р.О. Якобсона. Решение об увольнении было официально отменено как ошибочное в 1988 году. В 1959–1961 годах Иванов работал заведующим группой машинного перевода Института точной механики и вычислительной техники и председателем лингвистической секции Научного совета по кибернетике АН СССР. В 1961–1989 годах он был заведующим сектором структурной типологии Института славяноведения и балканистики АН СССР и одновременно читал лекции на Высших курсах сценаристов и режиссеров. В 1990–1993 годах ученый являлся директором Библиотеки иностранной литературы, а в 1990–1995 годах – первым заведующим кафедрой истории и теории мировой культуры МГУ. С 1992 года Иванов состоял директором Института мировой культуры МГУ. В 2000 году он был избран академиком РАН по Отделению литературы и языка. С 2003 года ученый был директором Русской антропологической школы РГГУ. В 2010–2015 годах Иванов стал одним из основателей и председателем Попечительского совета Фонда фундаментальных лингвистических исследований. В 1989 году ученый был избран народным депутатом СССР от Академии наук СССР, но вскоре после этого эмигрировал в США, где в 1989–2001 годах являлся профессором профессор Стэнфордского университета на кафедре славянских языков и литератур, а в 1992–2015 годах был профессором кафедры славянских языков и литератур и Программы индоевропейских исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. С 2015 года Иванов был professor emeritus. В 1993 году он был избран действительным членом Американской академии искусств и наук. Вячеслав Всеволодович Иванов умер 7 октября 2017 года в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Тело было кремировано, а урна с прахом захоронена на Новодевичьем кладбище. Иванов был лауреатом Ленинской премии (1988) за книгу «Индоевропейский язык и индоевропейцы» (в соавторстве с Т.В. Гамкрелидзе), Государственной премии СССР (1991) за двухтомник «Мифы народов мира» (в соавторстве) и премии Пастернака (2002). Он состоял членом Американской философской ассоциации (1994), совета ученых Центра Клюге Библиотеки Конгресса, членом Британской академии (1977), Академии наук Латвии (1993), Хорватской академии наук и искусств и почетным членом Американского лингвистического общества (1967). Иванов был награжден орденом Дружбы и орденом Великого князя Литовского Гядиминаса.

Иванов занимался исторической и сравнительной лингвистикой, в первую очередь индоевропейских языков, психолингвистикой, семиотикой, математической лингвистикой, литературоведением, историей культуры и антропологией. Совместно с Т.В. Гамкрелидзе в двухтомнике «Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультур» он исследовал грамматику и лексику гипотетического языка-предка всех индоевропейских языков и наметил реконструкцию основных характеристик социальной организации, религии и материальной культуры протоиндоевропейцев. С опорой на археологические данные Иванов и Гамкрелидзе пытались решить вопрос о происхождении индоевропейцев и направлениях их миграций. Они выдвинули «армянскую гипотезу», согласно которой праиндоевропейский язык возник на Армянском нагорье и в районе озера Урмия. На основании всех нынешних и древних индоевропейских языков Иванов и Гамкрелидзе вычленили около 1500 корней первоначального языка (праязыка). С помощью этих слов они пытались реконструировать духовный мир праиндоевропейцев. Ученые разработали теорию индоевропейской фонетической системы, т. н. глотталическую теорию, согласно которой у протоиндоевропейцев были эжективные или иные непульмональные остановки, *p' *t' *k' вместо простых звонких *b *d *g, как предполагают обычные протоиндоевропейские фонологические реконструкции. Вместе с В.Н. Топоровым Иванов создал «теорию основного мифа», согласно которой основной сюжет индоевропейской мифологии – это сюжет борьбы Громовержца со Змеем. Иванов утверждал: «Я совсем не полиглот, хотя говорю на всех европейских языках. Читать могу на ста. Но это не так сложно». Ученый опубликовал переводы с 18 языков. Иванов полагал: «С точки зрения биологической эволюции вычислительные машины являются продолжением функций молодого – левого полушария мозга. Те свойства, которые характеризуют это полушарие в отличие от правого, в вычислительных машинах, оперирующих с дискретными последовательностями символов, доведены до крайнего своего выражения. Для человека назвать (с помощью левого полушария) то, что он иногда смутно воспринимает (правым полушарием), уже значит осознать этот смутный образ. Но для вычислительных машин и человеческие слова могут оказаться столь же смутными. Поэтому сравнение машин с левым полушарием позволяет лучше понять некоторые его особенности и в то же время задуматься над свойствами правого полушария, моделирование которых сулило бы переворот в кибернетической теории и в практике построения вычислительных машин. Если правое полушарие мозга с раннего детства связывает человека с внешним миром, то левое облегчает ему быстрое вхождение в то общество, в котором он живет. Более того, левое полушарие можно в известной мере считать представителем этого общества в нейропсихологической структуре личности. В этом полушарии закреплен родной язык человека и его внутренняя (интериоризованная – введенная внутрь) словесная речь, на этом языке основанная». Иванов был автором почти 1500 научных работ, в том числе книг «Труды по этимологии индоевропейских и древнепереднеазиатских языков. Т. 1. Индоевропейские корни в хеттском языке» (2007) (кандидатская диссертация 1955 года), «Санскрит» (в соавторстве с В.Н. Топоровым) (1960), «Хеттский язык» (1963, 2001), «Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы: сравнительно-типологические очерки» (1965), «Славянские языковые моделирующие семиотические системы: (Древний период)» (в соавторстве с В.Н. Топоровым) (1965), «Исследования в области славянских древностей (лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов)» (в соавторстве с В.Н. Топоровым) (1974), «Очерки по истории семиотики в СССР» (1976), «Чет и нечет: асимметрия мозга и знаковых систем» (1978, 1990), «Славянский, балтийский и раннебалканский глагол: индоевропейские истоки» (1981), «История славянских и балканских названий металлов» (1983), «Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры» в 2 томах (в соавторстве с Т.В. Гамкрелидзе) (1984, 1998), «Взгляд на русский роман в 1992 году» (1993), «Русская цивилизация» (Russian Civilization) (1994), «Архив Русской православной церкви Аляски, Алеутских и Курильских островов (1794–1912): попытка создания мультисемиотического общества» (The archives of the Russian Orthodox Church of Alaska, Aleutian and Kuril Islands (1794–1912): An attempt at a multisemiotic society) (1996), «Русская православная церковь Аляски и Алеутских островов и ее отношение к традициям коренных американцев – попытка создания мультикультурного общества, 1794–1912» (The Russian orthodox church of Alaska and the Aleutian Islands and its relation to native American traditions – an attempt at a multicultural society, 1794–1912) (1997), «Хлебников и наука» (Хлебников и наука) (2003), «Лингвистика третьего тысячелетия» (2004), «Наука о человеке: введение в современную антропологию» (2004), «Дуальные структуры в антропологии: курс лекций» (2008), «От буквы и слога к иероглифу: системы письма в пространстве и времени» (2013), «Избранные труды по семиотике и истории культуры» в 7 томах (1999–2010) и др.

Тамаз Валерианович Гамкрелидзе

(1929–2021)

Т.В. Гамкрелидзе. 1990-е гг.

Грузинский лингвист, востоковед и индоевропеист Тамаз Валерианович Гамкрелидзе родился 23 октября 1929 года в Кутаиси в семье служащего. В 1947 году он поступил и в 1952 году окончил факультет востоковедения Тбилисского университета и в 1956 году защитил кандидатскую диссертацию «Неиндоевропейские элементы хеттского (неситского) языка». В 1953–1960 годах Гамкрелидзе работал в Институте языкознания АН Грузии, в 1957 году стал старшим научным сотрудником. С 1960 по 2008 год он являлся заведующим кафедрой структурной и прикладной лингвистики (с 1999 года – общей и прикладной лингвистики) Тбилисского университета. В 1963 году ученый защитил докторскую диссертацию на тему «Хеттский язык и ларингальная теория», а в 1964 году получил звание профессора. Гамкрелидзе являлся заведующим отделом древневосточных языков Института востоковедения АН Грузии в 1960–1973 годах и директором Института востоковедения АН Грузии в 1973–2000 годах. С 1974 года он был действительным членом, в 2003–2005 годах – академиком-секретарем отделения языка и литературы и в 2005–2013 годах – президентом Грузинской академии наук. Гамкрелидзе также состоял с 15 марта 1979 года членом-корреспондентом, а с 26 декабря 1984 года – академиком АН СССР по отделению литературы и языка. В 1991 году он был ректором Тбилисского университета. В 1984–1989 годах ученый был депутатом Совета национальностей Верховного Совета СССР от Аджарской АССР, а в 1990–1991 годах – депутатом Верховного Совета Грузии и членом парламента Грузии в 1992–2004 годах. Тамаз Валерианович Гамкрелидзе скончался 10 февраля 2021 года в Тбилиси. Он был иностранным членом Национальной академии наук США (2006), Американской академии наук и искусств (1978), Академии наук Латвии, членом-корреспондентом Британской академии наук (1979), членом-корреспондентом Австрийской академии наук (1983), иностранным членом Саксонской академии наук (1988), Венгерской академии наук (2007), членом Европейской академии. Гамкрелидзе также являлся почетным доктором (Doctor honoris causa) Боннского и Чикагского университетов и почетным членом Американского лингвистического общества (1971). Он состоял президентом Европейского лингвистического общества в 1986–1987 годах. В 2000 году Гамкрелидзе стал почетным гражданином Тбилиси. Он был награжден орденом Дружбы и грузинским орденом Чести. Гамкрелидзе являлся лауреатом Ленинской премии (1988).

Гамкрелидзе занимался индоевропейской лингвистикой, древними языками, теоретической лингвистикой и картвелологией. Вместе с Вяч. Вс. Ивановым он выдвинул т. н. глоттальную теорию, согласно которой у протоиндоевропейцев были эжективные или иные непульмональные остановки, *p' *t' *k' вместо простых звонких *b *d *g, как предполагают обычные протоиндоевропейские фонологические реконструкции. Совместно с Вяч. Вс. Ивановым Гамкрелидзе в двухтомнике «Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультур» исследовал грамматику и лексику гипотетического языка-предка всех индоевропейских языков и наметил реконструкцию основных характеристик социальной организации, религии и материальной культуры протоиндоевропейцев. С опорой на археологические данные Иванов и Гамкрелидзе пытались решить вопрос о происхождении индоевропейцев и направлениях их миграций. Они выдвинули «армянскую гипотезу», согласно которой праиндоевропейский язык возник на Армянском нагорье и в районе озера Урмия. На основании всех нынешних и древних индоевропейских языков Иванов и Гамкрелидзе вычленили около 1500 корней первоначального языка (праязыка). С помощью этих слов они пытались реконструировать духовный мир праиндоевропейцев. Гамкрелидзе разработал принципиально новую концепцию сравнительной грамматики картвельских языков. Он разработал принципиально новую концепцию сравнительной грамматики картвельских языков. Гамкрелидзе занимался происхождением и развитием алфавитных систем письма, неиндоевропейскими и несемитскими («азианическими») языками древней Передней Азии. В области теоретического языкознания ученый исследовал природу языкового знака и структуры предложения, исследовал принципы сравнительной реконструкции, взаимодействие классических и современных методов в компаративистике, теорию письма и общую фонологию. Вместе с Г.И. Мачавариани Гамкрелидзе осуществил реконструкцию структуры пракартвельского корня, системы сонантов и аблаутных чередований. Типологическое сравнение индоевропейского и картвельского праязыков открыло поразительное сходство между ними. Одним из первых в картвельском языкознании Гамкрелидзе привлек внимание к необходимости четкого разграничения хронологических уровней реконструкции, что было им осуществлено в диахроническом этюде по фонетике сванского языка. Он был главным редактором журнала «Вопросы языкознания» в 1988–1994 годах. Гамкрелидзе является автором книг «Сибилянтные соответствия и некоторые вопросы древней структуры картвельских языков» (1959), «Аккадо-хеттский слоговой словарь и проблема происхождения хеттской письменности» (The Akkado-Hittite syllabary and the problem of the origin of the Hittite script) (1960), «Система сонантов и аблаут в картвельских языках. Типология общекартвельской структуры» (1965), «Анатолийские языки и проблема миграции индоевропейцев в Малую Азию» (Anatolian languages and the problem of Indo-European migration to Asia Minor) (1970), «Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры» в 2 томах (в соавторстве с Вяч. Вс. Ивановым) (1984, 1998), «Алфавитное письмо и древнегрузинская письменность (Типология и происхождение алфавитных систем письма)» (1989), «Избранные работы по картвелологии» (2000) (на груз. яз.), «Избранные труды. Лингвистический знак, типология и языковая реконструкция» (Selected writings. Linguistic Sign, Typology and Language Reconstruction) (2006), «Язык и языковой знак» (2008) (на груз. яз.) и др.

Вадим Валерианович Кожинов

(1930–2001)

В.В. Кожинов. 1993 г.

Советский и российский литературовед, литературный критик и публицист Вадим Валерианович Кожинов родился в Москве 5 июля 1930 года. Его отец, Валериан Федорович Кожинов, был инженером, доктором технических наук. Мать, Ольга Васильевна Кожинова (в девичестве Пузицкая), дочь действительного статского советника, была сестрой высокопоставленного сотрудника НКВД Сергея Васильевича Пузицкого (1895–1937), комиссара государственной безопасности 3‐го ранга. В 1948 году Кожинов окончил среднюю школу и поступил в МГУ на филологический факультет, который окончил с отличием в 1954 году. После окончания университета Кожинов учился в аспирантуре Института мировой литературы АН СССР, а с 1957 года работал там научным сотрудником отдела теории литературы. В 1958 году ученый защитил кандидатскую диссертацию «Становление романа в европейской литературе (XVI–XVII вв.)». В 1989 году Кожинов принял предложение о выдвижении кандидатом в народные депутаты СССР по Щелковскому избирательному округу, но проиграл выборы. В 1991 году он утверждал, что он сам «не только не член партии, но еще и антикоммунист с большим стажем, но в нынешних условиях, – никуда не денешься, – получается, что КПСС – одна из опор страны». Кожинов никогда не состоял ни в одной партии и придерживался монархических взглядов, но в преддверии президентских выборов 2000 года стал доверенным лицом главы и кандидата КПРФ Г.А. Зюганова. Кожинов был одним из лидеров «русской партии» – неформального русского националистического движения в СССР до горбачевской перестройки. Вадим Валерианович Кожинов умер 25 января 2001 года в Москве от «острого желудочного кровотечения» и был похоронен на Введенском кладбище.

Кожинов как литературовед и критик занимался вопросами теории литературы, русской литературой XIX века и современным литературным процессом (в первую очередь поэзией), а как публицист – историей России. По мнению историка и географа П.М. Поляна, «сам Холокост Кожинов не отрицает, но оспаривает его масштаб и ставит его в ряд с потерями русского народа». Кожинов во многом открыл для советского литературоведения М.М. Бахтина и способствовал публикации его трудов. Кожинов также открыл для широкой читательской аудитории поэзию Николая Рубцова, с которым был близко знаком. Писатель Дмитрий Галковский вспоминал о Кожинове: «Вадим Валерианович любил литературу и искренне восхищался людьми, которые казались ему талантливыми. Он много сделал для популяризации молодых или незаслуженно забытых авторов. Самый яркий пример – Михаил Бахтин. Со временем я понял, что в наших условиях это не элементарный профессионализм, а редкое свойство души и еще более редкий талант литературного критика. Если говорить простыми словами, Кожинов был добрым и великодушным человеком. Человеком, ЛЮБЯЩИМ СВОЁ ДЕЛО». Кожинов утверждал: «Несомненно, что роман, то есть своеобразный литературный жанр, – это конкретное единство целого ряда свойств художественной формы. Когда мы говорим, что роман есть пространное эпическое произведение, обширное сюжетное повествование, написанное прозаическим стилем, обычной разговорной речью и в свободном ритме прозы, – мы имеем в виду именно особенную форму; содержание может быть неистощимо многообразным даже в пределах одной эпохи. К роману, очевидно, принадлежат и «Робинзон Крузо» Дефо и «Тристрам Шенди» Стерна, «Жизнь» Мопассана и «Братья Карамазовы» Достоевского, «Тихий Дон» Шолохова и «Улисс» Джойса. Мы называем эти произведения романами в силу того, что они обладают некоторыми общими чертами образности, композиции, художественной речи, которые и выражаются в определении – обширное повествование в прозе. Это определение можно развернуть и конкретизировать, уяснить своеобразие романа среди других жанров – эпической поэмы, новеллы или современных очерковых форм разного типа (не говоря уж о драматических и лирических жанрах). Такой путь изучения романа как специфической формы вполне возможен и ценен. И все же этот путь никак не может выработать научного понятия о романе; он способен привести только к описательной характеристике внешних свойств жанра. Дело в том, что сама по себе форма романа (как, конечно, и форма любого значительного общественного явления) пропитана скрытым, как бы всецело превратившимся в форму, но поистине громадным и многогранным содержанием. Современный писатель, намеревающийся написать роман, который воплотит его неповторимо конкретный замысел и материал, находит в уже готовом виде эту несущую в себе глубокий и емкий смысл форму романа, выработанную столетиями развития искусства (разумеется, форму в ее наиболее общих свойствах). Писатель может вовсе не отдавать себе отчета в том, какое совершенное и, главное, богатое содержанием наследие принимает он из рук предшествующих поколений романистов. Писателя заботит и поглощает его собственное и во многом совершенно новое, неведомое открытие жизни. Но воплощая свои мысли, свой опыт и свою страсть в форме прозаической эпопеи с ее свободной композицией, непрерывно развивающимся сюжетным повествованием, с ее гибкой образностью и ритмом, естественной сменой рассказа, диалога, лирического выражения, писатель уже только благодаря этому как бы вбирает в свое произведение богатство смысла, открытое и освоенное прежними поколениями художников, опирается на фундамент многовековой культуры». По мнению Кожинова, «только при достижении… эстетического обаяния роман действительно является романом и осуществляет свою великую цель – создает такое «подобие» жизни, такие словно самостоятельно живущие, развивающиеся, переживающие человеческие образы, которые дают нам глубокое, целостное и как бы неисчерпаемое художественное освоение человека и мира. Далее, поскольку содержание существует только как нечто оформленное и форма является реальным, предметным бытием содержания, любой сдвиг, любое подлинное новаторство эстетического смысла с необходимостью ведет к изменению формы. Композиция, образность, строение сюжета, многосторонняя природа художественной речи и самый ритм прозы должны быть поняты как явления глубоко содержательные». Кожинов так определял ритм поэзии и прозы: «Ритм в прозе, собственно говоря, имеет не менее существенное значение, чем ритм в поэзии; однако его характер и самое его место в системе прозаической речи принципиально иные. Прежде всего это, так сказать, смысловой ритм, т. е. чередование соизмеримых смысловых (а не фонетических, как в стихе) единиц речи. Конечно, в стихе, в поэзии ритмические единицы (например, строка) также соответствуют определенным смысловым целостностям. Но там связь со смыслом как бы опосредована закономерностями стиховой формы. Естественно, самый выбор той или иной стиховой структуры определяется смысловым заданием; однако затем уже сама эта структура диктует членение речи, устанавливает над ней свой закон. И это очень характерно для поэзии с ее пафосом завершенности, стройности, заранее положенного ограничения, которое определяет, в частности, красоту поэтической речи (важно учесть, что для новейшей стихотворной литературы типичны всякого рода отклонения и перебои ритма, доводящие в так называемом верлибре до прямой близости к прозе). В прозе дело обстоит противоположным образом: смысловое задание определяет непосредственно форму и строение речи, которые уже и обусловливают характер ритма. А при восприятии прозы происходит, естественно, обратный процесс: ритм является той внешней предметностью речи, которая выступает для нас как самая поверхность образа, ощутимо ставящая перед нами общий характер изображаемого явления или, точнее, движения». Образ же он характеризовал так: «С объективной точки зрения литературное произведение есть только речь – это единственная его предметность. В то же время эта предметность содержит в себе всю громадность и сложность внутренней формы и смысла образа. Образ существует не «за» или «под» своей материальной формой, но в ней самой; в ней же он и созидается. Даже самая внешняя материальная оболочка – стихотворная или прозаическая форма – уже содержит, несет в себе основной смысл образа. Как прекрасно сказал Белинский, «мы… под стихом разумеем первоначальную, непосредственную форму поэтической мысли, – форму, которая одна, прежде и больше всего другого, свидетельствует о действительности и силе таланта поэта». Кожинов – автор статей «Художественный образ и действительность», «Виды искусства», «Основы теории литературы», «Роман – эпос нового времени», «Сюжет, фабула, композиция», «К проблеме литературных родов и жанров», «Художественная речь как форма искусства слова», «Содержательность литературных форм» (в соавторстве с Г.Д. Гачевым), вошедшие в коллективный труд ИМЛИ «Теория литературы» в 3 томах (1962–1965). Кожинов является автором книг «Виды искусства» (1960), «Происхождение романа. Теоретико-исторический очерк» (1963), «Книга о русской лирической поэзии XIX в.» (1978), «Статьи о современной литературе» (1982), «Тютчев» (1988), «Размышления о русской литературе» (1990), «Размышления о русской литературе» (1991), «Россия, век XX. 1901–1939» (1999), «Россия, век XX. 1939–1964» (1999), «История Руси и русского слова» (2001), О русском национальном сознании. Избранные статьи о наиболее актуальных вопросах Российского государства (2002), «В. Кожинов в интервью, диалогах и воспоминаниях современников» (2005)» и др.

Владимир Яковлевич Лакшин

(1933–1993)

В.Я. Лакшин

Русский советский литературный критик, литературовед и мемуарист Владимир Яковлевич Лакшин родился 6 мая 1933 года в Москве в семье артиста МХАТа Якова Ивановича Лакшина (1900–1971). В МХАТе работала вокалисткой и мать Лакшина – Антонина Сергеевна Чайковская. В детстве он болел костным туберкулезом и все пять лет войны провел в гипсе, прикованным к постели. В связи с этим Лакшин писал в автобиографии: «В детстве я много болел, с 1940 по 1948 год лежал в клинике костно-суставного туберкулеза. Поэтому учился я большей частью заочно и десятилетку окончил с аттестатом Московской очно-заочной школы рабочей молодежи. Осенью 1950 года поступил на отделение русского языка и литературы филологического факультета МГУ». В 1955 году Владимир Яковлевич закончил с отличием филологический факультет МГУ, был оставлен в асприрантуре и в 1958–1961 годах работал преподавателем кафедры истории русской литературы на этом же факультете. В 1962 году Лакшин защитил на своей бывшей кафедре кандидатскую диссертацию «Толстой и Чехов». В 1961–1962 годах он являлся заведующим отделом критики «Литературной газеты» и в 1962 году был принят в Союз писателей. С 1962 года Лакшин работал в «Новом мире» и в 1967–1970 годах состоял и. о. заместителя главного редактора журнала «Новый мир» и был ближайшим соратником главного редактора Александра Твардовского. Владимир Яковлевич верил: «Конечно, это еще не самое важное в искусстве, но литература может, скажем, помочь министру доподлинно представить себе, как живет, о чем думает простой рабочий – такого знания не дают никакие отчеты и сводки, а рабочему в свою очередь – как живет, чем бывает озабочен на службе и дома министр, о котором он знает лишь по официальным газетным отчетам. Вот почему еще наша литература должна быть безусловно правдива: она не имеет права лгать хотя бы с помощью идеализации или умолчания – иначе она нарушает важные связи в обществе». Лакшин надеялся на демократизацию социалистического общества и утверждение в нем нравственных ценностей, но и то, и другое оказалось утопией. Он приветствовал и высоко оценил повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и его рассказ «Матренин двор» в статье статьи «Иван Денисович, его друзья и недруги» (1964), ставшей манифестом поколения «шестидесятников». Солженицын тогда очень ценил Лакшина как критика, хотя позднее разошелся с ним по идеологическим причинам. В 1966 году он так писал Владимиру Яковлевичу о его стиле: «Черты этого стиля такие: в век космических скоростей и нервных перескоков – уверенная в себе неторопливость (вполне захватывающая и читателя!). Неторопливость, основанная на убеждении, что подлинные истины наскоками не познаются; напротив, в духе века – строгость определений, точность обозначений (критик постоянно помнит, что мы все обставлены точными науками). Дотошный поиск истины до последнего ковырка – и читатель вместе с критиком радостно проделывает этот путь; внезапные прорывы чистой художественности, которые освещают и сплавляют весь логический материал; прозрачный русский язык, ничем не сродненный с господствующим заштампованным критическим жаргоном; юмор – очень русский, без разных там сатирических жал, без восклицаний, а – усмешечкой мужицкой, и оттого неопровержимый». Уже после начала горбачевской перестройки и после острой полемики с Солженицыным по поводу новомирских мемуаров последнего «Бодался теленок с дубом» Лакшин писал: «Восхищал в повести уровень правды – без уклончивости и компромиссов, правды обжигающей и неожиданной, с глубокой, свойственной русской традиции болью за человека. Бросался в глаза выбор героя, чьим уважительным именем и отчеством названа повесть. Рассказ шел не от лица интеллигента, интеллектуала. Это не был выдающийся военачальник, писатель, партийный деятель или режиссер, о трагедии которых уже знали страна и мир. Это был самый обычный рядовой крестьянин, один из безгласных миллионов, и его глазами автор увидел эту запроволочную жизнь – с грязной вагонки в вонючем душном бараке, из колонны бредущих по морозу на каторжную работу людей, взглядом исподлобья над миской с жидкой баландой… Солженицын так вошел в образ мыслей и чувств Ивана Денисовича, что некоторая часть неискушенной публики приняла эту вещь за документальную, а автора отождествила с героем. Появление последующих рассказов Солженицына было для этих читателей неожиданным: разве не только за Ивана Денисовича он может говорить и думать?… «Иван Денисович» не только утвердил трагическую лагерную тему в литературе, но и задал новый уровень правды, который оказал сильнейшее влияние на целую генерацию советских писателей, группировавшихся вокруг «Нового мира». Назову здесь Чингиза Айтматова и Василя Быкова, Федора Абрамова и Василия Белова, Сергея Залыгина и Бориса Можаева, Виктора Астафьева и Юрия Трифонова. Солженицын обозначил в нашей литературе нечто большее, чем тему разоблачения сталинских репрессий. Он вернул во всей силе для художника требование полной правды и внутренней свободы». Столь же высоко Лакшин ценил публиковавшиеся в 1960‐е годы произведения Михаила Булгакова, особенно романа «Мастер и Маргарита». В статье Лакшина «Мудрецы» Островского в истории и на сцене» (1969) проводились параллели между различными типами социального поведения в «эпохи реформ» в России 1860‐х и 1960‐х годов. После разгрома в 1970 году прежней редакции «Нового мира» Лакшин в 1970–1986 годах состоял консультантом журнала «Иностранная литература». В 1981 году он защитил докторскую диссертацию о творчестве Александра Островского. В 1987–1989 годах Лакшин являлся первым заместителем главного редактора журнала «Знамя», а с 1990 года стал главным редактором журнала «Иностранная литература». Владимир Яковлевич Лакшин скончался 26 июля 1993 года в Москве и был похоронен на Новодевичьем кладбище. Он состоял членом-корреспондентом Академии педагогических наук РСФСР (1989) и академиком Российской Академии образования (1992). Лакшин был членом исполкома Русского ПЕН-центра (1990–1993).

Лакшин исследовал творчество как русских писателей XIX – начала XX века, так и современных ему русских и зарубежных писателей. В 1992 году Владимир Яковлевич так определял в анкете свои литературоведческие интересы: «Основные интересы в области русской литературы XIX века (А. Пушкин, А. Островский, Л. Толстой, Ф. Достоевский, А. Чехов), а также зарубежной (А. Камю, У. Голдинг, Дюла Ийеш и др.) и русской литературы XX века (М. Булгаков, А. Солженицын, А. Твардовский и др.). Разрабатывал проблемы сравнительно-исторического анализа и научной биографии писателя. Ряд работ посвящен истории русской драматургии и театра, проблемам литературы и телевидения». Он признавался: «Артистизм для меня – это подвижность души, ее расположенность к свежим впечатлениям, фантазии, вдохновенной игре, тонкому, благородному юмору. Это преображение своих жизненных переживаний – печали, горя, радости – в какие-то внешние, очень правдивые и изящные формы. Иначе сказать, свобода душевного самопроявления, сдерживаемая лишь одной уздой – вкуса и такта». В лакшинской биографии А.Н. Островского блестяще соединены филологическое и театроведческое исследование. Драматург Леонид Зорин вспоминал: «Лакшин был прежде всего писатель. У него каждое слово было на вес золота. Воспламененность была главная черта его литературного дара. Независимое перо – это и есть Лакшин». В одной из статей Лакшин отмечал: «Собеседник известного писателя запальчиво утверждал, что критик не несет обязательств перед произведением, которое разбирает, «имеет право обрубать произведению руки и ноги», потому что критика, во-первых, «субъективна», во-вторых, «автономна», и главный ее интерес для читателей в том, какое найдет себе критик «самовыражение». Не тем же ли занят сам художник, спрашивал критик, по отношению к живописуемой им реальности: он ведь тоже «обрубает ей руки и ноги», приспосабливая под задачу своего «самовыражения»? Откровенно сказать, я подивился: никогда еще не слыхал, чтобы эта операция с усекновением конечностей приносила успех в искусстве. Объекту реальности или предмету творчества не все равно – овладевают ли им с помощью насилия. Каким судом судите, таким и судимы будете. Режиссер, который произвольно обращается с творением классики, видит в нем лишь материал для «самовыражения», пусть будет готов к тому, что делает законной и фигуру критика, который так же вольно, в согласии со своим видением, обрубит руки и ноги его созданию и будет считать себя правым». В 1992 году Лакшин признавался: «Мне всегда скучно было заниматься чем-то одним, и я охотно менял занятия. Есть огромная сила, но и… как вам сказать – ущерб, что ли, когда человек всю жизнь занимается левой лапкой какого-нибудь зелено-золотистого жука. Я уважаю такое знание. Но по мне – это скучно… Вот почему, сердясь на свой дилетантизм, я занимался то журналистикой, то литературой, литературной критикой, потом увлекся телевидением, немного педагогикой, написал повесть, теперь редактирую журнал… Я русский литератор, со всеми выгодами и невыгодами этого звания. Охота к перемене в занятиях была временами и вынужденно, но ведь дело не в запретах, дело в конце концов во мне самом». В статье «Россия и русские на своих похоронах» (1993) Владимир Яковлевич, возможно, предчувствуя близкий уход, писал: «Как многие другие люди моей генерации, я был взращен так, что мне претит всякий оттенок агрессивного национального чувства: антитюркизм, антисемитизм, антиамериканизм. И русский шовинизм мне враг. Но примите уж как угодно, как причуду или национальный предрассудок, но мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского – русского характера, русской культуры, русской литературы – относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости… В изнурительной полемике «патриотов» и «демократов» все более поляризуются ценности либерального «цивилизованного мира», западного понятия о свободе – и представления как об исходной ценности о своей стране – отчизне, родине. Эта дилемма мне кажется ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы – без родины. Тем более что Россия, по моим наблюдениям, не собирается без времени отдавать Богу душу, рассеиваться по другим народам и терять имя. Судя по всему, она и на этот раз переживет критиков, примеривающих по ней траур. Катафалк заказывать рано». Лакшин является автором более 300 статей и книг «Искусство психологической драмы Чехова и Толстого» (1958), «Толстой и Чехов» (1963, 1975), «А.Н. Островский» (1976, 1982), «Биография книги» (1979), «Вторая встреча» (1984), «Театр А.Н. Островского» (1985), «Пять великих имен» (1988), «Закон палаты» (1989), «Открытая дверь» (1989), «Судьбы: от Пушкина до Блока» (1990), «Пути журнальные» (1990), «Новый мир» во времена Хрущева» (1991), «Берега культуры» (1994), «Литературно-критические статьи» (2004) и др.

Дональд (Дон) Бартон Джонсон

(1933–2020)

В 1966 году Джонсон поступил на германский и славянский факультеты Калифорнийского университета в Санта-Барбаре

Американский славист, специалист по творчеству Владимира Набокова Дональд (Дон) Бартон Джонсон родился 15 июня 1933 года близ Ладоги, штат Индиана, в семье профессора иностранных языков в педагогическом колледже в Индиане. Иностранные языки он начал учить в средней школе, овладев русским, болгарским, венгерским и церковнославянским. Джонсон окончил Индианский университет, а затем работал в Агентстве национальной безопасности шифровальщиком на венгерском языке. Получив степень магистра экономики и церковнославянского языка в Университете Беркли, он вернулся в Вашингтон. В 1966 году Джонсон защитил докторскую диссертацию по русской лингвистике на тему «Анализ преобразований русских предложных конструкций» (Transform Analysis of Russian Prepositional Constructions) в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. В диссертации исследовались параметры новой в то время области компьютерного машинного перевода. Затем Джонсон преподавал в университете Огайо и в 1966 году поступил на германский и славянский факультеты Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, где стал преподавать литературу и в первую очередь творчество Владимира Набокова. В 1991 году он стал professor emeritus. В 1993 году Джонсон объявил об издании под своей редакцией нового ежегодника Nabokov Studies, который – в отличие от более старого Nabokovian (первоначально Vladimir Nabokov Research Newsletter), издававшегося с 1978 года при его участии, – фокусировал свое внимание на полноформатных рецензируемых статьях, а также обзорах. В то же время он запустил электронный рассылочный сервер «NABOKV–L». Дональд Бартон Джонсон умер 25 августа 2020 года в Санта-Барбаре, Калифорния. Он передал обширные архивные и исследовательские материалы, связанные с Владимиром Набоковым и Сашей Соколовым, равно как и с другими его литературными интересами, а также свои личные бумаги, в библиотеку Дэвидсона Калифорнийского университета и в специальные исследовательские коллекции. Джонсон дважды избирался президентом международного Набоковского общества.

Джонсон занимался главным образом жизнью и творчеством Владимира Набокова, а также Саши Соколова. Его статьи высоко оценивались в профессиональном сообществе. Джонсон, как правило, разгадывал головоломки и паттерны – алфавитные, лингвистические, литературные, смеховые, естественно-научные – в рамках одного романа и показывал, как они обретают неожиданный смысл в сочетании с другими головоломками и паттернами. Это позволяет выявить более глубокий смысл набоковского творчества. Как пишет новозеландский литературовед и биограф Набокова Брайан Бойд, «эти открытия рано привели Джонсона к осознанию «потусторонней» стороны Набокова, раскрытой в книге «Миры в регрессии». Бойд писал Джонсону 25 октября 1984 года: «Ваши статьи великолепны и как раз то, что нужно для изучения Набокова. У вас хватит терпения, настойчивости и воображения, чтобы распутать паутину VN и посмотреть, как она сплетается. (Я также рад, со своей собственной точки зрения, что вы пропустили некоторые вещи, которые я видел, точно так же, как я пропустил некоторые из ваших подсказок: вы не украли весь мой успех.) Я должен сказать, что мы кажемся гораздо более близкими по подходу, чем любые другие набоковцы, которые слишком часто просто комментируют (более или менее точно), спекулируют (более или менее дико) или обобщают (более или менее разумно), не решая конкретных проблем, раскрывающих смысл». Джонсон считался ведущим американским набоковедом своего времени. Он отмечал: «Набоков тщательно обустраивал флору и фауну своей прозы, хотя редко обременял специальной информацией читателя. Несмотря на то, что бабочки и их цветущие «хозяева» – растения – были первой любовью Набокова, птицы также занимают значимое место в его прозе. Как и бабочки, птицы летают; как и цветы, они замечательны по форме и цвету; но, в отличие от бабочек, они поют. В окружении околонаучных и фольклорных представлений они также стали более чем общим местом в литературе и искусстве». По мнению Джонсона, «Мотивный комплекс crest, «крест», krest, «крестик», «клитор» и clitoris в «Аде» изумительно богат. Занимательный и содержательный в одном – птичьем – измерении, он вскоре повторяется и расширяется еще одним измерением, которое внешне никак не связано с первым. Серия «птичьих» мотивов, на первый взгляд, явно сливается с сексуальными мотивами. Существующий в нескольких измерениях тематический узор хохолков, особенно в сопровождении вспомогательных элементов – «пениса» и «губ», – представляет, возможно, самый искусный и тщательно выстроенный мотивный лабиринт в романах Набокова, хотя в большей степени декоративный и менее целостный, чем мотив ключей в «Даре». По словам Бойда, «Дон обладал редким сочетанием щедрости к новым идеям и скептицизма по отношению к ним. У него была настороженность – его собственная, а не рефлексивно набоковская – по отношению к великим смыслам и, наоборот, страсть к частностям. Там, где Александр Долинин сосредоточен на литературных аллюзиях, Дон гонится за любыми деталями: лексическими, литературными, визуальными, музыкальными, кинематографическими, естественными. Там, где Дитер Циммер выявлял детали ради них самих, с методичной и кропотливой всесторонностью, Дон перелезал через любой барьер в погоне за своей добычей, но затем, если мог, записывал детали, на которые натыкался, в осмысленный шаблон. Там, где я обычно занимаюсь проектами длиной с книгу или полку, Дон просто следовал своему чутью. Для ученого он был почти чересчур любознателен, слишком свободен от честолюбия». Джонсон полагал: «Зеркальное отражение», «раздвоение», «инверсия», «саморефлексия», «узор», «совпадение», «закручивание спиралью» – все эти определения часто используются при характеризации романов Набокова. Все они уместны. Менее очевидно то, что за ними стоит цельная эстетическая космология, которая оказывала влияние на творчество Набокова в течение почти полувека. На такую мысль наводит замечание автора о том, что во всех его романах есть что-то «немного не от мира сего». Этот намек снова появляется в автобиографии «Память, говори», когда Набоков (под маской безымянного критика) определяет русские романы Сирина как «окна, открытые в смежный мир». Вскоре мы убедимся, что эти утверждения – просто констатация факта. Во многих, если не во всех, романах Владимира Набокова присутствуют одновременно несколько миров, только их присутствие может быть выражено в разной степени. Имеется в виду не просто стандартная литературная метафора – мир романа в противовес миру романиста. По крайней мере, то, что кажется миром романиста – это мир авторской персоны, которая в рамках романа создает мир своих героев и иногда вмешивается в него. Автор Набоков пребывает в еще большем отдалении. Здесь полезно провести аналогию с брачной сценой ван Эйка. Маленькая фигурка в зеркальном мире – не художник, а его персона, в то время как художник, создающий всю картину в целом, остается за ее пределами. Каждый роман Набокова содержит по меньшей мере два вымышленных мира. Эта модель «двух миров» объясняет (в формальном смысле) значительную часть того, что происходит во многих романах Набокова и определяет лежащую в их основе космологию. Узоры, паутина совпадений, опутывающая мир героев, – только несовершенное отражение событий в другом, контролирующем мире. Хотя герои данной вселенной считают прозреваемый соседний, высший мир окончательным, определяющим все, он, в свою очередь, находится в таком же подчиненном положении по отношению к еще более всеобъемлющему миру». Джонсон является автором книги «Миры в регрессии. Несколько романов Владимира Набокова» (Worlds in Regression. Some Novels of Vladimir Nabokov), переведенной на русский язык как «Миры и антимиры Владимира Набокова» (2011), и множества статей.

Владислав Маркович Иллич-Свитыч

(1934–1966)

В.М. Иллич-Свитыч. 1960-е гг.

Советский лингвист-компаративист Владислав Маркович Иллич-Свитыч родился 12 сентября 1934 года в Киеве в семье литератора Марка Владиславовича Иллич-Свитыча (1886–1963), выходца из польского дворянского рода, и Клары Моисеевны Деснер (1901–1955). В 1941 году семья была эвакуирована из Киева в Чкалов (так тогда назывался Оренбург), где отец работал бухгалтером-ревизором в местном облпромсовете, а мать – режиссером-постановщиком (с 1952 года главным режиссером) в Чкаловском кукольном театре. В 1952 году Иллич-Свитыч окончил 10‐й класс оренбургской школы с золотой медалью и в том же году поступил в МГУ им. М.В. Ломоносова на филологический факультет (славянское отделение, болгарский язык и литература). Его диплом был посвящен истории праславянских именных основ на *-ū-. Иллич-Свитычу не удалось поступить в аспирантуру, и в 1957 году он стал работать редактором в славянской редакции Государственного издательства иностранных и национальных словарей. С 1958 года Иллич-Свитыч работал младшим научным сотрудником в Институте славяноведения и балканистики АН СССР, где занимался акцентологией. В 1963 году он выпустил монографию «Именная акцентуация в балтийском и славянском. Судьба акцентуационных парадигм», за которую ему в 1964 году в Институте славяноведения и балканистики была присуждена степень кандидата филологических наук. На филологическом факультете МГУ Иллич-Свитыч читал сравнительную грамматику индоевропейских языков. В конце лета 1966 года Иллич-Свитыч собирался в экспедицию по изучению венгерских говоров Закарпатья, но 21 августа в поселке Загорянка Щелковского района Московской области его сбил автомобиль. На следующий день, 22 августа 1966 года, Владислав Маркович Иллич-Свитыч скончался в больнице города Щелково и был похоронен на Образцовском кладбище в Щелковском районе Московской области.

Иллич-Свитыч связал балто-славянскую систему ударения с праиндоевропейской, восстанавливаемой по индо-иранским, греческим и германским данным. Именем Иллич-Свитыча был назван открытый им праславянский фонетический закон, заключающийся в переходе существительных *-o-склонения мужского рода баритонированной парадигмы в подвижно-окситонированную парадигму. Он утверждал: «Язык – это брод через реку времени, он ведет нас к жилищу умерших; но туда не сможет дойти тот, кто боится глубокой воды». Иллич-Свитыч стало обосновал ностратическую гипотезу, выдвинутую в начале XX века Х. Педерсеном, но только после создания Иллич-Свитычем этимологического словаря и сравнительной фонетики ностратических языков приобрела статус научной теории. Иллич-Свитыч настаивал на существовании ностратических языков (от лат. noster, род. п. nostrātis «наш», «нашего круга», «здешний») – гипотетической языковой макросемьи, объединяющая несколько языковых семей и языков Европы, Азии и Африки, в том числе алтайские, картвельские, дравидийские, индоевропейские, уральские, иногда также афразийские, чукотско-камчатские и эскимосско-алеутские языки. Все они восходят к гипотетическому единому праностратическому языку. Ученым был обработан огромный материал индоевропейских, уральских, алтайских, картвельских, дравидских и афразийских языков, установлены системы регулярных фонетических соответствий между этими семьями, реконструирован фонетический облик праязыка, обобщено и выдвинуто около 600 этимологий, а также объяснены многие факты в истории ветвей ностратической макросемьи, которые без внешнего сравнения оставались непонятными. Он утверждал: «Отсутствие достаточной координации между отдельными отраслями компаративистики долгое время препятствовало осознанию того факта, что многие из частных сходств, обнаруживаемых при сравнении двух языковых семей, являются в действительности лишь проявлением сходств более широких, охватывающих несколько языковых семей. <…> Подобная ситуация предполагает существование не двух родственных языков, но достаточно обширной языковой семьи, сравнительную работу по исследованию которой, естественно, следовало бы вести с привлечением данных максимального количества языков, входящих в эту семью». Вяч. Вс. Иванов заслугой Иллича-Свитыча считал «отнесение хронологических границ возможной реконструкции далеко назад – больше чем на 10 тысяч лет… По мере того, как обнаруживаются наиболее древние семьи языков, подобные ностратической (включающей индоевропейскую, алтайскую, картвельскую и ряд других ветвей) и северокавказско-енисейско-тибетокитайской, увеличивается число доводов, говорящих в пользу единого происхождения этих макросемей. Главный труд Иллича-Свитыча был издан посмертно: «Опыт сравнения ностратических языков (семитохамитский, картвельский, индоевропейский, уральский, дравидийский, алтайский). Введение. Сравнительный словарь» в 3 томах (1971, 1976, 1984). Иллич-Свитыч также является автором (в соавторстве с Д. Толовски) «Македонско-русского словаря» (1963) с приложенной к нему составленной им краткой грамматикой македонского литературного языка.

Михаил Леонович Гаспаров

(1935–2005)

М.Л. Гаспаров

Советский и российский литературовед, специалист по античной литературе Михаил Леонович Гаспаров родился 13 апреля 1935 года в Москве. Его отцом предположительно был религиовед Дмитрий Ефимович Михневич, служивший в журнале «Безбожник», затем в редакции журнала «За рубежом», а впоследствии в издательстве АН СССР. Мать Гаспарова, Елена Александровна Будилова (1909–1991), работала редактором в журнале «Безбожник» и впоследствии стала доктором психологических наук и научным сотрудником Института психологии АН СССР. Официальным мужем матери был горный инженер Лео Арсентьевич Гаспаров, армянин из Нагорного Карабаха, с которым Будилова развелась, когда Михаил был еще ребенком. В 1952 году Гаспаров окончил московскую среднюю школу № 12, а в 1957 году – классическое отделение филологического факультета МГУ. В 1957–1990 годах он являлся сотрудником сектора античной литературы ИМЛИ АН СССР и в 1971–1981 годах был руководителем сектора. В 1963 году он был удостоен степени кандидата филологических наук за диссертацию «Античная литературная басня», а в 1979 году – доктора филологических наук за монографию «Современный русский стих: метрика и ритмика» (1974). В 1990 году Гаспаров был избран членом-корреспондентом АН СССР по Отделению литературы и языка (литературоведение), а в 1992 году – академиком РАН. Он стал одним из организаторов и профессором кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ (1990–1994 и с 1997). Гаспаров также преподавал в Литературном институте им. А.М. Горького. С 1990 года Михаил Леонович являлся главным научным сотрудником сектора стилистики и языка художественной литературы, а в 2002–2005 годах заведовал отделом структурной лингвистики и лингвистической поэтики Института русского языка РАН. С 1992 года он одновременно работал в Институте высших гуманитарных исследований РГГУ. Михаил Леонович Гаспаров умер 7 ноября 2005 года в Москве и был похоронен на Миусском кладбище. Он был председателем Мандельштамовского общества и главным редактором «Мандельштамовской энциклопедии». Гаспаров являлся лауреатом Государственной премии России в области литературы (1994) за книги «Авсоний. Стихотворения» (1993) и «Русские стихи 1890‐х – 1925‐го годов в комментариях» (1993), Премии «Иллюминатор» (1995), Малой Букеровской премии (1997; за сборник «Избранные статьи»), премии Андрея Белого (1999; за книгу «Записи и выписки» – «изысканный жанровый опыт, претворяющий филологические маргиналии и технику фрагментарного письма в уникальный экзистенциальный текст»), академической премии им. А.С. Пушкина (2004) за «Избранные труды» и специального приза премии «Просветитель» за книгу «Капитолийская волчица: Рим до цезарей» (2008).

Гаспаров занимался классической филологией, проблемами перевода, русской литературы XIX и начала XX века и стиховедением. Ученый считал, что филологу должно быть все равно – перед ним текст Пушкина или третьестепенного поэта. Гаспаров полагал: «Важно помнить: историческая поэтика не только требует от нас умения войти в поэтические системы других культур и взглянуть на них изнутри (кто настолько самонадеян, чтоб вообразить себя вжившимся изнутри, например, в аккадскую поэтику?). Она требует также умения подойти извне, со стороны, к поэтической системе собственной культуры. Это едва ли не труднее, так как учит отказу от того духовного эгоцентризма, которому подвержена каждая эпоха и культура. Чтобы поэтика была исторической, нужно и на свое собственное время смотреть с историческим бесстрастием…» Он обследовал и описал дифференцированную ритмику сильных и слабых ударений ритмику словоразделов. Гаспаров проследил историю русских ямбов и хореев до современности и дополнил ее историей трехсложных размеров, создав картину эволюции метрического разнообразия русской поэзии за 250 лет. Особое внимание ученый уделял русским внесиллаботоническим системам стихосложения – народную, силлабическую и особенно важную для поэзии XX века чисто-тоническую. Данные Гаспаровым определения понятий «дольник», «тактовик» и др. стали общепринятыми. В «Очерке истории русского стиха» он построил имманентную историю поэзии (смена предпочтений, притяжения и отталкивания, эволюционные и революционные периоды, семантизация форм в связи с историей жанров, тем и направлений). В «Очерке истории европейского стиха» Гаспаров проследил процесс взаимодействия языка и культуры на протяжении 3000 лет в поэзии на 25 языках. На материале 2000 стихотворений ученый проследил способы исторического сосуществования стихотворных форм с жанрами, темами, эмоциями и находящими в них выражение интонациями. Ученый утверждал: «У каждого стихотворного размера есть свои смысловые ассоциации: семантический ореол. Поэзия любого содержания в гексаметрах покажется нам стилизацией под античную классику, в александрийских стихах – под французскую классику, в четырехстопных вольнорифмованных ямбах – под Пушкина. А Сент-Бёв был романтик, он не хотел стилизоваться под французскую классику. И оказывалось, что русский перевод прозой как бы соответствовал этому его желанию, а перевод «размером подлинника» противоречил ему: уводил мысль читателя по пути ложных ассоциаций. Но есть один размер, который абсолютно свободен от всяких содержательных ассоциаций, как ложных, так и не ложных. Это свободный стих, верлибр. Он без ритма и рифмы: единственное средство выразительности в нем – членение текста на длинные и короткие строчки. Единственное, но зато тем более ощутимое. Так вот, кто захочет переводить любого поэта, видя в нем представителя его эпохи, его культуры, его традиции, – тот, конечно, обязан переводить его размером подлинника. А кто захочет переводить его как самобытную индивидуальность, как прямого собеседника нынешних читателей, тот будет переводить его без метрической униформы – верлибром. И то и другое желание правомерно: глядя на поэтов в их историческом контексте, мы познаем чужой культурный мир, воображая поэтов наедине с нами, мы познаем самих себя. Не нужно только смешивать одно с другим». Гаспаров мечтал о «точном литературоведении» и стремился подсчитать частоту структурных элементов текста, определить степень предсказуемости и реконструировать объективную основу читательского восприятия текста. Он перевел произведения Пиндара, Овидия, Горация, Светония, Аристотеля, Эзопа, Цицерона, Диогена Лаэртского, Ариосто, поэзию вагантов и др. Гаспаров является автором около 300 работ, в том числе книг «Античная литературная басня (Федр и Бабрий)» (1971), «Современный русский стих. Метрика и ритмика» (1974), «Очерк истории русского стиха. Метрика, ритмика, рифма, строфика» (1984, 2000), «Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье» (в соавторстве с С.С. Аверинцевым) (1986), «Очерк истории европейского стиха» (1989, 2003), «Очерки истории языка русской поэзии XX в. Грамматические категории. Синтаксис текста» (соавт., 1993), «Академический авангардизм. Природа и культура в поэзии позднего Брюсова» (1995), «Античность в русской поэзии начала ХХ века» (1995), «О. Мандельштам: гражданская лирика 1937 года» (1996), «Занимательная Греция. Рассказы о древнегреческой культуре» (1995), «Избранные статьи» (1995), «Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти» (1999), «Об античной поэзии: Поэты. Поэтика. Риторика» (2000), «Рассказы Геродота о греко-персидских войнах и еще о многом другом» (2000), «О русской поэзии: Анализы. Интерпретации. Характеристики» (2001), «Экспериментальные переводы» (2003), «Избранные труды» в 4 томах (1997–2012), «Ясные» стихи и «темные» стихи: анализ и интерпретация» (2015) и др.

Вадим Эразмович Вацуро

(1935–2000)

В.Э. Вацуро

Советский и российский литературовед Вадим Эразмович Вацуро родился 30 ноября 1935 года в Ленинграде в семье физиолога, психолога, доктора биологических наук, профессора, исследователя высшей нервной деятельности антропоидов Эразма Григорьевича Вацуро (1907–1967) и Людмилы Валентиновны Андриевич (1911–1995). В 1959 году он окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. В 1959–1962 годах Вацуро работал научным сотрудником сектора источниковедения Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК). В 1962–2000 годах ученый являлся сотрудником сектора пушкиноведения Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом). В 1970 году Вацуро был удостоен ученой степени кандидата филологических наук за диссертацию на тему «Пушкин в общественно-литературном движении начала 1830‐х годов». Вадим Эразмович Вацуро скончался 31 января 2000 года в Петербурге и был похоронен на Комаровском кладбище. Он был награжден медалью Пушкина (1999).

Вацуро – исследователь русской литературы и литературного быта первой половины XIX века с упором на творчество Александра Пушкина и Михаила Лермонтова. Ученый изучал пушкинскую эпоху, литературную среду и реальный контекст поэтического творчества. Вацуро показал, что пушкинская литературная эпоха представляла собой непрерывный процесс взаимодействия творческих усилий больших и малых литераторов, переосмысления, заимствования, усвоения и отторжения идей, поэтических тем и образов. Вадим Эразмович писал: «Культура коллективна по самому своему существу, и каждая культурная эпоха – непрерывный процесс взаимодействия творческих усилий и больших и малых деятелей, процесс миграции идей, поэтических тем и образов, заимствований и переосмыслений, усвоения и отторжения. Это многоголосие – форма и норма ее существования. Творчество гения вырастает на таком полифоническом субстрате; оно усваивает себе, интегрирует, преобразует «чужие» идеи и образы, иногда отмеченные индивидуальной печатью, а иногда «ничьи», ставшие уже частью общего культурного достояния». Он был одним из активнейших организаторов и участников подготовки «Лермонтовской энциклопедии» – первой советской литературоведческой энциклопедии. Вацуро также был одним из инициаторов биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917». По свидетельству филолога Л.И. Вольперт, «Вадим Эразмович был комментатор от Бога. Он умел заметить литературный факт, мимо которого проходили поколения исследователей, построить изящную цепь доказательств, раскрыть структурную значимость на первый взгляд маловажной детали и развернуть ее в увлекательный историко-литературный сюжет». Ученый был убежден: «Нигде и никогда не существовало читателя, который читал бы только между строк, не обращая внимания на явный смысл статьи, как читают симпатические чернила между строками газетного листа. Нигде и никогда уважающий себя писатель не изменял в угоду цензуре смысла того, что он пишет». Ученый утверждал: «Подобно археологу, историк литературы должен осторожно и кропотливо раскапывать целый культурный слой, сохраняя то, что оставила ему история, и не привнося в него чуждых ему элементов. Он должен «следовать за мыслями великого человека», что, согласно Пушкину, «есть наука самая занимательная», – и вправе пригласить всех желающих разделить с ним труды и радости этого предприятия, снабдив их предварительно нужными сведениями и исследовательским инструментом. Тогда ему и его спутникам будут открываться заново уже, казалось бы, хорошо знакомые произведения. Художественный текст любой эпохи – особый мир, живущий по своим законам, которые с течением времени сменяются другими и становятся «непонятными». Нет ничего ошибочнее и наивнее столь часто встречающихся попыток найти здесь намеренную «загадку», «тайну», «шифр». Загадки в старинных текстах встречают нас на каждом шагу, – но они созданы не писателем, а временем. Нужно лишь правильно поставить вопрос, чтобы получить от самой истории правильный ответ – и в этом задача и искусство комментатора. «Примечания» – это объяснение не столько незнакомых слов, сколько незнакомых мыслей и образов, пришедших из исторических глубин. Это попытка восстановить по крупицам духовный мир прошлого, запечатленный в литературе, его отношения и связи, союзы и полемики, судьбы человеческие и судьбы идей». Для Вацуро был характерен структуралистский подход к исследованию. Так, он отмечал: «Готический роман – целостная и хорошо структурированная система, порожденная преромантической эстетикой и философией; эта последняя предопределила характер конфликта, расстановку действующих лиц, иерархию мотивов и сумму повествовательных приемов; она создала и специфически романные модели; воспринимаясь или отвергаясь последующей литературой, они могли разрушаться как целостное образование, обогащая традицию отдельными своими элементами». Вацуро подготовил (совместно с В.А. Мильчиной) сборник «Французская элегия XVIII–XIX веков в переводах поэтов пушкинской поры» (1989). Он является автором книг «Новонайденный автограф Пушкина: Заметки на рукописи книги П.А. Вяземского «Биографические и литературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине» (в соавторстве с М.И. Гиллельсоном) (1968), «Сквозь «умственные плотины»: Из истории книги и прессы пушкинской поры» (в соавторстве с М.И. Гиллельсоном) (1972), «Северные цветы»: История альманаха Дельвига – Пушкина» (1978), «С. Д.П. Из истории литературного быта пушкинской поры: С.Д. Пономарева и кружок «Сословие друзей просвещения» (1989), «Лирика пушкинской поры. «Элегическая школа» (1994, 2002, Премия им. А.С. Пушкина РАН, 1999), «Записки комментатора» (1994), «Пушкинская пора» (2000), «Готический роман в России» (2002), «Избранные труды» (2004), «О Лермонтове: Работы разных лет» (2008) и др.

Юрий Константинович Щеглов

(1937–2009)

Ю.К. Щеглов

Русский литературовед и лингвист, создатель (вместе с Александром Жолковским) «генеративной поэтики» и «поэтики выразительности» Юрий Константинович Щеглов родился 26 января 1937 года в Харькове. В 1954 году он поступил и в 1959 году окончил романо-германское отделение филологического факультета МГУ. В 1960‐х годах Щеглов учился в аспирантуре, а затем работал в Институте восточных языков при МГУ, где изучал языки хауса и суахили. В 1970‐х годах ученый одновременно работал в ИМЛИ АН СССР. В октябре 1979 года Щеглов эмигрировал в Канаду, где жил в 1980‐х годах, а затем переехал в США. По словам Жолковского, Щеглов «очень завидовал, что евреи могут уехать, а он нет. Прямо дискриминация русских. Но в конце концов он тоже эмигрировал, придумав своей жене Валерии Крамм (у нее были отдаленные немецкие корни) еврейскую родословную». Ученый преподавал на отделении славистики Висконсинского университета в Мэдисоне. В декабре 2007 года он стал professor emeritus. Юрий Константинович Щеглов умер 6 апреля 2009 года от рака в Мэдисоне, штат Висконсин.

Щеглов свободно владел английским, французским, итальянским, шведским, немецким, латынью и хауса, читал на церковнославянском, древнегреческом, древнеисландском и суахили. Щеглов и Жолковский писали: «То, что фигурирует в настоящей книге под названием «поэтики выразительности», зародилось в головах соавторов в конце 50‐х годов, начавшись с тривиальнейших наблюдений и вопросов, в научном отношении, казалось бы, малоперспективных. Мы смотрели на литературу глазами рядового читателя, для которого она прежде всего источник развлечения и радости, и не спешили подчинить эту «наивную» точку зрения какому-либо из готовых научных мировоззрений, начинавших приобретать авторитет в рамках развивающегося советского структурализма. Теоретическое осмысление пришло постепенно и, как можно видеть из первой статьи сборника (N 1), продолжается по сей день. На первых же порах наше внимание привлекали, как уже было сказано, явления совершенно элементарные». По их словам, «Целью поэтики, разрабатывавшейся соавторами, и стало изучение средств, с помощью которых совокупность внешних знаков приобретает способность заражать их получателя заданными чувствами, идеями и отношениями к действительности. Мы предположили, что логика такого заражения должна быть универсальной, т. е. состоять из неких типовых понятий или операций, к которым на определенном уровне можно было бы нетривиальным образом свести любое произведение любого автора. Другими словами, задача состояла в построении метаязыка для описания выразительной структуры художественных произведений». Жолковский так охарактеризовал Щеглова как ученого: «Владея разветвленным концептуальным аппаратом литературоведения, в значительной мере оригинально разрабатывавшимся им самим (техникой структурной схематизации, выявлением инвариантов, методами формального стиховедения, якобсоновской поэзией грамматики, теорией сюжета, интертекстуальным анализом, архетипическим и культурно-историческим подходами), он всегда руководствовался любовным читательским вниманием к тексту и умел находить адекватные – чуткие, гибкие, удивительно конкретные – формулировки для содержания исследуемых произведений. А такое, строго кодифицированное, собранное из готовых элементов (подспудно знакомых читателю и профессионально известных литературоведу) и в то же время изощренно тонкое, идиосинкратически верное художественному миру автора (и потому с благодарностью узнаваемое читателем) воспроизведение литературных объектов средствами науки и составляет секрет литературоведческого величия». Главным литературоведческим трудом Щеглова стал научный комментарий к романам Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Ученый полагал: «В построенной Ильфом и Петровым модели советского общества положительная ипостась социализма наделена важной структурной ролью, поскольку она образует особый план и придает всему происходящему эпический масштаб. Возвышенно-романтический элемент не служит чем-то вроде отписки для цензуры и критики, но вводится систематически, закрепляясь в качестве необходимой составляющей художественного целого. Отступления и панорамы, посвященные социализму и его стройкам, размещены в важных композиционных зонах романа: в началах и концах, в кульминациях, в паузах перед крупными поворотами сюжета. Отблеск «прекрасного нового мира» падает на некоторые из наиболее комичных бытовых эпизодов, например на склоку в коммунальной квартире, даваемую в параллельном монтаже с полярной эпопеей летчика Севрюгова. Последняя часть ЗТ, где Бендер едет в литерном поезде на Турксиб, вся построена на ироническом контрапункте торжественной эпики социализма и его будничных несовершенств. В отличие от утопий и антиутопий, где будущее конструируется в твердых и осязаемых чертах, у Ильфа и Петрова идеальный план в его чистом виде нигде не показывается с близкого расстояния. Нет сомнения, что именно это обеспечивает ему привлекательность и предотвращает такие читательские реакции, как ироническая снисходительность (ср. стерилизованный рай второй части «Клопа»), скука (ср. произведения соцреализма) или ужас (ср. фантастику типа «Мы»). В качестве наиболее детального приближения к показу реальных дел социализма у Ильфа и Петрова выступает Турксиб – мотив, связанный с архетипами дороги и движения и потому богатый символико-поэтическими возможностями. В то же время, например, коллективизация или оппозиции упоминаются лишь мимоходом, глухо и двусмысленно. Основная форма, в которой высокий аспект социализма существует в романах Ильфа и Петрова, влияя на их масштаб и эмоциональный тонус, – это его постоянное присутствие на горизонте, наподобие величественной цепи горных вершин. Стоит «положительному» социализму Ильфа и Петрова хоть немного придвинуться к нам, одеться в конкретные формы, как он тотчас же лишается возвышенной ауры и разменивается на ряд более или менее комических бытовых положений (турксибские строители и журналисты, показанные в юмористическом ключе; герой Севрюгов, рискующий превратиться в «потерпевшую сторону» в квартирной склоке и т. п.). То, что монументальные контуры нового всегда вырисовываются лишь в отдалении и ускользают от анализирующего взгляда, призвано внушать к ним ностальгическое тяготение. Напротив, в реальном, «земном» мире ДС/ЗТ ничто не вызывает безусловной хвалы. Все здесь несовершенно, относительно, открыто для критики, и оценка конкретных явлений и фигур, авторская симпатия к ним определяется не их индивидуальными качествами, а в первую очередь тем, в какой степени они причастны к социалистическому абсолюту, иначе говоря, их вхожестью в светлый храм будущего». По мнению Щеглова, «Острота антитоталитарной критики в ДС/ЗТ значительно умеряется тем, какую направленность и какие точки приложения получают негативные тенденции земного социализма. Выясняется, что одиозные стороны советского образа жизни причиняют реальное беспокойство прежде всего «непосвященным», тогда как герои, приобщившиеся к строительству нового мира, принявшие его устав, вверившие ему свою судьбу, оказываются в основном вне сферы досягаемости этих досадных обстоятельств. Как было сказано, их мысль устремлена к более высоким целям, нежели личные блага и свободы; да и родная власть заботится о своих любимцах, защищая их от многих неудобств и глупостей, отравляющих жизнь «профанов». Участие в великом целом гарантирует в ДС/ЗТ получение номера в гостинице, покупку брюк в магазине, порцию борща на фабрике-кухне, безопасность от чистки. Роль жертв, мучеников абсурдного миропорядка отводится тем, кому трудно сопереживать – отщепенцам, жуликам, бюрократам, дуракам, невеждам, лодырям, лицемерам, вообще лицам «несочувствующим», неспособным понять высокие цели эпохи. Это они стоят в очередях, воюют на коммунальной кухне, вычищаются по первой категории, выпивают полную чашу назойливой индоктринации и испытывают танталовские муки перед тарелкой борща, «отпускаемого только членам профсоюза». Все, что ни есть глупого, иррационального и злокачественного в реальной практике социализма, обрушивается в первую очередь на этих «неприсоединившихся», и притом в тем более концентрированном виде, чем они злее настроены и дальше стоят от коллектива. «Перегибы», за которые в реальной жизни платило все общество, в утопии Ильфа и Петрова проявляются главным образом как смешные неудобства его отсталых, ущербных, не заслуживающих серьезного сочувствия членов; из их-то жалоб читатель и узнает об идиотическом и репрессивном характере многих советских обычаев. Таким образом, аппарат земного социализма, не будучи потребным ни на что лучшее и не имея шансов пройти в «царствие небесное» истинного социализма, получает у соавторов по крайней мере одну полезную функцию – служит инструментом комического наказания дурных, отсталых граждан. Подобный отвод отрицательных явлений в огород плохих людей способствовал, конечно, частичному обезвреживанию сатиры в глазах проработочной критики. Но он же может рассматриваться как еще одна насмешка над аксессуарами социализма. Ведь переключение бюрократическо-идеологического реквизита с престижной роли на служебную и тривиальную, каковой является роль розги для дураков и жуликов, представляет собой еще один способ его издевательской «рециклизации». Щеглов утверждал: «Одна из застарелых привычек обращения с концептами в литературном тексте (в тех не столь уж частых случаях, когда они вообще замечаются) – смешение их с влияниями или заимствованиями. «Что-то знакомое» для многих означает «откуда-то взятое», и усилия устремляются на отыскание источника. Но о происхождении концепта имеет смысл говорить далеко не всегда; многие из них слишком давно и широко в ходу, чтобы иметь точно указуемое начало. Гораздо перспективнее видеть в концепте строительную единицу с целесообразным устройством, каковое и обеспечивает ей либо сохраняемость с помощью тех или иных механизмов культурной памяти, либо способность спонтанно возникать, «выкристаллизовываться» по законам выразительности, когда налицо определенные риторические или сюжетные условия. Даже если доказано, что некоторый элемент данного текста восходит к определенному источнику, эта информация относится к другой плоскости и менее важна, чем феномен его типологической воспроизводимости. Факт заимствования, впрочем, небезразличен – он может свидетельствовать об успехе данного элемента как художественной находки и быть первым шагом к его превращению из чьей-то индивидуальной собственности в анонимную, популярную, открытую для общего творческого пользования вокабулу словаря искусства. Но, чтобы иметь шанс превратиться в концепт в нашем смысле слова, заимствование должно быть не простой выпиской из текста-источника (как это часто бывало, например, у эпигонов Пушкина), а некоторым, хотя бы самым поверхностным, обобщением: концепт – не буквальная текстовая единица, а инвариант, сила которого в творческой вариативности и способности к развитию». Щеглов является автором книг «К описанию смысла связного текста. Вып. 1–2» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1971–1972), «Математика и искусство (поэтика выразительности)» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1976), «Поэтика выразительности» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1980), «Мир автора и структура текста» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1986), «Работы по поэтике выразительности» (в соавторстве с А.К. Жолковским) (1996), «Очерк грамматики языка хауса» (1970), «Романы И. Ильфа и Е. Петрова. Спутник читателя» в 2 томах (1990–1991, 1995, 2009), «И. Ильф, Е. Петров, Двенадцать стульев. Ю.К. Щеглов. Комментарии к роману» (1995), «И. Ильф, Е. Петров, Золотой теленок. Ю.К. Щеглов, Комментарии к роману» (1995), «Опыт о «Метаморфозах» (2002), «Антиох Кантемир и стихотворная сатира» (2004), «Затоваренная бочкотара» Василия Аксенова. Комментарий» (2013) и др.

Сергей Сергеевич Аверинцев

(1937–2004)

С.С. Аверинцев

Советский и российский филолог, культуролог и историк культуры Сергей Сергеевич Аверинцев родился 10 декабря 1937 года в Москве в семье биолога Сергея Васильевича Аверинцева (1875–1957) и Натальи Васильевны Аверинцевой, которая тоже была биологом. В 1961 году он окончил филологический факультет МГУ. В 1967 году Аверинцев после окончания аспирантуры защитил на кафедре классической филологии МГУ кандидатскую диссертацию на тему «Плутарх и античная биография: к вопросу о месте классика жанра в истории жанра». В 1979 году он стал доктором филологических наук, защитив в качестве диссертации монографию «Поэтика ранневизантийской литературы» (1977). Аверинцев работал научным редактором в издательстве «Мысль» (1964–1966) и младшим научным сотрудником в Государственном институте искусствознания (1966–1971). В 1969–1972 годах он читал на историческом факультете МГУ курс по византийской эстетике. В 1971–1981 годах Аверинцев являлся старшим научным сотрудником ИМЛИ имени М. Горького АН СССР и в 1981–1991 годах заведовал сектором истории античной литературы ИМЛИ. В 1989–1991 годах ученый был народным депутатом СССР и разрабатывал закон о свободе совести. В 1989–1994 годах Аверинцев состоял профессором кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ, а в 1992–2004 годах заведовал отделом христианской культуры Института мировой культуры МГУ. В 1992–1994 годах ученый являлся главным научным сотрудником Института высших гуманитарных исследований им. Е.М. Мелетинского РГГУ. В 1994 году Аверинцев стал профессором Института славистики Венского университета и с этого времени жил в Австрии. В 1998 году ему было присвоено звание почетного профессора Киево-Могилянской академии. В мае 2003 года в Риме во время конференции «Италия и Петербург» Аверинцев перенес обширный инфаркт, после которого в течение почти десяти месяцев находился в коме. Сергей Сергеевич Аверинцев умер 21 февраля 2004 года в Вене и был похоронен в Москве и был похоронен в Москве на Даниловском кладбище. Он был награжден литовской медалью Памяти 13 января (1992) и удостоен премии Ленинского комсомола (1968) за кандидатскую диссертацию по филологии «Плутарх и античная биография», изданную как книга в 1973 году, Государственной премии СССР (1990) за участие в энциклопедии «Мифы народов мира» в 2 томах (1987–1988), Государственной премии Российской Федерации (1996) за участие в монографии «Культура Византии IV–XV веков» в 3 томах (1984–1991), премией «Триумф» (1992) и премии фонда Леопольда Лукаса (1995) «за усилия, направленные на возвращение к христианскому наследию и взаимное сближение народов». Аверинцев являлся членом-корреспондентом АН СССР (1987) и академиком РАН (1992), членом Европейской академии (1991), Всемирной академии культуры (1992), Папской академии общественных наук (1992), Национальной академии Украины (2000), почетным доктором scientiarum ecclesiasticarum Папского Восточного института в Риме (1992), Софийского университета (1998) и Европейского университета в Минске (2000), членом Союза писателей СССР (1985), русского ПЕН-центра (1995), председателем Российского библейского общества (с 1990) и международного Мандельштамовского общества (с 1991), а также президентом Ассоциации культурологов.

Аверинцев искал связи между культурой мысли и культурой слова, между риторической рефлексией и реальностью литературной практики, исследовал взаимопроникновение ближневосточной и греческой культурных традиций в эллинистическую и византийскую эпохи, анализировал роли аристотелевской традиции в истории античной, средневековой и новоевропейской культуры. Он утверждал: «Литературное слово должно быть соотнесено с историей, с социальными политическими реалиями истории, но соотнесено не иначе как через человека. Нет человека вне истории, но история реальна только в человеке. Когда мы пытаемся прочертить линию, ведущую от социальных структур к жанровым структурам, линия эта не должна миновать человека, его самоощущения внутри истории, его догадки о самом главном – о его «месте во вселенной». Ученый утверждал: «Внутри культуры, которая первой сумела осознать себя именно как культура и потому стала «нормой», наугольником для последующих культур, относительно литературы точно известно, что это есть именно литература (а не, скажем, пророческое вещание), относительно поэзии известно, что это есть поэзия, а не проза, и так же дело обстоит с жанровыми разновидностями: при взгляде на любой культурный продукт мы знаем, что он такое и по какой шкале его надлежит правильно оценивать. В этой определенности, которой можно довериться, – источник внушения, заложенного в «нормальной» культуре. Внутри культуры иного, «ненормального» типа литература конституирует себя как «нелитература», соответственно, то же происходит с искусством, вообще с эстетическим творчеством и эстетическим сознанием. Такой поздний наследник классицистической концепции культуры, как Поль Валери, находил в библейской культурной традиции одно наиболее непереносимое для него свойство: вещи, которые «на самом деле» суть искусство, этика, философия и т. п., а следовательно, подлежат прежде всего распределению по различным «доменам», внутри этой традиции безнадежно «перепутаны». Порождения «ненормальной» культуры легко воспринимаются как сырье для «нормального» культурного творчества (ср. «переложения» библейских текстов от Нонна до Державина). Но у них есть своя притягательность: они ускользают от оценок и расценок, о них трудно сказать, что же они такое». Ученый так охарактеризовал поэзию Мандельштама: «Поэзия, по Мандельштаму, – пространство даже не трехмерное, а четырехмерное. Можно понять, что поэт только и занимается восставлением «перпендикуляров», что он весь – поперек и наперекор самому же себе («себя губя, себе противореча…»), и что это – не только от странностей психологии, от извилин биографии, но прежде всего потому, что иначе ему не освоить полноты измерений своего мира. По крайней мере, таков поэт мандельштамовского склада. У других поэтов, даже подлинных, мы найдем и однолинейную динамику порыва, и красоты, остающиеся на плоскости; у Мандельштама – не найдем или почти не найдем, и это сближает его с самыми большими из его собратьев, с его любимым Данте, с его Пушкиным и Тютчевым». Витторио Страда писал об Аверинцеве: «Его служение было плодом русской культуры, островки которой сохранились вопреки всем невзгодам советской эпохи и которая в нем, родившемся в 1937 году, пережила свое возрождение и обновление». Аверинцев переводил Плутарха, Платона, Каллимаха, Евангелие от Матфея, Евангелие от Марка, Евангелие от Луки, Книгу Иова, Псалмы Давидовы, древних византийских, латинских и сирийских авторов, Фридриха Гельдерлина, Германа Гессе, Георга Тракля и др. Аверинцев является автором более 800 научных публикаций, в том числе книг «Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье» (в соавторстве с М.Л. Гаспаровым) (1965), «Религия и культура» (1981), «Попытки объясниться: Беседы о культуре» (1988), «Риторика и истоки европейской литературной традиции» (1996), «София-Логос» (2000), «Скворешниц вольных гражданин…» Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами» (2001), «Образ Античности» (2004), «Другой Рим» (2005), «Связь времен» (2005), «Аверинцев и Мандельштам. Статьи и материалы» (2011) и др.

Александр Михайлович Люксембург

(1951–2007)

А.М. Люксембург

Советский и российский литературовед, набоковед и переводчик Александр Михайлович Люксембург родился 6 июля 1951 года в Ростове-на-Дону в семье профессора истории. В 1973 году он окончил переводческий факультет Московского института иностранных языков им. Мориса Тореза. После окончания университета Люксембург работал преподавателем и профессором на кафедре теории и истории мировой литературы факультета филологии и журналистики Ростовского государственного университета. В 1977 году Александр Михайлович защитил кандидатскую диссертацию в МГУ на тему «Творческий путь Ч.П. Сноу». В 1989 году он защитил докторскую диссертацию на тему «Англо-американская университетская проза: Проблемы эволюции и типологии». Люксембург писал: «Можно утверждать, что англо-американская университетская проза стала существенным, значительным и многообразным явлением современной литературы, существующим отнюдь не обособленно и активно взаимодействующим с другими ее пластами. <…> Она затрагивает многие интеллектуальные проблемы, повествует о жизни и чаяниях людей умственного труда и потому обладает солидным интеллектуальным потенциалом». Александр Михайлович Люксембург скончался 2 апреля 2007 года в Ростове-на-Дону. Он не успел закончить работу над монографиями «Набоков-переводчик» и «Современная метапроза». Последняя книга должна была стать манифестом теории игровой поэтики.

В 1990‐е годы Люксембург занялся творчеством Владимира Набокова. Он также сделал в 1994 году первый перевод на русский язык романа Набокова «Смех в темноте» – англоязычной версии более раннего русского романа писателя «Камера обскура». Люксембург заметил, что между изначальным текстом романа «Камера обскура», изданном в Берлине на русском языке в 1938 году, и подготовленной Набоковым в том же году англоязычной версией под названием «Смех в темноте» есть существенные различия, что и вызвало необходимость перевода «Смех в темноте» на русский язык. Люксембург является автором комментариев и вступительной статьи в академическом собрании сочинений Набокова американского периода (1997–1999). В 2004 году ученый опубликовал монографию «Отражения отражений: творчество В. Набокова в зеркале литературной критики», где проанализировал восприятие работ Набокова читателями и критиками с 1920‐х годов до наших дней. Здесь Люксембург подчеркивал, насколько трудно приходится набоковианской критике, «растерявшейся и потерявшейся меж двух берегов и не всегда понимающей, сколь своеобразен феномен Набокова, если трактовать его в свете проблемы межкультурной коммуникации». Он сделал вывод о том, что «только критик, конгениальный играющему с ним творцу, выпавшему из парадигмы, способен стать подлинным медиатором между ним и читающей публикой. Такого критика едва ли можно воспитать <…>. Таким критиком можно только родиться». Сопоставление романов Набокова с текстами современных ему авторов, включая английских классиков Джона Фаулза, Дэвида Лоджа, Джона Барнса, Айрис Мердок, привело Люксембурга к идее о необходимости выработки единой методологии анализа новейшей прозы, которую в дальнейшем начали называть постмодернистской. Люксембург является автором теории игровой поэтики, которая породила ныне школу игровой поэтики. Впервые принципы теории игровой поэтики были изложены им в книге «Магистр игры Вивиан Ван Бок: Игра слов в прозе Владимира Набокова в свете теории каламбура» (в соавторстве с Г.Ф. Рахимкуловой) (1996). Здесь были введены два основных понятия этой теории: игровая поэтика и игровая стилистика. Теория игровой поэтики представляет собой универсальный инструментарий для анализа литературных произведений. Особенно она оказывается эффективной при работе с постмодернистскими текстами. Однако произведения, воплощающие принципы игровой поэтики, встречаются у писателей самых разных литературных направлений и течений. По мнению Люксембурга, с середины XVIII века в мировой литературе можно найти художественные произведения, чья высокая эстетическая ценность не вызывает сомнений, но попытки интерпретировать их структуру с помощью традиционных литературных канонов не позволяют дать исчерпывающие ответы на многие вопросы. Принципы данной теории оказались востребованы при изучении творчества многих современных писателей. Теория игровой поэтики актуальна также благодаря тому, что игровая установка наблюдается не только в литературе, но и в человеческой жизни. Игровые тексты имеют давнюю историю. Активное использование игровых элементов свойственно писателям-постмодернистам, но, как показал Люксембург, элементы игры можно обнаружить уже в романе Стерна «Жизнь и мнения Тристама Шенди, джентльмена», поскольку «здесь метапрозаическое начало предельно обнажено, а игра формальными приемами самоочевидна, хотя все это по-прежнему комбинируется с пародированием жанровых моделей – преимущественно романа воспитания. В игровых целях автор ставит под сомнение ведущий повествовательный принцип данного жанра – комбинирование многочисленных событий, из которых складывается жизнь персонажа». Таким образом, понятие игровой поэтики шире, чем понятие постмодернистской литературы. В основу поэтики игрового текста положены игровая структура текста, обманчивость фабулы, игровое использование интертекстуальности, амбивалентность, недостоверность повествования, лабиринтизм, калейдоскопичность, театрализация, присутствие автора в тексте, игровая наррация и игровая стилистика текста. Под игровым понимается такой художественный текст, в котором автором предусмотрена необходимость игровых по своей сути взаимоотношений между читателем и текстом. Это достигается с помощью особых структурных характеристик произведения и использованием конкретных художественных приемов, благодаря которым знакомство читателя с текстом уподобляется игровой ситуации и связано с разгадкой предложенных писателем загадок, тайн, ребусов и т. д. При этом игровые тексты могут обладать также неигровым содержанием. Игровая поэтика – это не только поэтика игрового текста, но и вся система художественных средств, обеспечивающих игровую специфику текста, а также совокупность литературоведческих приемов, необходимых для выявления и анализа данного игрового аспекта. Согласно Люксембургу, к этим приемам относятся: амбивалентность – поливариантность, множественность смыслов, возникающих непосредственно в акте письма-чтения; интертекстуальность – «вид построения художественного текста <…>, состоящий в том, что текст строится из цитат и реминисценций к другим текстам»; недостоверное повествование – ситуация, когда «утверждения повествователя не могут восприниматься с безусловным доверием. Так называемая «реальность» постоянно ускользает от читателя и зачастую вообще несущественна»; лабиринтизм – когда текст уподобляется игровому лабиринту; театрализация – когда «действие уподобляется спектаклю, интерьер – декорациям, место действия – сцене, подмосткам, персонажи – актерам, исполнителям ролей. Среди персонажей кто-то походит на драматурга или театрального режиссера, манипулирующего другими персонажами, и т. д.». Ученый утверждал: «Среди самых изощренных асов игрового искусства XX века Набоков занимает совершенно особенное положение и потому, что он создал игровые тексты непревзойденного уровня, повлиявшие на игровые эксперименты большинства школ и течений новейшего времени, в особенности постмодернистов, и потому, что в своей писательской практике он соединил как экспериментальный, так и традиционный опыт западноевропейской и русской культур. Неудивительно, что, будучи знатоком Шекспира, Сервантеса и Флобера, Набоков вместе с тем всегда подчеркивал и демонстрировал свою близость и даже любовь к Прусту (в особенности в понимании категории времени), что сразу же заметит искушенный читатель, например, в «Аде», и к Кафке, и фигурировал в работах литературоведов и критиков в одном контексте с Борхесом и Джойсом, хотя, верный своему принципу не признавать никаких влияний, неизменно отрицал свою от них зависимость. Убежденный почитатель Пушкина и Гоголя, он, однако, тяготел к А. Белому, а в своей самой, возможно, сильной довоенной русскоязычной книге – романе «Дар» – продекларировал любовь к пяти русским поэтам Серебряного века на букву «Б». Люксембург является автором более 150 научных публикаций, в том числе книг «Творческий путь Ч.П. Сноу» (1979), «Англо-американская университетская проза» (1988), «Серийный убийца: портрет в интерьере» (в соавторстве А.Х. Яндиевым) (2001) (эта книга совмещает в себе жанровые признаки публицистики, криминалистического и психологического исследования) и др.

Content

Борис Вадимович Соколов
Сто великих филологов

Никола Буало-Депрео (1636–1711)

Уильям Джонс (1746–1794)

Вильгельм (Фридрих Вильгельм Кристиан Карл Фердинанд) фон Гумбольдт (1767–1835)

Братья Гримм: Якоб Людвиг Карл Гримм (1785–1863) и Вильгельм Карл Гримм (1786–1859)

Расмус Раск (1787–1832)

Жан-Франсуа Шампольон (1790–1832)

Франц Бопп (1791–1867)

Владимир Иванович Даль (1801–1872)

Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804–1869)

Фридрих Вильгельм Ричль (1806–1876)

Степан Петрович Шевырёв (1806–1864)

Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848)

Павел Васильевич Анненков (1812–1887)

Федор Иванович Буслаев (1818–1897)

Август Шлейхер (1821–1868)

Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871)

Николай Саввич Тихонравов (1832–1893)

Александр Николаевич Пыпин (1833–1904)

Александр Афанасьевич Потебня (1835–1891)

Александр Николаевич Веселовский (1838–1906)

Вильгельм Томсен (1842–1927)

Алексей Николаевич Веселовский (1843–1918)

Ян Ничислав Игнацы (Иван Александрович) Бодуэн де Куртенэ (1845–1929)

Герман Александр Дильс (1848–1922)

Семен Афанасьевич Венгеров (1855–1920)

Фердинанд де Соссюр (1857–1913)

Франц Боас (1858–1942)

Тадеуш Стефан (Фаддей Францевич) Зелинский (1859–1944)

Никола Дзингарелли (1860–1935)

Алексей Александрович Шахматов (1864–1920)

Николай Яковлевич Марр (1864/1865—1934)

Антуан Мейе (1866–1936)

Хольгер Педерсен (1867–1953)

Павел Никитич Сакулин (1868–1930)

Мануэль Гомес-Морено (1870–1970)

Жозеф Вандриес (1875–1960)

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933)

Николай Кирьякович Пиксанов (1878–1969)

Карл Бюлер (1879–1963)

Петр Михайлович Бицилли (1879–1953)

Лев Владимирович Щерба (1880–1944)

Аркадий Семенович Долинин (1880–1968)

Василий Михайлович Алексеев (1881–1951)

Эдуард Сепир (1884–1939)

Альфред Людвигович Бем (1886–1945?)

Сергей Николаевич Дурылин (1886–1954)

Борис Михайлович Эйхенбаум (1886–1959)

Леонард Блумфилд (1887–1949)

Николай Каллиникович Гудзий (1887–1965)

Леонид Петрович Гроссман (1888–1965)

Марк Константинович Азадовский (1888–1954)

Николай Сергеевич Трубецкой (1890–1938)

Александр Павлович Скафтымов (1890–1968)

Борис Викторович Томашевский (1890–1957)

Евгений Дмитриевич Поливанов (1891–1938)

Николай Иосифович Конрад (1891–1970)

Виктор Максимович Жирмунский (1891–1971)

Константин Васильевич Мочульский (1892–1948)

Эрих Ауэрбах (1892–1957)

Виктор Борисович Шкловский (1893–1984)

Юрий Николаевич Тынянов (1894–1943)

Юлиан Григорьевич Оксман (1894/95—1970)

Виктор Владимирович Виноградов (1894–1969)

Владимир (Герман Вольдемар) Яковлевич Пропп (1895–1970)

Михаил Михайлович Бахтин (1895–1975)

Ежи Курилович (1895–1978)

Михаил Павлович Алексеев (1896–1981)

Роман Осипович Якобсон (1896–1982)

Григорий Осипович Винокур (1896–1947)

Бенджамин Ли Уорф (1897–1941)

Лео Вайсгербер (1899–1985)

Гюнтер Ипсен (1899–1984)

Витольд Ян Дорошевский (1899–1976)

Григорий Александрович Гуковский (1902–1950)

Дмитрий Сергеевич Лихачев (1906–1999)

Андре Мартине (1908–1999)

Антонио Товар (1911–1984)

Кирилл Федорович Тарановский (1911–1993)

Ролан Барт (1915–1980)

Альгирдас Жюльен Греймас (1917–1992)

Джозеф Франк (1918–2013)

Жорж Дюмезиль (1898–1986)

Юрий Михайлович Лотман (1922–1993)

Юрий Валентинович Кнорозов (1922–1999)

Дин Стодард Ворт (1927–2016)

Владимир Николаевич Топоров (1928–2005)

Сергей Георгиевич Бочаров (1929–2017)

Витторио Страда (1929–2018)

Юрий Владимирович Манн (1929–2022)

Вячеслав Всеволодович Иванов (1929–2017)

Тамаз Валерианович Гамкрелидзе (1929–2021)

Вадим Валерианович Кожинов (1930–2001)

Владимир Яковлевич Лакшин (1933–1993)

Дональд (Дон) Бартон Джонсон (1933–2020)

Владислав Маркович Иллич-Свитыч (1934–1966)

Михаил Леонович Гаспаров (1935–2005)

Вадим Эразмович Вацуро (1935–2000)

Юрий Константинович Щеглов (1937–2009)

Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004)

Александр Михайлович Люксембург (1951–2007)