Бернард Каролин

Все цвета любви

Все цвета любви: [роман]

Каролин Бернард

Caroline Bemard

FRIDA KAHLO

UND DIE FARBEN DES LEBENS

Пролог

Декабрь 1939 год

Поздним утром Фрида быстрым шагом вошла в мастерскую. В это время дня обезболивающие действовали лучше всего. Золотой, похожий на сахарный сироп солнечный свет струился сквозь окно прямо на мольберт.

— Доброе утро, сестричка! — поприветствовала Фрида скелет из папье-маше, раскрашенный в разные цвета и завернутый в одну из ее нижних юбок. Скелет поджидал ее на стуле в углу. На старом столярном верстаке в маленьких стеклянных бутылочках стояли уже разведенные краски, рядом теснились глиняные горшки с кистями: одни кисти совсем тонкие, с волосками не жестче ресниц, другие потолще и на ощупь напоминают отцовский помазок для бритья.

По всем стенам висели фотографии, рисунки и старинные маски. Когда солнечный свет падал на маски, казалось, будто они оживают. На столах и низких шкафчиках лежали и стояли ее куклы, фигурки сказочных существ, которые она лепила все эти годы, книги, блокноты, пышные букеты цветов, множество других милых ее сердцу вещей. Она подолгу рассматривала их, когда не могла найти вдохновение.

Человеку со стороны могло показаться, что в комнате царит полный беспорядок, но для Фриды каждая вещь была на своем месте. Книги на полках были расставлены по темам, папки с газетными статьями — заботливо подписаны. Иногда Диего подшучивал над ней по этому поводу, но она говорила, что унаследовала страсть к порядку от немецких предков. Ей действительно были необходимы и эти вещи вокруг, и скреплявший их порядок.

Улыбаясь, она впитывала все это в себя и радовалась знакомой, тщательно продуманной обстановке. В предвкушении она подошла к мольберту и схватилась за край шали, которой накануне закрыла картину. Это была первая работа Фриды в натуральную величину. Она заранее задумала полотно именно таким. Все картины были для нее важны, но эта значила больше других. Она отдернула шаль, приоткрыв изображение двух голов. Две пары глаз — ее глаз — смотрели на нее из-под густых бровей, которые сходились у переносицы, напоминая расправленные крылья птицы. И все же между двумя этими Фридами имелись различия. У той, что слева, кожа была светлой и гладкой. Женщина справа смуглостью напоминала индианку. У левой Фриды был изысканный макияж, искусно заплетенные волосы лежали сияющими волнами. У правой над верхней губой угадывались усики, а зачесанные назад волосы не блестели. Эти небольшие различия бросались в глаза не сразу, нужно было внимательно присмотреться, чтобы их разглядеть.

Фрида долго рассматривала картину, а потом взяла кисть и продолжила работать над фоном, который пока состоял лишь из неба и белых облаков. Но мыслями она оставалась с Фридами на холсте. «Эти женщины — две части моей натуры», — думала она, кладя мазки на холст. Та, что слева, хочет жить как ей нравится, а та, что справа, тащит на себе бремя традиций и истории. Фриде казалось, будто в груди у нее яростно бьет крыльями большая птица и сердце вот-вот вырвется наружу, как только она снова услышит слова Диего. Те самые слова, однажды изменившие ее жизнь. Кисть застыла в воздухе. Надо сосредоточиться на картине и работать, работать… Ей необходимо найти себя в этих двух Фридах на полотне, ведь она уже близка к тому, чтобы потеряться.

Она долго вглядывалась в картину. Чего-то явно недоставало, чего-то очень существенного. И вдруг Фриду осенило. Она нетерпеливо бросила кисть на пол, даже не потрудившись ее вымыть, и схватила следующую.

На палитре она смешала красную краску с пурпурным оттенком. Это был ее любимый цвет, символизирующий все то, чем была для нее Мексика: жизнь и любовь.

Не отводя глаз от полотна, она протянула руку к книжной полке и схватила одну из многочисленных книг по анатомии. Немного полистав ее, художница нашла нужную страницу, а затем быстрыми мазками набросала на холсте новую идею. Каждой из Фрид поверх платья она пририсовала по сердцу. Желудочки и кровеносные сосуды были видны как на ладони, от них прямо по ткани расходились артерии. Конец одной из артерий спускался на платье «европейской» Фриды. Кровь капала на юбку, и героиня тщетно пыталась остановить кровотечение хирургическим зажимом. Фрида снова взглянула на соединенные руки женщин на двойном автопортрете. Нет, связь между ними куда сильнее, и это должно бросаться в глаза. И тогда она нарисовала тонкую-тонкую линию — артерию, которая тянулась от одного сердца к другому. Все правильно: эти сердца перекачивают одну и ту же кровь, и один и тот же пульсирующий ритм наполняет их жизнью. Вместе этим двум Фридам, обитающим внутри нее, достанет сил выжить, и будь что будет.

Часть I

Сломанная колонна

1925–1930

Глава 1

Сентябрь 1925 года

— Ну же, хватит валять дурака и пойдем с нами! — Алехандро схватил Фриду за руку и попытался потянуть ее за собой.

Фрида почувствовала, как у нее по спине пробежали мурашки. Так бывало всегда, когда к ней прикасались. Тем не менее она вырвалась.

— Одну минуту. Только заберу тетрадь.

Когда она вернулась, Алехандро поджидал ее на лестничном пролете с их общим другом Мигелем. Фрида замедлила шаг, чтобы полюбоваться им со стороны. Алехандро Гомес Ариас был статен и красив. Его черные волосы блестели, от костюма веяло непринужденной элегантностью. Фрида положила на него глаз в первый же день. Он учился на три курса старше нее и входил в кружок друзей, которые именовали себя качу-час — так в Мексике называют кепки, которые носили молодые люди. Качучас были интеллектуалами, разбирались в современной литературе и обожали живопись. Их кумиром был революционер Хосе Васконелос[1], который, став министром просвещения, развернул кампанию по борьбе с неграмотностью и установил новые стандарты в искусстве. Пока Фрида не присоединилась к кружку, он состоял исключительно из молодых мужчин. Вообще немногие девушки в те годы посещали Препараторию[2]. Фрида готовилась к поступлению на медицинский факультет: как ни отговаривала ее мать, она хотела стать врачом. Но прежде всего Препаратория была для Фриды островком свободы, куда она сбегала от пристального внимания родителей и соседей. Каждый день она ездила на трамвае из погруженного в вечную дремоту пригорода Койоакан в центр города.

Фрида подтянула вязаные чулки повыше, пока они не спрятались под подолом плиссированной юбки, и бросилась бежать. Поравнявшись с Алехандро, она легонько задела его локтем: «Ну, чего встал!», а потом вихрем пронеслась мимо вниз по лестнице.

— Фрида, да погоди же! Ты совершенно невозможна.

Лестничный поворот Фрида преодолела таким гигантским рывком, что юбка взмыла вверх, обнажив колени. Крепко держась за перила, она перемахнула сразу через половину ступеней.

— Фрида! — крикнул Алехандро еще раз. — Ты разрушаешь репутацию женщин в этой школе.

Фрида закатила глаза. Она любила Алехандро всем сердцем, но почему он никак не хочет понять, что эти движения — часть ее самой. В детстве она переболела полиомиелитом, который изуродовал ее правую ногу. Но, несмотря на это, она не могла представить себе жизнь без скорости, лазанья через препятствия и танцев. И Алехандро наверняка знал об этом. Почему же все вокруг требуют, чтобы она чинно спускалась по лестнице, как пай-девочка, и чтобы никто и никогда не видел ее запыхавшейся. Лишь потому, что она женщина? Ну конечно, она женщина. И она будет настолько стремительной, насколько сама захочет.

Фрида резко остановилась посреди пролета, и Алехандро чуть не врезался в нее.

— Но я нравлюсь себе такой. А ты просто боишься, что я быстрее себя! — крикнула она. Тяжело дыша, он стоял на ступеньку выше нее, черные волосы ниспадали ему на лоб, а скулы горели огнем. Наклонившись, он прижался губами к ее губам. Фрида позволила ему себя поцеловать, затем ловко увернулась от его объятий и продолжила свой путь вниз по лестнице и через тенистый дворик.

Улица встретила ее душным полуденным зноем. На дворе стоял сентябрь, заканчивался сезон дождей, воздух был напитан влагой. С утра прошел небольшой дождик, и все дома словно вымыли с мылом.

Они зашагали по улице Аргентина в сторону Сокало, огромной центральной площади, которую украшали кафедральный собор и Национальный дворец. Сюда стекался весь город: жонглеры и уличные музыканты мари-ачи, торговцы и жулики, политики и простой люд. Фрида старалась идти как можно медленнее. Ей не хотелось возвращаться домой. Койоакан — само это название навевало скуку. Из развлечений — пыльная площадь Идальго перед церковью. В Койоакане все знали друг друга и некуда было спрятаться от неусыпного надзора соседей и священника. А здесь, на улицах столицы, теснились толпы людей. Они бродили по рынкам и сидели за столиками летних кафе. На Сокало играла музыка, реяли транспаранты или показывали фокусы бродячие артисты. Здесь всегда было на что посмотреть. И здесь она могла целоваться с Алехандро сколько захочется.

На террасах кафе в такую жару было немноголюдно. Но торговки-индианки все равно выставили свои незамысловатые лотки, сколоченные из деревянных досок. Раскрыв зонтик, Фрида медленно фланировала мимо прилавков. Торговцы сидели перед кованой оградой, опоясывающей собор, или в тени, которую отбрасывали стены домов, и предлагали купить овощи и фрукты, вышивку и керамику, и даже черепа, изготовленные из подкрашенной сахарной глазури, хотя до Дня мертвых оставалось несколько недель.

— Разве тебе сегодня не нужно к Фернандо? — поинтересовался Алехандро, пытаясь уклониться от ее зонтика. — Дождя-то сейчас нет!

— Но этот зонтик такой милый, ты не находишь? — Фрида покрутила его в руке, так что окаймляющая зонт бахрома взметнулась вверх. — И к Фернандо я сегодня не иду.

Фернандо Фернандес был графиком-рекламистом и другом ее отца. Два раза в неделю он давал ей уроки рисования. За это она помогала ему в работе.

Они остановились перед любимым киоском Фриды. Здесь торговали амулетами и ретабло[3], нарисованными на кусочках жести. Эти картинки, которые приносили святым покровителям, когда хотели поблагодарить их или попросить о чем-нибудь, рассказывали невероятные истории о нуждах и заботах простого люда. Фрида провела пальцем по каждому ретабло и прочла все надписи. «В этих изображениях запечатлена душа мексиканского ня роля», — с глубоким почтением подумала она.

Пожилая индианка узнала ее.

— Эй, — сказала она, — смотри, у меня есть кое-что новенькое. — Она показала пару картинок размером с почтовую открытку.

— Глянь-ка, женщина просит, чтобы муж не уличил ее в прелюбодеянии, и клянется отныне быть ему верной. Совсем как ты, — съехидничал Алехандро.

— Ой, ну я же рассказала тебе о Фернандо. И вообще, до этого у нас с ним дело не дошло. Но на будущее, если я решу тебе изменить, попрошу сперва помощи у Бога, чтобы ты меня не поймал.

Черт возьми, ну зачем она это сказала! Фрида быстро взяла Алехандро за руку, поднесла ее к губам и поцеловала.

— Я пошутила, — беспечно заявила она.

Ее внимание привлек амулет размером с ладонь, ярко-красный, с желтыми брызгами. А рядом с ним лежало маленькое оловянное сердце с цветной окантовкой из эмали. Внутри можно было разглядеть два профиля, мужской и женский. Очевидно, это были возлюбленные.

Фрида взяла оба амулета в руку и показала Алехандро:

— Выбирай.

— Возьми этот, — указал он на амулет.

— Ну нет. Я лучше возьму сердце, — возразила она, подарив ему красноречивый взгляд. — А теперь можно ехать, — улыбнулась она и взяла его под руку, аккуратно спрятав сердце в карман юбки.

Рядом с ними проезжала конка. Она тащилась так медленно, что едва могла их обогнать. В нос Фриде ударил терпкий запах конского пота.

— Это наша, — бросил Алехандро, приготовившись вскочить на подножку.

— Подожди, я оставила зонтик в киоске! — закричала Фрида. — Я мигом, только заберу его.

Но когда она вернулась, конки уже и след простыл.

— Поедем на автобусе. По крайней мере, не будет так вонять, — предложила она.

Автобусы появились в городе не так давно. В основном это были старые американские «форды», приспособленные под общественные нужды. Прокатиться на автобусе считалось особым шиком.

В тот же момент красный автобус с табличкой Соуоасап завернул за угол. Фрида бросилась за ним. Поравнявшись с открытой дверью, она крикнула водителю:

— Стойте! Я с вами! — и прыгнула на подножку.

Водитель ударил по тормозам, и образок Божьей матери Гваделупской на лобовом стекле бешено закачался туда-сюда.

— И мой друг со мной, — добавила Фрида, с трудом переводя дух. Она протянула Алехандро руку, и он запрыгнул вслед за ней. Фрида протиснулась мимо других пассажиров, сидевших на длинных деревянных скамейках справа и слева, на заднюю площадку. Взревел мотор, автобус дернулся, и ее швырнуло на мужчину с огромным пивным животом. Едва удержавшись на ногах, она схватилась за один из поручней. Алехандро втиснулся рядом с ней. Почувствовав близость его тела, она взглянула на него и улыбнулась. В открытые окна с улицы проникал запах лепешек. На повороте водитель резко вывернул руль, и ее еще теснее прижало к Алехандро. Она почувствовала, как бьется его сердце, и ощутила приятное потягивание внизу живота.

— Извини, — промурлыкала она, но по лицу Алехандро было видно, что ему тоже доставляет удовольствие столь тесное соседство.

На следующей остановке вошли двое мужчин в забрызганных краской грубых куртках. Когда они встали рядом с Фридой, ее ноздри уловили запах скипидара. У каждого было по ведру, а еще один из мужчин держал в руке кулек, свернутый из газетного листа. Краешек кулька блестел на солнце. Время от времени в воздух поднимались золотистые пылинки.

— Золото? — полюбопытствовала Фрида.

Мужчина кивнул:

— Это для фресок в опере. — Он протянул ей кулек, и она разглядела частицы позолоты.

Краем уха Фрида услышала, как взвизгнули тормоза выехавшего им навстречу трамвая, но все ее внимание было поглощено сияющей золотой пылью. Крошечная чешуйка взмыла в воздух и опустилась на волосок у нее на предплечье. Фрида попыталась стряхнуть ее кончиком пальца. Внезапно раздался пронзительный звон. Автобус резко качнулся и начал заваливаться на бок. Тщетно пыталась Фрида схватиться за поручень, который отпустила, когда потянулась к кульку с позолотой. Затем — оглушительный хруст и скрип; золотая пыль, оседающая на Фриде. Сильным ударом ее подбросило вверх.

— Боже мой! — раздался совсем под ухом панический женский вопль.

Фрида видела, как кружатся золотые пылинки, слышала ужасный скрежет и истошные вопли. Ее руки вдруг оказались под ней, а ноги взмыли в воздух. Больше она ничего не видела, кроме золота, блестевшего на руках. Потом к золоту добавились какие-то серебристые частички, и Фрида решила, что это бриллианты. Затем ее швырнуло на землю. Солнечные лучи падали на ее кожу, отчего та светилась, будто сама была сделана из золота. Где Алехандро? Ведь он же был совсем рядом… Потом в ее сторону полетело что-то блестящее, длинное и остроконечное. И это было не золото. А затем пришла боль.

Глава 2

Фрида проснулась, и ее ослепил блеск золотой пыли. Или это лампа, чей яркий свет бил ей прямо в лицо? Она хотела осмотреть себя целиком, но не смогла поднять голову. Казалось, будто череп прибили к постели гвоздями, как и все тело. Фрида ощущала нечто странное: ей было и холодно и жарко одновременно, и еще казалось, будто ее завернули в вату. Тут она обратила внимание, что лежит не в постели, а в деревянном ящике, который не дает ей двинуться с места. Она попыталась пошевелить пальцами ног, но не смогла. Ее охватила паника. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: шум, осколки, скрежет. «Я умерла, — обреченно подумала она. — Умерла и лежу в гробу».

— Фрида, я здесь, с тобой. — Над ней склонилось чье-то лицо. Матита? Что она здесь делает? Фрида хотела произнести имя старшей сестры, но губы не слушались. Несколько лет назад Матита сбежала с любовником, и после этого о ней в семье никто ничего не слышал. Значит, сестра тоже умерла, как и она сама?

Матита наклонилась совсем близко, и Фрида увидела в ее глазах слезы. Она снова попыталась заговорить, но язык прилип к гортани, и ей удалось выдавить только стон. И тогда вернулась боль. Чудовищные спазмы прокатывались волнами через все тело. Волны приливали и отливали, и когда казалось, что боль стихает, обрушивались с новой силой. У боли не было источника, она жила повсюду и была невыносимой. Потом все потемнело.

Когда она снова очнулась, Матита по-прежнему сидела у ее кровати.

— Я здесь, Фрида, — сказала она, как и в первый раз. — Ты в больнице. С тобой произошел несчастный случай. Автобус.

Память возвращалась медленно. Трамвай, который врезается в автобус; золотая пыль и осколки, шум, и больше ничего. Снова подступила боль, но Фрида не хотела отключаться, пока не получит ответы на вопросы.

— Алехандро? — простонала она. Рот был словно набит комками холодной каши. — Что с ним?

Матита влила ей в рот из ложки несколько капель воды.

— Он пострадал не так сильно, как ты. С ним все хорошо.

— А почему ты здесь? Где мама и папа?

Сестра положила ей руку на плечо:

— Я прочла об аварии в газете. Там указывали твое имя. И вот я пришла.

— Что со мной произошло? Я не могу пошевелиться. Я парализована?

— У тебя много повреждений… в нижней части тела. Тебя прооперировали. — Матита опустила глаза.

Фрида приподняла голову, очень осторожно, всего на несколько сантиметров, чтобы взглянуть на свое тело. Она увидела простыню, под которой проступал тонкий силуэт. Ноги были примотаны к больничной койке эластичными бинтами. Она напрягла мышцы бедер, и ее пронзила боль. Со стоном она упала на подушку.

— Врачи говорят, что тебе нельзя двигаться, чтобы все правильно срослось, — объяснила Матита. — Вот почему тебя привязали.

— Что должно срастись? Скажи мне!

Матита сглотнула.

— Ты все равно узнаешь: металлический поручень в автобусе пронзил бедро и вышел… из нижней части живота. У тебя задета почка, сломана шейка бедра, левая нога повреждена в одиннадцати местах…

— Левая? — прошептала Фрида. — Здоровая нога? Сестра кивнула.

— Что еще? Я хочу знать все.

— Правая нога тоже пострадала: стопа раздроблена и вывихнута. И еще у тебя вывих левого плеча.

Фрида закрыла глаза.

— Где мама и папа? — спросила она чуть погодя.

— Мать до сих пор со мной не разговаривает. О родителях мне рассказала Кристина: они дома, никак не отойдут от шока и… обрядились в траур. С тех пор, как мама узнала об аварии, она днями напролет ничего не ест и не говорит ни слова. Боится идти в больницу.

— А папа?

— Папа от огорчения заболел. Ты же знаешь…

— Ты хочешь сказать, у него был приступ?

Отец уже много лет страдал от эпилептических припадков, но еще не так давно в семье предпочитали об этом не говорить.

Внезапно в памяти Фриды ожила картина прошлого. Она была ребенком, когда у Гильермо случился первый припадок. Ноги у него дергались, словно в бешеном танце, глаза закатились… Через три дня после этого инцидента сестра сбежала. Лишь много лет спустя Фрида поняла, что эти происшествия никак не связаны.

Матита глубоко вздохнула.

— Фрида, дай им время свыкнуться с ситуацией. Несчастье глубоко их потрясло. И пока они не придут в себя, я буду рядом с тобой. Днем и ночью. — Она взяла Фриду за руку и мягко сжала ее. — Я рада, что мы снова вместе, пусть даже при таких обстоятельствах…

Фрида закрыла глаза.

Женщина на соседней койке начала в очередной раз тихим голосом читать «Аве Мария»:

— Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных, сейчас и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся Мария, полная благодати…

Соседка молилась часами напролет, сводя с ума. Как же Фрида ненавидела эту больницу! Она лежала с двадцатью пятью другими женщинами в большой палате почти без мебели, где всегда царил полумрак. Маленькие окошки располагались так высоко, что в них нельзя было выглянуть. Спертый воздух пах сыростью и мочой. Он проникал в поры кожи теплым маревом. Между кроватями стояли ширмы, которые закрывали только изголовья. Они должны были создавать обманчивое ощущение уединенности. Фрида отчетливо слышала каждый звук, храп, стоны и плач других женщин, но эта богомолка действовала ей на нервы больше других. Другие больные могли хотя бы присесть или даже сделать несколько шагов, а Фрида была обречена лежать неподвижно на спине и пялиться в потолок. Если бы не сестра, она померла бы от скуки. Выныривая из беспокойного сна, она каждый раз видела рядом Матиту. Как же благодарна была ей Фрида! Матита обычно сидела на неудобном стуле у кровати и вязала. Она давала сестре попить, приносила еду и кормила ее, читала ей и хохотала над ее безумными историями.

Фрида старалась не показывать слабость, пока с ней была Матита. Но когда за окнами вечерело, всех посетителей просили покинуть палаты. Каждый вечер Фрида с тяжелым сердцем смотрела, как сестра уходит, бросив неизменное: «Увидимся завтра». И когда за ней почти бесшумно закрывалась дверь, Фрида откидывалась на подушку, выжатая как лимон. Вскоре выключали свет, и к пациенткам подступали призраки. У каждой из них были свои демоны и кошмары. В один из таких вечеров с соседней койки доносились сдавленные стоны, которые превратились в тихий плач. И вдруг все стихло.

Эта тишина рухнула на Фриду тяжелым камнем. Ей даже хотелось, чтобы кто-нибудь застонал или та богомолка вновь начала молиться. Конечно, тогда Фрида злилась бы, но злость могла бы удержать ее от погружения в бездонное отчаяние. Еще несколько дней назад, до ужасной аварии, она была беззаботной девушкой, ее будущее казалось безоблачным, а жизнь полнилась красками и тайнами, которые Фриде не терпелось разгадать. Но теперь? Больше никаких тайн, и нечего разгадывать. Как будто над землей сверкнула молния и осветила каждый уголок. Ее планетой отныне была Боль, прозрачная, как лед, за которым не было ничего, кроме зияющей пустоты. Фрида усвоила все уроки жизни за одну секунду, в момент аварии. Ей предстоит вечно болеть и мучиться от боли. Жизнь закончилась, даже по-настоящему не начавшись. Остаток ночи Фрида пыталась представить себе будущее, но, как ни старалась, не могла отыскать в нем ничего хорошего. Она видела себя старухой, чья жизнь сера и беспросветна. На нее накатила волна паники. Слезы заструились по лицу. Фрида подняла руку, чтобы вытереть их, и почувствовала, как по спине пробежала боль. Даже этого она сделать не может! И зачем тогда жить? Незачем! Для врачей она была своего рода медицинской сенсацией, сумевшей выжить после стольких тяжелых травм. А что, если просто перестать бороться за жизнь, в которой больше нет места волшебству? С этой мыслью, в которой проглядывало какое-то странное очарование, Фрида погрузилась в беспокойный сон.

Проснувшись, она взглянула на соседнюю койку, откуда прошлым вечером доносились стоны, которые внезапно оборвались. Койка была пуста. Медсестра снимала простыни.

— Скоро у вас будет новая соседка, — сообщила она Фриде.

«А вдруг эта женщина умерла вместо меня? — пронеслось в голове. — Просто забрала мою смерть себе, чтобы показать, каково это — быть мертвой. Показать, что смерть приходит раз и навсегда, уничтожая все, к чему прикасается. А вдруг все-таки есть жизнь помимо боли? Или, скорее, жизнь вместе с болью. Хватит ли мне смелости решиться на такое? В конце концов, я еще жива, хотя никто не верил в такой исход. Может, я выжила, чтобы показать всем, что чудеса случаются? Достанет ли мне сил жить дальше, как уже было раньше, когда я переболела полиомиелитом?»

— Да, — сказала она вслух и повторила: — Да!

— Смерть вальсирует здесь вокруг постелей, — заявила она Матите, которая появилась чуть позже и принесла на завтрак ароматные булочки с корицей. — Я видела ее, но она меня не получит!

Сестра бросила на нее ошарашенный взгляд:

— Фрида! Что ты такое говоришь?

— Я говорила с ней и ясно дала понять, что не стоит меня ждать. — Фрида улыбнулась и попросила: — Не могла бы ты завтра принести бумагу, карандаш и планшет, чтобы подложить под бумагу? Хочу написать Алехандро. Нужно кое-что прояснить.

Алехандро тоже пострадал в аварии, но не сильно, и сейчас лечился дома. Об этом ей рассказали другие качучас, которые приходили ее навестить. Но если Алехандро не смог приехать сам, почему не написал ей? Разве ему не хотелось утешить ее и узнать, как у нее дела? Неужели его не волнуют ее мучения? Может быть, он винит ее в случившемся? Если бы она не задержала их тогда, если бы не купила сердце на рынке, а потом не забыла зонтик, то они бы сели в конку, избежав аварии.

— Ты говорил с Алехандро? — спросила она Мигеля, когда тот появился после обеда с цветами и шоколадом в руках. От него было взгляд не оторвать: молодой, пышущий здоровьем, готовый к приключениям. — Скажи мне, он злится на меня и поэтому не отвечает?

Мигель опустил глаза, и Фрида невольно восхитилась его длинными ресницами.

— Не знаю, — ответил он, — лучше спроси его сама.

— Я не могу, ведь он не приходит! Предлагаешь мне самой пойти к нему?

Всю ночь Фрида не могла сомкнуть глаз. Через несколько коек от нее женщина перебирала четки и читала одну молитву за другой. Фрида закрыла глаза и стиснула зубы. Ей хотелось крикнуть, что молитвы бесполезны.

Она сама много лет назад убедилась, что нет никакого доброго Боженьки. Фрида могла точно вспомнить тот день. Ей было тринадцать лет, и она, как обычно, сопровождала мать и сестер на службу. Церковь Святого Иоанна Крестителя была в нескольких улицах от их дома. У матери была там забронирована скамья, на которой вырезали ее имя. Как только Фрида шагнула за родными через массивные ворота, она очутилась в другом мире. Солнце и яркие краски остались позади, ее со всех сторон обступила прохладная полутьма. Запах жарящихся на жиру чуррос[4] сменился ароматом ладана, а шум улицы — тихим бормотанием молящихся. Фрида прошла по гладкому полу, выложенному плиткой вперемежку с досками. Отыскав свое место, они перекрестились и сели. Скамья тихо скрипнула под тяжестью их тел. Фрида стреляла глазами по сторонам, стараясь, чтобы мать не застукала ее за этим занятием. Девочку восхищали золото на алтаре, вышитая алтарная парча и потолочные росписи, но ее привлекали их яркие цвета, а не религиозный смысл. Через боковое окно широкий луч солнечного света, в котором танцевали миллионы крошечных пылинок, проник в неф и скользнул по распятому Иисусу, и тот будто улыбнулся Фриде. Подняв глаза, она проследила за лучом и заметила глубокие трещины в деревянном потолке. По углам скопилась паутина. Она снова перевела взгляд на Иисуса, но он больше не улыбался, а выглядел равнодушным. И тут Фрида поняла: этот изможденный человек на кресте не может быть спасителем мира. Иначе почему он позволяет расстреливать людей на улице? Ведь церковь в Мексике выступала орудием угнетения и контрреволюции. И почему сама Фрида заболела полиомиелитом, хотя была невинным шестилетним ребенком? Почему ее отец, прекрасный человек, страдает эпилепсией? Она сердито фыркнула, и мать шикнула на нее. В душе девочки бушевала буря. Она не могла перестать думать о своем внезапном открытии, которое наполняло ее торжеством. Да, ее терзают последствия полиомиелита, но никакой Бог не утешил ее. Зато она была свободна!

Она сама справится с недугом и не позволит ему влиять на ее жизнь. Она будет свободна от бремени религии. Сможет всегда решать за себя сама. Какое восхитительное чувство!

Когда мать дала сигнал уходить, Фрида покинула церковь последней, пропустив вперед сестер. Впервые в жизни она не перекрестилась перед алтарем. Занеся ногу над высоким порогом, она немного замешкалась, но затем смело шагнула на свет. И молния не поразила ее. Фрида вздохнула полной грудью.

Родители появились в больнице лишь через три недели после аварии. Столько времени понадобилось матери Фриды, чтобы справиться с потрясением. Фрида с тревогой спрашивала себя, не винит ли мать в аварии ее саму. Но теперь все сомнения исчезли, и она была счастлива видеть маму и папу. Фрида все еще была закована в корсет, но уже могла осторожно поднимать и поворачивать голову, поэтому видела, как мать, опираясь на отцовскую руку, сильно сутулясь и не глядя по сторонам, подошла к ее постели. Увидев дочь она тут же начала рыдать и за весь визит не проронила ни слова. На лице Гильермо Фрида прочла ужас и боль.

— Боже мой, Фрида! — прошептал он. Он попытался обнять и поцеловать дочь, но ему мешали многочисленные аппараты, к которым она была подключена. Отец сделал шаг назад и беспомощно развел руками.

— Я обязательно поправлюсь, папа, — сказала Фрида, — но я хочу домой. Не могу здесь больше оставаться. Не мог бы ты это устроить?

— Сегодня же поговорю с врачами, — пообещал он.

— Спасибо, папа, — сказала она.

Через неделю Фриду выписали из больницы. Два медбрата положили ее на носилки и загрузили в машину, которую арендовал отец. Санитары очень старались быть осторожными, но все равно носилки тряслись, и волны боли пробегали у нее по телу. Плевать. Наконец-то она едет домой! Наконец-то подставит лицо солнечным лучам и услышит пение птиц в саду. Несмотря на боль, Фрида улыбалась: спустя целую вечность она снова была счастлива и полна надежд.

Когда в первый же день дома ее постель вынесли во внутренний дворик-патио, Фрида была в таком восторге, что почти забыла про боль. Она играла с собаками, наслаждалась цветами и фруктами и слушала, как напевает кухарка, гремя горшками. И когда мимо проходила мать, до Фриды доносились ее тихие молитвы, в которых нет-нет да и проскальзывало ласковое слово.

Прошло еще несколько недель, прежде чем больной впервые разрешили встать с постели. Сначала она делала лишь по нескольку шажков, но со временем окрепла. И все же чувствовала: что-то не так. Ей было трудно ходить и стоять, потому что боль в спине не проходила.

Доктор Кальдерон, дальний родственник матери, развел руками:

— Надо сделать рентгеновский снимок спины. В больнице этим даже не озаботились.

Фрида заметила, как родители встревоженно переглянулись. Их беспокоило не только о ее здоровье: визиты к врачу и обследования стоили целое состояние.

Глава 3

Осень 1926 года

Фрида мысленно проклинала докторов. Она никогда не согласилась бы на лечение, знай она заранее, какая это пытка! Она висела на толстых канатах, которые спускались с потолка в пустой палате больницы Франсез, и не могла пошевелиться. Пальцы ног едва достигали пола. Под наблюдением доктора Кальдерона хирург-ортопед, сеньор Наварро, привязал ей голову к канату, а затем обмотал верхнюю часть тела хлопчатобумажной тканью и начал замазывать гипсом. Он наносил слой за слоем белую однородную массу, точно лепя заново ее измученное тело, пока Фрида не стала похожа на мумию. Теперь гипс должен был высохнуть и превратиться в мощную броню. Подвешенная на канате, беспомощная и неподвижная, Фрида вспоминала, как в детстве лазала по апельсиновому дереву, росшему во дворе родительского дома, или как вместе с другими детьми на бешеной скорости съезжала на велосипеде по крутой дороге на площадь Идальго. Она всегда была впереди, и даже падения не могли ее остановить. Однажды она заметила, что другие дети перестали обзывать ее Фридой Хромоножкой. С годами радость движения стала частью ее натуры. О, как здорово было бы сейчас поднять руки и потанцевать!

— Когда гипс снимут, процедуру нужно будет повторить, — сказал ей доктор Кальдерон. — Но если все пройдет хорошо, через три-четыре месяца ты снова сможешь ходить.

Влажный гипс остыл и начать затвердевать. Фрида подумала о Достоевском, чьи романы только что прочитала залпом. Лицо девушки исказилось мукой. Достоевскому не было равных в описании внутреннего ада, и сейчас она ощущала себя героиней одной из его книг. Ах, если бы сестры были здесь и могли ей почитать! Но врачи не разрешили Кристине и Матите остаться с пациенткой, так что оставался лишь побег в воспоминания. По крайней мере, в воображаемом мире она могла делать все, что ей вздумается, и никто ей этого не мог запретить. «Зачем мне ноги, если у меня есть крылья для полета?» — подумалось ей.

Она пыталась осмотреть палату, насколько позволяла обездвиженная голова. Окна нет. Ни зелени, ни пения птиц, лишь серые плитки на стене передней. Некоторые из них потрескались. Фрида отвлеклась, пытаясь разглядеть в трещинах узоры и очертания предметов, как часто делала с облаками на небе. Внезапно перед глазами у нее возникла картина, большое красочное полотно. На нем улыбались люди, цвели цветы и порхали колибри самых невероятных раскрасок. Художник, который нарисовал бы такую картину здесь, на голых стенах, прямо на глазах у подвешенных к потолку пациентов, которые отчаянно ищут возможности отвлечься, — такой художник стал бы настоящим благодетелем! И она знала такого художника. Его звали Диего Ривера. Несколько месяцев назад — целую вечность назад — ей довелось наблюдать его за работой. Она влюбилась в его гигантские, полные красок картины. Его полотна рассказывали целые истории, их можно было читать, как книги.

В висках застучала кровь, и Фрида отчетливо услышала собственное сердцебиение. Стыки между плитками пришли в движение и начали извиваться, серые стены вдруг поплыли бордовыми пятнами, как будто она сквозь прикрытые веки смотрела прямо на солнце. Пространство растягивалось, контуры размывались; казалось, будто палата разворачивается вширь. Фрида на мгновение зажмурилась, не в силах выдержать это зрелище, но тут же сердце забилось еще сильней, а к горлу подступила тошнота. Веки точно обожгло огнем. Нет, нельзя плакать, только не сейчас! Она даже не сможет вытереть глаза или высморкаться. От одной мысли об этом слезы заструились по щекам с удвоенной силой. Фрида больше не пыталась их сдержать. Соленые капли падали на пол и терялись в трещинах.

Тем утром Фрида продумала свой наряд особенно тщательно. Ненавистный корсет скрыла белая блузка с вышитой горловиной, а больную ногу — длинная цветастая юбка. Если не знать, как изранено и переломано ее тело, можно было подумать, что это королева отдыхает в своей опочивальне. Она окружила себя красивыми вещами. Голова покоилась на льняной подушке, на которой разноцветными нитками было вышито слово corazön[5]. Рядом на столике лежали книги и помада. На деревянном изголовье кровати Фрида развесила фотографии и яркие ретабло. В углу стояла большая клетка с двумя зелеными попугаями. Фрида осмотрелась и осталась довольна. Она была готова принять Алехандро, который должен был зайти после обеда.

От Койоакана до центра можно было доехать меньше чем за час, но для Фриды город был недостижим. Когда ее навещали друзья, она жадно задавала вопросы. Ей хотелось знать каждую деталь: в каких пабах они были, какую музыку слушали, с кем встречались, на какие выставки ходили, не закрылся ли ее любимый магазинчик… Ее любопытство не знало границ, ведь по рассказам друзей она могла хотя бы представить, будто и сама побывала во всех этих местах. Она спрашивала и об Алехандро, но ответы только усиливали ее беспокойство.

Долгое время он не объявлялся, хотя она забрасывала его письмами, в которых умоляла срочно прийти. Наверняка он тоже скучает по ней! Но почему не приходит? В конце концов, он был ее парнем. Или Алехандро не хочет больше ее знать, потому что она инвалид? Как бы то ни было, девушка приложила все усилия, чтобы выглядеть как можно более здоровой и соблазнительной. Толстые бинты на ногах — не для его глаз!

Услышав шаги друга во внутреннем дворике, она схватила зеркальце и помаду, которые по ее просьбе принесла Кристина, и подкрасила губы. Потом раскинулась на постели, приняв самую изящную позу, на какую только была способна.

Он вошел в комнату, и Фрида сразу почувствовала в нем перемену. Алехандро был все так же чертовски хорош: густые волосы, зачесанные назад, пружинистая и энергичная походка. Но в улыбке проскальзывало новое выражение, которое ей сразу не понравилось.

Он остановился в дверном проеме, очевидно пораженный увиденным.

— Фрида, ты выглядишь такой… Я думал… мне рассказали о травмах и о корсете, но сейчас я вижу, что… Боже мой, ты же просто красавица!

— Вот пришел бы раньше, уже давно наслаждался бы этим зрелищем, — ответила она с легкой иронией, но невольно просияла. Она все же желанна для него, ее чары по-прежнему действуют.

Алехандро склонился над ней и легко расцеловал в обе щеки. Фрида обвила его шею руками и притянула к себе. Как же ей не хватало его запаха! Как прекрасно вдыхать его! Она могла бы провести так долгие часы, но Алехандро отстранился и присел на край кровати. Она потянулась было к его руке, однако он спрятал ладони между коленей.

— Как ты? — спросил он. Его голос звучал как-то сухо, слишком формально, словно он пришел навестить старую тетушку, а не женщину, на которой собирался жениться!

— Я часто писала тебе, как мне одиноко и как я скучаю. По крайней мере, раз в неделю-то точно.

— Фрида.

Она вздохнула и со смиренной улыбкой сказала:

— Сеньора Луна больше не навещала меня после аварии. — Так она всегда говорила, когда хотела сообщить, что у нее месячные. — Проклятый штырь порвал мне девственную плеву, лишив тебя возможности самому сделать это. Может быть, я даже залетела от него.

— Я думал, Фернандес уже позаботился о твоей девственности.

Фрида прикусила губу, чтобы сдержать гневный вопль. Она сама рассказала Алехандро о флирте с Фернандо, потому что считала, что в отношениях нет ничего важнее честности, ну и, конечно, чтобы немного позлить его. Возможно, Алехандро не собирался перекладывать на нее вину за то, что не пришел раньше, но разговор как-то сам собой свернул не в то русло.

— Я принес тебе кое-какие книги, — быстро сказал молодой человек и потянулся за портфелем, который поставил у кровати.

— О, как мило. Я снова могу читать, и голова у меня больше не болит. Все немецкие книги в отцовской библиотеке я уже прочла от корки до корки. Дай взглянуть.

Он положил рядом с ней «Моби Дика» Германа Мелвилла и «Гордость и предубеждение» Джейн Остин.

Она схватила Алехандро за руку и попыталась притянуть к себе, чтобы поцеловать, но он отстранился.

— Фрида, мне нужно тебе кое-что сказать.

Вот и настал тот самый момент. Она же чувствовала, что Алехандро что-то скрывает от нее! Стараясь не выдавать волнения, Фрида отпустила его руку и оперлась на локти, чтобы приподняться на подушках. Тут же в спину словно ударил электрический разряд. Она втянула в себя воздух, издав шипящий звук, и в этом звуке слышалась не только боль, но и страх перед признанием Алехандро.

— Что случилось? Давай, говори уже. Я в состоянии принять правду.

— Я поеду в Европу и буду там учиться.

Фрида вздрогнула и уставилась на него. Так вот оно что! Пока она была еще здорова, они с Алехандро строили планы путешествий, собирались побывать в Америке, в Европе. А теперь он едет без нее и пытается заглушить угрызения совести, обвиняя ее в неверности. От этих мыслей Фриде стало невыносимо грустно.

— Мы же всегда мечтали об этом, — прошептала она.

Теперь он потянулся за ее рукой.

— Ты обязательно поправишься. Но на это нужно время.

— Которого у тебя нет…

Алехандро укоризненно взглянул на нее:

— Ты несправедлива. Меня пригласила тетя, которая живет в Берлине. Я могу остановиться у нее, пока буду в Германии. Иначе я никогда не смог бы позволить себе такую поездку. Чего мы добьемся, если я сейчас не поеду? Ведь неизвестно, когда ты снова встанешь на ноги.

— Когда ты уезжаешь?

— Через две недели.

Повисла неловкая пауза.

— Ах да, мне уже пора. Нужно столько всего еще сделать, — заторопился Алехандро.

— Но ты ведь зайдешь попрощаться?

— Конечно, — кивнул он, но по глазам она поняла, что любимый лжет.

Фрида проследила через окно, как он быстро пересек двор и вышел через ворота на улицу. Ей даже показалось, она услышала его облегченный вздох. «Вот так уходит моя любовь», — подумала она печально. Еще несколько минут она не отводила взгляда от ворот, а потом стерла помаду с губ тыльной стороной ладони. Еще одна мечта растаяла в воздухе. Она никогда не станет врачом и не поедет в Европу. И они с Алехандро не будут вместе.

В комнату вошла Кристина.

— Алехандро уже ушел? Что-то недолго он. Ого, он принес тебе книги. — Она потянулась за Джейн Остин, но отложила ее в сторону и взяла «Моби Дика». — Можно взять почитать? Друзья всегда приносят тебе подарки, — завистливо добавила сестра.

— Можем поменяться местами, если хочешь, — резко бросила Фрида.

Кристина скривилась.

— Я не это имела в виду. Просто мне не достается и толики того внимания, которое уделяют тебе. — Тяжелый взгляд сестры заставил ее сменить тему: — Слушай, я тут была в саду, нарвала тебе цветов.

Кристина разложила на постели бугенвиллеи и маленькие голубые колокольчики. Их нежный аромат тут же достиг ноздрей Фриды.

— О, какие они красивые, нежные и в то же время полные жизни! Скорей, дай мне карандаш.

— И бумагу?

Фрида покачала головой. Она взяла один из крошечных колокольчиков в левую руку, расстегнула блузку и принялась рисовать прямо на ненавистном корсете. Ей понравилось то, что получилось, и скоро к цветам добавились бабочки, маленькие рожицы и голова ее любимого попугая. Это занятие так увлекло девушку, что она остановилась лишь после того, как на гипсе не осталось свободного места, до которого она могла бы дотянуться.

«Пускай я все еще в ловушке, но, по крайней мере, вокруг будет чуть больше разнообразия», — подумала она и, совершенно обессилевшая, опустилась на подушки. И лишь тогда почувствовала боль.

— Это чудесно, — заметил отец, когда, как обычно, зашел ее проведать вечером. — В твоих рисунках столько жизни!

— Я просто пытаюсь сделать мир вокруг себя чуточку красивее. Кроме того, когда рисую, я забываю о боли. Ну а ты чем занимался, что тебе подарила сегодня жизнь?

Гильермо осторожно присел на край кровати, собираясь с мыслями.

— Я был на Сокало, фотографировал здания на восточной стороне. Ты же знаешь, это для правительственного проекта. Глянь-ка, я тайком нарвал цветов с палисандрового дерева, которое растет у Национального дворца. — Улыбнувшись, он положил перед дочерью на одеяло яркие фиолетовые цветы. — Может, позже ты их тоже нарисуешь.

Во время разговора Гильермо не отводил глаз от рисунков на корсете.

— Теперь твой гипс не выглядит таким грозным, — заметил он. И вдруг вскочил на ноги: — Погоди, я мигом.

Фрида слышала, как он за дверью разговаривает с матерью, но не могла разобрать слов. Через несколько минут он вернулся с большой коробкой красок под мышкой — той самой, что стояла у него в кабинете на полке. О ней Фрида мечтала все детство. В другой руке отец держал палитру и большую банку с кистями разной толщины и длины.

— Ты снова будешь давать мне уроки рисования? — обрадовалась Фрида. Она с большой теплотой вспоминала часы, проведенные с отцом.

— Нет, но, сдается мне, тебе эти штуки сейчас нужнее, — ответил он и осторожно положил коробку с красками на кровать. — Как только мне раньше это в голову не пришло!

— Я не могу встать, папа. Не могу даже сесть. Как я буду рисовать?

— Твоя мать кое-что придумала. Завтра я первым делом наведаюсь к Агосто. Он сделает тебе мольберт, который мы установим над кроватью, и ты сможешь рисовать лежа.

Он выбежал из комнаты, но тут же вернулся назад, держа в руках большое зеркало.

— Зачем тебе кровать с балдахином? — спросил Гильермо и хлопнул в ладоши, точно нашел ответ. — А вот зачем: мы повесим это зеркало прямо у тебя над головой. Ты сможешь лучше видеть свои рисунки на гипсе.

— Я смогу изобразить саму себя и свою жизнь! — воодушевленно подхватила его мысль Фрида. — А еще — истории, которые ты мне рассказываешь. Я раскрашу свою жизнь, как раскрасила этот корсет.

— Что ты сказала? — переспросил отец.

— Да так, ничего особенного.

Новая идея, полностью завладевшая ее воображением, вдруг показалась Фриде такой ценной и хрупкой, что сразу расхотелось делиться ею с другими. Девушка открыла коробку и провела пальцем по тюбикам с фиолетовой и пурпурно-красной краской. Фиолетовая напоминала цветы палисандрового дерева, красная — ее кровь и юбки девушек на базаре. Тут же в голове возникли картины, которые можно нарисовать этими красками. Ей не терпелось начать прямо сейчас.

Гильермо, не откладывая в долгий ящик, кликнул Кристину, чтобы она помогла ему закрепить зеркало, и невольно вырвал Фриду из царства грез. Пришла сестра и залезла на матрас. Она держала обеими руками тяжелое зеркало, пока отец крепил его ремнями. При этом Кристина случайно задела ногу Фриды. Та чуть не взвыла от боли, но стиснула зубы и быстро сказала:

— Все в порядке, продолжайте!

Подвесив зеркало, сестра с отцом с надеждой взглянули на Фриду. Та подняла глаза… и испугалась. Неужели это она? Неужели это измученное, болезненное лицо принадлежит ей? А фигура? Кожа да кости!

— Оставьте меня, пожалуйста, мне нужно побыть одной, чтобы привыкнуть к этому чучелу над кроватью.

Огромные темные глаза с черными от усталости и боли кругами; над ними — смолянистые брови, напоминающие птичьи крылья, самая выразительная черта ее лица. Впалые бледные щеки, заострившийся нос. Ниже — тонкая полоска рта с остатками помады. Шея белеет над вышитой блузкой. Руки с длинными пальцами и красными острыми ноготками, которыми она могла так виртуозно перебирать в воздухе, сложены, как во время молитвы. Взгляд снова пополз вверх, к волосам, разделенным прямым пробором и зачесанным назад. Благодаря отсутствию челки можно было разглядеть высокий бледный лоб. Отдельные темные волоски отбрасывали тень на кожу вдоль линии роста волос. Фрида представила себе, как нарисует это лицо, и внезапно оно совершенно преобразилось. Болезненная гримаса сменилась улыбкой, выражением надежды и сдержанной уверенности. А вдруг живопись способна не только украсить окружающий мир, но изменить всю ее жизнь?

На следующее утро, едва проснувшись, Фрида вновь принялась разглядывать отражение в зеркале, которое слегка под наклоном висело над кроватью. Она открывала для себя все новые и новые детали, спрашивая себя, какое впечатление производит это усталое лицо на других людей. От этого занятия ее отвлекло лишь появление Агосто, державшего столярную мастерскую в паре домов от них. Он принес мольберт. Это была простая конструкция из нескольких подвижных реек, соединенных одна с другой. Две рейки клали на постель слева и справа от больной. Затем откидывалась планшетная доска, которая подпиралась сзади двумя опорами. Угол наклона можно было плавно отрегулировать таким образом, что доска оказывалась прямо над лицом Фриды. Пришел отец, одобрительно взглянул на конструкцию, прикрепил на мольберт лист бумаги и оставил Фриду одну.

Когда она впервые окунула кисть в краску и сделала мазок по бумаге, ее охватило чистое, беспримесное счастье. Фрида чуть не разрыдалась, до того ей стало легко и хорошо. Раз уж ей не суждено выйти в реальный мир, на холсте она создаст мир собственный, причем такой, каким она его видит. Ей доставлял удовольствие сам процесс — энергичные взмахи кистью. На первых порах, чтобы приноровиться, она просто выводила линии и круги — все-таки приходилось работать лежа, и управляться с кистью в такой необычной позе было непросто. Несколько цветных брызг попали ей на лицо и блузку — забыла отряхнуть кисть от воды, прежде чем окунуть ее в краску. Но этот урок молодая художница усвоила на лету.

Она еще не знала, что именно хочет изобразить. Желательно все и сразу! Пусть это будет картина, которая поможет ей пережить долгие часы, которые она вынуждена проводить в гипсовом корсете. Картина, которая напомнит ей о красоте и разнообразии жизни, пока она лишена всего этого. Картина, полная красок, чтобы закрыть унылые трещины в сером кафеле! Конечно, Фрида только делала первые шаги в живописи, но уже не сомневалась: она стоит на пороге чего-то совершенно нового — того, что наполнит ее жизнь новым смыслом. Счастливая от осознания этого факта, она еще раз глубоко вздохнула и снова окунула кисть в краску.

Увидев ее первую картину — портрет кухарки — индианки Амельды, — отец был поражен. Поначалу Амельда не хотела, чтобы ее рисовали: боялась, что ее душа будет заперта в картине. Но Фрида переубедила ее.

— Я и Адриану нарисовала, — похвасталась Фрида, указывая на другую картину, прислоненную к стене у кровати. Гильермо присмотрелся. На картине была изображена его старшая дочь Адриана в платье с глубоким вырезом; за спиной у нее виднелась церковь, которую Фрида срисовала с фотографии, сделанной отцом.

— А что об этом говорит мать? — поинтересовался Гильермо. — Не верится, что она просто так возьмет и закроет глаза на контраст между фривольным нарядом твоей сестрицы и церковью.

Фрида улыбнулась:

— Маме я не показывала. А вот Адриане нравится. Мне пришлось несколько раз подправлять лицо, но, к счастью, ты научил меня ретуши. И работе тонкими кистями из барсучьего волоса. И это хорошо, ведь пока я могу работать только с небольшими форматами.

— А вдруг ни у кого не будет времени, чтобы позировать тебе?;

— Думаешь, не найду себе жертву? Тогда буду рисовать саму себя.

Когда отец ушел, Фрида снова подняла взгляд к зеркалу и встретилась со своим отражением. В нем она нашла образ, который изучила лучше всего: собственное лицо. Она взяла кисть.

В последующие дни и недели Фрида трудилась как проклятая. С каждым наброском, с каждым эскизом ей открывались все новые и новые изменения, оставленные аварией у нее на лице и во взгляде. Иногда увиденное ужасало девушку, и тогда она принималась оплакивать свои потери: целые месяцы жизни, которые провела в постели, мучаясь от боли, пока другие путешествовали по Европе, как Алехандро, или учились, любили, жили. «Я живу в своих картинах, — подумала она с вызовом. — Жизнь слишком красива, и в ней слишком много красок, чтобы просто терпеть ее. Я хочу наслаждаться ею, хочу чувствовать радость и любовь!»

Во время занятий живописью у нее было достаточно времени на раздумья. Своими мыслями она делилась с некоторыми особенно близкими подругами. Одной из них была Алисия Талант. Они познакомились в школе, и Алисия часто навещала Фриду.

— А помнишь, как ты надевала синий мужской комбинезон с металлическими зажимами на ногах, чтобы быстрее ездить на велосипеде? У тебя тогда была короткая стрижка, как у мальчишки, и ты была самой чокнутой из всех нас. — Алисия поплотнее закуталась в шерстяной шарф, потому что в спальне было прохладно.

Фрида фыркнула.

— На твоей матери лица не было, когда она впервые меня увидела.

Алисия засмеялась:

— Она обозвала тебя мерзким чудищем и на полном серьезе хотела запретить мне видеться с тобой.

— А она в курсе, насколько часто ты меня навещаешь?

Алисия потупилась.

— Теперь мама думает, что ты больше не представляешь угрозы. Кстати, глядя на тебя, вполне можно в это поверить. Ты отрастила волосы и носишь юбки.

— Как бы ей не накаркать! — ухмыльнулась Фрида.

На мгновение воцарилась тишина.

— Почему ты на меня так смотришь? — удивилась Алисия.

— Когда ты придешь ко мне снова? Я хочу тебя нарисовать. Замри в этом положении! Нет, поверни голову в другую сторону, как было. Да, вот так! Дай мне блокнот для рисования, быстро! И не двигайся. — Несколькими штрихами она набросала лицо подруги. Потом стерла несколько линий, дорисовала новые, добавила пару теней и протянула лист Алисии.

— Ой, вылитая я! — воскликнула та. — Ты действительно умеешь рисовать.

— Не хочешь мне попозировать, чтобы я могла написать тебя маслом? Мне нужны другие натурщики, кроме меня самой, иначе тщеславие сведет меня с ума.

В следующие несколько недель Алисия приходила при каждом удобном случае, и работа над картиной спорилась. Параллельно Фрида работала над еще одним автопортретом. У этих полотен было много общего: оба написаны в манере итальянского Возрождения, на обоих темный фон и смуглые лица, а декольте и руки бледные, почти фарфоровые. Однако Фрида смотрела прямо в глаза зрителям, а взгляд Алисии скользил мимо них. Обе женщины были в однотонных платьях из дорогой ткани с изящным вырезом. И обе выглядели самим воплощением красоты.

Когда Фрида показала Алисии готовые картины, восторгам подруги не было предела.

— Ты просто красавица! — воскликнула она.

— Я пошлю этот портрет Алехандро.

— Никак не можешь его забыть, да?

Фрида пожала плечами:

— Он все еще в Европе, сейчас путешествует по Франции. Прислал мне открытку с Лувром. Одну открытку за четыре недели!

Алисия взглянула на нее обеспокоенно.

— Не волнуйся, — сказала Фрида. — Я пошлю ему свой портрет, и тогда он поймет, что потерял, и вернется ко мне.

С тех пор она часто смотрела на эту картину. Было в ней нечто такое, чего Фрида не хотела забывать, — нечто очень-очень важное. Она долго размышляла, в чем причина, а потом поняла: с появлением этого автопортрета она начала воспринимать свои полотна всерьез. Отныне живопись стала ее средством от печали и боли, смыслом всей жизни. Возможно, именно этот портрет, написанный для Алехандро, станет для нее пропуском в мир искусства. Как бы то ни было, он явился ответом на ее вопрос: что тебе подарила сегодня жизнь?

Глава 4

Октябрь 1927 года

Со дня аварии миновало почти два года. После череды попыток поставить Фриду на ноги при помощи гипсовых корсетов, после того, как ее состояние несколько раз вроде бы улучшалось, а потом снова ухудшалось, доктор Кальдерон объявил, что пациентка здорова.

— Теперь вам нужно восстанавливать силы и тренировать ноги. Но не переусердствуйте! — предупредил он во время последнего осмотра, сняв корсет.

Как только врач ушел, Фрида взяла гвозди и молоток и принялась приколачивать расписанный корсет над кроватью. Она снова и снова обрушивала молоток на шляпки гвоздей, распиная символ своего страдания.

— Разве ты не хочешь выбросить эту штуку? — удивилась Кристина. — Ведь ты так долго мучилась в ней!

— Вот именно, — кивнула Фрида. — Поэтому я хочу смотреть на нее каждый день и радоваться, что она мне больше не нужна. Смотрится неплохо, да?

Сестры оглядели гипсовый корсет, который уже не казался таким страшным. Он действительно неплохо смотрелся рядом со скелетом из папье-маше.

Фриде пришло в голову, что пора испытать мольберт, стоявший посреди комнаты. На нем была закреплена начатая картина: натюрморт с цветами и собаками. Каково это — работать стоя? Но затем ее взгляд устремился сквозь окно во двор.

— Ты идешь? — спросила она Кристину. — Я так давно не была на улице…

— Но ведь доктор Кальдерон сказал…

— Я знаю, что он сказал. Я провела несколько месяцев в этой комнате и выбиралась разве что во двор. Все вы ты, мои подруги, качу час — за это время успели окончить школу, кое-кто уже учится в университете. Кармен давно работает и получает деньги. Химена замужем, у нее дети. У всех было время повзрослеть и найти свое место в жизни. Теперь моя очередь! Давай быстрее, пока мама не вернулась!

Они зашагали по улице Альенде в сторону площади Идальго. Воздух пах изумительно. Вдыхая его полной грудью, Фрида чувствовала себя легко и свободно. Она была рада, что сестра идет рядом и может разделить с ней этот особенный момент. Озорства ради они заскочили в одну из множества пулькерий[6] и, глупо хихикая, выпили по стакану пьянящего напитка. А когда отправились дальше, Фрида забралась на невысокую стенку и потянулась за цветком можжевельника.

— Ого, ты и это можешь? — удивилась Кристина.

— Конечно, могу. Я все могу! — крикнула Фрида и, шагнув вперед, спрыгнула со стены.

Оказавшись на площади перед церковью, сестры присели на край фонтана с двумя бронзовыми койотами, в честь которых Койоакан получил свое название. Девушки вытянули ноги, нежась на солнышке. Пара юношей, стоявших неподалеку, бросали на них заинтересованные взгляды. Фрида ощущала бесконечную благодарность за эти мгновения, которыми она наслаждалась от всего сердца. Она потянулась к руке Кристины и сжала ее ладонь.

— Пойдем, мне пора домой. Нужно рисовать, — сказала Фрида.

Чуть позже, стоя в мастерской и пытаясь запечатлеть краски жизни, частью которой она вновь стала, девушка вновь ощутила прилив чистого счастья.

Поскольку ей нужно было чем-то себя занять, Фрида пошла работать к отцу в фотостудию, помогая ему ретушировать и раскрашивать фотоснимки. Раньше ей это нравилось, и она с радостью вернулась к прежнему увлечению. Она трудилась старательно и любила наблюдать, как медленно проявляются в кювете негативы. В другие дни Фрида, как и было заведено у них раньше, ходила с отцом по городу, пока он фотографировал. Во время таких прогулок она искала сюжеты для картин, поэтому всегда брала с собой блокнот и быстрыми штрихами набрасывала по дороге играющих индейских детей или круглые лица продажных женщин.

В тот субботний вечер Фрида условилась о встрече с Мигелем Лирой и другими приятелями в библиотеке Препаратории. Она немного прошлась до остановки у рынка Койоакана. На улицах, прилегающих к рынку, как всегда, было многолюдно. Домохозяйки и повара ходили по лавкам, торговцы толкали перед собой тележки, груженные товарами. Некоторые женщины таскали корзины с продуктами прямо на голове. Эти корзины и разноцветные платья выдавали в них индианок. Перед одноэтажным зданием рынка стояли длинные столы и скамейки. Здесь можно было присесть и отведать острого севиче[7] или креветок. Тут же стояли большие кувшины, из которых ковшами зачерпывали и разливали пульке. Как обычно, все места были заняты. Громко и задорно играл ансамбль мариачи. Фрида присоединилась к людям, стоявшим на автобусной остановке, и наблюдала за суетой. Покачиваясь и скрипя от старости, подошел автобус. Стоило Фриде взглянуть на номер, как внутри начала подниматься паника. 382 — такие же цифры значились на трамвае, который врезался в тот день в автобус. В мгновение ока вернулись воспоминания об ужасной аварии.

— Сеньорита? — Мужчина, стоявший в очереди за ней, улыбнулся и подтолкнул ее к открытой двери. — О чем замечтались? Не стойте, проходите.

Фрида тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение, и зашла в автобус. Слегка поколебавшись, она села рядом с довольно грузной крестьянкой, у которой в ногах стояла большая корзина. Внутри кудахтали цыплята. Женщина ободряюще улыбнулась и немного подвинулась. Тем не менее в дороге Фрида нервно теребила край юбки. Чтобы отвлечься, она принялась смотреть в окно. Что-то не давало ей покоя. Мигель Лира скоро начнет собственную адвокатскую практику. Кроме того, он ведь поэт — Мигель начал писать, когда все они учились в Препаратории. За любовь к китайской литературе Фрида прозвала его Чон Ли, и это прозвище так и прилипло к нему. Кармен скоро станет врачом. Алисия помолвлена и мечтает побыстрее обзавестись собственной семьей. А как же сама Фрида? Что будет с ней? Ведь не может же она всю жизнь быть на побегушках у отца.

Она с нежностью вспоминала Препараторию, поэтому и попросила всех собраться именно там. Она не была в школе с тех самых пор, как произошел несчастный случай. Но о возвращении не могло быть и речи, родители были не в состоянии платить за обучение. Все сбережения Гильермо ушли на докторов, пришлось даже продать кое-какую мебель из дома. Фрида чувствовала себя виноватой. Однажды, когда она повздорила с Кристиной, сестра сердито заявила, что Фрида своей болезнью разрушила жизнь семьи.

Девушка вздохнула.

Пока ей не оставалось ничего другого, кроме как работать в ателье отца и вносить скромный вклад в семейный бюджет. Но ей хотелось от жизни большего. Она мечтала стать врачом.

«Боже мой, я веду себя так, будто жизнь закончилась, — подумала она, закрыв глаза. — Но ведь у меня есть картины. Я постоянно рисовала и подруг, и семью, и несчетное количество раз — саму себя. Наверняка среди моих полотен есть неплохие. Может, стоит попробовать их продать? Может, мне стать художницей? Но как это сделать?»

Автобус резко затормозил, и цыплята в корзинке взволнованно закудахтали. Фрида вздрогнула, но тут же облегченно выдохнула, увидев, что автобус просто остановился на перекрестке. Они как раз миновали угол рынка Сан-Хуан, где тогда произошел несчастный случай. Взгляд Фриды упал на витрину бильярдной. Ее внесли туда после аварии, а собравшиеся зеваки кричали вслед: «Смотрите, танцовщица!» Фрида, покрытая кровью и золотой пыльцой, выглядела так, будто только что сошла со сцены. Сама она этого не помнила — ей рассказал Алехандро.

Алехандро… Еще одна неприятная тема. Несколько месяцев назад он наконец-то вернулся из Европы. Скоро ее бывший возлюбленный сдаст экзамен по праву, а заграничный опыт поможет ему привлечь множество клиентов. Порой они виделись, но прежнего огня между ними уже не вспыхивало. Фрида подарила ему свой автопортрет в стиле Боттичелли, но картина не вернула ей Алехандро, так что Алисия оказалась права. Сердечная рана продолжала кровоточить, но уже меньше, чем раньше. Алехандро слишком сильно ее обидел. Сколько писем она ему посылала, описывая ужасное отчаяние, страх никогда не выздороветь, даже мысли о самоубийстве. В каждом письме она молила его ответить и спасти ее. Но через несколько недель от него приходили лишь короткие бессмысленные отписки. Мужчина, который любит женщину, не станет себя так вести. И теперь Фрида не могла простить ему равнодушия.

Лишь бы он сегодня не пришел! Фриде не хотелось больше видеться с Алехандро. Но Чон Ли был ей настоящим другом. Она даже начала писать его портрет, который, впрочем, казался ей не вполне удачным — у нее лучше получалось рисовать женщин. Впрочем, картина была еще не закончена, иначе она взяла бы ее с собой, чтобы подарить Мигелю.

Они были в сотне метров от Сокало, когда Фрида вдруг почувствовала запах горелой резины. Автобус сбросил, скорость, а потом и вовсе остановился, потому что“ проехать было невозможно. Вся улица была запружена людьми. Они яростно потрясали кулаками и выкрикивали лозунги, но Фрида не могла разобрать ни слова. Водитель повернулся лицом к пассажирам.

— Ну все, приехали, — объявил он.

Фрида вышла и тут же оказалась в центре толпы, которая увлекла ее за собой. Что здесь происходит? Почему эти люди так злятся? Дым становился гуще и ел глаза. Она попыталась нырнуть в дверной проем, но не смогла противостоять людскому потоку, который нес ее в сторону Сокало. Вдруг к ней потянулась рука, и кто-то привлек ее к себе, закрыв своим телом от демонстрантов.

— Мигель! — крикнула Фрида.

— Ну наконец-то, Фрида. Я уже начал думать, что ты не прорвешься.

— Что тут происходит?

— Разве ты не слышала? Сегодня утром сгорела фабрика на проспекте Инсурхентес. Дюжина женщин погибли в огне, потому что двери оказались заперты. У них не было шансов выбраться.

Фрида в ужасе посмотрела на него. Теперь она поняла, что кричали эти люди: «Убийцы!» А на плакатах были лозунги коммунистов. Они с Чон Ли последовали за остальными на площадь перед собором. Молодая женщина вскарабкалась на ограду, собираясь произнести речь.

— Почему эти женщины были заперты на фабрике? — спрашивала она. — Они вкалывали по двенадцать часов в день, не имея права даже выйти в туалет. А все почему? Потому что они женщины и потому что им платят еще меньше, чем мужчинам! Эти женщины погибли, потому что капиталист хотел заработать больше денег! Человек не будет свободен, пока порабощена женщина!

Фрида слушала с открытым ртом. Разумеется, она знала, что женщинам приходится тяжелее мужчин, что они больше работают, но получают меньше, а часто вдобавок вынуждены заботиться о детях в одиночку, потому что их мужья — алкоголики и садисты либо вообще бросили семью. Чтобы понять это, нужно было просто не закрывать глаза на происходящее вокруг и внимательно слушать разговоры женщин, живущих по соседству. Но речь с этой импровизированной трибуны звучала сильнее и убедительнее. Женщина, стоявшая рядом с говорившей, тоже забралась на ограду и взяла ее за руку, и тут же еще одна последовала ее примеру. Так они и стояли втроем, взявшись за руки и выкрикивая лозунги: «Равенство! Справедливость! Долой мачизм! Долой капитализм!»

Фрида поискала глазами Чон Ли. В какой-то момент толпа их разлучила, хотя он должен был находиться где-то рядом. И тогда она подхватила лозунги демонстрантов. Теперь ее крик сливался с голосами других женщин, и она ощущала необычайную легкость. Нога уже не болела. От прилива уверенности хотелось смеяться во все горло. И когда люди вокруг начали вскидывать в воздух сжатые кулаки, Фрида повторила их жест. Скандируя лозунги, демонстранты замаршировали по брусчатке, неуклонно ускоряя шаг — или так казалось Фриде. Она старалась не отставать и, как только толпа затянула «Интернационал», подхватила песню, не жалея связок.

На следующий день они с Чон Ли отправились в комитет Коммунистической партии и подали заявление о приеме. Выйдя на улицу с красным партбилетом, Фрида чувствовала себя отлично. Приятно было стать частью движения, которое борется за правое дело. Раз в неделю она посещала партийные курсы, на которых коммунисты вместе читали социалистическую литературу. На книжной полке девушки рядом с Джейн Остин встали Маркс и Энгельс.

Прошло несколько недель с тех пор, как Фрида вступила в партию. На одном из занятий лекцию им читал очень привлекательный мужчина по имени Антонио Мелья[8]. Он бежал с Кубы и теперь боролся за революцию в Мексике. Рядом с ним сидела красивая женщина, точно сошедшая с картинки модного журнала. В конце лекции она подошла к Фриде и представилась:

— Меня зовут Тина Модотти[9].

— Ты фотограф! — воскликнула пораженная Фрида. Она видела работы Тины Модотти на выставке, куда они ходили с отцом. Гильермо фотографии не понравились: показались неестественными и чересчур политизированными. Гильермо многим был обязан Мексике. Здесь он нашел новый дом после эмиграции из Германии. И для него фотография всегда была средством отображения реальности, а не ее критического переосмысления. А вот Фриде работы Модотти понравились, и она была счастлива лично познакомиться с автором. У Тины было бурное прошлое: она родилась в Италии, жила в Калифорнии, снялась в паре немых фильмов в Голливуде. Последние несколько лет она провела в Мексике, собирая вокруг себя художников и революционеров, столичную богему. Тина была необычайно красива, заражала всех вокруг своей энергией и жила яркой жизнью, которой Фрида горячо завидовала.

— У меня завтра вечеринка, — сказала Тина. — Почему бы тебе не прийти?

— Мне? — изумленно переспросила Фрида.

— Да, тебе, — подтвердила Тина.

На следующий вечер Фрида, слегка волнуясь, вошла во двор дома Тины Модотти. Двустворчатые ворота захлопнулись у нее за спиной, отделив от шума и суеты уличной жизни. Здесь был слышен лишь плеск воды в фонтане, в чаше которого росли крупнолистные растения. Резкий крик заставил Фриду вздрогнуть. Оглянувшись, она увидела разноцветного попугая. Тот сидел на ветвях и смотрел на нее, склонив набок голову.

Поймав взгляд гостьи, попугай издал еще один гортанный вопль.

К внутреннему двору слева и справа примыкали другие дворики. Но где же Тина? Фрида прислушалась. Откуда-то доносилась музыка, но она не могла понять откуда. На одной из стен цвела петуния высотой с человеческий рост. Больше всего на свете Фрида любила эти ярко-красные цветы со странными пестиками, такими длинными, что они высовывались наружу и колыхались при малейшем прикосновении. Она осторожно сорвала два колоколообразных цветка и уже собиралась воткнуть их в волосы, как сверху, с опоясывающей дом галереи, раздался голос Тины:

— Фрида, вот ты где. Почему бы тебе не подняться и не присоединиться к нам?

Фрида повертела головой по сторонам в поисках входа;

— Лестница спереди, слева от тебя.

Тина ждала гостью у входа, прямо на лестничной площадке, и Фрида поднялась по ступенькам. На втором этаже пол был выложен плиткой, и со всех четырех сторон внутрь дома вели сдвоенные двери. По периметру стояли диванчики и растения в больших горшках.

— Цветы для меня? — поинтересовалась Тина.

Фрида опустила глаза на петунии, которые держала в руке.

— Вообще-то нет, — призналась она, — я сорвала их у тебя во дворе. Хотела воткнуть в волосы.

Тина откинула голову назад и засмеялась.

— Тогда пойдем к зеркалу.

Они вошли в прихожую. Здесь было темновато, лишь свечи распространяли вокруг мягкий свет. Фрида встала перед зеркалом и вытащила несколько заколок из прически, чтобы приколоть петунии.

— Я мигом, — бросила она Тине.

Парой умелых движений она закрепила оба цветка на голове. Получилось что-то вроде диадемы. Закончив, она с довольным видом улыбнулась своему отражению. Восхищаясь ее прическами, люди не обращали внимания на искалеченную ногу.

Она все еще стояла с поднятыми над головой руками, когда заметила в зеркале мужчину, настоящего гиганта, который замер позади, внимательно глядя на нее темными глазами. Эти глаза, блестевшие за стеклами очков без оправы, сразу же пленили ее. Широко посаженные, они постоянно двигались, точно пытаясь вырваться из-под слегка припухших век. Острый взгляд пронзал насквозь.

«Этот мужчина смотрит на мир иначе, чем обычные люди, — вдруг подумала Фрида. — Он проникает в самую суть. Интересно, что он увидел во мне?» Чтобы не утонуть в его глазах, она окинула взглядом фигуру незнакомца целиком. На нем были круглая шляпа с широкими полями, твидовый костюм и огромные туфли. Осмотрев его с ног до головы, она снова заглянула ему в глаза. А он, не отрываясь, разглядывал ее, хотя уже понял, что она его заметила. Фрида приподняла подбородок и слегка повернулась вбок, будто желая убедиться, что цветы закреплены как надо. Петунии были расположены прямо по центру и бросали яркие отблески на ее черные волосы. При этом Фрида не сводила глаз с незнакомца, скользя по нему долгим изучающим взглядом.

— Ни за что не поверю, что ты нежный цветочек, — вдруг подал голос незнакомец, — пусть даже ты хочешь казаться такой.

Во взгляде Фриды отразилось недоумение.

— Ты можешь выглядеть как цветок, хрупкое нежное создание, — продолжал мужчина, — но ты не хрупкая.

Ты сильная и гибкая, как и эти петунии. Они гнутся на ветру, но не ломаются даже в бурю.

«Значит, вот я какая? — подумала Фрвда. — Сильная и гибкая?»

От этой мысли ей стало радостно. Она сразу поняла, что незнакомец хорошо разбирается в людях и проникает им прямо в душу.

Ты прекрасна. Ты напоминаешь мне женщин из Теуантепека[10], которые носят по рынку корзины на голове.

Фрида повернулась к нему и чуть не задохнулась. Перед ней стоял не кто иной, как Диего Ривера, самый известный художник Мексики. Во время диктатуры Ривера много лет провел в Европе. Несколько лет назад, после падения диктатуры Порфирио Диаса, новый президент Обрегон и министр образования Васконселос вернули Диего на родину и поручили ему рассказать историю мексиканцев в картинах, полотном для которых послужили стены государственных учреждений. Его произведения говорили со зрителем простым языком, понятным даже неграмотным.

Фрида продолжала смотреть на него, а он на нее. Глаза у него немного навыкате, заметила она про себя, но от их лучистого взгляда ее бросало в жар. А ведь некоторые считали Риверу уродливым толстяком. Неужели они не могли увидеть его как следует, рассмотреть личность, которая скрывается под этой внешностью? На первый взгляд он и правда мог показаться непривлекательным, но его харизма сводила Фриду с ума. Поговаривали, что Диего умеет быть неожиданно нежным. Женщины, которых он любил, исчислялись тысячами.

Фрида уставилась на костюм из плотной материи, делавший его похожим на колосса.

— Я тебя знаю? — спросил Диего.

Фрида как завороженная смотрела на его полные губы. У верхней губы был отчетливый чувственный изгиб. Сама того не желая, Фрида представила, как эти прекрасные губы целуют ее. Пристальный, оценивающий взгляд Риверы скользил по ее телу. Но, помимо любопытства, в этом взгляде было нечто загадочное, очень глубоко спрятанное, а то и даже опасное. Фриде вдруг подумалось, что этот мужчина способен пожирать женщин, и она затрепетала, как неопытная девчонка. Но ей не хотелось показывать свою неуверенность, поэтому она ответила подчеркнуто небрежно:

— Я была в Препартории, когда вы расписывали стены. У вас еще был пистолет.

Ривера откинул полу гигантского пиджака, под которым обнаружились патронташ и кобура с револьвером.

— Никогда не знаешь, откуда ждать опасности, — заметил он, все так же сверля ее изучающим взглядом, и Фриду вновь окатило волной приятного жара. Теперь они стояли рядом перед зеркалом.

— Ты еще так молода, — сказал Диего.

Конечно, Фрида это знала. Он выглядел по меньшей мере вдвое старше ее. Но ей показалось, что он имел в виду не только возраст. Он хотел сказать, что у нее еще все впереди, что у нее есть будущее, полное надежд и обещаний. Она прочла в глазах Диего, что величайшее отчаяние, преследовавшее ее с того самого дня, когда она очнулась на больничной койке, наконец осталось позади. Несчастный случай не лишил ее чуда. У нее снова есть будущее.

От осознания значительности встречи у нее перехватило дыхание. В тот же миг она влюбилась в Риверу, и ей даже пришлось отвернуться, чтобы как-то переварить это ошеломляющее открытие. Потом она снова посмотрела на него.

— Сколько тебе лет? — спросил Ривера.

Магия момента все еще довлела над Фридой, но внешне она сумела взять себя в руки и без колебаний ответила:

— Восемнадцать.

Это была ложь: ей уже исполнился 21 год. Еще в детстве родители убавили ей три года, чтобы дочь после долгой болезни приняли в начальную школу. Мало-помалу Фрида свыклась с новой датой рождения, ей она даже нравилась: как-никак в 1910-м началась мексиканская революция. Она пыталась понять, надо ли рассказать Ривере о несчастном случае и о страданиях, научивших ее ценить жизнь и не погружаться в отчаяние. Нет, пока не стоит: пусть Фрида останется загадкой для него.

Диего шагнул к ней навстречу. Теперь он стоял почти вплотную, и Фрида обнаружила, что по росту едва доходит ему до плеча. Он протянул руку и с неожиданной нежностью коснулся цветка петунии в ее волосах.

— Ты действительно прекрасна, — тихо промолвил он. — И одним взглядом своих черных блестящих глаз можешь перевернуть весь мир с ног на голову.

— Фрида, ну где же ты? Хочу познакомить тебя кое с кем. — Из гостиной вышла Тина и резко остановилась, увидев их вдвоем. — О, я, должно быть, помешала.

Фрида сделала шаг назад и отозвалась:

— Нет, ничуть, — однако по-прежнему не сводила глаз с Диего.

— Тебе лучше пойти со мной, — бросила Тина Фриде и добавила, обращаясь к Диего: — А тебя ждет Лупе. — Она указала рукой на женщину, которая вперилась в художника черными как ночь глазами.

Потом Тина взяла Фриду за руку и потащила за собой.

— Лупе Марин — его жена, — прошипела она. — Остерегайся ее. Всем известен ее суровый нрав. Как и ревность. Однажды она расколотила принадлежавшие Диего доисторические скульптуры и кинула их в суп. — Воспоминание заставило Тину громко расхохотаться. — Но они с Диего уже не вместе. Он порвал с ней, когда вернулся из Советского Союза.

— Диего был в России?

Фрида с большой неохотой позволяла Тине тащить ее за собой и постоянно оглядывалась туда, где остался Ривера.

Ее интерес не ускользнул от внимания Тины.

— Он был делегатом на праздновании десятой годовщины Октябрьской революции. — Она произнесла это с легким восхищением в голосе, но тут же снова нахмурилась: — Но лучше держись от него подальше.

— Это еще почему? Я нахожу его очень привлекательным. Такие люди — большая загадка. Он носит пистолет и похож на жестокое чудовище, но у него самые чувственные губы, которые мне случалось видеть, и он так нежно прикасался ко мне, будто у него вместо ладоней бабочки.

— Ты забыла упомянуть, что он гений, который в своих фресках возвращает мексиканскому народу его историю и достоинство, — подхватила Тина. — Однако все же он — как ты его назвала? — чудовище, хоть и нежное. Диего, может быть, сама кротость и невинность, но на прошлой неделе он в приступе гнева выстрелил в мой граммофон. К тому же он талантливый соблазнитель… — Тина сделала паузу, уловив вопрос во взгляде Фриды. — Да, я была его любовницей. Как, наверное, почти любая женщина, пришедшая в этот дом сегодня вечером. И я скажу тебе: оно того стоит.

Но только не доверяй Ривере свое сердце. Он как ребенок, который хочет всего и сразу, но быстро пресыщается и начинает гоняться за новой игрушкой. Он любит соблазнять женщин и разбивать им сердца. Более эгоистичного мужчины я сроду не встречала. Но он очень искренен в своей жестокости: делает женщин несчастными, но даже не осознает и не замечает этого. — Тина посмотрела на Фриду и положила руку ей на плечо: — Если хочешь моего совета, держись от Риверы подальше. Даже не приближайся к нему. Тебе не совладать с таким мужчиной. Кроме того, Диего слишком стар для тебя. Он разобьет тебе сердце. И еще: не верь его рассказам. В них нет ни слова правды. А теперь пойдем!

Тина тоже заглянула в зеркало и провела рукой по волосам, приводя их в порядок. Фрида внимательно наблюдала за ней. Тина Модотти действительно была красивее всех знакомых девушки. Лицом Тина напоминала Мадонну, а в каждом ее движении и жесте читалось непревзойденное изящество. Темными волосами и тонкой талией она отдаленно походила на Фриду, но кожа у нее была фарфорово-молочной, тогда каку Фриды явственно проступал смуглый оттенок, унаследованный от предков индейцев.

Кроме того, Тина была известным фотографом, чьи работы, запечатлевшие мексиканскую уличную жизнь, приводили Фриду в восторг. «Вот бы и мне, — с завистью подумала девушка, — добиться таких же успехов и в работе, и в любви». Она разгладила юбку и последовала за хозяйкой дома.

Оказавшись в переполненной, гудящей разными голосами гостиной, Фрида в первый момент растерялась. Похоже, здесь было дюжины три гостей, мужчин и жен щин примерно поровну. На окнах висели бордовые шторы, а стены были украшены картинами и фотографиями в рамках. В гостиной царил полумрак, в канделябрах со множеством рожков тускло мерцали свечи. Некоторые женщины нарядились в платья с кружевами и стразами по последней американской моде, другие носили партийную форму — темную юбку с блузкой и галстуком, — стягивали волосы в строгий узел на затылке, а единственным украшением им служил значок с красной звездочкой. Мужчины были одеты в костюмы из грубой ткани, у многих на голове была шляпа или фуражка. На фоне собравшихся Фрида выделялась ярким внешним видом. На ней одной был традиционный теуантепекский костюм: длинная разноцветная юбка с широким кружевом по подолу и вышитая блузка. Цветы в волосах и роскошное ожерелье из камней и старого серебра дополняли наряд. Многие гости бросали на девушку любопытные взгляды. Никого из присутствующих, кроме Тины, Антонио Мельи и Диего Риверы, Фрида не знала. Тина потянула ее за руку.

— Хватит на нее пялиться, — заявила она друзьям, приобняв Фриду за плечи. — Я скажу вам, кто это: Фрида Кало. Запомните ее имя, вы его еще услышите.

Беседа на мгновение затихла, люди с любопытством уставились на Фриду, осматривая ее с головы до ног. Девушку охватило раздражение: она не привыкла к такому вниманию. Поймав чью-то насмешливую улыбку, она резко развернулась, так что юбка взметнулась вверх, и принялась блуждать глазами по гостиной. Наконец она нашла Диего, который стоял спиной к ней и беседовал с каким-то мужчиной. Фрида отчаянно нуждалась в том, чтобы он снова посмотрел на нее своими чудесными глазами, чтобы скользил по ней взглядом, ощупывая каждый миллиметр ее тела. Недолго думая, она обняла Тину, повернула ее к себе и крепко поцеловала в щеку. Собравшиеся довольно загорланили. Теперь все внимание принадлежало только Фриде. Краем глаза она заметила, что и Диего Ривера обернулся на шум, скользнул по ней удивленным взглядом и, узнав, рассмеялся. Этого Фрида и добивалась. Она подарила ему самую лучезарную улыбку, на которую только была способна.

— Ты только целоваться умеешь или и пить тоже? — крикнул кто-то из стоявших рядом мужчин.

Фрида на мгновение онемела. Тут же кто-то протянул ей стакан. Увидев, что Диего скептически поднял бровь, она схватила его и выпила залпом. Алкоголь прошел сквозь все тело, обжигая гортань, но даже в этот миг она не потеряла из виду Диего.

Женщина с внушительным крючковатым носом подошла к ней и села рядом.

— Я Анита Бреннер[11].

— Фрида Кало.

— Та самая, которая попала в аварию?

Фрида нахмурилась: ей не хотелось об этом говорить.

— Я слышала, ты рисуешь.

— Кто тебе сказал?

— Тина. Она считает, что у тебя есть талант. Ты знаешь, что я пишу книгу о муралистах и современном мексиканском искусстве?

— Ты пишешь книгу? — Фрида посмотрела на собеседницу с интересом. Еще одна женщина, которая зарабатывает себе на жизнь творчеством. Ей стало грустно: Анита Бреннер была примерно ее ровесницей, но она не теряла те два года, которые отнял у Фриды несчастный случай.

— Ты где-то училась?

Анита кивнула.

— В Америке. У антрополога Франца Боаса. Мои родители после революции эмигрировали в Штаты, но я всегда знала, что вернусь. Мексика — моя родина. Расскажи мне о себе. Что ты рисуешь?

— Все, что вижу. К сожалению, пока я видела не так уж много.

— Где можно взглянуть на твои картины? Ты уже показывала их Диего?

Показать Диего? А почему бы и нет? Как ей раньше не пришло в голову показать свои работы тому, кто разбирается в живописи?

— Может быть, пришло время узнать, есть ли у тебя талант, — заметила Анита.

Мысль о том, что ее картины, возможно, скоро начнут продаваться, взволновала Фриду.

— Последние несколько месяцев у меня было много времени на работу, — выпалила она и добавила, слегка смутившись: — Кстати, я изучала историю искусства.

Вдруг Фрида почувствовала, что атмосфера вокруг изменилась. Она никогда не испытывала ничего подобного: точно ее ударила волна, поднятая идущим прямо на нее огромным кораблем. Что это? Она подняла глаза и увидела, что люди, стоявшие рядом, расступились и пропустили к ней великана Диего.

Он возвышался перед ней или, скорее, нависал над ней. Чтобы не чувствовать себя совсем карлицей, она встала. Но даже так она едва доставала ему до груди.

— Ты пьешь как мужчина, — заявил Ривера.

— Вовсе нет. Я пью как та, кому слишком долго не давали жить и кто хочет наверстать упущенное.

Ее стакан был пуст. Фрида потянулась к бутылке, стоявшей на столе, приложилась к ней и сделала большой глоток. Диего не сводил с нее глаз. Она продолжала пить, пока не опустошила бутылку наполовину. Тогда она вернула ее на место и слегка пошатнулась. Диего бросился к ней, чтобы поддержать, но она выставила вперед руки: мол, не мешай. Потом выпрямилась и заглянула ему прямо в глаза. Зрители энергично зааплодировали.

— Ну, Диего, похоже, ты встретил свою госпожу! — воскликнула Тина и вытащила Фриду в середину комнаты. — Освободите место! — крикнула она. — И я хочу музыку. Конча! — Тина приобняла Фриду за талию и замерла в ожидании.

Не веря своим ушам, Фрида завертела головой. Неужели хозяйка имела в вину Кончу Мишель? В этот момент зазвучал голос, и девушка сразу же узнала глубокий бархатный тембр знаменитой певицы. Не было в Мексике человека, который не слышал бы о Конче Мишель. Она пела на дне рождения Нельсона Рокфеллера в Музее современного искусства в Нью-Йорке, а на заработанные деньги отправилась в Европу и Россию, после чего вернулась в Мексику убежденной коммунисткой. Фрида любила революционные песни Мишель не меньше лирических. С первыми аккордами гитары Конча тихо, почти шепотом, запела о потерянной любви: «Уа те canso de llorar у по атапесе. Ya по se si maldecirte о рог tl rezar. Tengo miedo de buscarte у de encontrarte. Donde me aseguran mis amigos que te vas»[12].

Тина и Фрида медленно раскачивались в такт музыке. Во втором куплете голос певицы перешел на яростный крик, будто Конча проклинала неверного возлюбленного, сопровождая каждое слово энергичными взмахами рук: «Quiero serlibre vivirmi vida con quien у о quiera. Dios dame fuerza que me estoy muriendo por irla а buscar»[13].

Фрида и Тина отразили в танце изменившееся настроение, двигаясь быстрее и ритмичнее; их закружил вихрь музыки и хлопков присутствующих, которые отбивали ритм. Но все это время Фрида ощущала на себе взгляд Диего.

Когда Конча замолчала, все разразились аплодисментами. Фрида запыхалась и, чтобы не упасть, крепко держалась за Тину.

— Ты права, Конча! — крикнула Тина певице. — Ни один мужчина не стоит слез!

С этими словами она обняла Фриду и поцеловала ее в губы на глазах у всех.

— Браво! — заревел от восторга Диего. Его жена Лупа стояла рядом. От нее не укрылось, какими глазами смотрел Диего на Фриду, и она, казалось, готова была броситься на соперницу и выцарапать ей глаза.

Жадно хватая ртом воздух, Фрида рухнула на стул. Кто-то налил ей стакан воды, который она тут же опустошила. Все гости вдруг захотели поговорить с ней, посидеть рядом, познакомиться.

Фрида веселилась, пила и танцевала так, будто это был последний день ее жизни. Никогда прежде ей не случалось бывать в компании, где каждый мужчина и каждая женщина были ей интересны. Многие из них были художниками, и Фриде нравилось их общество. Она мечтала стать частью их круга и поэтому с удовольствием слушала рассказы о том, как они живут и над чем работают. Время от времени она поглядывала на Диего Риверу.

В какой-то момент девушка бросила взгляд на часы и ужаснулась. Она совсем забыла о времени! Было уже очень поздно, и мама наверняка волновалась.

— Ты сумела произвести здесь впечатление, — прощаясь, шепнула ей на ухо Тина.

По дороге домой Фриде хотелось прыгать, так она была счастлива и взволнована. Ее останавливала лишь боль в спине. Среди этих людей она почувствовала себя на своем месте, и именно там, в пульсирующем сердце городской жизни, у нее на глазах зарождалось нечто новое. Всего за несколько часов она успела привязаться к новым друзьям. Ей хотелось веселиться и менять мир. Как жаль, что она не повстречала этих замечательных людей раньше! Несколько последних месяцев ее жизни прошли даром. Она уже успела забыть, каково это: дурачиться, танцевать, пить, разговаривать с интересными людьми. И конечно, ей очень хотелось, чтобы это повторилось.

Тина Модотти пригласила ее в гости уже на следующей неделе, а еще Фрида договорилась с Анитой Бреннер прогуляться в парке Аламеда. Она хотела обсудить с ней, действительно ли ей стоит показать картины Диего. От мысли о новой встрече с ним ее бросало в жар. Девушка не могла выкинуть из головы взгляд Диего Риверы, которым он смотрел на нее у зеркала, его нежные движения. Она знала, хоть и не могла выразить это словами, что именно Диего вернул ее к жизни.

— Что дала мне жизнь сегодня? — прошептала Фрида и тут же ответила сама себе: Сегодня она преподнесла мне особенный подарок. Будущее, полное надежд и обещаний. Потому что появился тот, кто покорил мое сердце.

Глава 5

Напевая себе под нос, Фрида пыталась замешать на палитре оранжевый колер. Именно такой, насыщенно-оранжевой, она задумала сделать шаль на индианке, которую поместила в центре картины, изображающей поездку в автобусе. Она добавила на палитру еще немного желтого, и осталась довольна. Тончайшей кисточкой Фрида нанесла краску, придав отчетливости складкам огромной шали, которую женщина обернула вокруг тела, укрыв спящего на руках младенца. После этого худжница отклонилась назад, чтобы получше рассмотреть, как легла краска. Резкий укол пронзил все тело: давала о себе знать спина. Слишком долго Фрида простояла у мольберта.

— Я знаю, что ты всегда будешь частью моей жизни, — сказала она своей боли. — И смирилась с этим. Но не позволю тебе стать моим заклятым врагом и тираном. Так что я продолжу рисовать, а ты оставь меня в покое, черт тебя побери!

Она вытянула руки над головой, чтобы растянуть позвоночник, а затем вернулась к индианке на холсте. У Фриды было слишком мало времени, чтобы тратить его впустую.

Прошло несколько дней с вечеринки у Тины Модотти. Эти дни были наполнены для Фриды тихой радостью. А вчера к ней неожиданно заглянула в гости Анита Бреннер — посмотреть на картины. Работы понравились журналистке, и она снова порекомендовала Фриде обратиться за советом к специалисту. Обе они — и Фрида, и Анита — в этот момент подумали о Ривере. Едва вспомнив о нем, Фрида тут же ощутила на себе его взгляд. Это был взгляд хищника на жертву, но в то же время в нем читались любовь и нежность. Воспоминание о встрече с Диего придало ей сил, и она с удвоенной энергией взялась за работу. Утром она помогала отцу проявлять снимки, а оставшуюся часть дня почти без перерыва писала картины, забыв о боли в спине.

Кристина ворвалась, как обычно, без стука. Она приобрела такую привычку с тех пор, как Фрида была прикована к постели. Из-за этого сестры часто ссорились.

— Что ты тут стоишь и считаешь ворон, Фрида? Маме нужна помощь на кухне.

— Так иди и помоги. Я занята. — Фрида смерила сестру таким ледяным взглядом, что та пожала плечами и удалилась.

Оставшись одна, художница вновь погрузилась в работу над картиной, на которую ее вдохновила поездка на автобусе.

С левого края сидела домохозяйка, представительница среднего класса, рядом с ней — разнорабочий в грубых ботинках и комбинезоне, в центре расположилась босая индианка в яркой шали ребозо, укачивающая младенца. У ног женщины стояла обвязанная платком клетка с цыплятами. Маленький мальчик по соседству встал на колени и с любопытством смотрел в окно, а рядом с ним примостился мужчина в шляпе и костюме. С правого края Фрида изобразила саму себя — девушку в красивом платье.

В окне виднелись дымящие трубы промзоны (при желании можно было вообразить, что там горит фабрика), а рядом с ней — небольшое кафе La Risa, «Смех».

Фрида снова сделала паузу, чтобы обозреть картину. А может, придать пассажирам черты знакомых людей? В конце концов, из Лупе Марин получилась бы отличная домохозяйка, которая едет на рынок, чтобы купить любимое блюдо мужа. А Диего станет ремесленником… Франт справа мог бы быть одним из множества американцев, которые сейчас стекаются в Мексику, а то и коллекционером произведений искусства.

Подумав об этом, Фрида улыбнулась и подтащила к себе стул. Если опустить мольберт чуть ниже, удастся рисовать сидя и не придется напрягать спину. Она еще раз сделала паузу. Да, картина получается очень даже ничего. Надо повесить ее в один ряд с другими самыми удачными полотнами. До сих пор Фрида развешивала свои картины рядами по стенам своей комнаты, за исключением тех, которые, по ее мнению, не удались. Но некоторые работы, как ей казалось, вышли особенноудачными, и среди них — портреты Кристины и Алисии. Часто картина выделялась на общем фоне всего одной деталью: особенным взглядом или ожерельем доколумбовых времен, которые придавали изображенному человеку — а чаще всех прочих Фрида рисовала саму себя — особую ауру, связь с историей страны. Такие картины определенно имеет смысл кому-нибудь показать…

Через три дня Фрида, зажав под мышкой два полотна, отправилась в Сокало. Когда она шла по улице Аргентина, сердце у нее прыгало в груди от волнения. Еще пара минут — и она окажется перед Министерством образования, где Диего работает над гигантскими фресками о революции, которые должны занять стены двух внутренних дворов. Она прошла через ворота, соединяющие первый двор с улицей, и замерла на месте. По всем стенам, под аркадами второго этажа и двумя этажами выше, тянулись фрески. Естественными рамками для них служили колонны и потолочные полуарки. Фрида растерялась, не зная, с чего начать осмотр. Повсюду взгляд натыкался на фигуры мужчин и женщин, занятых повседневными делами. Визуальный язык поражал простотой. Персонажи напоминали фигуры на плакатах: почти без перспективы, заключенные в жесткую композицию. Однако техника исполнения и цветовая гамма вызывали в памяти работы старых итальянских мастеров, о которых Фрида знала из книг по искусству. Здесь были серп и молот, учительница, стоящая перед индейскими ребятишками, женщины в народных костюмах с корзинами фруктов на голове, крестьяне, работающие на коленях в поле, промышленные рабочие — вся Мексика оживала прямо на глазах.

Осматриваясь, Фрида уловила приятный запах. Это был копал — разновидность древесной смолы, которую смешивали с красителями и связывали соком кактуса. Девушка увидела двух мужчин, которые изготавливали таким способом краску индиго, размешивая ингредиенты в неглубоких глиняных мисках. Один из мужчин заметил ее и свистнул сквозь зубы. Это привлекло внимание и других рабочих. Все уставились на нее.

Фрида не могла сдвинуться с места, подавленная масштабом и силой фресок. Что она делает здесь со своими картинками, которые по размеру ненамного больше открытой книги? Ее так и подмывало спрятать свои работы за спиной. Но потом она подумала: «Ладно, либо ты струсишь и всегда будешь об этом жалеть, либо решишься прямо сейчас». Прижав картины к груди, она принялась искать глазами Диего. Ей не пришлось особо стараться: он был самым высоким человеком на строительных лесах. К тому же вокруг него роилось множество помощников, и ассистентов.

— Где вы там запропастились с красками? — вдруг заорал Ривера. — И в этом месте слишком тонкий слой грунтовки.

Он повернулся и глянул вниз на двух мужчин, готовивших колер индиго. Сделал он это так стремительно, что Фрида испугалась, что Диего оступится на узких лесах и рухнет вниз. Но, несмотря на внушительный вес и дрожащие под ногами доски, Ривера двигался уверенно, почти грациозно. Интересно, как ему это удается? Как там сказала Тина? Видимо, и со своими женщинами он столь же деликатен…

От этих мыслей молодую художницу отвлек громоподобный голос Риверы.

— Да это же малышка Фрида! — крикнул Диего достаточно громко, чтобы услышали все.

Она почувствовала разочарование. Почему он назвал ее малышкой? В последний раз, когда они виделись, он выражался иначе. Куда делось восхищение ее красотой? Уверенности у Фриды мигом поубавилось, но она решила, что отступать некуда.

— Я тут принесла кое-что и хочу тебе показать. Ты спустишься? — Она надеялась, что ее голос прозвучал достаточно решительно.

— Что ты хочешь мне показать?

— Мои картины. Я рисую.

— Рисуешь?

— Да, и Анита Бреннер считает, что тебе стоит взглянуть на мои работы. Так ты спустишься?

Диего прислонился к лесам и в задумчивости уставился на нее, наморщив лоб.

— Ну ладно. Тебе повезло, что эти лентяи еще не смешали краску. Но у меня есть минут пять, не больше. И это тебе еще крупно повезло. — Он подал сигнал одному из помощников: — Артуро, иди сюда, посмотри, как нанесена грунтовка. Так не пойдет. Исправь, а я сейчас вернусь.

От волнения у Фриды перехватило дыхание. Неожиданно она испугалась собственной дерзости. А вдруг он сочтет ее картины плохими и бессодержательными? Что ей тогда делать? И разве Тина не предупреждала, что Ривера — минотавр, который заманивает женщин в лабиринт, а потом пожирает их? Нервно кусая губы, Фрида ждала, пока он подойдет к ней. Поэтому ее не могла не удивить перемена, произошедшая с Диего, когда он оказался перед ней. Мягко, почти нежно он спросил:

— Скажи, чего ты от меня ждешь?

Его доброжелательность придала ей сил.

— Я хочу узнать твое мнение о моих картинах. Но мне нужны не комплименты, а критика серьезного мастера.

— Я серьезный мастер.

— Пойми, я не из тех, кто рисует по выходным или от скуки. Я простая девушка, которая должна зарабатывать на жизнь. Если ты скажешь, что я никудышная художница и мне следует бросить это дело, я найду другую работу…

— Эй, полегче! Давай сперва посмотрим, — перебил Ривера и положил руку ей на плечо, отчего Фрида слегка вздрогнула.

После короткого колебания она решила начать с портрета Кристины. Диего долго рассматривал картину. Время от времени в его взгляде мелькало удивление и даже нечто вроде восхищения. Наконец он бережно провел кончиком пальца по щеке Кристины, следуя за мазком кисти, затем прокашлялся и сказал:

— Хм, неплохо. Мне нравится цветовое решение, да и немного искаженная перспектива — тоже очень необычный ход. Как будто ты видишь модель мимоходом. Кто изображен на картине?

— Моя сестра Кристина.

— Я зайду к тебе в гости. Хочу с ней познакомиться и увидеть, насколько точно ты передала оригинал. И вот эта тоже очень даже ничего, — пробормотал он, по-видимому, сам себе, переходя к следующей картине — сцене в автобусе. — У тебя есть еще работы?

Она кивнула, с трудом веря своему счастью.

— Тогда жди меня на следующей неделе. Скажем, в воскресенье, устроит?

Она снова кивнула.

Ривера засмеялся:

— Ну вот, мало того что хромаешь, так еще и язык проглотила?

Черные глаза Фриды метнули в него взгляд, исполненный страсти, который достиг своей цели. В глазах Диего загорелся огонек вожделения.

— Значит, до следующей недели, — сказала Фрида. — Я живу в Койоакане, на улице Лондрес, дом сто двадцать шесть.

После этого она собрала холсты и ушла.

Лишь рассказав Кристине, что знаменитый Диего Ривера похвалил ее картины и придет к ним в гости на следующей неделе, Фрида до конца осознала значение произошедшего. Схватив сестру за руки, она закружилась по комнате, восторженно вопя:

— Я стану художницей! Буду писать картины, и моя жизнь станет прекрасной и захватывающей!

— Значит, Диего и меня хочет увидеть? — радостно полюбопытствовала Кристина.

— Только для того, чтобы посмотреть, точно ли я тебя нарисовала. Берегись его, он еще тот ловелас.

В следующее воскресенье Диего действительно заявился к ним домой. Они условились, что он придет под вечер. Мать, узнав о знаменитом госте, ужаснулась.

— Что этот кошмарный человек забыл в нашем доме? — возмущалась она. — Не хочу, чтобы моя дочь путалась с типом, у которого такая плохая репутация. Он же коммунист!

Фрида бросила предупредительный взгляд на Кристину, которая сидела напротив нее за завтраком. Сестре-то она рассказала, что тоже вступила в Коммунистическую партию и ходит на митинги и демонстрации, но предупредила, чтобы та не проболталась матери, пригрозив, что иначе расскажет, как Кристина целовалась со своим приятелем Пабло несколько дней назад.

К счастью, сейчас сестра только ухмыльнулась за спиной у матери.

— Я просто покажу ему свои картины, — попыталась Фрида успокоить мать. — А Ривера решит, стоит мне рисовать или нет. Мама, только подумай, какая это возможность для меня. В конце концов, я ведь теперь не могу ходить в школу. А если мне снова станет хуже…

Пронзительный взгляд матери заставил ее замолчать. За столом о таких вещах говорить не полагалось.

В ожидании Диего Фрида вся дрожала от нетерпения. Она придирчиво овладела свою комнату так, будто видела ее в первый раз. На кровати было расстелено вязаное одеяло, под: балдахином все еще висело зеркало, которое она использовала, рисуя автопортреты. На вершину балдахина Фрида усадила скелет из папье-маше, которому накрасила бордовой краской губы и ноги. Он должен был напоминать о встрече со смертью в больнице. Картины Фриды стояли вдоль стены и, казалось, тоже ждали Диего.

За последний час она уже успела дважды переодеться. Теперь на ней была длинная юбка из желтого шелка, отделанная по низу кружевом, которая удачно скрывала иссохшую ногу. Поверх юбки Фрида накинула белую тунику-безрукавку с вышивкой красной нитью вдоль горловины и проймы. Такие туники — уипиль — носили коренные жительницы Мексики. Фрида обнаружила уипиль в шкафу у матери и взяла поносить. Закончив с нарядом, она взглянула в зеркало, залюбовавшись, как блестят волосы под солнечными лучами, бьющими в открытую дверь. Затем она выглянула во внутренний дворик, чтобы проверить, не пришел ли Диего. Все окна в доме родителей выходили в патио. Существенным недостатком такой конструкции была невозможность уединиться: из двора отлично просматривались все комнаты. Фрида знала, что матушка уже заступила на пост в кухне, чтобы не пропустить появление гостя и держать его в поле зрения.

Чтобы унять нетерпение, Фрида вышла из дома. В воздухе разливался чудесный аромат цветущего апельсина. Каких только растений не было в больших горшках, расставленных вокруг старого дерева в центре двора!

Недолго думая, Фрида схватилась за самую низкую ветку и вскарабкалась по апельсиновому дереву. Она точно знала, куда ставить ноги: в детстве она часами пряталась в густой кроне, наблюдая оттуда за происходящим в доме и за его пределами. Никто в семье не знал о тайном убежище, которое принадлежало только ей. Порой, сбившись с ног, но так и не сумев ее найти, домочадцы ругали ее на чем свет стоит.

— Фрида, ты являешься как привидение! — не раз выговаривала мать, когда девочка внезапно возникала перед ней после нескольких часов безуспешных поисков.

Увидев, как Диего зашел через ворота с улицы Лондрес в патио и остановился, оглядываясь по сторонам, Фрида начала насвистывать «Интернационал». Ривера удивленно задрал голову и стал вертеть ею по сторонам, а когда обнаружил, что Фрида сидит на дереве прямо над ним, прыснул от смеха.

— Ты спустишься? — спросил Диего. — Или мне забраться к тебе?

При одной мысли о том, что этот великан будет карабкаться по дереву, Фриду разобрал дикий хохот. Она легко спорхнула с ветки на землю. «Лед между ними был сломан.

— Где ты берешь темы? — спросил Ривера, пока, задумчиво потирая щеку, рассматривал ее картины.

— Я рисую все, что меня окружает. Я… в последнее время редко выходила из дома.

— Знаю, что ты попала в аварию, — перебил он. — Вот почему ты иногда так смешно ковыляешь.

Она пропустила это замечание мимо ушей.

— Мне просто неоткуда брать другие сюжеты. Только я и моя семья. Я не могу рисовать революцию, как ты. Моя революция живет внутри меня. Я и сама революция.

— Революция?

Фрида кивнула:

— Да, в этих картинах я ищу себя. То, что от меня осталось после того проклятого несчастного случая. Я разлетелась на осколки в том автобусе и пытаюсь снова собрать себя заново в картинах. Я ищу связь с жизнью. — Она с надеждой посмотрела на Диего.

Ривера помолчал, глядя ей в глаза, и Фриде показалось, что он понял ее мысль.

— Продолжай рисовать, — наконец произнес он. — Рисуй свою революцию. Когда пишешь картины, ничего не бойся. Выпусти себя наружу. Не позволяй никому и ничему тебя остановить. — И, уже стоя в дверях, добавил: — Я вернусь на следующей неделе.

С тех пор они виделись регулярно. Не только в Койоа-кане, но и в гостях у Тины Модотти или в городских барах и кафе, где они слушали музыку мариачи, пили и веселились. Диего пригласил Фриду вступить в профсоюз художников, соучредителем которого он был. Правда, Ривера не слишком серьезно относился к уставу, прогуливал собрания и готов был за соответствующий гонорар поработать на классового врага. Фриду это не смущало. Ей нравилась его независимость. Теперь политики в ее жизни стало еще больше, но молодая художница не возражала. Ей доставляло удовольствие волнующее чувство, когда она шагала по городским проспектам, окруженная единомышленниками, и выкрикивала лозунги, требуя справедливости. Она быстро сдружилась с другими активистами, среди которых часто встречала своего старого друга Чон Ли. Фрида была довольна новой жизнью: у нее появилась цель, возможность бороться за благое дело. Но любила она только Диего. С ним она могла говорить о чем угодно. Она рассказала Ривере о несчастном случае, о чувстве вины, которое испытывала, и о сомнениях, которые одолевали ее в больнице. Рассказала ему Фрида и о матери, требующей, чтобы дочь вела жизнь обычной мексиканской женщины.

— Но я даже не верю в Бога! — восклицала она. — И уж точно не верю, что мужчина выше женщины.

— Во что же ты веришь, Фридуча?

Фрида была в восторге, когда Диего впервые назвал ее этим ласкательным именем.

— Я верю в искусство. И в любовь.

Диего, в свою очередь, рассказывал ей о своих картинах, и Фрида в полной мере осознала его гениальность. Девушку восхищали его щедрость и умение относиться к людям без всяких предубеждений, будь то бедные крестьяне, которые не умеют ни читать, ни писать, или же богатеи и знаменитости. Ривера понимал и любил всех. Фрида была очарована его страстью к искусству и стремлением к справедливости и свободе для всех мексиканцев. Его энциклопедические познания в истории искусства и работах идейных первопроходцев революции поражали, а дикие истории, которые Ривера рассказывал, забавно размахивая руками, смешили Фриду до колик. Рядом с Диего ей ни секунды не было скучно. Перед ней открылся новый мир, которого она с таким нетерпением ждала. Диего позволил ей стать частью его жизни, и она гордилась этим. Ривера поощрял ее рисовать и давал советы, когда она показывала ему картины. Он делал Фриду счастливой.

— После того несчастного случая у меня опустились руки, — призналась она однажды. — Я решила, что жизнь закончилась и в ней не осталось чудес. Я даже носилась с идеей покончить с собой. — Затаив дыхание, она сделала паузу, ожидая, как отреагирует Диего. Она еще никому такого не говорила, даже полунамеком.

Ривера, сидевший рядом, медленно повернулся к ней.

— Но почему, Фрида? Твоя жизнь лежит перед тобой. И она полна обещаний, которые сбудутся одно за другим. — Он помолчал и поднял на нее глаза, а затем тихо добавил: — И я хотел бы оказаться рядом, когда это случится.

Постепенно в сердце Фриды крепла уверенность, что ей удастся повернуть время вспять и вернуться в благословенные дни до того, как она попала в аварию. Рядом с Диего все казалось возможным. Она открывала в нем все новые и новые черты, которые очаровывали и притягивали ее. Она окончательно влюбилась в Риверу. Для нее он был самым красивым и чувственным мужчиной в мире. Физическое влечение к нему стояло для нее на втором месте: ее чувство было намного глубже. Фрида никогда не испытывала ничего подобного, даже к Алехандро. Диего был частью чуда, которое приготовила для нее жизнь. Дни, когда они не виделись, казались совершенно безрадостными.

Прошло несколько недель со дня их первой встречи. Фрида уже в который раз пришла к Диего в Министерство образования. Она сидела на лесах и наблюдала за его работой. Настал вечер, и Ривера опустил кисть. Как всегда, он настоял на том, чтобы проводить ее до дома. Это была своего рода игра, предназначенная лишь для них двоих.

— Я и сама могу найти дорогу домой, — как обычно, заартачилась Фрида.

Он обернулся к ней, изобразив на лице крайнее удивление.

— Я знаю, что можешь! Но я хочу еще немного побыть в твоей компании.

Они доехали на трамвае до площади Идальго в Койоакане и оттуда прошлись по улице от собора до дома Фриды.

Фрида не знала, что на нее нашло, — возможно, всему виной был всплеск ее чувств к этому невероятно интересному человеку рядом с ней. Она внезапно схватила его за руку и сжала ее. Диего резко остановился и удивленно уставился на нее. Фрида хотела быстро убрать руку, но он задержал ее ладонь. Фрида обратила внимание, что стоит прямо под фонарем. Над ее головой в световом конусе кружили насекомые, а за ними гонялись проснувшиеся к ночи летучие мыши. Фрида и Диего молча наблюдали за этим зрелищем.

— Фридуча, — нежно произнес Ривера, ища взглядом ее глаза.

— Диего, — отозвалась она, поворачиваясь к нему. Он сжал ее в объятиях и поцеловал. В первый момент Фрида испугалась, но затем сочла вполне закономерным, что связь, которая установилась между их душами, в конце концов отозвалась и в их телах. Как давно она этого желала! И она полностью отдалась волшебному чувству, утонув в объятиях Диего и прижавшись еще теснее к этому большому теплому телу, которое обволакивало ее, точно защитный кокон. А когда Диего снова нежно поцеловал ее, внутри у нее начало нарастать желание. Они стояли друг напротив друга, прерывисто дыша. В это мгновение фонарь у них над головой погас. Диего заметил это первым и, оторвавшись от Фриды, запрокинул голову. Фонарь загорелся. Диего расхохотался и снова наклонился к ней, чтобы поцеловать. Как ни удивительно, фонарь опять погас.

— Нам лучше остановиться, иначе летучие мыши отправятся спать голодными, — пошутила Фрида.

Ответом ей был густой уютный смех Диего. Ривера снова привлек ее к себе.

— Ты волшебница, Фридуча, — прошептал он. — Я люблю тебя.

Фрида прижалась к его груди. С момента их первой встречи она только и думала о том, на что это будет похоже, но когда признание наконец прозвучало, оно оказалось намного красивее, чем она могла себе представить. Ей отчаянно хотелось большего.

— Пойдем, — потянула она Диего за руку.

Они проскользнули в ее комнату, и через несколько часов Ривера ушел от нее незамеченным.

«Я и правда волшебница, потому что так сказал Диего», — думала Фрида на следующее утро, стоя перед зеркалом и расплетая растрепавшиеся косы. Она вплотную приблизилась к зеркальному стеклу, словно ища сюжет для новой картины. «Лицо ее выглядело чистым и нежным. Кожа была смуглее, чем у европейских или американских женщин, но на фоне иссине-черных волос она казалась молочно-белой. Какая деталь ее лица самая выразительная: большие темные глаза с густыми бровями или чувственная линия рта с немного загнутыми кверху уголками? А может, все это вместе превратило ее вчера в волшебницу для Диего? При мысли о прошедшей ночи низ живота свело сладкой истомой.

Конечно, Риверу привлекала не только ее внешность. Он говорил, что в ней его восхищает сила характера, ее личная революция, как он это называл. Что Фрида нисколько не боится выделяться или вести себя не так, как другие, и что она скорее позволит растерзать себя в клочья, чем смирится с тем, что кажется ей неправильным или несправедливым.

— А теперь ты тайком провела меня к себе в спальню… — сказал он ей вчера, и на лице у него появилось особенное выражение, а глаза замерцали таинственными огоньками. Потом Диего снова прижал ее к себе.

От воспоминания об этом по позвоночнику Фриды пробежала легкая дрожь. Чтобы прийти в себя, она принялась яростно расчесывать гребнем непокорную шевелюру.

«Я только что провела самую прекрасную в жизни ночь с мужчиной, которого я люблю. И он тоже любит меня», — подумала она, улыбаясь себе в зеркале.

Но потом улыбка потускнела. Потому что, помимо безудержного счастья, Фрида ощущала и тревогу. И причиной была вовсе недурная репутация Диего, которая следовала за ним по пятам, и даже не то, что он разбил сердце множеству женщин.

— Я бы никогда не бросил тебя, Фридуча, — прошептал Ривера вчера хриплым от страсти голосом, склонившись к ее уху. — С тобой все иначе, все по-новому. Ты не похожа ни на одну другую. Я хочу жить с тобой. Потому что ты волшебница.

Нет, ее испугал вовсе не напор Диего, а собственные чувства. Они оказались настолько сильными, что Фрипя сама открыла ему дверь спальни вчера ночью. До сих пор она проявляла некоторую сдержанность и не позволяла себе полностью раствориться в Диего. Она старательно перебирала в голове аргументы, которые приводили другие: он слишком стар, непостоянен, эгоистичен… Но прошлой ночью Фрида поддалась страсти, и это пошатнуло ее самооценку. Отныне Диего заполнял все ее мысли и воспоминания.

«Моя любовь к нему безгранична, как и мое восхищение, как и влечение, как и желание отдаться ему целиком. Это безумие. Может быть, я теряю себя в нем? — думала она, замирая от страха. — Где мне набраться храбрости?»

От расстройства она даже всхлипнула. Что ей теперь делать? Фрида боялась полностью отдаться в руки Диего, но в то же время не знала, как пережить долгие часы без него.

Ее взгляд упал на его носовой платок. Видимо, он выпал у Риверы из кармана, когда они раздевались. Фрида потянулась за клочком ткани и прижала его к носу, чтобы почувствовать запах возлюбленного. И снова всхлипнула.

— Фрида? Что с тобой такое? У тебя все хорошо?

Усилием воли девушка взяла себя в руки и засунула платок в карман юбки.

— Да, мама, сейчас буду.

Чтобы успокоиться, она взяла толстую шерстяную нить и принялась заплетать ее в косу. Пурпурный цвет имел для Фриды особое значение. Он представлял символ ацтекского народа, кроваво-красные цветы опунции — все, что Фрида так любила. Интересно, понравится ли Диего этот цвет? Девушка невольно улыбнулась. За душевными терзаниями не следует забывать о том, сколько всего дает ей Диего. Рядом с ним ее жизнь всегда будет полной красок, смысла и творчества. С ним она вдвойне или даже втройне наверстает упущенное из-за болезни время. Возможно, вместе они даже начнут новую страницу в мексиканской истории. И, что бы ни случилось, они будут писать картины и наслаждаться счастьем. Она достала носовой платок Диего и вытерла слезы, которые скопились в уголках глаз. В конце концов, свое решение Фрида уже давно приняла. Она всегда была не из пугливых. Да и как отказать человеку, который сделал ее счастливой? Она начала наряжаться. Диего так любит ее цветастые юбки. Позже она присоединится к нему в Министерстве образования. А пока остается только ждать, когда они увидятся снова.

Глава 6

В конце весны вышла замуж Кристина. Фрида недолюбливала ее жениха Пабло, в глазах которого иногда проскальзывала жестокость. Фрида боялась за сестру, но Кристина была беременна. Когда она сообщила об этом дома, мать два часа вопила как сумастетняя, осыпая Пабло ругательствами. Но в конце концов она успокоилась.

— Вы поженитесь, и точка. И чтобы не было толков и пересудов, мы устроим свадьбу, какой Койоакан еще не знал. Во сколько бы это ни обошлось.

За несколько дней до свадьбы дом превратился в гудящий улей. Мать наняла целую армию поваров, которые днями и ночами готовили свадебный стол. Все углы и закоулки провоняли тушеным луком, медом и корицей, шоколадом и острым перцем. Комнаты драили до блеска и прибирали цветами. Приготовления шли полным ходам:

Фрида тоже волновалась, но по другой причине. Диего полагал, что свадьба Кристины — отличная возможность попросить руки Фриды у ее отца.

— Давай поженимся, Фридуча, — предложил Ривера вскоре после той ночи. — Может быть, немного погодя после свадьбы Кристины, например в августе.

В душе у Фриды пробудились прежние страхи, но затем Диего опустился перед ней на колено и сделал официальное предложение. И она ответила «да». Ее возлюбленный умел быть очень романтичным — еще одна черта, которую она в нем обожала.

А теперь Диего собирался идти к отцу Фриды просить ее руки, как того требовала традиция.

— Ты такой старомодный, что действительно будешь спрашивать у него разрешения? — засмеялась Фрида. — На тебя не похоже.

— Знаю, — совершенно серьезно ответил Ривера, и даже взгляд у него стал печальным. — Но я сделаю это ради тебя.

И вот сегодня должна состояться свадьба Кристины, а Фрида сидела как на иголках. Вдруг отец откажет? Она все равно выйдет замуж за Диего, тут нет никаких сомнений. Но ей бы хотелось получить папино благословение.

Диего появился в хорошем темном костюме и выглядел невероятно элегантным. Он поцеловал руку Матильде, поздравил отца невесты и жениха, чмокнул в щеку Кристину — одним словом, вел себя как воспитанный мужчина с идеальными манерами. Во время еды он не отводил глаз от Фриды. Ей нравилось купаться в его взгляде. Даже сейчас, когда она тащила на стол огромные блюда с картошкой в зеленом соусе и жгучим перцем чили, фаршированным овощами, Ривера наблюдал за ней. Она улыбнулась ему и поставила прямо перед ним одну из тарелок, придвинувшись ближе, чем требовали приличия. Эти случайные прикосновения были ее реакцией на его взгляды. В глазах любимого она прочла, что его забавляет эта игра.

Когда Фрида вернулась на кухню, чтобы принести sopa de habas — суп из бобов лима, — к ней подошел плотник Агосто.

— Не хочешь прогуляться со мной в саду? — произнес он, но это был не вопрос. Агосто взял Фриду под локоть, и она, словно лунатик, послушно последовала за ним.

Обычно тихий и стеснительный, сейчас Агосто шагал быстро, точно торопился куда-то, а в его хрипловатом голосе проскальзывала настойчивость.

— Когда твоя мать попросила сделать для тебя мольберт, ты сильно страдала, — начал он. — Но будешь страдать еще больше. Вы не сможете жить друг без друга. Вас неразрывно, как солнце и луну, соединят любовь и привязанность, но иногда вы будете ненавидеть друг друга. Однако даже это не помешает вам быть вместе. До самой смерти. — Агосто вдруг замолчал и сжал ладонь Фриды. — Желаю тебе удачи, — бросил он и зашагал к курятнику.

Фрида замерла на месте. Это было пророчество. Вне всякого сомнения, плотник говорил о Диего. Но что именно он хотел сказать? Что они с Риверой неразлучны, как солнце и луна? Она уже давно и сама догадывалась об этом. На губах Фриды заиграла счастливая улыбка. Обязательно нужно рассказать Диего.

Вернувшись к гостям, она застала отца и возлюбленного. О боже, неужели все зашло настолько далеко? К счастью, оба хохотали, как малые дети. Диего заметил, как она вошла, и кивнул ей, показывая, что все в порядке.

Ривера пытался наладить отношения с Гильермо и Матильдой, хотя оба они были не в восторге от связи дочери с Диего. К тому же они узнали, что Фрида вступила в партию. Несколько недель назад мать возмущенно трясла перед ней газетой: там напечатали фотографию, на которой они с Диего, взявшись за руки, шли во главе колонны. У Фриды был поднят правый кулак.

Фрида попыталась оправдаться:

— Но, мама, кто-то же должен выходить на улицы, сражаясь за права людей. Только вспомни, как ты однажды прятала у нас дома сапатистов[14]. Если бы тебя поймали, наверняка расстреляли бы!

— То были другие времена! — парировала мать, тыча указательным пальцем в фотографию. — Все это видели, мне теперь стыдно высунуть нос на улицу.

Фрида перевела взгляд на отца в поисках поддержки.

— Наша дочка всегда была бунтаркой, ты же знаешь, — попытался Гильермо успокоить жену.

— Да уж, — мрачно сказала Матильда. — А этот человек только сбивает ее с пути истинного.

Фрида посмотрела на Диего и отца. Те были увлечены беседой. Вот Гильермо положил руку на плечо Риверы. Это ведь добрый знак?

Вечером, когда гости разошлись, к Фриде в комнату заглянул отец.

— У меня сегодня состоялся разговор с Диего, — сообщил он и многозначительно посмотрел на нее.

— Он просил моей руки?

— Мне кажется, ты знаешь мое решение. Он действительно необыкновенный человек, и я верю, что его намерения вполне серьезны, но…

— Мы с Диего любим друг друга, папа, — перебила Фрида.

— Я ему выложил все как на духу. Пожалуй, я предпочел бы другого зятя, но в данный момент просто не могу себе позволить и дальше оплачивать твои медицинские расходы. Все наши сбережения исчерпаны. А твоему лечению не видно конца. — Он сделал паузу. — Хорошо, что есть человек, который о тебе позаботится. Я больше не в состоянии этого делать. А еще я предупредил его, что ты ужасная непоседа, — добавил Гильермо с улыбкой.

— И что он сказал? — спросила Фрида, хотя уже знала ответ Диего.

— Сказал, что знает и только рад этому. Я думаю, он действительно любит тебя. Это немного облегчает мое решение.

— Так ты согласился?

— Я даю тебе мое благословение, — вздохнул Гильермо. — Так что, судя по всему, быть мне тестем печально известного Диего Риверы. — Он грустно улыбнулся и заглянул дочери в глаза.

— Ах, папа, не волнуйся ты так! Я буду с ним счастлива. — Фрида порывисто обняла отца.

— Может быть, попытаешься поговорить с матерью? — спросил Гильермо.

Матильда не могла смириться с мыслью об этом браке и прилагала все усилия, чтобы его не допустить. Спустя два дня после визита Диего Фрида сидела напротив нее на кухне за большим столом, нарезая лук. Матильда не стала ходить вокруг да около:

— Ривера дважды разведен, и у него есть дети! В том, что касается женщин, он исчадие ада. И к тому же коммунист. И на двадцать лет старше тебя. Какие тебе еще нужны доводы?

В глазах у Матильды стояли слезы не то от лука, не то от злости на будущего зятя. Фрида не нашлась с возражениями.

— Кроме того, он похож на слона. Слон и голубка! — горько усмехнулась мать.

Услышав ее последние слова, Фрида подумала о том, как было бы здорово сейчас прикорнуть на груди у этого слона и почувствовать себя защищенной от всего мира.

Но матери она об этом не сказала.

Мама, я выйду замуж за Диего, потому что люблю его и восхищаюсь им. Для меня он лучше всех. И дело вовсе не в том, что он будет оплачивать мое лечение. Благодаря ему я чувствую, что могу и должна рисовать. С тех пор, как я его повстречала, я пишу одну картину за другой. Он дарит мне вдохновение! Иногда мне кажется, что руки просто не поспевают за кистью. Всем этим я обязана Диего. А во время рисования я забываю о боли! Диего часто говорит, что гордится мной и тем, как я живу. Мама, он мне подходит. И я люблю его! Разве трудно попытаться понять меня? Хотя бы пожелай мне удачи. — Она уставилась на луковицу и ожесточенно ткнула ее ножом. Почему мама не может порадоваться за нее, как сделал отец?

С Матильдой всегда было непросто. Фрида не понимала ее. Среди предков матушки были и индейцы, и испанские генералы. Родом она происходила из южной провинции Теуантепек, где женщины всегда занимали видное положение в обществе. Фрида вспомнила, как однажды была там с матерью в гостях у родственников и как поразили ее мамины тетки. Все они были смуглолицыми; седые волосы подчеркивали заостренные черты лица и бездонную глубину темных глаз. Они стояли на рынке за прилавком, властными голосами отдавая поручения мужьям, чтобы те не скучали без дела. Эти женщины не тратили время на долгие разговоры: покупатели, которые слишком долго мялись и никак не могли выбрать товар, вообще не удостаивались их внимания. Среди этих матрон даже мать чудесным образом преобразилась, став свободнее и увереннее в себе. Матильда много смеялась и даже позволяла себе небольшие безумства. В Теуантепеке Фрида поняла, какая сильная и красивая женщина ее мать. От нее Фрида унаследовала густые черные брови, которые срослись над переносицей, и заметные черные усики.

Что же приключилось с Матильдой за эти годы? Как она превратилась в вечно недовольную мамашу, которая неустанно хлопочет по дому и печется о нравственном облике дочерей? Религиозность регулярно доводила мать до нервных срывов и истерических припадков. Почему она спрятала гордый наряд Теуаны в дальний угол гардероба? Фрида осознала, что почти ничего не знает о детстве и юности матери. Ей лишь было известно, что Матильда совсем юной девушкой была безумно влюблена в немца, который застрелился у нее на глазах. Она узнала об этом только потому, что случайно наткнулась на любовные письма этого мужчины, которые Матильда до сих пор хранила как зеницу ока. Значит, ее мать тоже изведала настоящую любовь. Почему же она отказывает в этом чувстве своей дочери?

Фрида взяла еще одну луковицу из корзины, стоявшей на столе между ними, и начала снимать кожуру. Она набрала побольше воздуху в легкие, намереваясь расспросить мать обо всем, но холодный взгляд Матильды заставил ее замолчать.

Мать в очередной раз опустила нож и вдруг порезала указательный палец. На деревянную столешницу брызнула кровь. Матильда молча поднялась и подставила палец под струю холодной воды.

Глава 7

— Пойдем, хочу кое-что тебе показать, — позвал Диего.

Он привез Фриду с собой в Министерство образования на улице Аргентина и сразу повел в галерею на втором этаже, где завершил работу над фреской «Баллада о пролетарской революции». Фрида не была здесь уже несколько дней. Диего сам попросил ее прийти, и теперь она поняла почему. В центре картины он нарисовал Фриду в образе народной героини, в красной блузе и с алой звездой на груди. Она раздавала ружья революционерам. Справа от нее стояли Тина Модотти и Антонио Мелья.

— Я нарисовал тебя и твою революцию, — тихо промолвил Ривера, взяв ее за руку и крепко сжав. — Ты для меня именно такая, храбрая и сильная. И прекрасная. Это мой свадебный подарок тебе.

От счастья и гордости Фрида лишилась дара речи. Не могло быть лучшего признания в любви. Она взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала. Влюбленные долго стояли перед картиной обнявшись, прежде чем отправились домой.

Когда я женюсь на тебе, не хочу устраивать разгульного застолья, каку твоей сестры, — заявил Ривера, когда они шли по улице. — И совершенно точно ноги моей не будет в церкви!

Наконец наступил день свадьбы, 21 августа 1929 года Фрида проснулась чуть свет и тут же выпрыгнула из постели. Сегодня она навсегда свяжет свою жизнь с Диего. Она распахнула дверь в патио и сделала глубокий вдох, наполнив легкие бархатистым воздухом. Над кроной апельсинового дерева порхали бабочки. Фрвда смотрела, как они перелетают с цветка на цветок. В большой клетке, стоявшей у дверей, переругивались хриплыми голосами два попугая.

— Хотите яблочка? — спросила она питомцев, просунув ломтик фрукта между прутьями, а затем вернулась в комнату, чтобы одеться.

На скромной церемонии в ратуше Койоакана присутствовали только родители Фриды и свидетели, врач и парикмахер, которых они, недолго думая, подцепили на улице. Мэр произнес положенные слова и попросил молодоженов расписаться в брачном свидетельстве. С этого момента Фрида официально превратилась в сеньору Ривера. Она посмотрела на Диего, радуясь тому, что стала его женой. Радуясь и гордясь. Выйдя из ратуши под руку с ним, она задумалась, как могла бы выглядеть их счастливая совместная жизнь на картине.

Вечером Тина Модотти устроила небольшой праздник в их честь у себя дома. Фрида вспомнила свой первый визит сюда, когда она не знала, куда идти. Здесь она познакомилась с Диего, здесь все и началось. Гостей собралось около дюжины. Комнаты были украшены разноцветными воздушными шарами и бумажными фонариками, а на клювах голубей из папье-маше свисали ленты серпантина и флажки с пожеланиями: «Да здравствует Фрида!», «Да здравствует Диего!», «Да здравствует жизнь!». На больших столах разместились закуски,  в гостиной играла группа мариачи. Едва появились Фрида и Диего, присутствующие бросились обнимать, целовать и поздравлять их.

— Спасибо тебе за все, что ты для нас делаешь, — поблагодарила Тину Фрида, не выпуская руки Диего.

— Да ладно тебе, — улыбнулась Тина. — В конце концов, вы у меня и познакомились. Так что можно сказать, что это я вас свела.

— Я знаю, но все же…

Фрида отпустила Диего и крепко обняла Тину. Какое-то время она так и стояла, крепко прижав подругу к сердцу. Конечно, она не могла не заметить, как исхудала Тина. Ее состояние оставляло желать лучшего, и это бросалось в глаза: щеки ввалились, волосы утратили блеск. В начале года на улице средь бела дня был застрелен наемным убийцей Антонио Мелья. Он скончался у Тины на глазах, и его кровь осталась у нее на платье. Следствие пыталось выставить ее соучастницей преступления, однако Диего добился ее оправдания. И все же Тина страдала. Она скорбела об Антонио и знала, что ее пребывание в Мексике остается под большим вопросом: правительство с радостью вышвырнуло бы ее из страны. Тем не менее она настояла на том, чтобы устроить вечеринку для Фриды и Диего.

— Если бы не ты, мы с Диего не встретились бы, — с теплотой сказала Фрида.

— Так выпьем же за это! — провозгласил Ривера, поднимая бокал.

Когда Тина отошла к другим гостям, он прошептал:

— Ты не совсем права. Мы в любом случае встретились бы — не у Тины, так где-нибудь еще. Потому что мы рождены друг для друга. — Он подарил молодой жене взгляд, полный нежности, и привлек ее к себе на колени.

Фрида прижалась к нему. Как же так получилось, что она чувствует себя настолько спокойно, когда он рядом? От мысли, что с этого момента они будут неразлучны до гробовой доски и она станет полноправной частью жизни великого Риверы, она испытала прилив безграничного счастья. Вместе с ним она будет создавать свои полотна, бороться за лучшее будущее Мексики, смеяться до слез над его байками, пусть даже не очень правдивыми. Пока она с Диего, все это будет продолжаться. Фрида будет жить. Диего воплощал ее идеал мужчины, сильного и чувственного, утонченного, невозмутимого, а порой и жестокого. Она станет проводить с ним все ночи, и каждая из них будет полна нежности и страсти.

— Теперь ты жена гения, — отвлек ее от волнующих мыслей подошедший Мигель.

— О, Чон Ли, тогда и мне придется стать гением, — ответила она, а затем с улыбкой добавила: — Но сначала я распробую, каково быть женой. Пойдем, выпей со мной. Сегодня начало моей новой жизни.

В мгновение ока закрутилось веселье. Гости ели, пили, пели и танцевали. Кристина пришла с мужем. Тот был не в настроении и запрещал жене плясать с Альфаро Сикейросом[15]. Как и Диего, тот был великим мексиканским художником-монументалистом. И тоже являлся членом партии.

— Что это с Сикейросом? — Рядом с Фридой и мужем Кристины внезапно появилась Тина. — Кто его пригласил? Неужели он танцует? Что за женщина смогла хоть на время снять бремя политической ответственности с его плеч?

Фрида усмехнулась. Сикейрос любил строить из себя угрюмого солдата партии, который пожертвовал радостями жизни ради работы. Но сейчас он вовсю отплясывал с Кристиной, и от угрюмости не осталось и следа. Заметив, как у Пабло сжались кулаки, Фрида подавила смешок. Пабло оказался ревнивцем; между ним и Кристиной часто вспыхивали ссоры. «Ужасный брак, — подумала Фрида. — Мой точно будет лучше».

— Итак, где молодожены? Я хочу их сфотографировать! — крикнул один из гостей, многообещающий фотограф Мануэль Альварес Браво. — Ну-ка, выстройтесь в линию!

Разгоряченной танцем Фриде потребовалось время, чтобы отреагировать. Музыка поглотила ее целиком, как это бывало в старые добрые времена до аварии. Ее глаза устремились к большому зеркалу, висевшему на боковой стене в столовой. Как там цветы, держатся в прическе? Рука взметнулась к волосам и замерла на полдороге: в зеркале ее не было, там отражался только Диего, а она скрывалась за его огромной спиной.

— Фрида, тебя даже не видно. Лучше встань рядом с Диего, — засмеялся Мануэль.

Но она замерла, уставившись в зеркало, будто вросла в пол.

Мануэль нетерпеливо шагнул навстречу и вытащил Фриду из-за спины Диего, который так и не сообразил, в чем дело.

— Вот так будет лучше. А то что это за фотография без невесты. Или подождите, давайте сделаем по-другому: ты сядешь в кресло, а Диего встанет рядом с тобой. Диего, сними шляпу.

— Минуточку, — остановил его Ривера. Он опустился на колени перед Фридой, обхватил ее лицо ладонями и нежно поцеловал. — Вот теперь можно сделать эту чертову фотографию.

Фрида взглянула ему в глаза и прочла в них бесконечную любовь. Тревога, вызванная мимолетными сомнениями, тут же исчезла.

Диего положил руку ей на спину, а Фрида выпрямилась и задрала подбородок. Затем она закинула левую ногу на правую и умелым движением одернула юбку, чтобы спрятать высохшую ногу. И улыбнулась.

Мануэль нажал на вспышку.

— Большое спасибо! — воскликнул он.

— Минуточку, пожалуйста, не меняйте позу, — послышался новый голос. — Отличный кадр. Я сфотографирую вас для «Ла пренса». — Репортер издания возник перед ними и тоже щелкнул фотоаппаратом.

— Газета прислала журналиста? — прошептала Фрида Диего.

Тот отмахнулся:

— Да плевать, что они там напишут. — И крикнул, обращаясь к гостям: — Давайте поднимем тост!

Кто-то протянул ему стакан. Ривера поднял Фриду со стула и впился страстным поцелуем ей в губы. Все присутствующие зааплодировали.

Потом они разрезали свадебный торт — трехэтажный, политый шоколадом и украшенный белыми голубями и парой молодоженов из глазури. Диего отделял большие куски и передавал их гостям.

— Этот торт очень похож на тот, который мы с Лениным заказали в кафе в Москве. Не успели мы его съесть, как началась перестрелка.

Ответом ему был взрыв хохота.

— Расскажи нам эту историю! — попросил кто-то.

Ривера мигом завладел вниманием гостей. Все знали, что его история от начала до конца выдумана, и все же слушали раскрыв рты.

Внезапно раздался суровый женский голос:

— Я тоже хочу кусок торта. В конце концов, это свадьба моего бывшего.

Разговоры смолкли, и все расступились, давая пройти Лупе Марин. Она большими шагами прошествовала сквозь толпу и остановилась перед Диего и Фридой, требовательно протянув им тарелку.

«Боже мой, да она пьяна! Пьяна, но прекрасна», — подумала Фрида, глядя на тело Лупе, источающее сладострастие, на ее чувственные движения, соблазнительную походку и полные губы.

Лупе, почувствовав на себе взгляд Фриды, с ненавистью уставилась на нее.

— Вы только посмотрите на это чучело! Как мог Диего променять меня на эту жердь? Вы хоть раз видели мои ноги? — Она задрала юбки. — Вот это ноги. А что у тебя под юбкой, новая женушка? — Она попыталась броситься на соперницу, но Мануэль и Кристина перехватили ее.

Фрида нашла взглядом Диего, но тот, похоже, и не думал вмешиваться. Напротив, он хохотал во всю глотку, а потом схватил большой бокал текилы, опорожнил его и налил новый. Час спустя он был настолько пьян, что отправился в спальню и рухнул на кровать.

Первую брачную ночь Фрида провела в одиночестве. О сне не могло быть и речи. В голове крутились события прошедшего вечера. Вернулось прежнее ощущение беспомощности, которое она испытала, когда стала невидимой за спиной Диего. После полиомиелита, когда одна нога у нее стала тоньше другой, дети игнорировали ее. И тогда девочка решила компенсировать болезнь храбростью. Позже, когда ей было 15–16 лет, на официальных семейных фотографиях она часто красовалась в мужском костюме с зачесанными назад волосами, как у отца.

Фрида вздохнула. А сейчас-то что делать? Теперь, когда Диего стал ее мужем, как ей не потеряться у него за спиной? Диего почти вдвое старше ее. У него были жена, дети, была история, свое место в жизни. Фрида просто обязана найти свое место рядом с ним! Именно рядом, а не позади. И тут она улыбнулась. Надев, вопреки ожиданиям, яркую традиционную одежду Теуантепека, она сделала шаг в правильном направлении. Диего нравилось, когда она носила национальный наряд, потому что он подчеркивал ее связь с мексиканским народом.

Вздохнув, она поерзала на подушке. Первую брачную ночь она представляла себе иначе. Весь день она мечтала, как займется с Диего любовью. В конце концов, разве обычай не предписывает мужчине и женщине в ночь после свадьбы любить друг друга, даже если были близки до этого?

Мыслями она вернулась к той ночи, когда у нее над головой погас фонарь, а потом они впервые оказались в постели. Диего был очень нежным любовником. Он осторожно скользил ладонями по ее телу, касался губами шрамов, заставляя Фриду извиваться и стонать. Но больше всего ей понравилось, когда он лег на нее сверху. «Он укрывает меня собой, как одеялом», — подумалось ей тогда. Она чувствовала его гладкую кожу, такую приятную и теплую, ощущала его дыхание и запах тела. Когда Диего вошел в нее — очень осторожно, зная, насколько она уязвима после аварии, — он шептал ее имя, умолял довериться ему, признавался в бесконечной любви…

Фрида перевернулась на другой бок. Она уже соскучилась по Диего. Как его угораздило так глупо наклюкаться на собственной свадьбе? Интересно, в глубине души он тоже боялся связи с ней? Неужели он не задавался вопросом, каким будет брак с женщиной, которая годится ему в дочери? Которая вдобавок больна и всю оставшуюся жизнь будет нуждаться во врачах и лекарствах. Ведь неизвестно, как аукнется тот несчастный случай. А теперь Ривере придется нести ответственность за жену и заботиться о ней, что бы ни случилось. Может, он и сам чувствовал, что их отношения таят в себе опасность, потому и выпил так много? «О, Диего, — мысленно обратилась она к нему, — я сделаю все, чтобы избавить тебя от этого страха. Я выжила в той аварии. Я продолжу жить и писать картины. Моя новая жизнь начинается прямо сегодня! И за это я должна поблагодарить тебя».

Она не могла на него злиться. Диего отличался от всех мужчин, которых она когда-либо встречала. Вот почему она его так любила. И у них впереди много других ночей, когда муж будет лежать рядом с ней. С этой мыслью она наконец заснула.

Глава 8

Через несколько дней после свадьбы Фрида проснулась, потянулась на мягких простынях и почувствовала привычную боль в пояснице. Но она лишь мечтательно улыбнулась. Ей приходилась испытывать куда более мучительную боль, так что эта была сущей ерундой! Пошевелив пальцами ног, Фрида ощутила иное, куда более приятное чувство: глубокое удовлетворение от воспоминаний о неисчерпаемых ласках Диего. За прошедшие дни он с лихвой компенсировал первую брачную ночь.

На следующий день после свадьбы, очень расстроенный, он приехал в Койоакан и забрал Фриду. С тех пор она жила с ним на бульваре Реформы. Тот тянулся на пятнадцать километров, и на него, как жемчуг на нитку, были нанизаны круглые площади. Лупе с дочерями Диего Руфью и Гваделупой проживала в одном доме с ними. Фрида не видела ее со свадьбы, но ей было не по себе оттого, что бывшая жена Диего живет так близко. Впрочем, она старалась не забивать этим голову.

«Мой муж — фантастический любовник, — сказала она сама себе и снова сладко потянулась. Неудивительно, что Лупе ревнует и хочет его вернуть». Диего был сама чувственность, он любил соблазнять: голосом, губами, руками. Порой его поцелуи напоминали легкое касание крыла бабочки, а в иные моменты он впивался Фриде в губы с таким напором, будто хотел поглотить ее. Фрида никогда не ощущала свое тело с такой силой.

Она и понятия не имела, на какие страсти оно способно! Не открывая глаз, она сонно провела рукой по простыне, чтобы дотянуться до мужа. Его сторона постели еще хранила тепло тела, но самого Диего уже не было. Тогда Фрида встала и распахнула ставни. В окно ворвался шум бульвара. Но ей нравились эти звуки: громкие голоса торговцев, смех, гудки машин, собачий лай, а время от времени она даже слышала крики диких попугаев, которые рассаживались на больших деревьях вдоль мостовой. Фриде нравился бульвар, пусть даже его проложил ненавистный император Максимилиан[16].

Она босиком прошла по коридору на кухню. Диего сидел за столом, склонившись над роскошным завтраком, состоявшим излюле[17] и яйце беконом. Фриде сразу бросились в глаза красивая керамика из Мичоакана темно-зеленого и коричневого цветов. На тарелках с золотой окантовкой громоздились горки булочек, от которых аппетитно пахло корицей.

Диего тут же вскочил и обнял ее.

— Доброе утро, моя Фридуча. Иди поешь. Как тебе спалось? — Он потащил ее к накрытому столу и налил ей кофе. — Попробуй, очень вкусно.

Фрида загребла вилкой немного моле и отправила в рот. Действительно, было очень вкусно.

— Не знала, что ты умеешь готовить, — сказала она, набирая вторую порцию.

— Так это и не я.

Фрида опустила вилку.

— Тогда кто же?

— Лупе постаралась для нас, — довольно объяснил он, смахнув крошки с губ. — Она принесла все это сегодня утром. Разве не замечательно?

Фрида чуть не задохнулась от гнева. Неужели мало того, что эта мерзавка унизила Фриду на ее же свадьбе? Лупе собирается и дальше вмешиваться в их жизнь?

Ты позволяешь своей бывшей приносить тебе еду, хотя женат на мне? Да еще хвастаешься, какая она чудесная кухарка? — Фрида швырнула вилку в тарелку, отчего соус брызнул на стол.

Несколько капель расползлись крупными кляксами на плече Диего. Он растер их пальцем и бросил на молодую жену недоуменный взгляд, чем еще больше вывел ее из себя. Этот человек был непробиваем, как бревно. Минуту назад она думала о том, какой он замечательный любовник и как в его объятиях она чувствовала себя королевой. И вот он сидит перед ней и ничего не понимает.

— Но, Фрида, — попытался возразить Диего, — в чем дело?

Она встала и нависла над ним.

— В чем дело, чертов ты лягушонок Диего Ривера? Дело в том, что отныне я твоя жена. И ты ешь то, что приготовлю тебе я. А не стряпню Лупе. Она тебе больше не жена! — С этими словами она схватила тарелку и швырнула ее в мусорное ведро.

— Но ты не умеешь готовить, — криво улыбнулся Ривера.

Фрида схватила его тарелку и тоже отправила в ведро. Тарелка с ужасным грохотом разлетелась на куски.

— Во всяком случае, не так хорошо, как Лупе… — Диего протянул руку к одной из булочек с корицеи, но Фрида его опередила: блюдо с булочками также от правилось в мусорное ведро.

— Фрида! Если бы я знал, что это расстроит тебя… Я и представить не мог, что ты так разозлишься. — Ривера посмотрел на нее с удивлением, но она ничего не ответила. Лишь хватала со стола одну тарелку за другой и швыряла их в мусор. Покончив с посудой, она повернулась к мужу, угрожающе сдвинула густые брови и заявила:

— Значит, я научусь готовить.

И Фрида не шутила. Живя в Койоакане, она отлынивала от домашних хлопот при любом удобном случае, однако теперь жалела об этом. Ведь она стала женой Диего. После некрасивой сцены она отправилась к себе в комнату и долго думала, а затем поднялась по лестнице и постучалась в квартиру Лупе.

— Моя еда слишком хороша, чтобы ее выбрасывать, — заявила Лупе. Но при этом у нее в глазах заплясали веселые чертики.

Фрида заметила это и поняла, что гораздо больше похожа на прежнюю жену Диего, чем ей казалось. Лупе тоже была сильной женщиной, и они обе любили одного мужчину.

— Можешь научить меня готовить? — прямо спросила Фрида.

— Заходи, обсудим, — предложила Лупе.

— И ты не будешь набрасываться на меня или оскорблять?

— Нет, разве что ты не вымоешь за собой кастрюли как следует.

— Почему ты согласилась мне помочь? — поинтересовалась Фрида, после того как они проболтали битый час и выяснили, что у них много общего.

— Диего — отец моих дочерей. И он выдающийся художник. Я знаю, что он хорошо работает, лишь когда хорошо поест. Особенно моле. Тебе придется научиться его готовить, ведь Диего жить без него не может. Кроме того… — Она повернулась к Фриде и подняла поварешку на манер учительской указки: — Путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Лупе нравилась Фриде все больше и больше. Достоинство, с которым она держалась в этой непростой ситуации, вызывало уважение. И конечно, ей было нелегко жить в одном доме с бывшим мужем.

— Так ты научишь меня готовить? — наконец спросила Фрида.

Лупе кивнула.

— Мы, женщины, должны держаться вместе, да?

В первый день они занялись приготовлением моле. Усевшись за стол, Фрида резала лук и чеснок. Пять сортов чили, предварительно обжаренные, дымились на сковородке передней, распространяя пряные запахи.

— Самое главное — взять хороший шоколад, растопить его на очень медленном огне и варить, постоянно помешивая. Только так соус получится густым и вкусным, — учила Лупе, стоя у плиты и мешая в большой кастрюле горький шоколад, от которого по кухне тянулся плотный дурманящий аромат. — Лук нужно резать мельче, иначе Диего не понравится, — предупредила она, бросив мимолетный взгляд на разделочную доску.

Издав протяжный стон, Фрида продолжила шинковать лук. Ее еще ожидали головки чеснока. Позже все эти ингредиенты должны были отправиться в соус. При желании туда добавляли молотые орехи, корицу, анис, изюм и много чего еще: у каждой мексиканки был свой рецепт. Моле подавали с курицей, с рисом или на лепешках, и Диего готов был отдать за него душу.

Первая порция моле отправилась в мусор, потому что Фрида сожгла шоколад. Пришлось начинать все сначала. На чистку кастрюли у них ушло почти полчаса.

— Тебе нужно приносить ему обед на работу, — попутно поучала Лупе. — Ты же знаешь, он трудится без перерывов и никогда не приходит поесть домой.

Фрида кивнула. Диего отличался феноменальной работоспособностью. Она никак не могла взять в толк, как ему удается разрисовывать такие гигантские стены. Ривера сутра до ночи торчал на лесах и так уставал, что иногда валился спать прямо там. Фрида уже начала беспокоиться о его здоровье. И понимала, что для поддержания сил ему необходимо по меньшей мере хорошо питаться.

— Значит, ты принесешь ему обед… — продолжила Лупе. — И укрась корзину: ему понравится.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — удивилась Фрида.

— Я же сказала тебе: хочу, чтобы у него все было хорошо, — проворчала Лупе.

Она вернулась к плите, а Фрида стала наблюдать за ней. Кожа у Лупе была смуглой, глаза почти черными, а слегка приоткрытые губы придавали облику необыкновенную живость. Фрида знала, чем предыдущая жена привлекла Диего: статью, чувственностью, расслабленностью движений, непосредственностью, в которой было что-то крестьянское.

«Я могу любить только сильных женщин», — объяснил он Фриде, когда та спросила о его отношениях с Лупе. «Тогда что тянет тебя ко мне?» — удивилась она, глянув на свое болезненное тело. Он озадаченно посмотрел на нее: «Фрида, разве ты сама не видишь своей силы? Ты неподкупна. Всегда говоришь напрямик. Ты революционерка, я ведь тебе уже говорил».

— Моле само себя не сварит.

Полотенце, брошенное Лупе, отвлекло Фриду от раздумий. Она вздрогнула. Лупе метнула в нее укоризненный взгляд и покачала головой:

— Ты уже второй раз умудрилась сжечь моле. К нам еще нужно сделать тесто для лепешек. — Она швырнула на стол пакет с мукой, он лопнул, окутав Фриду белым облаком, отчего та громко чихнула. Обе женщины расхохотались.

— Знал бы Диего, как мы тут с тобой спелись, — сказала Фрида сквозь смех.

— О, об этом можешь не беспокоиться. Думаю, он совсем не против. А если против, пусть пеняет на себя.

Когда Фрида возвращалась к себе, ее не оставляло странное чувство, что они с Лупе могут стать союзницами. В руках у нее была плетеная корзинка, в которой лежал обед для Диего. Фрида быстро накрыла еду вышитой льняной тканью и намотала на ручку корзинки один из своих ярких поясов. Подхватив корзинку, она отправилась в Национальный дворец. Там ее уже все знали. Она поздоровалась с рабочими и поднялась на леса к Диего.

— Твой обед, любовь моя, — сообщила она и поцеловала его.

Широкая улыбка мужа подсказала Фриде, что она поступила правильно.

В последующие недели она продолжала ходить к Лупе и брать у нее уроки кулинарного искусства. К своему удивлению, Фрида обнаружила, что ей это нравится. Ей было приятно заботиться о Диего. И у нее оставалось достаточно времени, чтобы сидеть рядом с ним на строительных лесах и писать собственные картины. «У меня счастливый брак», — думала Фрида. К сожалению, ее сестре повезло меньше. Несколько дней назад Фрида навестила Кристину, у которой недавно родилась дочка, очаровательная малышка Изольда.

— Кристина! — позвала она, войдя в дом, в котором царила полная тишина. Ей никто не ответил. В тревоге Фрида отправилась на поиски сестры. Она нашла ее лежащей на софе; рядом спала маленькая Изольда.

— Фрида! — воскликнула Кристина и со стоном поднялась с софы, придерживая шаль, которой прикрывала левую половину лица. Фрида сдвинула шаль в сторону. Висок сестры украшал огромный припухший кровоподтек.

— Это он сделал?

Фрида не стала называть мужа Кристины по имени. Тогда на свадьбе чутье не подвело ее. Пабло оказался мерзавцем, который бил ее сестру. Фрида давно об этом догадывалась, но теперь убедилась окончательно.

— У тебя же только что родился ребенок! Как он мог?! Где он?! — Она была полна решимости найти зятя и высказать ему все, что она о нем думает.

— Брось, Фрида, его тут нет!

— Почему ты позволяешь так обращаться с собой?

На лице Кристины появилась страдальческая улыбка.

— А чего ты от меня хочешь?

— Уходи от него! Прямо сейчас. Ты можешь переехать к нам.

В глазах Кристины вспыхнул слабый огонек надежды, но тут же потух.

— Пабло не всегда такой. К тому же он отец Изольды. Не рассказывай никому о побоях, ты слышишь меня? — Кристина схватила ее за руку.

— А мама и папа знают?

Кристина покачала головой и вдруг разрыдалась.

— Мне так стыдно. Я чувствую себя совсем маленькой, когда он приходит в ярость.

Фрида обняла ее.

— Ты не единственная женщина, которую бьет муж, мы обе это знаем. Но ты моя сестра, поэтому я в бешенстве. Уходи от него и живи у нас.

— Ты хочешь, чтобы я переехала в твое коммунистическое логово? — попыталась улыбнуться Кристина. — Мне ведь надо заботиться о спасении души дочери.

— От Матиты что-нибудь слышно? — решила сменить тему Фрида. Давить на Кристину не было смысла: ведь именно так поступал Пабло. И Фрида могла лишь надеяться, что сестра в конце концов одумается.

Кристина снова покачала головой.

— Мама все еще не хочет видеть ее дома. Она очень обижена. Но Матита, по крайней мере, счастлива в браке.

— Ох, Кристина, — вздохнула Фрида.

Пару дней спустя в дверь громко постучали. Встревожившись, Фрида отложила в сторону рукоделие: она вышивала на белой ткани слова Mi corazön[18]. Салфетка предназначалась Диего. Открыв дверь, Фрида вскрикнула: на пороге стоял ее муж, белый как полотно. Он едва держался на ногах. Ему не давали упасть двое рабочих.

— Быстро несите его в спальню! — велела Фрида. — Теперь опустите!

Мужчины затащили Диего на кровать.

— Что произошло? — с тревогой спросила Фрида.

— Он упал с лесов. Наверное, заснул.

С тех пор как Диего получил заказ на роспись огромной лестницы в Национальном дворце, он работал по восемнадцать часов в сутки и возвращался домой едва ли к полуночи. В те дни, когда он не занимался росписью, Ривера исполнял обязанности директора художественной школы в Академии Сан-Карлос. В детстве он сам ходил туда и теперь, когда его назначили директором, начал перепланировку всех классов. Эта работа отнимала у Диего много времени и сил.

— Вряд ли у него что-нибудь сломано. Но он очень устал. Тебе нужно позвать врача, — посоветовал один из мужчин.

Фрида кивнула.

Пришедший врач прописал строжайший покой, лекарства и здоровое питание. На несколько последующих недель Фрида окружила мужа заботой. Она спроваживала некстати нагрянувших гостей, читала Диего, сидела у его постели, чтобы он не унывал. Сначала Ривера нервничал и возмущался, что ему не разрешают работать: он не привык бить баклуши. Он ругался и порывался уйти из дома, но, сделав несколько шагов, понимал, что слишком слаб, и снова возвращался в постель, не переставая при этом сотрясать воздух проклятиями. Со временем Фрида научилась успокаивать мужа и переключать его внимание, и Диего даже начал находить удовольствие в своем новом положении, что вселяло силы во Фриду. Ей нравилось заботиться о больном муже, и она с радостью вжилась в эту прежде незнакомую для нее роль.

Она еще раз сняла пробу с моле по-оахакски, которое впервые приготовила сама. Накануне Фрида сходила на рынок и вернулась с двумя корзинами еды, которые едва донесла. Перец пасилья, сухой и ароматный, она не смогла натереть, поэтому вместо него взяла высушенный перец каскабель. Плоды напоминали вишенки, и, если потрясти такую вишенку, можно было услышать, как гремят семена, — не зря каскабель называли гремучим чили. Однако Фрида не учла, что гремучий чили один из самых острых. Она окунула ложку в соус и облизала ее. Боже, просто огонь! Диего любил острое, но даже для него это было слишком. Немного подумав, она добавила тертый шоколад и изюм, чтобы сбить остроту. Лупе наверняка не одобрила бы: для нее был лишь один способ приготовления правильного моле — строго по рецепту. Но Лупе, к счастью, рядом не было, а Фриде нравилось экспериментировать.

Когда все было готово, она позвала Диего.

Он сидел напротив нее за столом, который она украсила вышитыми салфетками и большим букетом диких калл. Моле она поместила в большую глиняную чашу с ярким орнаментом по краю и поставила в центре стола. Рядом стояла квадратная посудина, на которой громоздились горками три сорта риса: красный, белый и зеленый. В кухне было тепло от пара, который шел от кастрюль. Пахло аппетитно.

— Я добавила чуть больше изюма и чуть меньше жира, потому что так лучше усваивается, — пояснила Фрида, наблюдая за мужем.

Диего поднес ложку ко рту и проглотил. Затем сложил губы трубочкой, резко выдохнул и замахал руками перед лицом):

— Что?.. Слишком остро? — заволновалась Фрида, прежде чем сообразила, что он просто ее разыгрывает.

Ривера зажмурился и принялся с аппетитом жевать.

— Фрида, моле восхитительное, хоть и не такое жирное, как я привык, но…

— Это потому, что я добавила меньше жира, — перебила его Фрида. — Врач сказал, что тебе следует…

— У тебя делается такая забавная собачья мордашка, когда ты ворчишь. Тебе никто не говорил? — улыбнулся Ривера.

Фриду его замечание ничуть не задело: у нее было слишком хорошее настроение.

— А ты похож на лягушку. Даже когда не дуешься.

Диего, который только что положил в рот очередную ложку, разразился гомерическим смехом и поперхнулся.

Фрида похлопала его по спине и положила на тарелку рис, с удовольствием продолжая наблюдать за трапезой мужа.

После еды она заставила Диего лечь в постель, чтобы отдохнуть. Начиналась та часть дня, которая нравилась ей больше всего. Она легла рядом и обняла мужа, слушая его дыхание и тихо бормоча слова любви. В такие моменты Фрида чувствовала себя на седьмом небе, и ей казалось, что счастье будет вечным.

— Диего, только не вздумай бросать меня теперь, когда я тебя едва нашла, — прошептала она ему на ухо. — Я не переживу этого. Пообещай, что все будет в порядке.

Ривера повернулся к ней и обхватил ее лицо обеими руками.

— Я всегда буду с тобой, даю слово.

Во второй половине дня теперь шли затяжные ливни, потому что начался сезон дождей. Фрида придвинула кровать к окну, чтобы они могли смотреть на дождь через открытые ставни. Иногда вода хлестала сплошной стеной, поглощая все остальные звуки, иногда супруги слышали бульканье в водосточной трубе и стук, с которым отдельные крупные капли падали на покрытые жестью оконные карнизы. Им обоим нравились эти звуки. Диего просто лежал с полузакрытыми глазами, погрузившись в свои мысли, а Фрида нежилась в его объятиях и думала о своем.

В те недели, пока она ухаживала за Диего, жизнь текла размеренно. Фрида не писала картин и не просиживала часами за мольбертом. Взамен у нее появилось нечто другое. Впервые она смогла быть рядом с любимым человеком, заботиться о нем и нести ответственность за его самочувствие. Теперь Диего принадлежал только ей, и это было прекрасно. Они много разговаривали о последней тактике Коммунистической партии потом об искусстве, и опять об искусстве. Фрида просила Диего подробно рассказать ей о годах, которые он провел в Европе. Она хотела знать все о его прошлом. «Мы вместе сильно выросли за эти дни и недели», — удовлетворенно думала она. Она ощущала себя такой живой и цельной, что с радостью приказала бы времени остановиться. Она ничего не рисовала, но в голове у нее зрели замыслы новых картин, которые ждали воплощения. Хотя пока это было невозможно: мольберт и краски все еще оставались в Койоакане.

Когда Фрида зашла навестить родителей, ее потянуло в прежнюю спальню. Она закрыла за собой дверь и сдернула с мольберта простыню, которой Амельда накрывала картины, чтобы защитить их от пыли. Комната была надраена до блеска. Фрида втянула ноздрями воздух и почувствовала запах лимона и уксуса, которые Амельда использовала при уборке. Все было на своих местах: и кровать с балдахином, и фигурка Иуды, которого Диего в шутку называл ее любовником, и письменный стол, и множество картин, фотографий, кукол и безделушек. На мольберте была закреплена картина, над которой художница работала до переезда на бульвар Реформы. Фрида долго вглядывалась в нее, комкая в руках простыню. На картине она изобразила саму себя в простом белом платье с короткими рукавами, отороченными кружевами. Взгляд у Фриды на карта не был сосредоточенный. Сросшиеся над переносицей брови образовывали линию, похожую на размах крыльев птицы, на щеках пламенел румянец, украшало крупное ожерелье из нефрита с большим кулоном. Ожерелье находилось прямо по центру картины. Справа от головы Фриды на вычурной колонне стоял будильник. «А колонна-то кривая, как мой позвоночник», — подумалось ей. Стрелки показывали без восьми минут три. Будильник был современный, как и самолет, пролетавший над ее головой за окном. «Это летит время, — подумала Фрида. — Оно сочетает в себе прошлое и будущее: старинные украшения и кружева ручной работы рядом с современными технологиями. И между ними — я. Может, стоит добавить длинные нефритовые серьги, чтобы подчеркнуть свои ацтекские корни?» Она потянулась за тонкой кистью, чтобы смешать краску. Но в тот же момент услышала голос Диего:

— Вот ты где, Фрида. Пойдем домой.

Кисть замерла в поднятой руке. Потом Фрида поставил ее обратно в банку, к другим кистям, и вышла из комнаты.

К концу сентября Диего почти поправился.

— За это мне нужно благодарить только тебя, Фридуча, — сказал он, целуя ей руки. — На следующей неделе я вернусь к работе. Лестница в Национальном дворце станет самым важным моим творением.

Он показал Фриде предварительные наброски, над которыми работал последние несколько недель. Он хотел отразить всю историю Мексики, которая начиналась с испанского завоевания в 1519 году и включала колониальный период, американскую интервенцию, время реформ и последующее французское вторжение, диктатуру Порфирио Диаса и революцию 1910 года. Его новый помощник, Рамон Альва Гуадаррама, приходил почти ежедневно, чтобы обсудить планы и провести подготовительные работы.

Фрида понимала, что в скором времени их с Диего жизнь станет такой, какой была до его болезни. Доктор сказал, что Ривере разрешат вернуться к работе через три дня. И у нее снова появится время, чтобы рисовать. За последнее время у Фриды накопилось столько идей, что ей не терпелось выплеснуть их на холст.

Диего провел в Национальном дворце два дня, занимаясь фреской на лестничной клетке. Вечером в их дверь громко постучали. На пороге стоял Альфаро Сикейрос. Он вошел не поздоровавшись и даже не улыбнувшись и с ходу заявил, что Риверу исключат из Коммунистической партии.

— Твоя политическая неблагонадежность уже давно как бельмо на глазу партии. А теперь ты хочешь расписать Национальный дворец, символ правительства, которое продало нас американцам и эксплуатирует народ?

Диего посмотрел на него с презрением.

— Разве я виноват, что правительство больше не дает тебе контрактов на роспись стен в государственных учреждениях? Ты просто завидуешь, что эта работа досталась мне, а не тебе.

Сикейрос чуть не задохнулся от ярости.

— Ты работаешь на капиталистов, на правительство эксплуататоров и угнетателей! Посмотри, с кем ты водишься. Это измена классовой борьбе! Гдетвоя революционная бдительность?

— Мои картины возвращают мексиканцам их историю. Впервые! Это пробуждает политическое сознание людей, и они становятся борцами за правое дело.

— Товарищ Сталин думает иначе.

Ни один мускул не дрогнул на лице Диего. Он помолчал, а затем заявил:

— Значит, товарищ Сталин ошибается.

Лицо Сикейроса посерело.

— Этим ты раз и навсегда подтвердил, что не достоин быть членом партии. Я генеральный секретарь Коммунистической партии Мексики. И поэтому, полагаю, имею право поднять вопрос о твоем исключении. — Он сделал паузу. — Его решат на партийном собрании третьего октября.

Диего упросил Фриду не ходить с ним на собрание в тот вечер. Через несколько часов он вернулся подавленный.

— Все очень скверно: я только что лишился дома.

На следующее утро Фрида поняла, что он имел в виду.

В статье, напечатанной в партийной газете «Эль мачете», Сикейрос открыто поносил Риверу как предателя и правого уклониста, предостерегая остальных коммунистов от общения с ним.

— Я когда-то был редактором этой газеты! — яростно завопил Диего, скомкав газету. — Годами боролся за правое дело, был в изгнании и ради партии пошел бы даже в тюрьму. Во всех картинах я воплощаю марксистские идеи. И теперь все это пойдет псу под хвост, потому что пришла новая директива из Москвы? Но здесь не Москва! Здесь Мексика! Мне стоило догадаться, что со Сталиным не о чем говорить.

Фрида видела, как муж страдает, но не могла ему помочь. Каждый день в газетах появлялись новые нападки на Диего. Он чувствовал себя морально раздавленным и сомневался в деле всей жизни.

— В сущности, они просто бросаются громкими фразами, — пыталась утешить его Фрида. — Например, отсутствие партийной дисциплины. Что конкретно имеется в виду?

— Что я не боюсь, — ответил он, выпрямившись в кресле. — И впредь не буду бояться. Я продолжу расписывать стены, чтобы все видели. И останусь марксистом.

— Завтра я выйду из рядов партии. В знак солидарности с тобой, — заявила Фрида. — А сегодня пойдем танцевать.

Она подошла к мужу, многозначительно коснувшись его бедра краем широкой шелестящей юбки.

Ривера удивленно посмотрел на нее, а потом его лицо прояснилось.

— Возможно, это как раз то, что нам сейчас надо.

Они отправились в «Мариачи-бар» на площади Сокало и заказали текилу. Когда пара уже собиралась домой, в бар вошла Тина Модотти. Фрида протянула руки, чтобы поздороваться с подругой, но та увернулась от ее объятий.

— Предатели, — прошипела она.

Фрида побледнела. Одеревенев, она стояла посреди зала и смотрела, как Тина садится за другой столик.

Той ночью она не могла заснуть. Потеря подруги причинила ей сильную боль — почти такую же, как отъезд Алехандро в Европу. Диего лежал рядом, завернувшись в простыню. Ему тоже не спалось.

— Может, нам уехать из Мексики, — пробормотал он вдруг, обнял Фриду и прижал к себе. — А теперь давай спать.

Глава 9

— Ты действительно хочешь сделать это ради моей семьи? — спросила Фрида.

Диего кивнул.

— Не только ради твоей семьи. Но и ради нас тоже, — ответил он. — Я выплачу долг Гильермо, а он за это перепишет на меня дом. Конечно, твои родители по-прежнему будут жить там. Но я подумываю и о том, чтобы тоже переехать в Койоакан. Нам обоим очень нравится дом, и в нем достаточно места для студии.

Фрида почувствовала огромное облегчение. Гильермо получал все меньше и меньше заказов на фотографирование, а ее медицинские счета съели все сбережения семьи. От кредита, взятого под залог дома, тоже ничего не осталось. Чтобы заткнуть самые большие дыры в бюджете, пришлось даже продать кое-что из старой мебели.

— Если переедем в Койоакан, нам не придется жить в одном доме с Альфаро, — заметила она. — Этот ужасный человек даже не здоровается со мной, когда мы сталкиваемся на лестнице. Кроме того, я скучаю по саду. Можно завести питомца: собаку или обезьянку.

Перед переездом они затеяли большой ремонт. Декоративную лепнину, которая на французский манер украшала дом снаружи, убрали, так что стены стали гладкими, как принято в Мексике. Декоративные решетки, наполовину закрывавшие окна, сняли. Затем дом выкрасили в ярко-синий цвет и поменяли европейскую мебель, которую Гильермо выставил на продажу, на мексиканскую. Во дворе Фрида обустроила небольшой пруд и поселила в нем золотых рыбок и пару уток. Комнаты быстро заполнились доколумбовым искусством: маленькими статуэтками, фигурками, игрушками и глиняными горшками, которые Диего в огромных количествах скупал при любом удобном случае. Фрида, которая снова начала коллекционировать ретабло, вешала их на стену в спальне.

— Мой дом все больше походит на музей естественной истории, — возмущался Гильермо всякий раз, когда Диего или Фрида притаскивали очередную партию безделушек и украшали ими комнаты. Но в доме изменилось не только это. Тетки Фриды и некоторые прежние знакомые перестали приходить в гости. Кое-кто даже окропил святой водой тротуар, чтобы изгнать из дома зло, которое, как им казалось, в нем теперь обитало.

С особой любовью Фрида обставила кухню. С тех пор как она открыла для себя кулинарию, она придавала большое значение тому, чтобы кухня была функциональной, но при этом красивой. Кирпичную кладку большой печи она выкрасила тем же синим цветом, что и внешние стены, а для деревянных полок и огромного стола выбрала контрастный ярко-желтый.

По стенам висели десятки медных кастрюль, надраенных до блеска и расположенных по размеру. А еще Фрида прилепила на стену миниатюрные кувшинчики, которые слева от открытой печи образовывали имя «Фрида», а справа — «Диего». На подоконниках и в стеклянных шкафах с желтыми полками стояла синяя и зеленая посуда всех форм и размеров.

— Этот дом синеет на глазах, — сказал Гильермо однажды, когда Фрида покрасила этим цветом стул.

— Синий отгоняет злых духов, — не растерялась Фрида.

Название «синий дом» прижилось у соседей, а вскоре и остальные жители городка на вопрос, где проживает семейство Ривера, отвечали просто: в casa azul[19].

— Ты только представь себе, Дуайт Морроу пригласил меня расписать стену в лоджии дворца Кортеса в Куэрнаваке! — сообщил как-то вечером Диего, потрясая письмом.

— Дуайт Морроу? — повторила Фрида. — Американский посол и тесть Чарльза Линдберга [20]?

— Да, его дочь Энн замужем за Линдбергом. Завтра Морроу с женой придут к нам на ужин. Тогда и обсудим детали. Ида, с ними будет фотограф, какой-то американец венгерского происхождения или вроде того.

— Но ты же еще не закончил работу в Национальном дворце, — возразила Фрида.

Диего повернулся к ней:

— Мы ведь решили, что будет неплохо уехать из города на некоторое время, пока все не уляжется.

Фрида кивнула. Речь шла о бывших товарищах по партии. Случалось, они приходили в Национальный дворец, где работал Диего, и выкрикивали оскорбления. На прошлой неделе кто-то даже стукнул киркой по одной из фресок.

Чтобы накрыть праздничный стол и приготовить для гостей традиционные мексиканские блюда, Фрида приложила массу усилий. Но на душе у нее скребли кошки. Дуайт Морроу считался противоречивой фигурой. Год назад он выбил у мексиканского правительства привилегии для американских компаний на добычу полезных ископаемых. На улицах против его действий проходили митинги. Да что там говорить, и Диего с Фридой участвовали в этих акциях протеста. Их товарищи по партии ненавидели посла всей душой: для них он олицетворял авангард американского империализма.

А вдруг сейчас Морроу пытается использовать Диего, чтобы успокоить мексиканцев? С другой стороны, именно он выступал посредником между правительством и католической церковью, когда в ходе восстания кристерос[21] мятежники с оружием в руках сражались против попыток правительства изгнать религию из общественной жизни. Тогда Мексика едва избежала очередной гражданской войны.

«Мне интересен этот человек, — думала Фрида, протирая бокалы и расставляя их рядом с тарелками. — И я совсем не против пожить какое-то время в другом городе».

Она окинула критическим взглядом накрытый стол. Чего-то явно не хватало. Между тарелками и приборами на пять персон оставалось слишком много свободного места. Недолго думая, Фрида взяла отполированный до блеска медный кувшин и опустила в него дюжину зеленых пивных бокалов. В некоторые бокалы она поставила белые каллы — Фрида была без ума от этих цветов и в огромном количестве выращивала их в патио. Но одной импровизированной вазы ей показалось недостаточно. Нужно было что-то еще. Тогда она побежала в спальню и принесла вышивку, над которой работала. Надпись Mi corazön еще не была закончена, но Фрида так изобретательно расположила ткань на столе, что это совсем не бросалось в глаза. Вот теперь все было идеально.

Встав перед зеркалом, она окинула себя взглядом с ног до головы. Верхняя часть наряда из ткани ручной работы цвета индиго была оторочена красным по вырезу и рукавам. Юбка из той же тяжелой ткани собиралась складками на талии. Подол из черного атласа прикреплялся синей декоративной тесьмой. В сравнении с другими нарядами Фриды, костюм был выдержан в спокойных тонах. Вся его прелесть заключалась в материале, сотканном вручную в небольшом местечке неподалеку от города Пуэбла. Фрида как раз собиралась надеть серебряное ожерелье с малахитом, когда к ней сзади подошел Диего и помог справиться с застежкой.

— Ты прекрасна! — шепнул он, целуя ее в шею.

Она увидела себя и Диего в зеркале — как в их первую встречу. И Ривера, судя по всему, вспомнил о том же.

— Всякий раз, когда вижу тебя перед зеркалом, я влюбляюсь в тебя заново.

Он обнял ее и привлек к себе. Фрида почувствовала, как внутри нарастает возбуждение, и повернулась, чтобы поцеловать мужа. Когда в дверь постучали, они, хихикая, оторвались друг от друга.

— Позже продолжим, — прошептал Диего.

Дуайт Морроу, красивый стройный мужчина с прямым носом и превосходной осанкой, был на добрую голову выше своей жены Элизабет, широколицей и румяной. Рядом с мужем она казалась дурнушкой.

Поздоровавшись с четой Морроу, Фрида обратила внимание на третьего гостя, стоявшего позади. Ей редко встречались мужчины, которых она находила привлекательными с первого взгляда. Незнакомца отличали красивые глаза, мягкие волнистые волосы были зачесаны назад, как у Диего. Он с теплотой посмотрел на Фриду и протянул ей руку.

— Николас Мюрей, — представился он. — Рад с вами познакомиться. И если позволите: я в восхищении. — Глаза у него блеснули.

— С какой любовью вы сервировали стол, — услышала она голос Элизабет, которая уже прошла в столовую вместе с Диего. — Это все ради нас? И эти каллы — они великолепны!

Фрида улыбнулась Мюрею, и они проследовали в дом. Фотограф показался Фриде крайне интересным мужчиной. Вечер обещал быть веселым.

— Зачем вам фреска в Куэрнаваке? — полюбопытствовал Диего, когда они перешли к десерту — пудингу с хвойным мороженым, который Фрида подала на яркосиней тарелке.

— Хочу сделать подарок городу…

— Мы чувствуем себя там как дома, — добавила жена. — Так жаль, что скоро уезжать в Лондон. Сеньора Ривера, пудинг просто восхитителен.

— С радостью поделюсь с вами рецептом. В Лондон? — спросила Фрида почти одновременно с Диего.

— Совершенно верно. На конференцию по флоту. Кстати, я тут подумал вот о чем. Почему бы вам не поселиться в нашем доме? Живите сколько хотите, пока работаете в Куэрнаваке.

— Щедрое предложение, — задумчиво произнес Диего. — Мы с Фридой могли бы провести там медовый месяц. В конце концов, до него мы так и не добрались.

— Медовый месяц? — переспросил Николас. — Значит, вы недавно поженились?

Звук его голоса заставил Фриду замереть. Казалось, он идет из самой глубины гортани. Ей понравился акцент Мюрея. Диего, кажется, говорил, что фотограф родом из Венгрии.

— Мы поженились пару месяцев назад, — объяснила она, — но медового месяца у нас до сих пор не было.

— Вам понравится в нашем доме, — сказала Элизабет, клада руку на плечо Фриде. — Вижу, вы любите цветы и красивые вещи. Вокруг дома есть несколько террас и фонтанов. При желании вы даже сможете нарвать бананов прямо с дерева. А еще есть смотровая башня, откуда открывается прекрасный вид на Трес-Марияс — это соседний городок, очень симпатичный, с колоритным рынком.

Фрида была на седьмом небе от счастья: скоро они отправятся в путешествие и какое-то время поживут на природе. Наконец-то она увидит и испытает нечто новое. И у них с Диего будет медовый месяц. Они снова останутся только вдвоем, как во время его недавней болезни. Кристина с мужем после свадьбы ездили в Акапулько. Кристина была тогда совершенно счастлива, и Фрида даже ей завидовала. Из свадебного путешествия сестра вернулась с ребенком под сердцем — об этом Фрида тоже помнила.

— Давайте поговорим о вашей фреске. Что я должен изобразить?

Прикурив сигарету и выдув струйку дыма, Морроу ответил:

— Я решил, что оставлю сюжет на ваше усмотрение. Конечно, основываясь на ваших прошлых работах, я представлял себе какой-нибудь эпизод из истории Мексики. Испанское завоевание? Борьба мексиканцев за освобождение? Возможно, Эмилиано Сапата? Как я уже сказал, решать вам.

— Но вам может не понравиться моя картина — возразил Диего.

— Не исключено, хотя до сих пор такого со мной не случалось. Я большой поклонник вашего творчества.

Прежде чем завести разговор о гонораре, Диего разлил текилу.

— Двенадцать тысяч долларов, — предложил посол. — И вы сможете жить в нашем доме.

Фрида уставилась на Диего широко раскрытыми глазами. Это была целая куча денег, намного больше, чем Ривера когда-либо получал.

— Можно остановиться на истории штата Морелос. И, разумеется, истории строительства дворца Кортеса, — произнес Диего словно сам себе. По его тону Фрида сразу поняла, что у него в голове уже созрел замысел.

— Отличная идея, — поддержал Морроу. — Дворец Кортеса — это символ испанского завоевания…

— А я покажу, что дворец принадлежит и всегда принадлежал тем, кто его возвел.

— Народу Мексики.

— За это стоит выпить! — воскликнул Диего, поднимая бокал.

— Жаль, что у меня с собой нет фотоаппарата. Мне бы хотелось запечатлеть этот момент, — заметил Николас, но смотрел при этом только на Фриду. Она весь вечер ловила на себе его взгляды и, положа руку на сердце, не могла утверждать, что они ей неприятны. И сейчас у нее возникло ощущение, что на самом деле он хотел запечатлеть ее.

— У нас есть общие друзья, — сообщил он Фриде.

— Вот как? И кто же?

— Мигель Коваррубиас и его жена Роза.

— Это вы делали их фотографии? Они чудесные, — искренне восхитилась Фрида.

— Ну да, я ведь портретист.

— И очень хороший, надо сказать, — вмешалась в их разговор Элизабет. — Он снимает для лучших американских журналов. И одним из первых освоил цветное фото.

— Цветное фото? Мне это очень интересно. Я люблю яркие краски. И хотела бы увидеть больше ваших работ.

— А я хотел бы вас поснимать, — промолвил он, скользнув по ней многозначительным взглядом, который ей польстил.

Когда гости уехали, Фрида начала убирать со стола, но Диего привлек ее к себе на колени.

— Что ты думаешь о предложении?

— Мне нравятся эти двое. И, по-моему, Морроу действительно любит нашу страну. Ведь это он изменил название «американское посольство» на «посольство США», поскольку знает, как сильно это задевало нас, мексиканцев. В конце концов, мы тоже часть Америки! — Она замялась.

— Но все же?

— Ну не знаю, там столько работы, а ты еще не закончил с лестницей в Национальном дворце.

— И все-таки я бы с радостью поехал, разумеется вместе с тобой. Устроим себе медовый месяц. Климат там чудесный, вечная весна. И Куэрнавака не так далеко, всего два-три часа на машине. Я всегда могу вернуться сюда, если понадобится. К тому же предложение Морроу остановиться у него дома — просто фантастика. Это поможет нам отвлечься. — Он сделал паузу и посмотрел на жену: — Но я соглашусь только в том случае, если ты присоединишься ко мне. Без тебя я никуда не поеду. Ты моя жена.

Фрида вздохнула.

— В чем дело? — спросил Диего.

— Я никогда не выезжала за пределы Мехико, — призналась она. — Мы с Алехандро мечтали отправиться в Штаты, но вместо этого я попала в аварию. Я-Я очень счастлива. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Диего взял ее за руки.

— Ты хочешь поехать в США, Фридуча? Однажды я отвезу тебя туда, обещаю.

— Что ты думаешь об этом фотографе? — поинтересовалась Фрида.

Диего засмеялся.

— Он влюбился в тебя с первого взгляда, да так, что чуть в обморок не брякнулся, — лукаво заметил он. — Нелегко будет держать его на расстоянии.

В декабре все было решено. Супруги собрали чемоданы и выехали из города. Дорога заняла от силы часа два, но Фрида волновалась, как никогда прежде. Впервые в жизни она увидела пустынные пейзажи. Вдали возвышались горы, окружающие высокое плато, на котором раскинулась Куэрнавака. Можно было даже разглядеть заснеженную вершину вулкана Попокатепетль.

Город Фриде сразу понравился. Она наслаждалась мягким климатом и тишиной. Просторный дом Морроу, окруженный террасами с разбитыми на них садами, поразил ее. Она была готова часами бродить вокруг и быстро сдружилась с Пако, старым садовником, которому помогала вкапывать саженцы и ухаживать за деревьями.

— Это мой способ поблагодарить хозяев за разрешение остановиться в их сказочном доме, — оправдывалась она. Кроме того, я ищу вдохновение для картин, которые в скором времени напишу.

— Просто ты нигде больше не была — поддел ее Диего, но Фрида отрицательно покачала головой:

— Просто я люблю хорошую погоду и мягкий климат. И мне нравятся большие фазенды с особняками и садами, нравится сочетание порядка и природы. Ты когда-нибудь видел цветущие агавы? Внизу, у реки, растут багрянники. А здесь, прямо за домом, есть кактусы в человеческий рост!

— Все в порядке, Фрида, — засмеялся Ривера. — Я рад, что тебе здесь нравится. Делай свои эскизы!

С утра пораньше Диего отправился в неприступный дворец XVI века, построенный по приказу Эрнана Кортеса, и проработал там до позднего вечера.

Фрида проснулась позже обычного. Она тщательно оделась в яркий наряд и приготовила для мужа обед, который и отнесла ему на работу. Она залезла к Диего на строительные леса и сидела рядом, пока муж рисовал.

Новый год супруги отпраздновали с друзьями, приехавшими из столицы. Сначала все отправились во дворец Кортеса посмотреть, как продвигается работа над фресками Диего, затем Фрида показала свои многочисленные эскизы. Анита Бреннер прочитала главу из своей новой книги, Мануэль сделал фотографии. В полночь они встретили Новый год под звездным небом.

— Каждая звезда — это счастливая минута! — воскликнула Анита.

Позже Фрида с Диего занялись любовью.

— В этом году я буду любить тебя каждую ночь, моя Фридуча, — прошептал он ей на ухо.

— Тебе придется, или я начну капризничать, — ответила она, прижимаясь к его спине. По легкой дрожи его тела она поняла, что муж смеется.

«Я благодарна за жизнь, которая у меня есть, — думала она, когда Ривера уже заснул. — Я благодарна за то, что Диего любит меня. Я счастлива. И хочу, чтобы ничего не менялось».

Глава 10

Год только начался, и Фрида чувствовала себя счастливой и умиротворенной, как никогда раньше. Решение на несколько месяцев вырваться из привычной жизни оказалось абсолютно верным. Сейчас она шла во дворец Кортеса и несла корзину с обедом для Диего. Утром она рисовала, а затем несколько часов пропадала на огромной кухне Морроу, готовя тортильи с куриной грудкой и острым сладким соусом чили и блинчики со свежей клубникой. Она подняла вышитую салфетку и вдохнула аппетитный запах лепешек. Сегодня они получились у нее особенно хорошо. В корзине также лежал синий бокал, который она купила для Диего на рынке. И, как всегда, Фрида положила в корзинку небольшую любовную записку. Если под рукой не оказывалось листа бумаги, она писала такие записки на использованных конвертах. Например, как сейчас: «Диего, любовь моя, не забудь: как только ты закончишь с фреской, мы будем любить друг друга целую вечность. Твоя Фрида». Чуть ниже алел оттиск ее накрашенных яркой помадой губ.

Увидев первые наброски фресок Диего на лоджии, Фрида вздохнула с облегчением. Внутри дворец казался намного более живым, наполненным светом и воздухом, чем снаружи, где глаза упирались в фасад без окон. Она тихо поздоровалась с портретом Эмилиано Сапаты, которому Диего отвел почетное место в одной из ниш на первом этаже. В одной руке у лидера мексиканской революции была винтовка, которой он потрясал в воздухе, в другой руке он сжимал саблю. Диего изобразил Сапату несколько раз, в том числе верхом на белом коне.

— Вот только ноги у коня какие-то неправильные, косолапые, — заметила Фрида, когда Диего показал ей наброски.

— Значит, их нарисуешь ты, — парировал он. Фрида сделала эскиз, и Ривера остался им доволен. Она быстро поднялась по лестнице мимо фресок, изображающих испанское завоевание, и своей любимой картины, где Диего нарисовал сахарную фабрику: бородатый испанский конкистадор на лошади подгоняет кнутом рабочих; рабочие в белых одеждах, лиц почти не разобрать, но движения исполнены человечности, которая трогала Фриду до слез. Она восхищалась тем, как муж вернул угнетенным достоинство, и не могла дождаться, когда снова увидит Диего. Фрида все еще чувствовала его прикосновения: этим утром они тоже занимались любовью.

Оказавшись на втором этаже, она окинула взглядом леса, но Риверы нигде не было.

— Ты видел Диего? — спросила она у одного из рабочих.

Тот молча покачал головой и прошмыгнул мимо, что удивило Фриду: обычно мужчины были не против поболтать, однако сегодня, увидев ее, разбежались.

Тогда она прошла под лесами в каморку, где хранились инструменты и посуда для росписи. И ее глазам открылась неприятная картина: Диего стоял к ней спиной, натягивая брюки, а перед ним застегивала блузку индианка. Увидев Фриду, она обожгла ее вызывающим взглядом и удалилась, покачивая бедрами.

Фрида замерла, внезапно ощутив внутри звенящую пустоту. Вся бодрость, переполнявшая ее минуту назад, испарилась. «Это как параллельный план, — само собой пришло ей в голову. — Я стою перед его картинами, восхищаюсь ими, вспоминаю, как мы занимались любовью, а он в это время спит с другой женщиной. Как я могла подумать, что он оставит свои привычки, женившись на мне? Боже, какая я наивная дурочка! Слепая идиотка!»

— Фрида! — воскликнул Ривера. — Это ничего не значит.

— Для тебя, может, и нет. А для меня значит очень много. — Она удивилась уверенности собственного голоса. Ей хотелось быть сильной во что бы то ни стало. Во всяком случае, здесь, когда в любой момент могли войти посторонние, ей не хотелось давать волю чувствам, чтобы не унижаться еще больше. Она подавила в себе желание наброситься на Диего с кулаками или расцарапать ему лицо; для этого у нее не осталось сил. Она могла думать только о том, что ее мир, ее брак и любовь Диего, какими она их представляла себе, превратились в прах.

Не сказав больше ни слова, она поставила корзину, повернулась и ушла.

Убежище она нашла в обширном саду Морроу. «Нет, я не буду плакать даже сейчас, — сказала она себе. — Гордость не позволит».

Тут же ей вспомнилась сцена, невольной свидетельницей которой она оказалась. Со спущенными штанами Диего выглядел нелепо. «Предатель», — вспыхнуло в голове. Но взгляд индейской женщины поразил Фриду до глубины души. В нем читался триумф. И тут она поняла, что такое происходит не в первый раз и это не единственная женщина, с которой муж ей изменял. Все те модели, которые замирали перед Риверой, ловя каждое его движение, каждое слово, слетевшее с его губ, — они так гордились, что их увековечил самый известный художник Мексики. Тут же всплыли в памяти слова Тины в тот вечер, когда она встретила Диего: «Он разобьет тебе сердце».

Внезапно пришло горькое озарение. Она просто закрывала глаза на тех американок, студенток искусствоведения или коллекционерок, для которых ночь со знаменитым Диего Риверой была обязательной частью мексиканской туристической программы. То-то они выходили из студии Диего раскрасневшиеся, с сияющими глазами. А все эти подавленные смешки или стоны, которые доносились из студии? Почему она не хотела признавать очевидное? Она была слепа, наивна! И осознание собственной глупости ранило ее больнее, чем неверность Диего. Фрида не признавала очевидного, потому что не хотела признавать. Она поступилась важным принципом, который помогал ей выжить, несмотря на все испытания. Она изменила самой себе, и жизнь наказала ее за это. Нельзя было предотвратить измены Диего, но оставаться честной перед самой собой Фрида могла. И как бы ей ни было больно, пришлось признать, что она сама убаюкала себя ложным чувством безопасности, которой не было и в помине. Лучше бы Фрида полагалась только на себя. В отчаянии она принялась колотить себя кулаками по бедрам, и тело сразу же отозвалось спазмом. Но физическая боль не могла ослабить ту, что терзала ее сердце. Возвращаясь домой, Фрида снова и снова вспоминала покачивающиеся бедра индианки.

Тогда она выпрямилась, хотя ей было больно, грациозно накинула на плечи ребозо и решительно двинулась вперед. И с каждым шагом ответ на вопрос, как жить дальше, становился все более очевидным.

— Я больше никогда не стану притворяться, что чего-то не вижу, лишь бы избавить себя от страданий.

Я буду верна себе, своей правде: лучше говорить правду, даже самую горькую, чем врать самой себе. В конечном итоге ложь наносит удар в спину. Отныне я не стану притворяться, что Диего мне не изменяет. И если я надеялась, что со мной он позабудет о других женщинах, то я была чертовой дурой и теперь знаю об этом.

Она испугалась, когда поняла, что произнесла это вслух.

Но почему Диего изменяет ей? Ведь она отдала ему все. Ее искалеченное тело иногда требовало внимания, но муж не мог бы упрекнуть ее в недостатке любви и страсти. Что означал его обман? Ей следует бросить Риверу? От одной этой мысли у нее по коже пробежал мороз. Нет, она слишком любит его. Она останется с Диего, но больше не будет игнорировать его измены. Она пойдет своим путем. Это было трудное решение, но единственно верное. И когда Фрида его приняла, ей стало намного легче.

Диего вернулся домой поздно вечером, и она сразу поняла, что он намерен объясниться. Одним взглядом она заставила мужа замолчать. Фрида не хотела говорить о его изменах: это ранило бы ее еще больше и заставило бы усомниться в правильности принятого решения. Оба супруга знали, что говорить не о чем: Диего не перестанет спать с другими женщинами, а Фрида не бросит его из-за этого.

В последующие дни она продолжала носить Диего обед, но уже не оставалась во дворце, а отправлялась одна бродить по городу и окрестностям, чтобы развеяться. И чем больше она узнавала Куэрнаваку, тем больше ей нравился и сам город, и его жители. Доколониальное прошлое Мексики и ее настоящее сплелись здесь воедино. Именно здесь конкистадор Кортес провел последние годы жизни, а теперь Диего расписывает его дворец. В Куэрнаваке еще при диктаторе Порфирио Диасе можно было застать большие имения и плантации сахарного тростника. Но здесь же обитал и призрак Сапаты, застреленного неподалеку. Его тело потом выставили на всеобщее обозрение на городской площади. Гуляя по улицам Куэрнаваки, Фрида часто видела огромные шляпы, как у революционного лидера. А когда поднимался ветер, индейцы говорили, что видят пыль, которая летит из-под копыт его лошади. Но Куэрнавака была для молодой художницы не просто историческим монументом. Фрида открыла для себя здешнюю природу, которая очаровывала ее и наполняла душу покоем. Она склонялась к листьям и цветам, разглядывая бесчисленное разнообразие форм и вдыхая мириады запахов. Она набирала в ладонь красную глинистую почву и растирала ее между пальцами, думая о крови повстанцев, напитавшей эту землю. Ей навсегда запомнились формы холмов и крыш. Но еще большее впечатление на Фриду произвела жизнь крестьян, с которой она впервые соприкоснулась в Куэрнаваке.

Это жизнь была вовсе не такой, как ее изображали на открытке. Достаточно было внимательно смотреть и слушать, чтобы узнать, как живут простые люди, что любят и чего боятся. «Я чувствую связь с ними, — думала Фрида, — и хочу отразить их чувства в своих картинах». Она наблюдала за женщинами в разноцветных одеждах, прямыми как струна. Они шли на рынок, водрузив на голову корзины с товарами, или работали в поле. Фриду интересовало все. На рынке она познакомилась с пожилым художником ретабло и могла часами слушать истории о сюжетах, изображенных на его картинках. Старик мастерски владел кистью, и Фриде нравилось наблюдать, как он кладет краски. А еще она любила заходить в лавку ткача, где торговали тканями с древнеиндейскими мотивами. Она очень подробно расспрашивала о значениях цветов и узоров. В каждой деревне были свои традиции, которые на протяжении веков находили выражение в разноцветных орнаментах.

— Вот эта ткань из Тустлы, — говорил владелец лавки. — Видишь этот узор? Он означает сильную женщину.

Фрида покосилась на торговца и снова перевела взгляд на ткань.

— Я возьму ее, — решила она, — и другие ткани тоже. И вон те ленты.

Вскоре Фрида перезнакомилась со всеми торговцами на рынке. Стоило ей присесть на лавочку в тени, как к ней подходили и предлагали различные товары. Фрида всегда брала с собой достаточно денег, чтобы подбросить немного мелочи нищим и раздать детворе по монетке на мороженое. И приобрести приглянувшиеся вещи: ребозо и ткани, из которых она шила юбки и традиционные блузы випи. Индейский мальчик доставлял ее покупки на дом.

— Фрида, зачем тебе все это? — спросил, смеясь, Диего, когда однажды вернулся домой и обнаружил жену в окружении разноцветных нарядов.

— Эти вещи мне близки. В них сама Мексика. Я чувствую себя сильной, когда их надеваю.

— Мне нравится вот это. — Ривера ткнул пальцем в темную, почти черную ткань, расшитую красными крестообразными узорами. — Что ты из нее сошьешь? Юбку?

Одна только вышивка, на которую ушло много часов напряженного труда, стоила целое состояние.

— Нет, это на блузку. Взгляни-ка сюда. — Она указала на гору шелковых лент всех цветов. Рядом лежали кружева. — Из этого я сделаю рюши и оборки, правда, фасон пока не придумала.

— У меня тоже есть кое-что для тебя, — сказал Диего с той нежностью, которая никогда не оставляла ее безучастной. Он протянул жене перевязанный ленточкой вязаный мешочек, в котором что-то многообещающе постукивало.

Развязав ленточку, Фрида обнаружила в мешочке десятка два нефритовых бусин разных форм — круглых с одной стороны и плоских с другой. Они переливались всеми оттенками зеленого — от почти белого до бирюзового.

— О, Диего, какая красота! Мне очень нравится!

— Взгляни-ка на эту бусину: она похожа на маленький кулачок. Думаю, из нее можно сделать кулон.

— Где ты взял эти камни?

— Купил. Им, судя по всему, пара сотен лет. Полагаю, раньше это было ожерелье. Можно снова нанизать их на нитку.

— Спасибо, — поблагодарила Фрида и, поднявшись, поцеловала мужа.

Оставшись одна, она продолжала перебирать в руках нефритовые бусины, согревая их теплом ладоней. Наверное, стоит их раскрасить. Ох, Диего, подумала она с любовью и подняла глаза. За большими окнами перед ней расстилался пустынный пейзаж. Пустыня начиналась сразу же за границами сада. Насколько же здесь все по-другому! В Куэрнаваке все стремилось вовне: казалось, интерьер дома плавно перетекает в природный ландшафт. А стены их дома в Койоакане, напротив, скрывали природу. Блуждающий взгляд Фриды остановился на гигантских агавах, росших за окном. Затем ей подумалось, что на ее первых картинах фон отсутствует как таковой. Почему так? Разве не уместнее заполнить его вещами и символами? Поместить человека в его среду и тем самым придать портрету смысл. Она разволновалась, почувствовав, что внутри, в самой глубине души, рождается нечто новое, заполняя ее целиком. Фрида снова оглянулась вокруг, примечая каждую деталь: краски и формы, запахи и звуки, завывание ветра и лай собаки вдали. Ей вспомнились истории художника ретабло, тонкая шея молодой женщины на рынке, которая несла на спине ребенка, натруженные руки крестьянки, перетиравшей маис между жерновов, традиционные узоры вышивки. Если все это соединить, получится большая картина, а имя ей — Мексика.

Рука сама потянулась к карандашу и бумаге, на которой тут же стали появляться линии и контуры. Она даже не смотрела, что именно рисует: воображение само водило ее рукой с карандашом по бумаге. Когда Фрида оторвалась от наброска, прошло довольно много времени. За окном уже начало светать. Она окинула взглядом свою работу. Постороннему экскиз мог показаться неразборчивыми каракулями, но для художницы каждый штрих был исполнен глубокого смысла. Она очень устала, но при этом ей уже давно не было так хорошо.

— Отныне у моих картин будет другой размер, — сказала Фрида сама себе. — Я слишком долго пренебрегала живописью.

На следующий день, не откладывая в долгий ящик, она решила нанизать нефритовые бусины на нитку. Фрида отсортировала их по размеру и цвету и разложила на столе перед собой. Снова и снова она перекладывала отдельные бусины с места на место, пока не решила, что нашла правильный порядок. Может быть, именно так ожерелье и выглядело в давние времена. Камень, похожий на сжатый кулачок, как раз попадал в ложбинку шеи. Фрида приложила его туда и почувствовала холод нефрита, но бусина тут же нагрелась. От нее исходили то ли волны, то ли сияние, своего рода аура, заключавшая в себе историю старинных бусин. Фриде пришлось дважды переделывать работу, чтобы добиться нужного результата: ей хотелось, чтобы камешки плотно прилегали один к другому. Бусины были плоскими с одной стороны — то ли стерлись от времени, то ли такими их замыслил автор. Со второй попытки Фрида осталась довольна: теперь все было подогнано идеально. Она надела ожерелье и ощутила его тяжесть. Столь же тяжелой была судьба майя, заключенная в нефрите.

В зеркале бусины сияли и переливались тысячей оттенков зеленого. Интересно, если мешать такой цвет на палитре, как он будет выглядеть на холсте? Она взяла краски и сделала пробу. Для проверки Фрида нанесла крошечный мазок прямо на одну из бусин, чтобы посмотреть, удалось ли найти нужный оттенок. Она хотела было стереть каплю краски, но потом решила оставить как есть. Теперь бусина выглядела гораздо интереснее: этот мазок создал связь между далеким прошлым и настоящим.

Фрида уже купила мольберт и холсты, и ей не терпелось нарисовать еще один автопортрет в этом ожерелье, но сейчас не хватало света. Она аккуратно положила кисть и нефритовое ожерелье на стол. Композиция картины уже сложилась в голове, но воплощение подождет до завтра.

Она отправилась на кухню, напевая на ходу.

«Я так долго ничего не рисовала и соскучилась по живописи, — думала она. — Все, что я видела и собирала во время прогулок, все это я хочу нарисовать. Это будут картины, полные жизни. Картины цветов и форм Мексики, в которых я, как настоящий художник ретабло, буду рассказывать разные истории. Но больше всего я хочу показать свою жизнь и все, что в ней происходит: мои страхи, боли, которые преследуют меня по ночам. Я нарисую свою реальность».

Вдруг ей стало немного не по себе, и она обернулась к огромному окну, выходившему в темный сад. Снаружи уже совсем стемнело, и фигура Фриды отразилась в оконном стекле. Она с грустью посмотрела на мольберт, который медленно поглощали сумерки.

Глава 11

Через несколько недель к ним приехал погостить друг Диего, писатель и искусствовед «Луис Кардоса-и-Арагон. Он вырос в Гватемале, но после эмигрировал в Мексику.

Фриде он сразу же понравился. Луис носил маленькие усики, каку Чарли Чаплина, и оказался очень добрым, как и «бродяга» Чаплина, но при этом умным и начитанным. И он умел увлекательно рассказывать об искусстве.

— Такое чувство, будто мы с вами побывали в музее, — не раз говорила ему Фрида, прослушав очередной рассказ Луиса.

Она прониклась к нему таким доверием, что показала автопортрет с нефритовым ожерельем и несколько страниц из альбома с эскизами, чтобы узнать его мнение.

— У тебя очень мексиканская манера. Раньше я такого не видел.

— Я могу и как Боттичелли, — улыбнувшись, ответила Фрида, — но не хочу копировать. Мне нужны собственные цвета и мотивы.

— Где ты училась?

Фрида пожала плечами:

— В основном я самоучка. Кое-что узнала от отца, многое почерпнула из книг. И постоянно обсуждаю свои работы с Диего.

— Ты уже продавала свои работы? Кому? — поинтересовался Луис с серьезным видом.

Фрида рассмеялась.

— Нет. Как ты себе это представляешь? Я либо дарю картины, либо оставляю их себе. Чтобы наладить продажу, придется работать регулярно.

— Это не такая уж бесполезная затея, как может показаться, — возразил писатель.

Фриду его слова заставили задуматься. Когда-то она уже спрашивала Диего, удастся ли ей, по его мнению, зарабатывать на жизнь живописью. Но с тех пор слишком много всего произошло, и Ривера за это время сильно вырос как художник.

На следующее утро Диего с самого утра ушел на работу. Фрида и Луис встали поздно и долго завтракали на террасе в тени развесистого дерева манго.

— Ну а теперь и тебе пора работать, — заявил Луис, отставив в сторону кофе.

Фрида взглянула на него с изумлением. Разве можно рисовать, когда в доме гости?

— Я думала, мы сходим прогуляться. Тут очень занимательные пейзажи. А вечером зайдем за Диего.

Луис облокотился на стол и поднял брови.

— Фрида, ты просто обязана рисовать. У тебя большой талант, и тебе есть что сказать. Живопись тебе необходима: без нее жизнь не будет полной. Неужели ты хочешь вечно дожидаться, пока все дела будут сделаны и появится время на живопись? Как, по-твоему, создается искусство?

Когда Фрида промолчала в ответ на его речь, Луис поднялся и протянул ей руку:

— Пойдем, я составлю тебе компанию, если, конечно, позволишь.

Вскоре художница уже стояла у холста, и в душе у нее царил глубокий покой. Конечно, Кардоса-и-Арагон оказался прав. Как она могла забыть о том, что больше всего на свете любит рисовать! Живопись была ее крыльями, ее танцем, ее жизнью, подарком судьбы! И если она хочет создавать искусство, нужно находить для него время. Работать каждый день, как делает Диего. Ей сразу вспомнились Тина Модотти и Анита Бреннер, которыми она восхищалась. Обе они жили своей профессией и не мыслили себя без нее. Для Тины, Аниты и многих других женщин работа была на первом месте, впереди всего остального. И Фрида хотела стать такой же, как они.

Луис дал ей понять, что она уже готова рисовать каждый день и что живопись — самое важное в ее жизни.

— Спасибо, Луис, — поблагодарила она писателя.

В последующие несколько дней Фрида трудилась не покладая рук, а он сидел рядом, читал или наблюдал за ее работой. И лишь когда художница уставала, они отправлялись бродить по окрестным садам и по рынку или устраивали пикник. На обратном пути они забирали Диего из дворца Кортеса.

— Смотри, Луис, — сказала как-то раз Фрида, указывая на стены, уже расписанные мужем. — Диего — настоящий волшебник. Он рисует за нас двоих.

Ривера услышал ее слова.

— Я могу творить волшебство лишь потому, что ты рядом, — отозвался он. — Ты живешь во всех моих картинах, не только в ногах лошади Сапаты. — Он обнял жену и на мгновение замер.

По лицу Луиса было видно, что его смущает это внезапное проявление нежности. Он деликатно кашлянул и заметил:

— Фрида тоже великая художница.

Диего отпустил жену и радостно захлопал в ладоши.

— Ну вот, Фрида, ты снова кого-то очаровала!

И добавил, обращаясь к Луису: — Берегись, а то влюбишься в нее! А сейчас я хочу выпить. Пойдем!

Они отправились в паб, где много пили, пока Ривера травил свои байки.

— Как ты это делаешь, Диего? — спросил Луис, скорчив забавную гримасу и взъерошив волосы рукой, когда Диего заказал еще одну бутылку текилы. — Как ты выдерживаешь такую чудовищную нагрузку? Когда ты вообще спишь?

Диего рассмеялся и плеснул другу в стакан еще текилы. Фрида смотрела на мужа с благоговением. Она обожала этого большого мужчину, который излучал энергию, жажду жизни и творчества. Диего легко заводил друзей, но не боялся и нажить врагов, если того требовала ситуация. «Пусть у меня лучше будет один хороший враг, чем сотня дерьмовых друзей», — часто говорил он.

Фрида перевела взгляд с Диего на Луиса. Она была признательна Кардосе за то, что он вдохновил ее стать профессиональной художницей. Она наслаждалась полными труда и вдохновения днями, которые провела рядом с ним. В голове у нее созрело еще больше сюжетов для новых картин. Тетрадь для эскизов, которую подарил ей Диего, пухла на глазах. В один из дней Фрида попросила Кларету, жену садовника, попозировать ей. На холсте она изобразила полуобнаженную коренастую женщину с тяжелой грудью на фоне пышной тропической растительности: блестящих пальцевидных листьев, дынь с красной мякотью и цветков стрелиции, напоминающих по форме птичьи клювы. Кларета все время что-то напевала, и ее песня словно тоже вошла в картину. Фрида любила эту свою работу: от нее веяло жизнью. Потом она нарисовала дочерей Клареты, круглолицых, с серьезными глазами. Если девочкам приходилось слишком долго позировать, она угощала их конфетами и играла с ними.

— Дети от тебя без ума, — заметил как-то Луис, когда Фрида отмывала кисти, а дочери Клареты убежали. Он, как и прежде, подбадривал Фриду и обсуждал с ней ее картины, а еще рассказывал истории и показывал фокусы девочкам, когда те уставали сидеть на одном месте. — Я напишу о тебе статью, — заявил он. — Пора миру узнать о Фриде Кало.

Луис пробыл с ними в Куэрнаваке две недели, и Фрида уже не представляла себе жизни без этого чудесного человека. Но однажды утром она не смогла присоединиться к нему за завтраком: ее вырвало, как только она поднялась с постели, и любая мысль о еде вызывала новые приступы тошноты. «Видимо, я вчера переборщила с текилой», — предположила она.

К полудню она почувствовала себя лучше и забыла о недомогании. Кроме того, в студии ее ждали дочери Клареты. Но на следующее утро ей снова стало плохо. На дрожащих ногах она немного прогулялась по саду, потому что на свежем воздухе ей было легче. Она остановилась у куста и притянула к себе ветку, чтобы вдохнуть ее запах. К горлу подкатила тошнота. Фрида схватилась за живот и согнулась пополам.

В таком состоянии ее застал Пако.

— Сеньора, что с вами? — встревожился он.

— Все хорошо, — пробормотала она, пытаясь сесть.

— Позову Кларету! — крикнул садовник. — Я мигом:

Он убежал и вскоре вернулся с женой, что-то оживленно втолковывая ей по дороге.

— А теперь помолчи, — прервала Кларета мужа. Она взяла руку Фриды и поднесла ее к животу. — Пако прав. Вы ждете ребенка. Я принесла вам кое-что. — Она вытащила из кармана юбки пузырек. — Вот, растворите чайную ложку в воде и выпейте. Это поможет.

На мгновение Фрида лишилась дара речи, а потом пролепетала:

— Я беременна?

— Да, а разве вы не знали?

— Нет. Но вам-то откуда об этом известно?

Кларета рассмеялась.

— Не только вы разглядывали меня, когда рисовали, но и я наблюдала за вами. Кроме того, вы с сеньором Риверой недавно поженились. Тут не нужно быть ясновидящей!

Тем же вечером Фрида решила открыться Диего. Она уже лежала в постели, слегка дрожа, потому что перед этим они долго сидели на улице и ночь выдалась прохладной. Фрида закуталась в одеяло, дожидаясь, когда Диего допьет последний бокал с Луисом. Окна от пола до потолка были распахнуты, и она слышала, как мужчины тихо беседуют, а потом желают друг другу спокойной ночи. Легкий ветерок надувал занавески, из сада доносились ночные шорохи и звуки. Можно было разобрать, как шуршат листья деревьев и квакают лягушки в пруду. Диего прокрался в комнату на цыпочках, боясь разбудить жену.

— Я еще не сплю, — успокоила его Фрида. — Мне нужно кое-что тебе сказать. У меня будет ребенок. Я узнала об этом сегодня.

На лице Риверы расплылась глупая улыбка.

— Это правда? — удивленно прошептал он. Он был прекрасен в этот миг.

Фрида кивнула и приподняла одеяло.

Очень осторожно Диего улегся рядом с ней. Матрас, скрипнув, прогнулся под его тяжестью, Фрида перекатилась в образовавшуюся ложбинку и, захихикав, замерла в его объятиях. Так ей нравилось больше всего.

Диего уложил ее голову себе на плечо и заглянул в глаза.

— Фрида, я люблю тебя, — прошептал он. — Ты даришь мне все, о чем я только мечтал в этой жизни. У меня ни к одной женщине не было таких чувств. Ты никогда не перестаешь удивлять меня. Ты понимаешь меня, как никто другой. Когда я стою на лесах и пишу фрески, каждый взмах кисти говорит о тебе. Борьба индейцев с испанцами — это твоя борьба; гордая красота женщин на рынке — это твоя гордая красота. Не думай, что я этого не вижу! В моих картинах те же мексиканские цвета, что и на твоих одеждах. Ты для меня олицетворяешь Мексику. Я вдвое старше, почти старик, и все же благодаря тебе я влюблен словно впервые. А теперь ты подаришь мне ребенка. Спасибо, Фридита! Я люблю тебя.

Его поцелуи и прикосновения становились все более страстными, и Фрида целиком отдалась им. Прижимаясь к его теплому телу, она чувствовала себя в безопасности.

— Я не делаю тебе больно?

— Нет, — тихо ответила она. — А если бы и так, что с того? Счастье, которое я переживаю в твоих объятиях, помогает мне забыть о боли. Ты делаешь меня самой счастливой женщиной в мире.

«Я стану матерью, — замирая от радости, думала Фрида. — После появления ребенка мое счастье будет полным». Она стояла боком у зеркала, проверяя, не округлился ли животик. Утром ее снова рвало, но она перенесла это спокойно. Зато скоро она будет качать на руках малыша. Она уже представляла себе, как рисует его, а он спит и смеется во сне. Благодарность переполняла все ее тело, заставляя трепетать каждую клеточку.

«Я жена Диего, я часть того, что он создает. Я буду жить в замечательном мире, окруженная замечательными людьми, и история Мексики будет моей историей. И я буду рисовать. Я самая счастливая женщина в мире», — думала она.

В тот день Луис засобирался в Мехико: нужно было сдать статьи в печать. Фрида загрустила: они с Луисом сдружились, и ей не хотелось его отпускать.

— Спасибо тебе за все, за твою поддержку, — сказала она, когда они прощались.

— Нет, это я должен благодарить тебя. Ты замечательная женщина, — ответил Луис, с любовью глядя на нее. — Я наслаждался твоим обществом. И мне будет очень не хватать тех часов, которые мы в тишине проводили у холста. От тебя исходит сияние, которое я вижу и в твоих картинах. Этот свет проливается на всех, кто на них смотрит. — Он подошел к Фриде и обнял ее. — Пообещай мне, что не упустишь своего счастья. И в первую очередь пообещай, что не бросишь рисовать. Ведь живопись и есть твое счастье.

— С чего бы мне бросать? Почему ты так говоришь? — Просто пообещай.

Фрида кивнула.

С этого момента она дни напролет проводила одна. У нее появилось больше времени, чтобы рисовать и радоваться предстоящему рождению ребенка. Если она чувствовала себя одиноко, то шла на работу к Диего и сидела рядом с ним на лесах.

Он с гордостью рассказывал всем, что скоро станет отцом. Однако это не удержало его от интрижки с ассистенткой Ионе Робинсон.

— Ты бросишь ее? — устало спросила Фрида. Она лежала на кровати, потому что ее одолевала тянущая боль в спине. Боль отличалась от мучительных спазмов после аварии: Фрида еще не испытывала таких ощущений. — В этот раз у тебя все серьезно, да?

Ионе была не просто моделью, которая исчезнет через пару дней, а нынешней ассистенткой Риверы и к тому же американкой.

— Нет, — покачал головой Диего, взяв ее за руку, — ничего серьезного.

— Если так, то брось ее! — Фрида со злостью вырвала у него руку. — Ночью ты говорил, что я даю тебе все, что ни к одной женщине у тебя не было таких чувств. Тогда зачем тебе другие? Зачем? Ты знаешь, что ты со мной делаешь? Ты разбиваешь мне сердце.

Диего опустил глаза, как будто призадумавшись, а потом посмотрел на нее.

— Ее я хочу, но тебя, Фридуча, я люблю.

Ответ еще больше разозлил Фриду.

— Но если ты любишь меня, то почему причиняешь мне боль? Что эта женщина дает тебе такого, чего не могу дать я? Все дело в моем теле? В проклятой больной ноге?

Ривера встал на колени перед кроватью и обнял жену:

— Фрида, послушай меня. Я думал, мы выше буржуазных условностей. Мы ведь коммунисты. Мы хотим победить и изжить буржуазность. Не только в политике, но и в любви.

Она оборвала его, яростно взмахнув рукой:

— Как ты все замечательно придумал! Будь коммунистом, но гуляй направо и налево. Будь коммунистом, но все равно бери деньги у американского посла.

Ривера метнул в нее яростный взгляд.

— Ты тоже живешь на эти деньги. Кроме того, ревность слишком мелкобуржуазна. Тебе она не идет. Я могу обещать, что никогда не брошу тебя. Но и только.

Он встал и вышел из комнаты. Фрида, расстроенная, осталась лежать. Она прижала руки к животу, чтобы заглушить боль. Врач сказал, чтобы она не волновалась и заботилась о себе, потому что в ее состоянии беременность и роды — это очень большая нагрузка. Фрида прочла обеспокоенность в его глазах, но не придала ей значения. Слава богу, завтра приедет Кристина с детьми. Хоть с кем-то можно будет посоветоваться.

Кристина привезла с собой дочь Изольду и новорожденного сына Антонио. Все считали, что она приехала помочь Фриде во время беременности, которая протекала очень тяжело. Но истинная причина заключалась в другом: сестра уже рассказала Фриде, что не вернется к мужу.

— Он постоянно шляется по другим женщинам. И он избивал меня, даже когда я вынашивала Антонио. Я никогда к нему не вернусь.

— Ты его еще любишь?

Кристина фыркнула.

— Как я могу любить человека, который меня бьет и изменяет мне?

«А я вот могу, — с грустью подумала Фрида. — Я могу любить мужчину больше всех на свете, даже если он мне изменяет».

При любой возможности Фрида брала на руки маленького племянника и нянчилась с ним. Она смотрела, как сестра кормит его грудью, и слышала, как Антонио причмокивает. Во всем этом она видела доброе предзнаменование. Через несколько месяцев она будет качать на руках собственного малыша.

— Мама никогда не кормила меня грудью, — как-то сказала она сестре. — Меня сразу же отдали кормилице-индианке. Но перед тем, как она меня кормила, ей всегда мыли грудь. Это мне Матита рассказала.

— Мама забеременела мной сразу же после твоего рождения. Она не могла кормить грудью.

Фрида бросила на сестру удивленный взгляд.

— Я говорю это не от обиды. Меня вскормила своим молоком индейская женщина. И отец матери был индейцем. Во мне течет индейская кровь. С каждым днем я понимаю это все более отчетливо.

— О чем ты?

Фриде не пришлось подбирать слова. Она много говорила об этом с Луисом Кардосой, и мысль о том, что скоро на ее плечи ляжет ответственность за ребенка, будоражила разум.

— Я хочу рисовать как мексиканка. Хочу показать мою страну. Не так, как это делает Диего, а по-своему. Пусть все увидят красоту Мексики.

Кристина взяла ее за руку.

— Я и представить себе не могу, что кто-то покажет ее лучше, чем ты.

Вечером все собрались за столом.

— Почему ты не ешь? — спросила Кристина, заметив, что Фрида едва притронулась к ужину. Тебе не нравится?

— Моя Фридуча научилась отлично готовить, — похвастал Диего, — но и твоя жареная свинина выше всяких похвал.

— Тогда можешь съесть и мою порцию, предложила Фрида и пододвинула к нему свою тарелку.

— Что такое? — встревожилась Кристина, но сестра не ответила.

Она выпрямилась на стуле, боясь пошевелиться. Ей с трудом удалось подавить крик. Она не хотела, чтобы другие заметили ее состояние. Да и сама не хотела замечать того, что с ней происходит. Может быть, все еще удастся исправить.

Фрида попыталась продолжить беседу, но голос не слушался. Внезапно ее племянница вскрикнула от страха и заплакала.

— Мама, на стуле тети Фриды кровь, много крови, — пролепетала она сквозь слезы. — Даже на пол капает.

Одним прыжком Диего оказался рядом с женой, поднял ее на руки и отнес в постель. И только тогда Фрида вышла из оцепенения и начала рыдать, корчась от боли. И без врача было ясно: она потеряла ребенка.

Часть II

На грани

1931–1935

Глава 12

Ноябрь 1930 года

Фрида вошла в лифт, нагруженная яркими пакетами и тюками ткани, перевязанными шелковыми лентами. В маленькой кабинке сразу стало тесно, запахло тяжелыми духами и благовониями. На третьем этаже лифт остановился. Двери открылись, и внутрь протиснулась Люсиль Бланш.

— Фрида, вы ходили по магазинам? — спросила она и добавила, не дожидаясь ответа: — Вообще-то мне нужно вниз, но я поднимусь вместе с вами. Кто знает, когда эта штуковина снова приедет.

Фрида улыбнулась и подвинулась. Из пакетов вырвалось еще одно облачко восточных ароматов.

— Добрый день, Люсиль. Я была в китайском квартале и, боюсь, слегка переборщила с покупками. Но все эти вещи такие красивые. — Она провела рукой по ткани, расшитой золотыми нитями, а затем по плотному шелку.

Люсиль кивнула.

— Да, к тому же там недорого. Но что, ради всего святого, вы собираетесь делать с этими тканями?

— Сошью из них платья.

— Уверена, вы будете выглядеть в них сногсшибательно.

Фрида усмехнулась.

Только что на улице какие-то детишки глазели на меня, разинув рты, — призналась она.

Люсиль рассмеялась.

— Как ваш супруг?

— Пашет как проклятый. Зайду к нему попозже, принесу чего-нибудь поесть, а то он забудет.

— Тогда давайте увидимся завтра: заскочу к вам, пропустим по бокальчику?

— Ну конечно.

Лифт остановился на этаже Фриды. Люсиль вышла, чтобы выпустить соседку со всеми ее покупками.

— Значит, до завтра, дорогая.

— До свидания.

Фрида закрыла дверь квартиры и опустила пакеты на пол. У нее из головы не шла сцена с детьми. При Люсиль она еще могла шутить и улыбаться, но все было гораздо серьезнее. Малышей было шесть или семь — девочки и мальчики дошкольного возраста. Круглыми щеками, большими темными глазами и шелковистыми волосами китайчата напоминали Фриде индейских детей в родной Мексике. Они казались такими красивыми и трогательными. Как-то она даже написала подруге Исабель, что с радостью приняла бы китайского ребенка в свою семью. А сегодня дети с любопытством уставились на нее, после чего один мальчик шагнул вперед, показал на нее пальцем и спросил, где остановился ее цирк. Черт, зачем она рассказала Люсиль о детях? Фриде потребовались месяцы, чтобы смириться с потерей ребенка. И до сих пор было больно вспоминать об этом. После выкидыша врачи посоветовали ей больше не беременеть: внутренние органы были сильно повреждены аварией. С тех пор, стоило Фриде заговорить или подумать о детях, на глаза наворачивались слезы.

Она отправилась на кухню и, чтобы успокоиться, налила себе большой стакан воды.

Они жили в Сан-Франциско уже четыре недели; оставалась пара недель до Рождества. Они остановились в квартире Ральфа Стэкпоула, друга Диего, с которым тот познакомился в Европе. Люсиль и ее муж Арнольд жили в том же доме, а поскольку Арнольд тоже был художником, пары подружились.

Фриде нравился Сан-Франциско. Долгое время она не знала других городов, кроме Койоакана и Мехико. Затем в ее жизни появилась Куэрнавака. И вот она в Америке — Гринголандии, как она ее называла. То, о чем она мечтала еще с Алехандро, воплотилось в жизнь. Постепенно Фрида изучила весь город.

— Тебе не стоит ходить за мной по пятам, — заявила она Диего. — Я не заблужусь! Мне нравится гулять по городу и удивляться.

С тех пор как художница впервые очутилась в китайском квартале — который, к ее удивлению, оказался всего в нескольких улицах от квартир Стэкпоула, — он неизменно приводил ее в восторг. При всяком удобном случае Фрида отправлялась бродить по его улочкам, где всегда было полно народу. Ей нравились крыши пагод и колокольчики, которые висели перед дверями и тихо звенели при малейшем колебании воздуха. Она заходила в лавки с самыми необычными товарами, какие только можно себе представить. Живые лягушки и насекомые, пенисы животных и травы, от одного запаха которых можно было отдать богу душу. Она любила заглядывать в магазины, где продавались ткани, пуговицы, тесьма и ленты, маленькие фонарики и тысячи других ярких вещей. Ей нравились и обитатели квартала, особенно дети, которых она находила очень красивыми. Гораздо красивее гринго, у которых лица напоминали черствый хлеб.

Недалеко от их квартиры раскинулся залив. Фрида влюбилась в океан с первого взгляда. Едва увидев его необъятную гладь, она сняла обувь и чулки и босиком побежала к воде. Волна ударилась о ноги, намочив подол тяжелых юбок, но Фрида не возражала. Она и не представляла, что вода может быть такой холодной. Она каталась на трамвае вверх-вниз по невероятно крутым улицам и наблюдала, как выгружают в порту огромные корабли. По вечерам она обычно сопровождала Диего на какой-нибудь прием, коктейльную вечеринку или одну из многочисленных лекций о связи политики и искусства, которые его приглашали прочесть.

Когда несколько месяцев назад Ривера получил приглашение расписать Фондовую биржу Сан-Франциско, а затем и Калифорнийскую школу изящных искусств, он недолго раздумывал. С тех пор как товарищи по партии отреклись от него, ему было неуютно в Мексике. К тому же новое правительство отказалось от веры в революцию в пользу власти капитала и больше не нуждалось в искусстве монументалистов. После возвращения из Куэрнаваки Диего сидел без работы. Если он хотел рисовать, нужно было покинуть Мексику. Заказ из Сан-Франциско оказался для него спасением. Правда, ему, как ярому коммунисту, сначала не хотели оформлять визу. Но Дуайт Морроу и торговец искусством Альберт Бендер поручились за него. Так они и попали в Штаты.

— Я же говорил, мы с тобой обязательно поедем в Америку. Сначала в Сан-Франциско, а однажды и в Нью-Йорк. Вот увидишь, — торжествующе заявил Диего:

Мечта Фриды стала реальностью. Сердце у нее трепетало от предвкушения, когда она спускалась по трапу в аэропорту Сан-Франциско. Она глазела по сторонам, жадно впитывая в себя чужие ландшафты.

Но Гринголандия оказалась другой — не такой, как ей представлялось. Земля, которая издали казалась золотым слитком, при ближайшем рассмотрении пестрела ржавыми проплешинами. Некоторые города напоминали мексиканские, но большинство разительно отличалось. Небоскребы и огромные промышленные предприятия, заслоняющие горизонт, сумасшедшее движение на дорогах, непонятный и чуждый образ жизни. Да еще вечные коктейльные вечеринки. Они ей не нравились. На таких сборищах она всегда стояла рядом с Диего и молчала, потому что не знала, о чем говорить со всеми этими незнакомыми людьми. Американцы казались ей невероятно зажатыми. В них не было изюминки. И если они обращали на нее внимание, то только из-за необычных нарядов. Фрида собирала впечатления, хорошие и плохие, вдохновляющие и отталкивающие. Она воплощала их в своих картинах, хоть ей и приходилось заниматься рисованием в условиях, не особо располагающих к творчеству.

«Здесь изображена я, Фрида Дало, с моим любимым мужем Диего Риверой. Я написала этот портрет в прекрасном городе Сан-Франциско, штат Калифорния, для нашего друга мистера Альберта Бендера, в апреле 1931 года». Фрида сделала шаг назад, все еще сжимая в руке кисть.

На самом деле особой необходимости в подписи не было: они с Диего узнавались с первого взгляда. Художница работала над портретом все последние недели. Картина, по ее меркам, получилась довольно большой, почти четыре метра высотой. Она сделала еще один шаг назад и наткнулась на батарею деревянных рам, которые Диего поставил у стены. Фрида тихо выругалась. Студия Ральфа Стэкпоула была достаточно просторной, и тем не менее художница едва находила место для своих рисовальных принадлежностей, потому что Диего занял все пространство, хотя сам работал не здесь, а в столовой биржи. Здесь он хранил предметы, служившие ему источником вдохновения: кое-что из мебели, фотографии, инструменты, запчасти машин, фрукты и цветы, которые рано или поздно начинали гнить, распространяя ужасную вонь, игрушечные самолетики, теннисные ракетки, парики, украшения, оловянный лоток для промывки золотого песка и навигационные инструменты… Фрида уже давно оставила попытки понять, что именно муж приносит и зачем. Воображение Риверы было почти неисчерпаемым, и он собирал вокруг себя тысячи вещей, чтобы изобразить их на фресках.

Она ткнула кистью в себя и Диего. «Голубка и слон, — подумала она. — Мама была права». Диего был на целую голову выше нее; широкий ремень, которым он подпоясывался, находился на уровне ее груди. На портрете он был в костюме из плотной ткани и огромных рабочих ботинках, а Фрида словно парила над землей рядом с ним. Ее маленькие ножки выглядывали из-под зеленого платья с пышным воланом по подолу. Диего держал ее за руку, как отец — маленькую дочурку. В другой руке у него была палитра. Фрида куталась в ярко-красную шаль с бахромой, а шею украшало нефритовое ожерелье с кулачком.

Призадумавшись, Фрида повертела кистью. Надпись с посвящением Альберту Бендеру над головами пары выпадала из общей композиции. Тогда у художницы возникла идея. Несколькими мазками она изобразила голубя, который держал в клюве полотнище с посвящением. «Что-то я переборщила с пропорциями. Диего получился крупнее, чем на самом деле, я же, наоборот, чересчур маленькая, — подумала она. — Рядом с ним я выгляжу ребенком. И почему это у него одного в руке палитра? Наверное, подсознание подшутило надо мной и я перенесла на холст ту разницу между нами, которая меня всегда беспокоила. Но я не хочу быть такой».

Она снова взялась за кисть и закрасила шаль, при этом добавив к зеленой юбке побольше пышности, как будто под ней было еще несколько юбок. Затем художница нарисовала шаль заново. «Как доспехи. Так-то лучше, — удовлетворенно заключила она. — Теперь я похожа на женщину, пусть и довольно хрупкую. Может, пририсовать еще цветок или бант, чтобы казаться чуть выше?» Она принялась за прическу. Сегодня у нее в волосах была широкая лента, завязанная бантом. В ушах покачивались длинные серьги. Она как раз собиралась их нарисовать, когда раздался голос Диего:

— Фрида, Фрида, ты где?

Он распахнул дверь, вошел и неловко застыл. Небольшая студия словно стала еще меньше. Подойти к жене Ривера не мог, потому что проход был завален рамами.

— Что ты тут делаешь?

Вздохнув, Фрида опустила кисть в стакан с водой. Образ, который был у нее в голове минуту назад, исчез. Она знала, что бесполезно просить Диего подождать, пока она не допишет задуманное. Сам-то он на лесах постоянно отвлекался: то подойдет ассистент с вопросами, то нужно дать указания рабочим, то появятся друзья и почитатели таланта Диего. Но у Фриды так не получалось. Ей требовались тишина и погружение в картину. И пространство.

— Иду, — отозвалась она, бросив полный сожаления взгляд на картину. Портрет очень точно отражал их отношения: Диего занимал центральное место в ее жизни, а все остальное было на втором плане.

— Ну, чем ты сегодня занималась? — спросил Ривера спустя какое-то время, когда они сидели друг напротив друга за кухонным столом. — Я скучал по тебе на работе.

— Я рисовала, — ответила она, — потеряла счет времени. Не хочу заставлять мистера Бендера долго ждать обещанную картину.

Ей хотелось отблагодарить Альберта Бендера, который помог Диего приехать в США и нашел ему заказ.

— Он будет счастлив.

Фрида склонила голову. Ей было непросто находить время на живопись. Слишком часто что-то случалось она отвлекалась, а потом желание и вдохновение исчезали. И это было связано со сменой обстановки. То, что она сейчас называла своей студией, по сути, представляло собой убогий угол в захламленной комнате. Ей же требовался простор, большое помещение, где она могла бы сосредоточиться и не отвлекаться на посторонние вещи. С другой стороны, она была нужна Диего. Они приехали в Сан-Франциско, потому что Ривера получал здесь заказы и зарабатывал деньги для них обоих.

Вопреки всему, она все же поставила в студии свой мольберт. Ее радовало, что представилась возможность написать картину для Альфреда Бендера. Но, работая над портретом, она невольно осознала, насколько велика разница между ней и Диего. Живопись часто помогала Фриде разобраться в себе и своей жизни.

Ей нравился Сан-Франциско, но она скучала по друзьям и семье, особенно по отцу, Матите и Кристине. И по партийным товарищам, которые стали для нее родными. Фрида не завела здесь настоящих друзей, только поклонников и тех, кто рассчитывал, что она замолвит за них словечко перед Риверой. К тому же Фрида слишком плохо говорила по-английски, чтобы вести светские беседы и включать свое очарование, американские женщины были ей чужими. Она находила их поверхностными и довольно непривлекательными. Чувствуя на себе их пренебрежительные взгляды, она еще плотнее закутывалась вребозо и шуршала юбками. Традиционные мексиканские платья, огромные серьги и ожерелья стали для Фриды своего рода доспехами. Как и пышная зеленая юбка, которую она изобразила на картине для Альберта Бендера.

Занятия живописью также позволили ей понять, какое огромное подспорье и утешение заключает в себе искусство. Рисуя, она забывала, что семьи и друзей нет рядом. А если работа спорилась, Фрида испытывала глубокое удовлетворение. Она физически ощущала, что создает своими руками нечто новое. Когда наступала ночь, художница отправлялась спать в предвкушении нового дня, чтобы утром снова взяться за кисть.

Вручая картину Бендеру, Фрида светилась от радости и гордости.

— Мне очень нравится! — похвалил Бендер. — Повешу ее на самом видном месте и расскажу о вас каждому, кто захочет узнать, чье это полотно. — Он еще раз внимательно оглядел картину. — Я никогда не расстанусь с ней. Как подсказывает мой опыт, это начало чего-то великого.

Фриде была приятна его похвала. Работа над портретом принесла ей много радости, а теперь опытный коллекционер и знаток искусства высоко оценил ее талант. И у нее уже созрели замыслы новых полотен.

В портрете растениевода Лютера Бербанка Фрида впервые вышла за границы реальности и изобразила Бербанка сросшимся с деревом, корни которого уходили в землю и переплетались со скелетом.

Когда Диего увидел картину, у него от восхищения перехватило дух.

— Фрида, это замечательно! — воскликнул он.

Сам Ривера тоже изобразил биолога на лестнице Фондовой биржи в Сан-Франциско, но в более привычной позе: стоящим на коленях и рассматривающим растение.

— Я и не заметила, как сложился такой образ, — призналась Фрида. — Внезапно он показался мне более реальным, чем сама реальность. Хотелось показать, как новая жизнь прорастает из смерти.

Она написала и еще один портрет — доктора Лео Элоэссера. Стэкпоул познакомил их с Фридой, когда ей понадобился врач, чтобы избавиться от болей в ноге. Фрида сразу же прониклась доверием к этому маленькому человеку с большим добрым сердцем. Постепенно она поведала ему всю историю своей болезни, не утаив даже того, что у нее был выкидыш. Она не сомневалась, что передает свои страхи и чувство вины в надежные руки. Лео Элоэссер внимательно слушал ее и задавал вопросы. Впервые у Фриды появилось приятное ощущение, что врач относится к ней как к равной. Лео объяснил, что именно происходит в ее организме. Ему было важно, чтобы пациентка это осознавала. Он даже достал медицинские книги и нарисовал ее травмы. Элоэссер дал ей несколько советов и прописал укрепляющие препараты и уколы. Со временем он стал для Фриды скорее другом, чем лечащим врачом. Она не любила других докторов, которые держались холодно и высокомерно. Но Лео Элоэссер безоговорочно доверял ей, и она слушалась его. Потому-то она и захотела его нарисовать. И стала посылать ему письма. «Никогда ни один врач не заменит мне вас, дорогой доктор», — писала она. Художница изобразила его в полный рост в темном костюме; голова слегка наклонена вперед, будто он слушает, как часто бывало на их сеансах.

В июне 1931 года Диего закончил работу, и супруги полетели назад в Мексику.

Фрида была рада вновь оказаться дома. Когда в первое утро после возвращения она проснулась, было еще очень рано, но ей больше не хотелось спать.

Она слушала, как тихо кудахчут в саду индейки. Вот Амельда шаркающей походкой направилась к двери — видимо, пошла на рынок за продуктами к обеду. С какой охотой Фрида сейчас присоединилась бы к ней и влилась в плавный поток людей, спешащих по своим делам! Потом она услышала другие шаги: мать собралась на мессу. Фрида не могла взять в толк, как она жила без всего этого — без шума улицы, который доносился из-за стены, окружающей дом, вкуса моле и энчилады[22], ежедневых гроз с громами и ливнями, приносящих в сад «синего дома» чудесную прохладу и свежесть. Она снова начала дышать полной грудью. Здесь повсюду веяло первоздан-ностью, не похожей на шумную и суетливую Америку. Теперь Фрида могла наслаждаться тишиной Койоакана, снова слышать знакомые звуки, есть любимые блюда, говорить на родном языке. Со счастливой улыбкой на губах она поднялась с постели.

Фрида наслаждалась временем, которое проводила с семьей, особенно с отцом, Кристиной и детьми. Но у Диего после возвращения в Мексику настроение вскоре испортилось. Ему больше нравилась жизнь в Америке. И над чем он будет работать, когда закончит роспись лестницы в Национальном дворце? Новых заказов не предвиделось. Последнее время Ривера носился с планом строительства дома в Сан-Анхеле, пригороде Мехико, километрах в четырех от Койоакана. Впервые увидев чертежи, Фрида испугалась. Оказалось, Диего решил построить два дома — большой для себя и поменьше для жены, — соединенных разводным мостом на уровне крыши.

— У каждого из нас будет своя студия. Ты можешь рисовать когда вздумается. Ты же всегда этого хотела. Будет здорово, Фрида, вот увидишь, — убеждал он ее.

Но Фрида решила, что это лишь отговорки.

— Значит, вот как ты себе представляешь наши отношения? — упрекнула она мужа. — Ты хочешь, чтобы я была рядом, но на безопасном расстоянии. Смотри, как бы мне самой однажды не захотелось поднять разводной мост.

Глава 13

— Но мы же только вернулись. Я еще даже не распаковала чемоданы, а ты снова рвешься в дорогу! — Фрида с сожалением оглянулась по сторонам, стоя в центре своей красивой разноцветной кухни. На столе лежали яркие перцы чили и баклажаны, лимоны, помидоры и цветы, которые она купила на рынке. — Хватит с меня пока Соединенных Штатов. Там сейчас холодно, а здесь начинается самый прекрасный сезон, Диего. — Она принялась раскладывать продукты по большим глиняным чашам.

Диего взял ее ладони в свои:

— Послушай, Фридита, Нью-Йоркский музей современного искусства предлагает мне персональную выставку. Раньше такой чести удостаивался только Матисс. Это будет мой триумф в Америке.

— А как же твоя работа в Национальном дворце? Нет лучшего места, чтобы донести твои идеи до людей. Ведь ты сам хотел продвигать революцию через искусство!

Диего пожал плечами.

— Но американских рабочих тоже нужно освобождать. Они продвинулись намного дальше в плане индустриализации. Видела, какие огромные фабрики в Штатах? Сейчас особенно важно просвещать пролетариат, убеждать его в правоте нашего дела. Точно так же, как рабочие строили заводы, они будут строить и социализм.

— Одна выставка в музее их точно не убедит.

Но Диего стоял на своем:

— Во-первых, Нью-Йоркский музей современного искусства — лучший в мире, а во-вторых, мы же едем в Детройт, в самое сердце американской автопромышленности.

Спор затянулся. Диего и Фрида ходили по кругу, многократно приводя одни и те же доводы.

Наконец Фрида сдалась. Чутье подсказывало ей, что будет неплохо на время уехать из Мексики. Политический климат становился все более тяжелым. Кроме того, передними открывалась возможность заработать, которой не стоило пренебрегать. Как знать, может, через несколько месяцев ситуация в Мексике изменится к лучшему. И все же художница не горела желанием снова собирать чемоданы. В последние месяцы она так скучала по Мексике. Эта страна жила в ее сердце, их прочно связывала общая история. Здесь она могла прослезиться, взглянув на цветущее дерево жакаранды или красивую индейскую женщину; здесь у нее семья и друзья. А в Америке все холодное и поверхностное, и никто не позволяет заглянуть себе в сердце. Там у Фриды вообще не было друзей. Она глубоко вздохнула. Конечно, придется ехать с Диего. Она бы никогда не отпустила его одного.

Она прошлась по комнатам casa azul, раздумывая, какие вещи упаковать в чемоданы, чтобы прихватить с собой немного дома, которого ей будет так не хватать в Гринголандии.

Спустя два дня Диего, покачиваясь, прогуливался с ней по палубе корабля.

— Ты только подумай, мы плывем на «Морро касл»! — восторженно кричал он.

Фрида могла понять энтузиазм мужа. Пароход совершал регулярные рейсы между Гаваной и Нью-Йорком и славился высоким уровнем комфорта. Американцы пользовались рейсом на Карибы, чтобы запастись спиртным в обход сухого закона.

Однако прибытие в Нью-Йорк оказалось отрезвляющим.

— Мы даже не сможем увидеть статую Свободы. — Фрида поднялась вместе с Диего на пассажирскую палубу, потому что не хотела пропустить это зрелище, но было туманно. Они точно плыли по облаку. Тонкий плащ Фриды тут же промок, а знаменитую статую она так и не разглядела.

К тому времени, как корабль подошел к причалу, там уже собралось множество друзей и поклонников Диего. Они развернули транспаранты и замахали шляпами. «Добро пожаловать, Диего!» — можно было прочесть повсюду. Ривере явно польстил такой прием. Он даже не возражал, когда его стали обнимать и хлопать по спине. Репортеры задали ему несколько вопросов. Потом супруги ехали по городу в такси. Дома здесь были еще выше и стояли еще теснее, чем в Сан-Франциско. Везя пассажиров по узким улочкам, таксист постоянно сигналил и один раз даже чуть не сбил пешехода. Фрида вздохнула с облегчением, когда, резко затормозив, он остановился перед отелем «Барбизон плаза» у Центрального парка.

— Сейчас поднимемся в номер, и ты сможешь отдохнуть, — обнадежил в лифте Диего.

Но радость была преждевременной. Апартаменты, в которых их поселили, оказались ужасными. После комфортабельного судна Фриде здесь было тесно, как в курятнике. К тому времени, как посыльный затащил наверх весь багаж, они едва могли сделать шаг: все было заставлено чемоданами.

— Какая уродливая и неудобная здесь мебель! — возмутилась Фрида. — И куда мне поставить мольберт?

Диего обнял ее:

— Ну не дуйся. Сейчас разберемся. И посмотри в окно. За один этот вид можно продать душу дьяволу.

— Спасибо, что пытаешься меня успокоить, — криво улыбнулась Фрида.

Они распаковали чемоданы и вынесли часть мебели. Фрида без лишних разговоров выставила в коридор одно из громоздких кресел, но на следующий день, когда они вернулись из Музея современного искусства, где осматривали залы, выделенные под выставку, мебель оказалась на прежнем месте.

— Я же говорила, сущий курятник! — пожаловалась Фрида.

На следующий день, проходя мимо цветочного магазина, она, не задумываясь, приобрела целую кучу роз, а поскольку этого ей показалось мало, Фрида принялась покупать все цветы, которые ей понравились, и так разошлась, что скупила чуть не весь товар. Цветы доставили в отель, и вечером апартаменты Риверы напоминали сад.

— Конечно, этот сад не такой красивый, как в casa azul, — сказала она, когда муж вернулся домой. Диего улыбнулся, но ему было не до смеха: Фрида потратила на цветы целое состояние.

Фрида устроилась в одном из громоздких кресел. Приладив на коленях альбом для эскизов, она пыталась перенести разнообразные формы лепестков на бумагу. Многочисленные цветы, которые она приобрела несколько дней назад, начали вянуть, но именно эта болезненная, умирающая красота и привлекла ее внимание. За неимением лучшего варианта художница поставила стакан с водой для кисточек на спинку кресла: аляповатая мебель только для этого и годилась. Фрида собиралась смешать нужный оттенок красного, чтобы нарисовать ссохшийся бутон гвоздики, но, окуная влажную кисть в краску, опрокинула стакан. Грязная вода пролилась ей на юбку. Фрида вскочила. Стакан упал на пол и разбился.

Острая боль пронзила спину.

— Ну вот как мне здесь рисовать? — гневно вскрикнула она.

Расстроенная, она начала собирать осколки.

Как она ни старалась привыкнуть к Нью-Йорку, он ей не нравился. Диего, как обычно, погрузился в работу, и Фрида была предоставлена сама себе. Тянулись серые и холодные дни. Она постоянно мерзла и не могла без слез смотреть на бедняков, которые стояли за супом в длинных очередях к бесплатной кухне и провожали художницу блеклыми взглядами, в которых читалась покорность судьбе.

Кроме того, сам город выглядел сплошным бесконечным лабиринтом. Услышав, что в Нью-Йорке тоже есть Чайна-таун, Фрида воспряла было духом, но, отправившись туда, безнадежно заблудилась в узких улочках и только спустя несколько часов сумела вернуться к «Барбизон плаза».

— Я даже не запомнила, где была. И люди там смотрели на меня с подозрением. Совсем не похоже на Сан-Франциско. Никто даже не предложил мне помощь — пожаловалась она Диего, когда он наконец пришел.

— Почему ты не взяла такси? — удивился он. Муж смотрел на нее, как на маленького ребенка, который не знает простейших вещей. Как будто это ее вина!

Фрида вспомнила об этом разговоре, вытирая ковер тряпкой. Она не только потерялась в Чайна-тауне, но и потеряла саму себя. Эта мысль испугала ее. Она села на ковер, не обращая внимания на намокшую юбку. В конце концов, кто она такая? Всего лишь экзотичная спутница Диего. Что она делает здесь, в этом городе, который ей не нравится и сковывает ее? Вместо того чтобы рисовать, она выкинула кучу денег на цветы и все равно была несчастна. Она явно сбилась с пути.

На следующий день Фрида часами блуждала по номеру, натыкаясь на громоздкую мебель. Если бы только начать рисовать! Живопись заберет все страхи и разочарования и подарит ей грезы о новых, более ярких мирах. Но Нью-Йорк мучил ее, ничего не давая взамен. От злости она со всей силы пнула проклятое кресло.

Выставка Диего открылась 22 декабря. Фриду ожидал вечер, неотличимый от многих американских вечеров. В роли мадам Риверы она будет стоять рядом с Диего и молчать, окруженная людьми, которые не знают ни саму Фриду, ни ее картины. Они будут с любопытством разглядывать ее необычный костюм и умиляться забавному акценту. Либо просто не обратят на нее внимания.

Фрида тщательно спланировала свою месть. Предвкушая веселье, она даже улыбнулась. Кроме того, на вернисаж обещала прийти Анита Бреннер — еще один лучик надежды.

Но на выставке Фрида обнаружила, что Анита стоит в компании Люсьенн Блох. Брови у Фриды возмущенно взмыли вверх. Она познакомилась с Люсьенн за ужином несколько дней назад. Еще одна ассистентка Диего, которая положила на него глаз!

Пока Ривера отбивался от журналистов и поклонников, три женщины стояли перед одной из картин.

Люсьенн вдруг рассмеялась:

— Вокруг столько помпы и гротеска! Даже не верится, что это и есть хваленая нью-йоркская элита…

— Твой швейцарский акцент вряд ли поможет общению, — с улыбкой заметила Анита.

Они втроем стали разглядывать посетителей. Мужчины были во фраках и цилиндрах и дымили толстыми сигарами. Женщины, все как одна в платьях от-кутюр, сгибались под тяжестью драгоценностей.

— Их платья и украшения обошлись в такую сумму, которую простые рабочие зарабатывают за несколько лет. А они стоят тут и восхищаются картинами, на которых владелец плантации хлещет сборщика сахарного тростника хлыстом. Чертовы лицемеры! — сердилась Фрида.

— Они лебезят перед Диего и крутятся вокруг него. Возможно, опасность их возбуждает. Пусть он выудит у них из карманов как можно больше денег. — Люсьенн скользнула по Фриде беглым взглядом. — Простите, не хотела задеть вашего мужа. Я восхищаюсь его творчеством, но есть что-то странное в том, как он разыгрывает из себя салонного коммуниста.

«Ее интерес к Диего действительно сугубо профессиональный», — с облегчением подумала Фрида. Она уже начала проникаться симпатией к этой швейцарке. Ведь Люсьенн тоже была чужой в США. Возможно, они даже подружатся? Откашлявшись, Фрида многозначительно переглянулась с Анитой и Люсьенн, а потом, слегка повернувшись, приподняла подол, так чтобы показалась нижня юбка, которая заканчивалась чуть выше лодыжки. Фрида указала глазами вниз, приглашая соседок посмотреть. Люсьенн сообразила первой и рассмеялась во все горло.

— Это… это просто восхитительно! Я не знаю испанского, но слово porqueria я знаю. Оно означает «свинство». Фрида, вы просто чудо!

Теперь и Анита заметила надпись, которая украшала нижнюю юбку Фриды. Там большими буквами было вышито слово PORQUERIA. И теперь они втроем захохотали, зажимая рты руками и тщетно пытаясь успокоиться: стоило им взглянуть друг на друга, и следовал новый взрыв хохота. Фрида подобрала юбку так, чтобы вышивка была видна всем. Посетители испуганно оглядывались на нее, и Фрида видела, что они поняли ее отношение к происходящему. Люди толкали друг друга локтями, указывая глазами в ее сторону.

С невозмутимым лицом она медленно покружилась на месте. Это была ее маленькая месть. Отпустив юбку, Фрида изобразила самый невинный вид, на который была способна. Ни дать ни взять деревенская простушка. Женщины весело переглянулись.

— Сходим завтра в кино? — предложила Анита.

— Точно, посмотрим фильм с Лорелом и Харди[23], — подхватила Люсьенн.

Фрида понятия не имела, кто это такие, но на следующий день отправилась в маленький кинотеатр на Бродвее, где условилась встретиться с Анитой и Люсьенн. Люсьенн пришла со своей сестрой Сюзанной. Пока они ждали в очереди, Фрида обратила внимание, что вместе с ними стоят ньюйоркцы из всех слоев общества, не исключая бедно одетых мужчин и женщин. Видимо, кино было дешевым и потому доступным удовольствием для широких масс.

Они опустились в удобные кресла. Фильм начался с приятной музыки. Забыв обо всем, Фрида жадно впилась взглядом в экран, на котором двое мужчин — один толстяк, другой тощий, как сосиска, — без остановки откалывали шутки и разыгрывали друг друга. Она так хохотала, что у нее заболело в боку. Когда через два часа в зале снова зажегся свет, Фрида была уверена, что ничего смешнее она не видела на большом экране.

— А можно еще раз пойти на этот фильм через минуту? — спросила она, когда они вышли на улицу.

Анита покачала головой.

— Может, лучше сходим на «Франкенштейна»? Он идет в другом зале. Сеанс через час.

— Ты имеешь в виду фильм с этим монстром? — Фрида указала на висевшие на тумбах афиши. На них одноглазый мужчина с жутким искаженным лицом душил блондинку.

Анита кивнула.

— Не волнуйся. Сначала выпьем для смелости. Насколько я знаю, тут за углом есть speakeasy.

— Speakeasy? — переспросила Фрида.

— Место, где продают алкоголь, хоть это и незаконно. Идите за мной.

Вскоре они оказались перед неприметным зданием.

— Но это же похоронное бюро! — воскликнула Фрида, прочитав табличку наддверью, которую охранял человек, одетый в нечто вроде ливреи.

— Ну тогда позволь тебя удивить, — улыбнулась Анита.

Она перекинулась парой слов со швейцаром и потащила Фриду внутрь, за массивную дверь.

Спустя час они в приподнятом настроении снова сидели в кинотеатре. Фрида то взвизгивала от ужаса, то зажмуривалась, когда становилось слишком страшно. На экране по темной улице в одиночестве шла домой женщина. Ее показывали со спины. Следом крался монстр. Были слышны только стук каблуков красавицы и тяжелое дыхание чудовища. Фрида мельком глянула на других зрителей. Все они на всякий случай держали ладони у лица. Как и Фрида, все в этот момент были целиком поглощены действием, которое разворачивалось на экране.

Когда закончился второй фильм, Фрида словно искупалась в ванне, заполненной разнообразными эмоциями. Это удовольствие нельзя было сравнить ни с чем.

— Я и не знала, что гринго могут быть такими веселыми и беззаботными. И что они тоже иногда выползают из своих раковин. А этот бар — просто прелесть. Я очень благодарна, что ты меня вытащила!

В компании подруг жизнь в Нью-Йорке уже не казалась Фриде такой мрачной. Живя жизнью миллионов простых ньюйоркцев, она поняла, что и у этого города есть свои прелести. И на великосветских раутах она больше не стояла как истукан рядом с Диего, а охотно включалась в беседу. Ведь что бы ни обсуждали гости — новый фильм, журнал или небоскреб, — она уже знала, о чем идет речь.

Выставка Диего в Нью-Йоркском музее современного искусства имела оглушительный успех. Высшее общество города наперебой зазывало в гости обоих супругов Ривера. Постепенно Фрида привыкла к такой жизни. В тот вечер они тоже отправились на званый ужин на Пятую авеню. К сожалению, ни Аниты, ни Люсьенн не было среди гостей, и Фрида быстро заскучала.

Встав из-за стола, гости переместились в просторный зал. Фрида устроилась в уголке. Официант ходил с подносом, предлагая напитки. Художница взяла бокал шампанского, хотя предпочла бы бренди. Она не спрашивала, откуда взялся алкоголь: богатые на то и богатые, чтобы позволять себе все что угодно, но в данном случае ее это даже устраивало. Потом Фрида заметила Диего, сидевшего в кресле. Около него увивалась одна из тех женщин, которые вечно охотятся на богатых и знаменитых мужчин. Она пожирала Диего откровенными взглядами. Спустя какое-то время Фриде надоело на это смотреть. С бокалом в руке, покачиваясь и шелестя юбками, она медленно подошла к ним.

— Fuck! — громко выругалась она по-английски и смахнула пару капель шампанского, которые только что пролила на платье. Вокруг воцарилась гробовая тишина. Дама с рыхлым, как сырое тесто, лицом испуганно уставилась на мексиканку. Гигантское колье почти терялось в складках двойного подбородка толстухи.

— Ой, простите, это нехорошее слово? Не судите строго, — с очаровательной непосредственностью улыбнулась Фрида, — я все еще плохо говорю по-вашему. — И она, изящно опустившись на подлокотник кресла Диего, принялась гладить руку мужа. Соперница яростно фыркнула и вылетела из зала. Фрида посмотрела на Диего: тот трясся от беззвучного хохота.

— Тебе уже не так грустно, моя Фрида? — нежно спросил он, когда они тем же вечером лежали в постели.

Фрида кивнула.

— Когда со мной Анита или Люсьенн, этот город кажется вполне сносным. Нам очень весело вместе, и я узнаю от них много нового.

— Мы скоро поедем в Детройт.

— Я знаю.

— А в Детройте все повторится? Ты будешь страдать и ненавидеть город?

Фрида на секунду призадумалась.

— Может, и нет, — сказала она. — Я изменилась. Я уже не та малышка, на которой ты женился. И в Детройте я буду рисовать, вот увидишь. И страдания уйдут. — Немного поколебавшись, она добавила: — Просто мне надоело, что люди не замечают меня рядом с тобой.

Ривера тихо засмеялся.

— Поэтому ты и устраиваешь маленькие провокации? Они мне нравятся, но пришлось постараться, чтобы замять скандал. Интересно, какой ты изобразишь новую Фриду на своих картинах?

Об этом художница еще не думала, но была уверена, что обязательно отразит в автопортретах произошедшие внутри нее перемены. В голове уже крутилось несколько идей для новых работ. Ей захотелось, не теряя ни минуты, сделать несколько набросков.

— Как, по-твоему, будет смотреться, если я нарисую себя американкой снаружи, а мексиканкой внутри? — Она призадумалась, как передать свою идею на холсте, и уже собралась было задать мужу следующий вопрос, но по его дыханию поняла, что Диего заснул.

«Ладно, спрошу завтра», — с радостным предвкушением решила она.

Глава 14

Поезд тащился из Нью-Йорка в Детройт целый день. Фрида все время сидела у окна, пожирая глазами меняющийся пейзаж. В конце апреля природа просто взорвалась красками. За окном по берегам рек стелились ковры белых цветов и качали мохнатыми ветками нежно-зеленые ели, каких не увидишь в Мексике. Порой перед глазами возникало величественное дерево, подчиняя себе всю перспективу. Фрида прикорнула, но совсем ненадолго. Ей не хотелось ничего пропустить. Как такая красивая страна может порождать настолько уродливые города!

— Глянь, Диего, какие оттенки зеленого в листве.

Диего лишь на секунду поднял глаза, бросил: «Да, миленько» — и снова зарылся в свои рисунки.

Такое отношение доводило Фриду до белого каления. Пусть не смеет ее игнорировать!

— Ладно, пойду побреюсь, — сказала она и сделала вид, что собирается встать.

— Да-да, иди, — рассеянно отозвался Диего, но сообразил, что попался на уловку жены. Он поднял голову и надул щеки, так что действительно стал похож на лягушку.

Супруги переглянулись и прыснули, снискав насмешливые взгляды соседей по купе.

Спустя какое-то время Диего вернулся к эскизам, но теперь хотя бы говорил с Фридой. Он рассказывал ей о станках, на которых делают автомобили Форда. Ривера был без ума от современных технологий и верил в чудодейственную силу стали на службе человека. Он с огромным уважением отзывался о людях, которые стояли перед ревущими доменными печами и управляли многотонными агрегатами.

— В Детройте самые влиятельные профсоюзы в Америке. У рабочих на заводах Форда есть власть.

Диего интересовался каждым этапом производственного процесса, потому что именно это он и собирался изобразить. Ассистенты и ассистентки уже замеряли стены и подготавливали их к грунтовке. Они заказали в Мексике песок и позаботились об основных ингредиентах для красок.

В Детройте их снова поселили в гостинице, но здесь у них хотя бы была своя кухня. Фрида обрадовалась, что снова может готовить. Она долго не могла привыкнуть к американской еде, которую находила безвкусной и недостаточно острой. Она решила разузнать, нет ли в городе магазина, торгующего мексиканскими продуктами.

На следующий день они в сопровождении Эдсела Форда и других членов городской комиссии по искусству, ассистентов Диего с женами, а также нескольких журналистов отправились на завод Форда. Экскурсия растянулась на несколько часов, потому что Диего хотелось увидеть все и сразу. Он на ходу делал наброски, что-то записывал в блокнот, раздавал указания ассистентам замерить отдельные станки. На Фриде в тот день были босоножки на высоких тонких каблуках и платье из темной парчи. По взглядам собравшихся она догадалась, что выбрала не тот наряд для экскурсии по фабрике. Стало быть, общественность Детройта уж точно не оценит ее мексиканские костюмы. Недоуменно поднятые брови местных дали ей понять, что здесь действуют еще более строгие правила, чем в Нью-Йорке, а значит, за ней будут наблюдать еще пристальнее.

— Миссис Ривера, один снимок, пожалуйста!

Фотограф направил на нее аппарат, и Фрида, поиграв губами, натянула на лицо милую улыбку. Однако ноги у нее ныли от подъемов и спусков по узким лестницам. Она с завистью взглянула на Диего. Тот был в своей стихии да еще и заразил своим интересом к промышленному производству всех остальных. Они жадно ловили каждое слово Риверы. Он болтал с рабочими, хлопал их по плечу и делал портретные зарисовки. От внимания Фриды не ускользнуло, что и присутствующие женщины пожирали его глазами. Пусть он не был привлекательным в общепринятом смысле слова, его энтузиазм, широкая натура и искрометный юмор притягивали к нему сердца.

В глубокой задумчивости Фрида облокотилась на одну из стен, чтобы хоть на мгновение отдохнуть от боли в ногах. Вот бы здесь была Люсьенн! Но та собиралась приехать из Нью-Йорка лишь через несколько дней. Фрида радовалась, что Люсьенн ассистирует Диего: женщины успели сдружиться. Делегация уже выходила из большого производственного цеха, когда Диего остановился и указал на проход, ведущий в другой цех.

— А там что? Я хочу посмотреть.

Вздохнув, Фрида последовала за ним.

Энтузиазм Диего не иссяк и после экскурсии, когда их пригласили на коктейли к Генри Форду. Фрида сидела рядом с дамой, которая без умолку болтала о благотворительном бале, который организовывала каждый год. Ее трескотня действовала Фриде на нервы. Когда же дама принялась жаловаться на дерзость и нерасторопность прислуги, терпение у Фриды иссякло. Она наклонилась к Генри Форду, известному антисемиту, и сладеньким голосочком прощебетала:

— Скажите, а правда, что вы еврей? Вы ведь такой влиятельный, да?

Воцарилась гробовая тишина. Все прятали глаза, лишь Диего подмигнул ей, когда никто не видел. Им пришлось срочно откланяться. Фрида была готова кричать от счастья, когда оказалась в гостинице и смогла наконец скинуть проклятые босоножки. Она положила босые ноги на колени Диего, и он принялся массировать ей ступни большими нежными руками.

— Американские рабочие у Форда творят чудеса, — заявил он. — Заталкивают с одного конца конвейера кусок металла, а с другого конца сходит готовый автомобиль.

Фрида фыркнула.

— Своим трудом они делают безумно богатыми пару-тройку человек, которые к тому же считают себя лучше других и облегчают нечистую совесть тратами на благотворительность. Ты бы только слышал эту женщину!

— Там все взаимосвязано. Боюсь, что мне не удастся изобразить всю картину только на двух стенах. Хочу предложить Комиссии по искусству отдать мне под роспись все четыре стены в Институте искусств.

— Но, Диего, это ведь почти пятьсот квадратных метров!

Он посмотрел на нее и хитро улыбнулся:

— Я договорюсь о цене за квадратный метр. Вот увидишь. Главное, не вставляй мне палки в колеса. Сегодняшний вечер выдался довольно напряженным.

— Может, впредь ты будешь чуть осторожнее. Хотя ты, конечно, права, — поспешно добавил Ривера, предвидя бурную отповедь.

Фрида вздохнула.

— Ладно, пока ты тут будешь приближать революцию, пойду посмотрю, как там поживает наш ужин.

Она босиком отправилась на кухню. Там стояла большая электрическая плита со множеством ручек и выключателей. С ней Фрида была не в ладах. По кухне распространялся запах гари, а когда Фрида приподняла крышку кастрюли, то обнаружила, что курица уже успела обуглиться.

— Мой муж создает сагу об автомобилестроении, а я не в состоянии управиться с простой плитой! — в отчаянии воскликнула она.

Диего подошел к ней и приобнял за талию. Затем взял одну из обугленных куриных ножек и впился в нее зубами.

Фрида сердито посмотрела на него.

— Вот в Мексике такого никогда бы не случилось, — проворчала она.

В конце мая Фрида поняла, что снова беременна. Вернувшись от врача, который подтвердил ее подозрения, женщина не могла поверить своему счастью, ведь она так хотела ребенка. Все признаки беременности были налицо, но она не осмеливалась надеяться, потому что боялась сглазить. Но после визита к доктору Пратту сомнений не осталось.

Первой ее мыслью было броситься к Диего и все ему рассказать. Но потом Фрида остановилась. Сначала нужно убедиться, что она сможет выносить ребенка. Доктор Пратт заверил: если сделать кесарево сечение, то проблем не будет. И все же Фриде было страшно.

Вдруг она снова потеряет ребенка? И какой опасности она подвергнет саму себя? Кроме того, как и в первый раз, ее ужасно тошнило, так что она не могла выполнять даже самые элементарные действия. И тогда она написала доктору Элоэссеру, которому доверяла больше других докторов:

Что, по Вашему мнению, опаснее: прервать беременность или вынашивать ребенка? Вы знаете мою историю: два года назад у меня, на третьем месяце случился выкидыш. Сейчас идет второй месяц; думаю, должно быть проще. Я все равно не понимаю, почему доктор Пратт советует мне родить ребенка. Меня пугает, что младенец может унаследовать мои болезни. К тому же вряд ли мне хватит сил, чтобы перенести беременность… Я боюсь за свое здоровье.

Она отложила карандаш в сторону и перечитала на-писаное. О чем она только думает! Беременность в таких условиях. И где она будет рожать ребенка? Здесь, в Детройте, где она совершенно одна? Без поддержки матери и сестер? Или она собралась беременная ехать в Мексику? Тогда Диего не будет рядом, когда родится малыш. Нет, оба варианта совершенно исключены. Ей пришла в голову другая мысль. Лео наверняка посоветовал бы ей сделать аборт. Он сразу говорил, что беременность угрожает ее жизни и что, по его мнению, у Фриды нет ни единого шанса выносить дитя. Это и есть решение? Что же делать? Новая волна тошноты подкатила к горлу, и она бросилась к унитазу.

Через несколько дней пришел ответ от доктора Эло-эссера. Дрожащими пальцами Фрида вскрыла конверт и прочитала письмо, стоя в дверном проеме. Ее глаза лихорадочно искали роковые слова. Вот они. Как она и предполагала, врач просил Фриду немедленно прервать беременность. Он уже отправил коллеге зашифрованное послание, ведь аборты были запрещены.

Фрида еще раз перечитала письмо.

«Я не могу последовать вашему совету, дорогой Лео, — подумала она, — Хотя я знаю, что вы, скорее всего, правы».

Она уже твердо решила, что не будет делать аборт. Ей стало лучше, силы вернулись, а тошнота отступила. Да, она родит этого ребенка.

Когда вечером Диего вернулся домой, она сообщила ему о своем решении.

— Для тебя это слишком опасно. Посмотри на себя, ты таешь на глазах! Не двигаешься, не выходишь на свежий воздух…

— С этого момента я буду о себе заботиться, — пообещала Фрида. — Но, может быть, ты постараешься проводить больше времени рядом рядом со мной? В конце концов, это и твой ребенок. — Она смотрела на мужа с вызовом.

— Мне младенец сейчас некстати. По ряду причин. Это твой выбор. А мне нужно работать.

С этими словами Ривера вышел из комнаты. Половицы под его тяжелыми шагами гнулись и скрипели.

Фрида проводила мужа яростным взглядом.

На следующий день на пороге их маленькой квартиры появилась Люсьенн Блох с раскладушкой. Ее попросил об этом Диего: он волновался за жену.

Фрида была счастлива, что теперь не придется днями напролет сидеть одной. Ведь, несмотря на твердое решение оставить ребенка, иногда она ощущала парализующий страх перед будущим.

Между тем жара в тесной квартире становилась невыносимой. Температура не опускалась весь день и, судя по прогнозу погоды, не собиралась снижаться в последующие восемь — десять недель. Фрида приходила в отчаяние. Спастись от жары можно было лишь в прохладной ванне. Поэтому она несколько раз в день бегала за водой, а потом часами сидела в ванне. Ей даже не хватало сил открыть глаза. Люсьенн сомневалась, что такие водные процедуры благотворно скажутся на ребенке.

— Ты хотя бы не прогуливай приемы у доктора Пратта, — попросила она.

— Эти американские дома как печки, — пожаловалась Фрида. — Причем работают они гораздо лучше, чем электроплиты на кухнях!

Она захлопнула за собой дверь в ванную комнату, с блаженным вздохом скользнула в прохладную воду и закрыла глаза. Она знала, что порой бывает несносна. Люсьенн изо всех сил старалась помочь, а она часто грубила ей. И Диего тоже. Но ей было страшно. Фрида подозревала, что с ребенком не все в порядке. Вот почему она не ходила к доктору Пратту: ей хотелось как можно дольше лелеять мечту о материнстве. Вдруг ее пронзила тянущая боль в животе. Фрида вздрогнула, и вода выплеснулась за бортик ванны. За последние дни у Фриды случались недомогания, но сейчас все было по-другому: боль была гораздо сильнее, а еще… Фрида открыла глаза: в воде расплывалась красная струйка. Художница зажала ладонью рот, чтобы не закричать. У нее вырвался лишь глухой жалобный стон.

Люсьенн ворвалась к ней, помогла выбраться из ванны и уложила в постель.

— Позвать врача?

— Нет, все пройдет. Доктор Пратт говорил, что легкое кровотечение допустимо.

К вечеру кровь действительно остановилась.

— Доктор Пратт говорит, что такое действительно случается, — попыталась она успокоить Диего, когда тот вернулся домой с работы. Но и сама в это слабо верила.

— Оставайся в постели, — приказал Диего. — Тебе надо отдохнуть.

— Посиди со мной! — взмолилась она. — Расскажи, чем ты сегодня занимался.

Лицо Риверы просветлело.

— Помнишь, как мы ходили на заводы Форда? Туда, где производят восьмицилиндровые двигатели. Так вот, это станет центральным сюжетом северной стены. А сверху я размешу аллегории различных народов, которые живут и работают в Америке. У одного только Форда сто тысяч сотрудников. В нижних панелях я изображу символы различных наук: химии, фармацевтики и так далее. А самое главное, производства стекла. Ты ведь знаешь, что там делают собственное безопасное стекло. А потом начинается настоящая сборка, когда устанавливают двери, кузов и так далее. И повсюду монтажники и рабочие. Я задействую своих ассистентов и кое-кого из рабочих в качестве моделей. Я уже обо все договорился. Помнишь того мексиканского парня с огромным гаечным ключом в руке? Его зовут Энрике, и он из Оахаки. Он сражался за Сапату и приехал в Детройт три года назад, потому что в Мексике его жизни угрожала опасность. Я изображу его профсоюзным лидером: Энрике просто рожден для этой роли. Что скажешь? — Диего с надеждой взглянул на нее, ожидая одобрения.

Фрида с уважением вспомнила человека, который лишился дома из-за политических убеждений. Она кивнула, но думала при этом о самом Диего: «В глубине души он как тот мексиканец. Борется за свои убеждения днем и ночью. Вот почему я его так люблю и должна позволить ему рисовать. Пусть даже у него не останется времени на меня».

— Фрида? Ты меня слушаешь?

— Да, конечно…

Диего вскочил и лихорадочно зашагал по комнате.

«— Большинство рабочих я изображу либо в профиль, либо со спины. Вот так. Смотри! — Он повернулся к ней спиной и наклонился вперед, занеся правую руку над головой, будто держал тяжелый молот. — Фигуры будут исполнены достоинства. Пусть все увидят, как прекрасны рабочие. А потом я как-нибудь намекну на профсоюз автопроизводителей. Я подумывал о листовке, торчащей из кармана Энрике, или о транспаранте, или… В общем, что-нибудь изобрету. В полдень я передал предварительные наброски в Комиссию по искусству, их вроде одобрили. Так что можно потихоньку начинать приготовления, а потом… — Он резко повернулся к жене и замолк. Взгляду него изменился, стал любящим и мягким. Не переставая ходить туда-сюда, он стал тихо напевать мексиканскую мелодию и хлопать себя по бедрам, отбивая такт. Песня звучала все громче, и наконец Диего схватил с туалетного столика колокольчик из тех, что Фрида иногда пришивала к платьям, и пустил его в ход. Ривера напоминал толстого медведя, отплясывающего на арене цирка. Фрида так смеялась, что не сразу поняла: в животе снова проснулась тянущая боль.

Спасибо, Диего, — тихо прошептала она, когда муж, утомившись, рухнул рядом с ней на кровать. — Ты у меня такой милый. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Фрида.

В воскресенье кровотечение возобновилось с удвоенной силой. Увидев подругу, Люсьенн пришла в ужас.

— На тебе лица нет. Пойду позову врача.

Фрида слышала, как в соседней комнате Диего звонит по телефону и что-то кричит в трубку. Она опустилась на пол и прижала руки к животу, словно пытаясь защитить ребенка, но уже понимала: он обречен. Возможно, и она умрет вместе с ним, даже не завершив начатые картины. Новый приступ боли заставил ее согнуться пополам. Скорее бы все это кончилось!

Вскоре в прихожей послышались шаги. Это был Диего: едва ли не бледнее жены, волосы на голове взье-рошены.

— Фрида! — вскрикнул он и бросился к жене.

Ее скрутил новый спазм, простыня обагрилась темной кровью. Фрида прочитала ужас на лице Диего, а затем боль стала нестерпимой. Примчалась скорая и отвезла Фриду в больницу Генри Форда, но она этого уже не помнила.

Очнувшись, она почувствовала себя опустошенной; тело ныло, будто его исхлестали плеткой.

— Как мой ребенок? — был ее первый вопрос, но она уже знала ответ.

Медсестра сочувственно покачала головой.

— У вас еще будут дети. Вы ведь так молоды.

— Нет, этого я точно не хочу! — крикнула Фрида медсестре. Впервые она четко осознала: у нее никогда не будет детей. Еще одна мечта, которую придется похоронить. Ею овладела безудержная, бессильная ярость на судьбу, которая так несправедливо обошлась с ней. Сейчас Фрида точно разбила бы что-нибудь, если бы могла.

— Я хочу на него посмотреть, — заявила она.

— Не стоит.

— Почему? Это же мой ребенок. Я хочу на него посмотреть.

— Вам лучше этого не видеть.

— Немедленно позовите доктора Пратта!

Пришедший доктор согласился с медсестрой:

— Вид мертвого эмбриона не вынесет ни одна мать. Он еще даже не обрел форму детского тела. Поверьте, желаю вам только добра. По словам вашего супруга, вы хотите стать врачом и даже немного разбираетесь в медицине. Но все равно я настоятельно рекомендую вам не делать этого. Кроме того…

— Что?

— Его уже нет. Эмбрионы сразу же увозят. Простите. Отдохните немного, вам нужно набраться сил.

Когда врач ушел, гнев сменился слезами. Фриде хотелось оплакать мертвого ребенка в тишине, но на соседней койке тяжело и учащенно дышала женщина, хватая воздух губами.

— Я не сделала ни шагу с тех пор, как попала сюда, — пожаловалась Фрида Диего, пришедшему навестить жену. — Я снова в больнице; я толком не знаю, что со мной, а рядом умирают люди. — Она схватила его за руку, и глаза у нее потемнели. — Диего, я хочу увидеть ребенка. Мне необходимо понять, что произошло. Ты же знаешь, я, как кошка, всегда приземляюсь на ноги. Но мне нужно знать, что творится вокруг. Пойми меня, Диего.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал он. — Постараюсь вернуться поскорее.

С кровати Фрида могла видеть в окне лишь небольшой клочок неба. Она провожала глазами одинокие маленькие облачка, проплывавшие мимо. Все отчетливее у нее в голове складывалась картина. Фрида видела себя издалека на больничной койке, которая была слишком велика для нее. Она лежала нагая на виду у всех: вздутый, как барабан, живот; набухшая грудь, каку беременной.

Волосы на голове и на лобке бросались в глаза кромешной чернотой. По лицу струились слезы. Кровать стояла не в больничной палате, а на голой земле. На горизонте виднелся индустриальный пейзаж: элеватор, электростанция, ленточные транспортеры и водонапорные башни. Простыня под ней была запачкана кровью; Фрида прижимала ладонь к животу, откуда тянулись красные нити — вены? пуповины? Их было несколько, и они шли к разным предметам, которые находились на земле рядом с кроватью или парили вверху, как те облака за окном. Фрида закрыла глаза, пытаясь разглядеть, что это за предметы.

Она видела медицинский муляж женского торса, тазовую кость и улитку. Улитка символизировала долгие месяцы, которые проходят от зачатия ребенка до его появления на свет. Рядом с кроватью лежал фиолетовый бутон орхидеи — огромный и напоминающий окровавленную вульву. Еще ей представлялся медицинский прибор наподобие контейнера. Фрида видела, как врачи стерилизуют в нем паром медицинские инструменты. Для этого контейнер должен был оставаться абсолютно герметичным. Он был противоположностью ее матки, которая преждевременно раскрылась, исторгнув из себя плод. Представив себе холст, Фрида принялась распределять по нему предметы. Нельзя было упустить ни малейшей детали.

Покрутив головой по сторонам, она заметила развернутый журнал на тумбочке у одной из кроватей: кто-то разгадывал кроссворд. Рядом валялся карандаш.

Фрида тут же схватила журнал и карандаш. К тому моменту, когда вернулся Диего с парой книг под мышкой, художница сделала наброски всех предметов на узких полях журнала.

— Что ты рисуешь? — полюбопытствовал Ривера, внимательно рассматривая эскиз.

— То, что я сейчас чувствую, — ответила она, немного помолчав.

Диего замер, а потом прокашлялся и осторожно приобнял ее.

— Сейчас принесу тебе альбом и угольный карандаш. Ты просто обязана это нарисовать. Картина поможет тебе справиться с горем. Я знаю. — Он положил у ее кровати две тяжелые книги по гинекологии. — Я сходил в больничную библиотеку за этими пособиями. Мне не хотели их давать, но я так умолял, что мне не смогли отказать. Только нужно их вернуть. Что касается плода, я еще; раз поговорил с доктором Праттом, но ничего не вышло. Прости.

— Там есть изображение эмбриона? — спросила Фрида, указывая на книги.

Ривера кивнул.

Глава 15

Фриде пришлось еще на несколько дней задержаться в больнице Генри Форда. Она воспользовалась этим временем, чтобы продолжить работу над эскизами для картины. Художница решила оставить все возникшие в воображении предметы и теперь прикидывала, как лучше их расположить вокруг кровати. В самом центре будущей картины, надлежащей фигурой женщины, она оставила место для последней недостающей детали: эмбриона, который уже обрел сходство с человеком. Его изображение она собиралась скопировать с иллюстраций из книг по медицине. Фриде было страшно рисовать своего нерожденного ребенка. Но для того, чтобы преодолеть этот страх, нужно было его принять. Когда она дрожащей рукой поднесла карандаш к бумаге и сделала первый штрих, она поняла, что уже готова отпустить это маленькое существо. И ей стало легче.

— Я рада, что у меня есть картина. Она помогает справиться с болью и отчаянием. Не будь ее у меня, я бы уже давно сошла сума, — призналась она Люсьенн и указала взглядом на соседнюю койку, где умирала пожилая женщина.

Через несколько дней Фриду выписали из больницы. Она все еще чувствовала себя несчастной, но была полна решимости немедленно взяться за работу, пока еще свежи впечатления. Диего пришла идея рисовать на металлических листах: такие рисунки напоминали ему мексиканские ретабло. Он принес жене небольшую металлическую пластину, ненамного больше открытой книги. Фрида попробовала писать на ней и восхитилась: на металле краски смотрелись гораздо ярче, чем на холсте. Мазок за мазком задуманное ею изображение оживало на глазах. Она отказалась от перспективы и в этом смысле тоже осталась верна манере ретабло. Когда работа уже была завершена, художница вывела на каркасе кровати дату, июль 1932 года, и название: «Госпиталь Генри Форда, Детройт». После даты она поставила инициалы: ФК. С этого момента она снова будет Фридой Кало. Больше никакой Фриды Ривера.

Закончив выводить букву «К», она громко рассмеялась. Как же здорово снова бытьсобой, Фридой Кало. Но потом ей стало немного грустно. Неужели она только-что расписалась в невозможности оставаться сеньорой Ривера, поскольку не способна родить мужу детей и недостойна этого имени? Нет. Подобная мысль была для нее нестерпимой. Она по-прежнему жена Диего, перед Богом и всем миром. Но она не только жена. Прежде всего, она Фрида. Фрида Кало. Художница.

Нанеся последний мазок и опустив кисть, она осознала, что создала истинный образ женского страдания, который благодаря наивной манере изображения был глубоко укоренен в традициях и культуре ее родины, Мексики. Картина передавала глубочайшую боль от неудавшейся беременности и офущение полной беспомощности, когда уже не принадлежишь самому себе и находишься во власти других. Фрида ничего не утаила, показав, как страдали ее тело и душа, как она надеялась и как ее постигло страшное горе. И в то же время все в картине дышало невероятной силой, в которой отчаянно нуждались женщины, подобные ей. А благодаря орхидее рядом с болью нашлось место и любви. Той самой, которая сделала возможной беременность и дарила утешение, когда Диего окружил ее заботой после потери ребенка. Эта фиолетовая орхидея напоминала Фриде о том, как Ривера танцевал вокруг ее кровати, чтобы вызвать хотя бы слабый проблеск улыбки у жены на губах.

После Диего картину первой увидела Люсьенн. Она несколько минут всматривалась в изображение, а потом разрыдалась.

— Все так и есть, — прошептала она. — Так и есть. Невозможно смотреть на это без боли, но своей картиной ты возвращаешь нам, женщинам, достоинство. — Она порывисто обняла Фриду.

— У тебя тоже был такой опыт? — спросила та.

Люсьенн ничего не ответила, только всхлипнула.

Когда Фрида рассказала об этом Диего тем вечером, он кивнул.

— Фрида, послушай. Из своей боли ты создала шедевр, настоящую оду отчаянной схватке со смертью. Ни одной женщине прежде не удавалось ничего подобного. Это… это как экспрессионистский взрыв. Я никогда не видел произведения, равного твоему по силе и правдивости. Ты гений, Фридита, намного больший гений, чем я. Зачем нужны фрески размером с футбольное поле, если достаточно маленькой металлической пластины. Я рисую только то, что вижу глазами. Ты рисуешь то, что видишь сердцем. Эта картина — душевные муки женщины, которые ты превратила в поэзию!

Фрида с большим удивлением узнала, что в тех же выражениях он говорит о ней друзьям и знакомым. «Из нас двоих не я, а она настоящий художник», — передали ей слова Риверы. Сначала такая похвала вызывала у нее протест и показалось чрезмерной. Но когда то же самое повторили другие люди, Фрида поняла, что Диего не льстил. Да, она создала нечто выдающееся. Искусство помогло ей пережить огромную боль.

«Я справлюсь с любыми испытаниями, — думала она, чувствуя себя победительницей. — Сумею одолеть любую боль, какой бы большой она ни была. Пусть у меня не получится изгнать ее навсегда, но в моих силах запечатлеть эту боль на картинах».

В начале сентября в дверь позвонили. Недовольно вздохнув, Фрида отложила кисть в сторону, стерла пятна краски с рук и пошла открывать. Перед ней стоял посыльный с телеграммой. Она расписалась в получении. Телеграммы в их семье обычно получал Диего. Как правило, их посылали журналисты, намереваясь взять у него интервью, или друзья, которые извещали о скором приезде. Увидев, что на этот раз телеграмма от Кристины, Фрида пришла в ужас. «Папа или мама?» — пронеслась в голове мысль. Фрида поспешно разорвала конверт. Предчувствие ее не обмануло. «Мама очень больна, — писала сестра. — Приезжай немедленно, если хочешь попрощаться».

Фрида помчалась в Институт искусств к Диего и со слезами бросилась ему в объятия.

— Я должна немедленно поехать к маме, — заявила она.

— Конечно, Фридуча.

Билетов на самолет не было, так что пришлось согласиться на поезд, что означало несколько дней пути.

— Чертова страна! Где этот прогресс, когда он действительно нужен? — злилась Фрида, отвешивая хорошего пинка электроплите.

В тот же вечер Диего сообщил, что не поедет с ней.

— Мне нужно работать. Я попросил Люсьенн составить тебе компанию.

— Ты не можешь ехать или не хочешь? — закричала Фрида. Впору кусать локти от ярости и бессилия. Она потеряла ребенка, мать умирает, а муж даже не желает поддержать и думает только о своей чертовой работе.

В отчаянии она принялась колотить посуду и поносить Диего последними словами, а он лишь молча наблюдал за ее вспышкой гнева. В порыве ярости Фрида споткнулась и сморщилась от резкой боли. Но та лишь подстегнула ее. Она подскочила к Диего и, потрясая кулаками, стала выкрикивать оскорбления ему прямо в лицо. Ривера терпеливо ждал, пока она успокоится.

Наконец Фрида обессилела и рухнула в кресло.

И лишь тогда позволила Диего на руках отнести ее в спальню.

— Отдыхай, — сказал Диего, укрывая ее одеялом. — Спи, и завтра ты сможешь взглянуть на ситуацию совсем другими глазами. А через несколько дней увидишься с матерью.

Фрида больше не сопротивлялась. Гнев уступил место печали. Она внезапно почувствовала себя очень одинокой, и ей захотелось нежности мужа. Нет, даже больше: она хотела ощутить его страсть и благодаря ей воспрять к жизни.

Она прижалась к Диего и обвила ногой его тело. Немного помедлив, он сбросил ее ногу, сначала осторожно, а потом, когда она повторила попытку, довольно резко.

Фрида приподнялась на локте и, прерывисто дыша, спросила:

— Что случилось?

— Не надо, Фрида. Нам не следует заниматься любовью. Я не хочу еще одной такой катастрофы. И не хочу ребенка.

Фрида обмерла, ощутив внутри холод и пустоту. Сил не осталось даже на злость. Она отвернулась к стене и какое-то время лежала без движения. А когда стало невмоготу выносить присутствие мужа, встала и перебралась на диван в гостиной.

Утром после завтрака, который супруги провели в полной тишине, Диего отвез Фриду на перрон, где ее уже ожидала Люсьенн.

Все утро Фрида подбирала нужные слова, чтобы обсудить с мужем случившееся накануне. Ей не хотелось расставаться вот так, не помирившись. Но ни за завтраком, ни по дороге на вокзал она не смогла выдавить из себя ни слова.

А потом поезд тронулся. Фрида высунулась из окна. Она собиралась крикнуть Диего хоть что-то хорошее на прощание, сказать ему, что у них все будет в порядке. Но он уже исчез в толпе. Всю поездку, которая длилась несколько дней, Фрида даже не смотрела на американские пейзажи за окном. Она сгорбилась на сиденье, всецело поглощенная мрачными мыслями. Они проехали несколько штатов, Индиану и Миссури, Арканзас и Техас. Но ни темные леса, ни горы, ни пустыне на юге — ничто не вызывало у нее интереса. Она просто хотела как можно скорее оказаться дома и увидеть мать. В южных штатах были большие наводнения, и часто поезд останавливался прямо в чистом поле, а потом тащился черепашьим ходом по залитой водой местности. Иногда приходилось часами ждать на станции стыковочный состав. Когда поезд наконец добрался до Рио-Гранде, которая служила естественной границей с Мексикой, обнаружилось, что уровень воды в реке сильно повысился и придется подождать, пока вода отступит и позволит перебраться по большому мосту на другой берег. Ожидание затянулось на целый день. Фрида пыталась дозвониться до Кристины, но из-за наводнения телефонные линии вышли из строя. Чтобы как-то убить время, подруги пошли в кино. В конце дня им удалось сесть в автобус, который медленно, покачиваясь, перевез их через реку.

«Эта река отделяет одну мою жизнь от другой», — подумала Фрида.

После пяти суток утомительной дороги они с Люсьенн наконец добрались до окраин Мехико. Фрида мысленно готовилась к встрече с матерью. В каком состоянии она будет? Да и жива ли она? Фрида даже толком не знала, от чего та умирает.

— Расскажи мне о маме, — попросила Люсьенн, которую поездка вымотала не меньше Фриды.

— Наши отношения никогда не были особенно теплыми, — начала художница. — Отец мне намного ближе.

— Почему?

— Моя мама была очень набожной женщиной. Я хотела сказать, она и сейчас набожная женщина, — тут же поправилась она. — Нам приходилось постоянно ходить с ней в церковь, пока однажды я не отказалась. По-моему, она так и не простила меня за ту аварию, как будто в этом была моя вина! Но с тех пор мамина жизнь уже не была такой, как прежде. Постоянные хлопоты, беспокойство и расходы: денег едва хватало на оплату счетов за лечение. Она у нас довольно прижимистая. И жестокая, как мне кажется.

— Почему? — снова спросила Люсьенн.

Фрида пожала плечами.

— Может, потому что она жила без любви? Лишь однажды она размякла и показала мне письма, которые писала самому любимому человеку.

— И это был не твой отец?

Фрида кивнула.

— Что с ним стало?

— Он застрелился у нее на глазах.

— Боже мой! — всплеснув руками, воскликнула Люсьенн.

После этого она вышла замуж за отца. Они ладили, но вряд ли мать любила его также сильно, как того мужчину. Иначе зачем бы ей хранить его письма?

— Возможно, она никогда в жизни не была по-настоящему счастлива. Какой ужас, — прошептала Люсьенн, потрясенная этой догадкой.

— Стоит представить, что со мной происходит нечто подобное, а Диего больше нет рядом, мне становится страшно. Этого никогда на случится.

— Он старше тебя на двадцать лет, на целое поколение, — заметила Люсьенн и тут же испуганно осеклась! — Я совсем не то хотела сказать. Просто дело в том, что…

Уголки рта у Фриды поползли вниз.

— Он старик, а я калека; думаю, шансы отправиться на тот свет у нас равные.

— Сдается мне, твоя мать не слишком обрадовалась браку с Диего., — немного помолчав, сказала Люсьенн.

Фрида рассмеялась.

— Он живое воплощение, всего, что она ненавидит. Голубка и слон, так она нас называет. Она попрекает Диего тем, что он был разведен. И тем, что он коммунист. Но, по-моему, он ей уже немного нравится. Потому что заботится обо мне.

Наконец-то автобус дополз до центра города. Кри стина встретила их на автовокзале. Обняв Фриду, она разрыдалась.

— Я опоздала? — всполошилась Фрида.

— Нет, ты как раз вовремя.

£ — Узнает ли она меня?

— Не знаю, ей колют большие дозы морфина. Рак пожирает ее изнутри. Ей очень больно.

Подойдя к постели матери, Фрида застала Матильду спящей. Дочери оставалось только сидеть рядом, держать ее за руку и болтать о всяких пустяках с сестрами.

Спустя два дня Матильда умерла. Фрида в душе поблагодарила мать за предоставленную возможность попрощаться. Ей было очень грустно, но одновременно она чувствовала облегчение, оказавшись дома. Сестер беспокоило состояние отца. Он постоянно спрашивал о жене, искал ее, а когда ему говорили, что ее больше нет, злился и размахивал ножом. Как ни странно, именно Люсьенн смогла достучаться до него. Она говорила с ним по-немецки и пела старые немецкие детские песни, которые успокаивали Гильермо. Фрида была бесконечно благодарна подруге за то, что она отправилась с ней в эту поездку.

На следующий день после похорон, когда они в трауре вернулись с кладбища, сестры и Люсьенн сидели на низкой ограде сада casa azul, подставив лица солнцу. Изольда и Антонио играли рядом с одной из паукообразных обезьян, живших с ними в доме. Порой питомцы вели себя нахально и воровали бананы со стола, но иногда могли быть очень милыми. Больше всего они любили, когда люди за ними гонялись.

— Мне грустно, что мамы больше нет, но все же я счастлива вернуться. Я скучала по Мексике, по ее краскам, по небу, по еде. И по вам, сестренки! — призналась она Кристине и Матите.

— Ну и как там в Детройте? — поинтересовалась Кристина. — Выглядишь ты, прямо скажу, не ахти.

— Я потеряла еще одаого ребенка, — тихо призналась Фрида.

Кристина испуганно зажала ладонью рот, и Фрида прочла в ее глазах воспоминания о первом выкидыше.

— На этот раз все было еще хуже. Я угодила в больницу. Понадобилось несколько дней, чтобы вытащить из меня плод.

— Почему ты ничего не сказала? — возмутилась Кристина. — Я бы приехала тебя поддержать.

Фрида благодарно улыбнулась ей.

— Со мной была Люсьенн.

— И ты превратила этот ужасный опыт в картину, — добавила Люсьенн.

— А Диего? Он был рядом с тобой?

Фрида кивнула.

— У тебя еще будут дети, — попыталась ободрить ее Матита, но предательская дрожь в голосе подсказывала, что сама она в это слабо верит.

Фрида горько усмехнулась.

— Для этого Диего как минимум должен заняться со мной любовью.

Остальные затаили дыхание.

— Ты хочешь сказать, он тебя отвергает? — наконец осмелилась спросить Люсьенн.

Фрида согласно склонила голову.

— Говорит, что не хочет еще одной трагедии.

— Он чувствует себя очень виноватым перед тобой, Фрида, — заметила Люсьенн. — Он знает, что ты слишком слаба для очередной беременности.

— Скучаешь по нему? — тихо спросила Матита.

— Больше, чем по кому бы то ни было. Я пишу ему каждый день и даже оставляю в конце отпечаток своих губ… — Она помолчала и продолжила: — Но, сказать по правде, жизнь проще, когда его нет рядом.

— Фрида! — резко оборвала ее Матита. — Как ты можешь такое говорить? Конечно, место женщины рядом с мужем!

Художница пожала плечами.

— Я очень люблю Диего и не могу представить себе жизнь без него, и все равно жить с ним не так-то просто.

— Вот бы и мне испытывать нечто подобное к Пабло, — мечтательно произнесла Кристина и при этом скорчила забавную рожицу. Напряжение, разлитое в воздухе, мгновенно растаяло. Женщины громко рассмеялись.

Когда они снова успокоились, Кристина взяла Фриду за руку.

— Радуйся, пока можешь так любить.

— Точно, — согласилась с ней Люсьенн. — В конце концов, ты можешь выразить свои чувства в картинах.

Подбежала зареванная Изольда: она ободрала коленку. Кристина посадила ее к себе и подула на ссадину. Это зрелище расстроило Фриду. «Я была бы отличной матерью», — подумала она. Изольда тут же позабыла о боли и подскочила к Фриде:

— Поиграешь со мной в куклы? Антонио глупый, он говорит, что куклы только для девчонок.

— Ну конечно поиграю! Может, искупаем твоих кукол и уложим их в кроватку?

— Давай!

— Пойдем вынесем все сюда. Сегодня такая чудесная погода.

В конце октября Фрида и Люсьенн вернулись в Детройт. Прощание с сестрами и отцом, с Мексикой далось Фриде нелегко. Но и по Диего она уже соскучилась.

Всю дорогу она молчала и размышляла. Она думала о том, что оставила позади, и о том, что ее ждет впереди: холодная Америка, зимний Детройт, вечно занятый Диего и одиночество. Поезд вез ее из одной жизни в другую, и она не знала, какая из них была правильной. «А как же картины?» — внезапно всплыл в голове вопрос. Ведь они всегда были с ней, у нее в голове, в сердце. Те, которые она уже написала, и те, которые еще предстояло написать. Никто не отнимет у нее творчество.

За окном начало светать, и Фрида увидела свое отражение в заиндевевшем стекле. «Неужели это я? — испуганно подумала она. — Я себя не узнаю. Куда делась моя молодость? Где та беззаботная девчонка, которая выходила замуж за Диего? Где уверенность, что впереди у меня только любовь и радость? Я опять чувствую, что сбилась с пути. А что, если во мне уживаются две Фриды? Фрида Ривера, мексиканка, которая носит разноцветные одежды и шокирует всех своим экстравагантным видом. Она живет в окружении ретабло, родителей, сестер, собак и сада. У нее есть муж, которому она носит на работу обед. Но я еще и другая Фрида Кало, современная женщина. Я живу в гостинице, курю и пью, я коммунистка, бездетная, катаюсь по миру без мужа. Я Фрида, молодая красавица. Обожаю танцевать и петь. Я могу очаровать кого угодно и заставить влюбиться в меня. Я выхожу на улицы, сражаясь за свои права и за права мексиканцев. Мне тяжело сидеть на месте, потому что слишком много всего нужно сделать и увидеть. И я та Фрида, что закована в корсет, который мешает ходить. Я не могу иметь детей, моя утроба пуста. Под цветными одеждами скрывается монстр. А среди множества цветов, которые я ношу в волосах, как корону, прячется моя печаль».

— Фрида?

Голос Люсьенн отвлек ее от грустных мыслей. На лице у подруги она прочла недоумение.

— Ты плачешь? Все в порядке?

— Да, — ответила она. — Я просто думала о себе. О своей жизни.

— Расскажешь?

— Не хочу говорить об этом сейчас, мне слишком больно. Подожди немного, однажды ты и сама увидишь то, что я чувствую, на моих картинах.

Поезд только подъезжал к вокзалу Детройта, когда Фрида, высунувшись из открытого окна, увидела стоящего на перроне Диего. Он в радостном предвкушении мял в руке шляпу, хотя на улице было довольно холодно. Ривера вытягивал шею, а потом, заметив жену в одном из окон, побежал вслед за вагоном. Глаза у него сияли от счастья. «Он скучал по мне так же сильно, как и я по нему», — радостно подумала Фрида.

Однако что-то в нем изменилось. Она не сразу поняла, в чем дело. Диего сильно похудел, и на нем был какой-то странный костюм. Фрида жаждала обнять его прямо сейчас, она не могла больше ждать. Проложив себе путь к дверям вагона, она первой из пассажиров спрыгнула на платформу. Муж подбежал к ней. На мгновение они остановились и, задохнувшись от счастья, бросились друг другу в объятия. Прикосновения Диего ощущались совершенно по-другому. Это было странное, незнакомое ей прежде чувство.

— Диего, — прошептала она. — Мой лягушонок.

— Фрида, моя Фридита!

Он прижимал ее к себе так сильно, что чуть не раздавил. Но Фрида ничего не сказала, потому что была счастлива. Вот бы дальше у них все складывалось так, как в самом начале, когда их любовь была полна волшебства!

Вскоре Фриде пришлось распрощаться с иллюзиями Диего раздражался на ровном месте. Несколько раз придя к нему на работу с обедом, она не заставала мужа на месте. В ответ на вопрос, куда он запропастился ассистенты мялись и опускали глаза. Так она поняла, что Диего завел новую любовницу. После этого она просто оставляла обед рабочим и уходила.

Как-то раз, к ее большому удивлению, один журналист попросил ее об интервью.

— Я недавно видел, как вы работали рядом с мужем, — объяснил репортер «Детройт ньюс». — И он сам сказал мне, что вы великая художница и далеко пойдете.

Позже Фрида и сама не понимала, какой бес в нее вселился. Ей вдруг мучительно захотелось провокации. И мести.

— Ну, вы знаете, малыш неплох в своем деле, но из нас двоих великий художник именно я.

Эта фраза, помещенная на первую полосу, вызвала ажиотаж. С тех пор у Фриды не было отбоя от журналистов. Она быстро привыкла к вниманию прессы, научилась уверенно говорить о своих картинах, шутить и выдавать блистательные экспромты.

Фрида смотрела в окно. На улице шел снег. Уже насту ша зима. Художница обхватила себя руками и яростно потерла плечи, потому что очень замерзла. Она больше; могла видеть эти метровые сугробы на тротуарах и домах. Снег валил не переставая несколько дней подряд, и холод пробрался в каждую клеточку тела. Из-за этого Фриду начала беспокоить нога. На правой ступне пальцы превратились в живую рану и отзывались болью при малейшем движении. Она не могла наступить на правую ногу, поэтому почти не выходила из дома. Она понимала, что так нельзя и стоит показаться доктору. Иногда Фрида даже радовалась, что Люсьенн больше не живет с ними: подруга точно от нее не отстала бы.

Фрида поплотнее закуталась в шаль, но это не помогало. Ей было холодно не только снаружи, но и внутри. Она скучала по Диего. Конечно, он существовал где-то рядом, возвращался домой поздно вечером или ночью. Они спали в одной постели, но муж давно уже не дарил ей тепла. Диего отдалился от нее и думал, вероятно, только о любовнице. Фриде оставалось лишь притворяться, что она смирилась с этим. На людях она вела себя шумно, постоянно употребляла бранные словечки на английском, а потом делала вид, будто не знает их значения. С тех пор как вышла статья с интервью, тяга Фриды к провокациям только возросла.

Недовольно отвернувшись от окна, она принялась бродить по двум комнатам, в которых они жили. Как она скучала по солнцу, по саду, такому, как в casa azul, где можно выйти на улицу рано утром, ощутить на лице нежное дыхание ветерка, понюхать цветы, посидеть у маленького пруда и понаблюдать за рыбками… Heimweh — вспомнилось ей немецкое слово, означающее тоску по родному дому. Оно очень точно передавало нынешние чувства Фриды. Но Диего еще не закончил работу. В лучшем случае он управится к марту. Ей предстояло мучиться еще целую вечность. В их спальне, прислоненная к комоду, стояла картина, изображавшая выкидыш. Фрида долго, стояла перед ней в раздумьях. А что, если нарисовать настоящие роды? Не счастливую мать с ребенком на руках, а то, как это происходит на самом деле, — показать без прикрас боль и кровь. Женщина лежит на крови, расставив ноги, из лона уже показалась головка ребенка.

А мать? Ее лица не видно, оно закрыто простыней. Кем на этой картине будет сама Фрида? Ребенком, лезущим из утробы на свет, или роженицей? Она уже решила, что картина будет небольшой, иначе ей просто не хватит сил ее написать.

Поддавшись порыву, художница поставила одну из металлических пластин, которые принес ей Диего, на мольберт и начала набрасывать эскиз.

Когда через несколько часов вернулся Диего, он застал Фриду за работой.

— Хорошо, что ты рисуешь, — похвалил он ее, целуя в затылок.

— Знаю, — отозвалась Фрида. — Я назову эту работу «Мое рождение».

— Изобрази все важные этапы в твоей жизни. Рождение, кормилицу, жизнь в Америке, выкидыш…

— И тебя, — закончила она, поворачиваясь. — Завтра куплю себе меховую шубу. Надоело мерзнуть.

Диего расхохотался.

— Зачем тебе шуба в Мексике? А впрочем, как знаешь. Потом я свожу тебя в кино, чтобы ты смогла выгулять обновку.

Фрида с нетерпением ждала марта. Они наконец-то вернутся домой. Но потом сам Нельсон Рокфеллер спросил, не хочет ли Диего раскрасить фойе нового здания Рокфеллеровского центра в Нью-Йорке, и предложил поистине королевский гонорар. Фрида поначалу бушевала, но потом смирилась. А что ей еще оставалось делать? Диего прав: в конце концов, она может рисовать картины где угодно, были бы мольберт и кусок холста, а муж расписывает большие стены общественных зданий. И ему приходится творить там, где дают заказы.

Сначала они неплохо ладили с Рокфеллером. Но потом Диего вознамерился поместить на стену изображение Ленина. Его не было в проекте, и пресса пронюхала об этом. Правые развязали кампанию против Риверы, левые проводили демонстрации в его поддержку. Наконец Рокфеллер потребовал, чтобы художник закрасил Ленина, но тот отказался. Пришлось расстаться с миллиардером. Ривера сполна получил гонорар, но картину закрыли и не собирались показывать публике. Диего чувствовал себя униженным.

— Я останусь в Нью-Йорке, пока не потрачу весь гонорар до последнего цента, — заявил он.

Супруги купили собственную квартиру, часто выходили в свет и швыряли деньгами направо и налево. Они уехали только в конце декабря. Американские друзья и некоторые журналисты собрались на причале, чтобы попрощаться с четой художников. Именно друзья оплатили им билет домой, потому что Диего исполнил угрозу и у него в кармане не было ни единого цента.

Корабль «Ориенте» как две капли воды был похож на «Морро касл», но первый класс Фриду уже не радовал. Она стояла у бортика и махала подругам. Ее провожали Люсьенн Блох, с которой Фрида успела по-настоящему сдружиться, и Анита Бреннер, которая пообещала в самое ближайшее время наведаться к ней в гости.

Фрида слегка прислонилась к Диего, который стоял рядом и тоже махал рукой. Однако муж незаметным движением отстранился, даже не посмотрев на нее. Он винил Фриду в том, что им пришлось вернуться в Мексику. Ривера считал, что обрел в Америке свободу. Супруги горячо спорили по этому поводу.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь о свободе? Что тебе не позволяют рисовать что захочешь? — вскипала она. — Или под свободой ты понимаешь возможность вести паразитарную жизнь и сорить деньгами?

— Я бы нашел другие заказы.

— Ага, так ты о работе в штабе троцкистов? Не самое людное место на Манхэттене.

Она даже не пыталась скрыть сарказм. Нелепо представлять живопись в месте, где царит строгая конспирация и куда пускают только тех, кто сумел зарекомендовать себя правоверным троцкистом.

— Если когда-то и произойдет революция, то в стране с развитой промышленностью. Уж точно не в Мексике. И я хочу быть там, где это случится. Я стараюсь исключительно ради революции.

— Ты даже не выучил английский! Мне вечно приходится переводить тебе.

— Америка у меня в сердце. Не нужно знать язык, чтобы чувствовать страну.

— Диего, у нас нет денег. Мы должны вернуться. Ты наконец-то закончишь свою фреску в Национальном дворце. Кроме того, — тихо добавила она, — я ужасно скучаю по дому.

В конце концов Ривере пришлось уступить, но Фрида чувствовала, что он винит в своем поражении ее. Если бы она не настаивала на возвращении домой, если бы согласилась уступить и задержаться в Америке, они бы нашли способ заработать. Но вести войну на два фронта — с обстоятельствами и с Фридой — Диего не мог.

Под звуки марша подняли якоря, и «Ориенте» медленно отчалил. Люди на причале и на палубе зашумели, обмениваясь последними прощальными словами.

— Я иду вниз. Мне холодно, — сказала Фрида, кутаясь в шубу и нетерпеливо поглядывая на мужа.

— Побуду здесь еще немного, — бросил Диего.

Фрида различила его молчаливый упрек и печально вздохнула. Когда она спустилась по лестнице в свою каюту, больную ногу, наполовину онемевшую от холода, свело спазмом. Эта боль была знакома Фриде, она привыкла с ней справляться. Но недовольство Диего ее беспокоило. Оказавшись в каюте, она прилегла на диван. Тело медленно возвращалось в жизни. Боль в правой ноге стала пульсирующей.

Фрида то и дело вслушивалась в шаги в коридоре. «Когда же придет Диего? — с тревогой спрашивала она себя. — В Мексике в первое время будет нелегко. Придется постараться, чтобы угодить ему. Самое главное, чтобы он вернулся к работе. Тогда все будет хорошо. Но эта чертова нога никогда не даст мне покоя».

Диего вернулся лишь через час. Он был молчалив.

— Может, посидишь со мной? — взмолилась она.

Муж шумно опустился на полку рядом с ней. Он сильно похудел, но все равно оставался крупным мужчиной — вдвоем они едва помещались в тесной каюте. Но Фриде он нравился именно таким. Ей было приятно прижаться к его огромному телу и исчезнуть в его больших руках. Она взяла ладонь мужа и покрыла ее множеством поцелуев.

— Разве тебе не хочется увидеть Мексику, встретиться с друзьями? Наша жизнь совершенно изменится.

— Вряд ли она изменится к лучшему, — процедил он сквозь зубы.

— Мы поселимся в Сан-Анхеле. Не могу дождаться, чтобы увидеть, какой дом нам построил Хуан. Надо поскорее купить мебель. Там мы заживем в полную силу. У тебя будет своя студия.

«И у меня тоже будет своя студия», — подумала она, и это было замечательно. Правда, Фрида сомневалась, что ей хватит времени на живопись. Но сейчас главное чтобы Диего вернулся к работе.

Она поцеловала мужа в щеку.

— Пойдем пообедаем. На таких кораблях неплохо кормят, хотя я скучаю по тортильям и чили. Обещаю, как только приедем, буду ходить на рынок и готовить. Как раньше, в самом начале, когда мы только поженились и я училась кулинарии у Лупе. Я снова буду приносить тебе обеды, когда ты задержишься в студии. Я накрою корзину с едой салфеткой с вышивкой «Диего» и привяжу к краю цветок. Я сяду рядом с тобой, и мы будем разговаривать.

Она так воодушевилась, что даже не заметила: Диего молчит и мрачно смотрит в потолок.

— Я не голоден, — наконец произнес он.

Фрида тоже замолчала. Она встала, чтобы взять любимое ребозо из спальни. И в этот миг ногу снова пронзила боль.

Глава 16

Вечеринка-сюрприз, которую устроили друзья в честь их возвращения домой, удалась на славу. Правда, для Фриды она не стала сюрпризом. Именно она втайне от Диего уговорила Исабель Кампос, с которой они дружили еще с начальной школы, организовать праздник. «Пожалуйста, приготовь для меня пульке и кесадилью с цветками тыквы», — просила Фрида в письме из Нью-Йорка. Исабель была одной из немногих подруг, с которой она переписывалась. Фрида купила для Ча-беллы, как она называла Исабель, подарки: красочные безделушки из Чайна-тауна и пару туфель на высоких каблуках, каких не найдешь в Мексике.

В день вечеринки Фрида встала засветло и украсила столовую, развесив повсюду разноцветные фонарики. Еда, которую приготовили Исабель и Кристина, распространяла аппетитные запахи.

Когда стали собираться гости, Диего смекнул, в чем дело, и воспрял духом. Он был рад возможности встретиться и поболтать со старыми друзьями, которых давно не видел. Фрида тоже веселилась от души и даже плясала, не обращая внимания на боль в ноге.

Праздник был в самом разгаре. Подхватив очередной бокал, который налила ей Исабель, Фрида отправилась искать Диего. Увидев, что он сидит в углу один, она расстроилась. Ей так хотелось, чтобы он наслаждался вечеринкой. Но тут Диего обернулся, на его полных губах играла улыбка. Фрида, покачивая бедрами, медленно приблизилась к мужу, не сводя с него темных глаз. Он немного выпрямился в кресле и положил руки на колени На нем, как всегда, были просторный костюм и грубые рабочие ботинки. «Никто не знает меня лучше Диего, — промелькнуло в голове у Фриды. — И никто не знает его лучше меня. Я люблю его всем телом и душой. Пусть другие считают его уродом: для меня он самый красивый человек на свете. Никто не заменит мне его. Мы связаны до конца наших дней». В глазах мужа она увидела нежность и желание. «Он тоже любит меня, — с замирающим от радости сердцем подумала она. — Он разделяет мои чувства». Она опустилась к Диего на колени, а он обхватил ее руками.

— Тебе хорошо? — спросил он.

— А тебе?

— Ох, Фрида, нас ждут непростые времена.

— Главное, что у меня есть ты.

— А у меня — ты.

Пришли новые гости. Фрида поцеловала Диего в губы, спрыгнула с его коленей и пошла встречать друзей.

Фрида, сколько лет, сколько зим, — раздалось у нее за спиной.

Она обернулась. Перед ней стоял Алехандро. У Фриды дрогнуло сердце, когда он обнял ее. Потом Алехандро разжал объятия, и оба молча оглядели друг друга, ее бывший возлюбленный сильно изменился, даже постарел, хотя прошло всего четыре года. У него и раньше были залысины, теперь волос стало еще меньше. Но Алехандро по-прежнему казался ей красивым. Ведь она любила его когда-то, а первую любовь непросто вычеркнуть из памяти, не говоря уже о той боли, которую Алехандро ей причинил.

— Фрида. — Его голос звучал глухо.

— Алехандро. Рада, что ты заглянул. Как у тебя дела? Как поживаешь?

— Я женился.

Фрида оглянулась по сторонам: его никто не сопровождал.

— Супруга осталась дома, но передавала тебе привет. — Он улыбнулся: — Ты теперь во всех газетах, настоящая знаменитость.

Фрида отмахнулась:

— Это все потому, что я жена Диего.

— Раньше ты была более самоуверенной, я бы даже сказал, дерзкой.

Они рассмеялись.

Краем глаза Фрида видела, что Диего пристально следит за ними. Конечно, он знал об Алехандро. Интересно, он ревнует?

— Тот несчастный случай… — начал Алехандро.

Фрида перебила:

— Не вспоминай. Сегодня мы празднуем. Иди-ка попробуй кесадилью Исабель, если, конечно, Диего все не слопал.

Спать Фрида легла лишь под утро. Она была пьяна и счастлива. И снова дома! С первой минуты художница наслаждалась здешними красками и формами, с нетерпением дожидаясь, когда сможет перенести их на холст. Фрида прислушалась, не идет ли Диего. Весь вечер она ловила на себе жадные взгляды мужа, но он так и не появился. Фрида встала и посмотрела в окно, но во дворе мужа не было. Она разочарованно вздохнула. Неужели он сразу пошел в свою комнату? Но тут раздались тяжелые шаги Риверы. Он напоролся на что-то в темноте и чертыхнулся. А потом он вошел в ее спальню. Фрида засмеялась от счастья.

— Я ушиб палец на ноге.

Она снова засмеялась и предложила:

— Дай посмотрю.

— Ничего страшного, — отмахнулся он, прижал ее к себе и поцеловал.

Он любил ее со всей нежностью и страстью, на какую только был способен, но при этом двигался осторожно, чтобы не навредить. После они лежали прижавшись друг к другу. Голова Фриды покоилась у него на груди, Диего лениво поглаживал жену по спине.

— А зачем пришел Алехандро? — спросил он. — Ты его пригласила?

Фрида невольно улыбнулась. Иногда Диего ведет себя как ребенок! Он считал себя вправе ухлестывать за другими женщинами, но, как только речь заходила о ней, вдруг становился ревнивым. Она сонно повернулась и прижалась к нему всем телом. Первый день в Мексике прошел замечательно. Она надеялась, что и впредь так будет.

Наутро они отправились в Сан-Анхель, чтобы осмотреть новый дом. Диего не терпелось переехать, Фрида же предпочла бы задержаться в casa azul. К тому же ей хотелось, чтобы отец был рядом: Гильермо сильно сдал после смерти жены. Но Диего был против.

— Зачем мы построили новый дом, если не собираемся туда переезжать? — недоумевал он. — Кроме того, там лучше работается. У тебя, Фрида, наконец-то будет своя студия. Сможешь рисовать, когда захочешь, и никто тебя не потревожит. И ты сможешь обставить наше гнездышко, как захочешь.

Возможно, Диего прав, — рассуждала Фрида, когда они вместе с Кристиной ехали по проспекту Альтависта. Она проводила взглядом гостиницу «Сан-Анхель», где любили останавливаться голливудские звезды. Здание с разбитым вокруг садом напоминало асьенду — старинное частное поместье.

Оба дома — ее и Диего — стояли на противоположной стороне проспекта. От одного их вида у Фриды похолодело внутри. Эти дома разительно отличались от прочих зданий на их улице. Архитектор Хуан О’Горман, друг и ученик Корбюзье[24] , выстроил два куба в стиле баухаус. Часть Диего была большой и розовой, Фриде предназначался куб намного меньше с синими стенами. Она хотела и дальше жить в доме с синими стенами, но не в таком! Домик был просто крохотным. И вокруг ничего: ни апельсинового дерева, ни растений, ни цветов, ни пруда! Единственным зеленым пятном была живая ограда из кактусов, такая редкая, что любой мог запросто заглянуть внутрь. Здесь она всегда будет на виду.

На дрожащих ногах она вышла из автомобиля.

— Это же casa chica[25], — вырвалось у Кристины. — О чем только он думал?

Она тут же хлопнула себя ладонью по губам, но Фрида услышала. Ее одолевали те же мысли. Casa chica означало дом для прислуги. Хозяйка жила в большом доме, casa grande.

— Ты ничего не понимаешь, — огрызнулась Фрида, но, увидев скептическое выражение на лице сестры, смирилась и добавила: — Позволь нам с Диего самим решать.

Сначала они отправились в крыло Фриды. Пришлось подниматься по винтовой лестнице на второй этаж, где находились гостиная и спальня. Лестница была такой узкой, что юбка Фриды задевала стены справа и слева, и довольно крутой, так что подъем дался нелегко. В спальне уже стояла кровать, занимающая почти все пространство. Фрида опустила глаза и посмотрела на свою широкую юбку. Если повесить ее сушиться на веревку, свободного места не останется совсем. А когда Фрида увидела кухню, то едва сдержала слезы. В крошечном помещении — от двери до окна всего шага три — не было места ни для стола, ни для большой плиты. Повсюду голый бетон, даже не повесишь полку для разноцветных бокалов и глиняной посуды. С тяжелым сердцем она поднялась на последний этаж. Там располагались ее студия и ванная комната. Ну хоть что-то.

— А внутри миленько. Тебе тут будет хорошо работаться? — сказала Кристина, почувствовав, что сестра нервничает.

Фрида кивнула, хотя не была в этом уверена.

— Так, а где проход в дом Диего?

Чтобы попасть в другое здание, пришлось подняться по наружной лестнице со второго на третий этаж. Фрида крепко держалась за перила, для нее довольно высокие. Пройдя по узкому мосту, перекинутому между крышами, они добрались до дома Диего и через кабинет попали в галерею. Под ней располагалась студия — огромная комната, которая одновременно служила приемной и магазином. Ванная и спальня были такими же крошечными, как у Фриды.

— Сюда поместится только одна кровать, — прошептала Кристина.

Фриду пугала винтовая лестница, соединяющая этажи в ее крыле. Она сразу затосковала по casa azul, там не было узких ступенек и можно было из любой комнаты выйти в роскошный сад в патио.

Уверенность, которую Фрида ощущала накануне вечером, быстро испарилась.

Следующие несколько недель Фрида трудилась не покладая рук. Она обставила мебелью дом в Сан-Анхеле и принялась за озеленение сада. У нее не оставалось времени даже собраться с мыслями, не говоря уже о живописи. Диего получил новые заказы, но работал спустя рукава. Он был несчастен и винил во всем Фриду.

— Нужно было остаться в Нью-Йорке! — то и дело кричал он. — Я не могу здесь работать!

«А мне не по себе в твоем доме», — хотелось ответить ей, но она сдерживалась и как могла старалась успокоить мужа. Она пыталась убедить его вернуться к работе, готовила ему домашнюю еду, что было непросто на крошечной кухне. Фрида была рядом, когда Диего нуждался в ней, и молчала о своих проблемах со здоровьем, чтобы не обременять его.

К ним в гости пришла Элла Вулф[26], американская коммунистка, с мужем Бертрамом. Тот писал книгу о Диего. Эллу, которая также боролась за равные права женщин, возмутило поведение Фриды.

— Как ты можешь так унижаться перед ним? Где твое самоуважение? Ты исполняешь все его желания, терпишь любую его прихоть, как будто у тебя нет собственной жизни. Ты должна рисовать!

Фрида чувствовала себя недопонятой. В общем и целом, она могла бы согласиться с Эллой. В последнее время ей и самой не раз хотелось швырнуть тарелки к ногам Диего и запереться у себя в студии. Она вынашивала в голове картины, которые просто обязана была написать. Но пока у нее имелись дела поважнее, что она и пыталась донести до Эллы.

— Сейчас самое главное, чтобы Диего рисовал. Он зарабатывает деньги. И я могу быть счастлива лишь в том случае, если он счастлив. Неужели это трудно понять? Мое состояние сейчас менее важно, чем его. Я так давно болею, что уже привыкла. Но с Диего все по-другому. Посмотри на него: весь тощий и желтый и никак не может успокоиться. Я должна заботиться о муже. Представляешь, когда мы переехали, я нашла корреспонденцию, которую он даже не открывал. А в письмах были чеки — где пятьсот долларов, где тысяча. Сейчас важно именно это. Нам нужно платить за дом и отдавать долги.

— Если не будешь заботиться о себе, ты себя потеряешь, — возразила Элла. — Я поговорю с Бертрамом, пусть вразумит Диего.

— Не смей! — вскинулась Фрида. — Я о себе позабочусь. И о Диего тоже.

Элла грустно вздохнула.

Через несколько недель Фрида поняла, что снова беременна. Она вспомнила ту чудесную первую ночь после их возвращения в Мексику. Они оба потеряли голову от страсти. Сердце в груди колотилось бешеной дробью, когда она призналась Диего, но ответ она знала наперед.

— Тебе не выносить ребенка. Ты слишком слаба.

— Но доктор Пратт сказал, что если я буду отдыхать и сделаю кесарево сечение, то…

— Ты же видела, куда тебя это завело в прошлый раз. Ты чуть не умерла, — напомнил ей Ривера. — Фрида, мне больно, что из-за меня твоя жизнь снова под угрозой. Ты самое дорогое, что у меня есть. Умоляю, поступи правильно. — Он запнулся, но туту него вырвалось: — Фрида, я так виноват перед тобой за ту ночь! Не стоило тебя трогать.

У Фриды перехватило дыхание.

— Но я хочу этого. Мне нужны твои ласки, к тому же ты говорил, что секс для тебя как еда, ты не можешь от него отказаться.

Ривера не ответил.

— Диего!

— Да, но только не с тобой, Фрида, не с тобой. Это слишком опасно.

Он снял трубку телефона и позвонил другу, который порекомендовал врача.

Доктор Золлингер тщательно осмотрел пациентку. Затем он снял очки и потер переносицу, на которой глубоко отпечатался след от оправы.

— Сеньора Ривера… — начал он.

— Не нужно ничего мне объяснять. Я не смогу оставить ребенка.

— Это слишком опасно. И вам не выносить его, учитывая ваши… травмы. Я бы посоветовал удалить эмбрион хирургическим путем.

— Когда?

— Как можно скорее. Тогда есть шанс, что операция пройдет без осложнений.

Процедуру назначили на следующий день. Фрида очень горевала. Еще до того, как ее повезли в операционную, она чувствовала себя опустошенной. Это ее последняя беременность. У нее никогда больше не будет шанса родить. Если в ее утробе еще сохранились живые ткани, то после нынешней операции не останется ничего. Она смотрела вверх, на потолок, с которого лился яркий свет ламп. Диего шел рядом и держал жену за руку, однако доктор закрыл перед ним двери операционной.

Очнувшись, Фрида почувствовала себя выпотрошенной и раздавленной. На этот раз она не расспрашивала о ребенке.

— Еще один кусочек моего тела вышел из строя, — попыталась она пошутить, когда Диего пришел ее навестить.

— Есть и другая проблема, — сказал доктор Золлингер, и в его глазах она прочла, что все очень серьезно. Трофические язвы, которыми она страдала с детства, с годами разрастались и угрожали распространиться на всю ногу. Ей уже ампутировали пальцы на правой стопе. С каждым разом Фриде было все труднее обуваться. Нужно было что-то делать.

Вид искалеченной ноги вызывал у Фриды ненависть. Из-за язв она даже перестала принимать свои любимые ванны. Кроме того, пришлось научиться заново ходить и привыкнуть к ортопедической обуви.

«Что ж, если идти, так до конца», — решила она и отправилась в мастерскую сапожника.

— Сшейте мне шелковую лиловую обувь, — попросила она удивленного работника и указала на любимую шаль: — Точно такого цвета.

— Слишком необычно, — попытался возразить сапожник, но Фрида пропустила его слова мимо ушей.

— А на уровне щиколотки, пожалуйста, прикрепите вот это. — Она порылась в карманах юбки и нашла нужную вещь: — Эти бисерные ленты я сделала сама. — Художница протянула мастеру несколько шнурков, на которые были нанизаны прозрачные бусинки.

Сапожник посмотрел на нее с понимающей улыбкой.

— Если хотите, можно расположить шнур так, чтобы прикрыть пятку. Тогда не будет заметно, что один каблук выше другого. Экстравагантное решение, но смотреться будет красиво, — предложил он, подмигнув ей.

Фрида кивнула.

— Вижу, мы понимаем друг друга.

Примерив через неделю обновку в мастерской, художница пришла в восторг. Яркая обувь притянет к себе все взгляды, однако люди увидят в ней нарядные ботинки, а не ортопедическое приспособление.

— В них и пойду, — решила Фрида. Она снова порылась в карманах и извлекла на свет маленький латунный колокольчик, который привязала золотым шнурком к бисерной нити на правом ботинке. Затем она сделала несколько шагов и восхитилась тихому мелодичному звону.

Сапожник посмотрел на нее и покачал головой.

— Очень рассчитываю, что вскоре вы снова удостоите меня своим визитом.

— Надеюсь, не придется, — ответила она и рассмеялась.

Несмотря на новую обувь, боль в ноге так и не прошла полностью. Хирургические швы заживали очень плохо. Как и в детстве, после полиомиелита, Фрида начала работать над своей походкой. Раз уж ей суждено прихрамывать, то ходить, по крайней мере, надо изящно. Но в первое время каждый шаг был для нее тяжелым испытанием. Последствия ампутации сказывались и на позвоночнике. Доктор Золлингер предложил снова носить корсет, что позволит снять нагрузку с позвоночника и ускорит заживание швов.

— Вам следует их нарисовать, — заметил он, глядя на ее новые ботинки.

Фрида изо всех сил старалась не отчаиваться, и Диего был рядом, пытаясь ее приободрить. Он нежно ухаживал за женой, и одной его заботы было достаточно, чтобы больная почувствовала себя лучше. Он часто приглашал к ним в гости друзей и водил Фриду в кино. По крайней мере два раза в неделю Ривера брал ее с собой в Национальный дворец, что было нелегко, потому что она не могла нормально ходить.

Все станет как раньше, вот увидишь. Я буду рисовать, а ты устроишься рядом со мной на лесах с эскизами или вышиванием. Мы будем вместе весь день, — обещал он, когда супруги ехали на такси во дворец на площади Сокало.

Ривера помог Фриде выйти из машины и на руках отнес ее в здание. Там он, сознательно подражая структуре триптихов, изобразил на сводчатой стене, примыкающей к величественной лестнице, эпос мексиканского народа. Слева — индейский период, эпоха потерянного рая; по центру — времена испанского завоевания до обретения независимости в 1830 году, справа — светлое будущее в соответствии с марксистскими идеалами. Увидев Фриду, ассистенты захлопали в ладоши. Один из них тут же принес стул, на который Диего осторожно усадил жену.

— Ну, что скажешь? — Он опустился перед ней на колени, так что глаза супругов оказались на одном уровне.

Фрида внимательно огляделась. Фрески были от нее на порядочном расстоянии, кое-где еще не нанесли краски. Но Фрида могла представить недостающие детали, ведь она видела эскизы.

— Прекрасно, — прошептала она. Тут столько силы. И надежды.

Диего снова поднял ее на руки и медленно понес вверх по лестнице.

— Смотри, а вот тут ты. — Он остановился и указал на фрагмент, изображающий будущее Мексики, каким хотел его видеть Диего. Прямо над мраморной лестнич ной площадкой, на уровне глаз зрителей, Фрида увиде ла себя. Она стояла за мальчиком, вместе с ним глядя в какую-то книгу — возможно, в учебник партийной школы. На это указывали и партийная униформа героини, и ожерелье с красной звездой. Прямо перед Фридой, наполовину заслоняя ее, сидела Кристина с детьми. Сестра вышла намного красивее самой Фриды, и наряд у нее был женственный и соблазнительный. Взгляд больших золотистых глаз был устремлен в пустоту, будто героиня переживала в этот момент сексуальный оргазм. Фриде был знаком этот взгляд: так Диего изображал только своих любовниц. Она вздрогнула. Нет, это невозможно. Диего никогда бы с ней так не поступил. Только не Кристина — ее любимая сестра, самый близкий человек.

— Покажи мне остальное, — попросила она и еще крепче обхватила шею Диего.

Глава 17

Через несколько недель состояние Фриды заметно улучшилось. Она стала больше спать, к ней вернулся аппетит, и теперь она много времени проводила с отцом. Было видно, как Гильермо оживляется в присутствии дочери. Для обоих эти встречи служили отдушиной. Они часто брали одну из бесчисленных коробок, в которой Гильермо хранил фотографии, и рассматривали снимки. В особо удачные дни, когда разум старика прояснялся, он рассказывал истории, связанные с этими фотографиями. Фрида даже осмелилась спросить его, как он жил в Германии и почему эмигрировал, но узнала лишь о том, что Гильермо, которого в те времена звали Гансом, не ладил с новой женой отца. В другие дни Фрида, взяв Гильермо под руку, прогуливалась с ним по Койоакану. Они доходили до площади Идальго, Фрвда покупала мороженое и газировку. Они садились на лавочку и глазели по сторонам. Фриде нравилось бывать на свежем воздухе. Она теперь пила гораздо меньше, и на лице у нее снова появился румянец. Диего каждый день говорил жене, какая она красивая.

— Скоро я буду состоять из одних шрамов, с грустью сказала Фрвда, стоя перед зеркалом и разглядывая Уродливые шрамы на животе и вдоль позвоночника. — А нога — это просто ужас какой-то.

— А ты одевайся поярче, и никто не заметит, — посоветовала Кристина, распахнув гардеробный шкаф Фриды. Кристина теперь старалась бывать в Сан-Анхеле как можно чаще. Снаружи доносился смех Изольды и ее маленького брата: дети играли в саду с Диего.

Настроение у Фриды тут же улучшилось. Шкаф она поставила в гостиной, потому что в спальне не хватало места. Внутри ровными рядами висели разноцветные платья и юбки. А на внутренней стороне дверцы она прикрепила рейку для множества ремней и лент.

— Твой шкаф похож на восточный базар, — пошутила Кристина, поглаживая яркую ткань. Здесь были все цвета радуги, а вдобавок к ним — много золота, серебра и мишуры. Сестра увидела новые ботинки, которые стояли внизу, и пришла в восторг: — Фрида, ты будешь настоящей красавицей! Скажи мне, что ты хочешь надеть?

Они принялись совещаться, пробуя разные комбинации нарядов.

— Вот эта вещь просто великолепна! — воскликнула Кристина, снимая с вешалки блузу.

— Анита купила ее для меня в маленьком городке в Оахаке. Я слегка ее украсила, — пояснила Фрида.

— Слегка? — лукаво прищурилась Кристина, наклонив голову.

Всю ткань покрывали вышитые крестиком цветочные узоры и вставки из ярко-синих и алых атласных лент. Первоначально блузка была короткой, до пояса, но Фрида удлинила ее, чередуя те же атласные ленты. Нижнюю часть она также украсила цветочной вышивкой, а по рукавам пустила желтые оборки.

— Не будь ты художницей, тебе следовало бы открыть ателье мод, — восхитилась Кристина. Она примерила блузку и сокрушенно покачала головой: — Нет, такая одежда подходит только тебе. — Она сняла наряд и протянула сестре, которая тут же надела его. — Я же говорила, ты смотришься в ней божественно.

— К ней пойдет черная юбка в пол. Она висит слева, достанешь?

Кристина аккуратно достала юбку из очень дорогой материи и подала сестре, после чего протянула новые ботинки. Блузка, юбка и обувь идеально смотрелись вместе, что было большой редкостью. В нарядах художницы обычно царила разноголосица цветов и узоров. Надев юбку, Фрида взяла несколько лент и ремней, поочередно прикладывая их к талии.

— Ладно, на сегодня сойдет, — наконец решила она. — Теперь займемся волосами.

Она расплела косы, вынув из прически множество шпилек и гребней и разложив их перед зеркалом в том порядке, в котором собиралась снова использовать.

— Позволь мне, — попросила Кристина и принялась расчесывать длинные, доходящие до пояса, волосы сестры, пока в них не затрещали электрические разряды.

Потом Фрида снова заплела косы, закрутила их наверх и закрепила шпильками, лентами и гребнями, лежавшими перед ней.

— Хм, — произнесла она, глянув в зеркало. Затем взяла одну из белых роз из букета, подаренного Диего вчера вечером, и приколола ее над правым ухом.

Пришел черед украшений. У Фриды их было несчетное множество, особенно колец и ожерелий, которые она надевала сразу по шесть-восемь штук. Одни ей подарили друзья, другие она купила сама или получила от Диего.

— О, какая красота! — воскликнула Кристина, вытащив из груды драгоценностей большой серебряный перстень с тусклым желтым камнем размером с грецкий орех.

— Дарю, — махнула рукой Фрида.

— Нельзя разбазаривать такие вещи!

— Почему бы и нет! Ведь я тоже получила кольцо в подарок. А теперь осчастливлю тебя.

— Спасибо, Фрида. Кстати, ради чего вся эта суета? Куда ты собралась?

— В танцевальный зал на проспекте Инсурхентес. У них там новая группа, которая отлично поет баллады корридо. Мы едем с Исабель, там к нам присоединятся другие люди. Почему бы и тебе не пойти с нами? Будет весело!

Кристина вдруг смутилась и отвела глаза.

— Я бы с радостью, но мне некого оставить с Изольдой и Антонио.

Фрида удивилась, но не стала допытываться.

Уже далеко за полночь Исабель высадила подругу перед домом в Сан-Анхеле. Весь вечер шел дождь, вода еще булькала в канаве у дороги, хотя сейчас ливень уже превратился в легкую морось. Перешагнув через большую лужу, Фрида прошла через ворота за живую изгородь. На отдельных кактусах за последние дни пробились нежные красные цветочки, так что изгородь уже не казалась такой ужасной. «Дождь пойдет растениям на пользу», — обрадовалась Фрида, взглянув на посадки фруктовых деревьев, жакаранд и бугенвиллей. Волосы у нее намокли, но ей было все равно. Взгляд упал на окна студии Диего: там горел свет; возможно, муж еще работал. Фрида решила сделать ему сюрприз. Она поднялась по винтовой лестнице в своем крыле дома и осторожно прошла по мосту, соединяющему крыши. Из-за дождя было довольно скользко. Мыслями Фрида все еще оставалась в прошедшем вечере. В танцевальный зал наведался Альфаро Сикейрос, и ей хотелось рассказать об этом Диего.

Дверь, как обычно, была не заперта. В конце концов, в этот коридор нельзя было попасть, не пройдя сначала через крыло Фриды. Она пересекла кабинет Диего и остановилась в галерее, откуда просматривалась двухуровневая студия, вход в которую находился этажом ниже. Горел камин, потому что вечер выдался прохладным; пламя трещало и отбрасывало дрожащие отблески на стены. В мастерской Диего царил привычный беспорядок. По стенам висели картины, повсюду стояли разложенные мольберты, валялись книги и эскизы, кисти и множество фигурок из его коллекции древностей. Стулья и оттоманка были завалены бумагами. До Фриды донесся какой-то слабый звук, похожий на тихий хлопок. Потом ей показалось, что она услышала стон. Она сделала шаг в сторону, чтобы заглянуть за пилястру. Снаружи снова забарабанил дождь. Фрида взглянула в окно, выходившее на улицу, и увидела, как гнутся на ветру ветви старого кедра.

— Диего? — тихо позвала она, но он не ответил.

Она спустилась на три ступеньки по лестнице и замерла. Внизу, на полу перед камином, лежала Кристина. Фриде была видна только верхняя часть тела, потому что остальное загораживал мольберт. Глаза сестры были полузакрыты. Фрида сразу узнала это выражение: она видела его на картине в Национальном дворце.

«Диего рисует ее, — сказала себе Фрида. — Сестра здесь, потому что Диего ее рисует». Но она тут же отбросила эту мысль: в комнате было слишком темно, чтобы рисовать. Ее разум отказывался принимать то, что уже знало сердце. Она сделала еще несколько шагов вниз по лестнице и теперь смогла разглядеть сестру целиком. На ней лежал Диего. Оба были без одежды. Задница Диего двигалась вверх-вниз, слышались ритмичные шлепки тел.

Фрида зажала рукой рот. Но охватившее ее отчаяние было настолько велико, что она все-таки закричала. Она смотрела на отвратительную сцену и кричала. В голове у нее тут же возник образ: рука, державшая ее все эти годы, разжала пальцы и исчезла. В детстве она как-то шла за руку с отцом. Внезапно Гильермо настиг приступ. Отец упал, и она осталась одна. Тот детский страх никогда не покидал ее, и теперь он стократно усилился. Только на этот раз пальцы разжал Диего, оставив ее беззащитной.

Ривера повернул голову, но Кристина заметила ее раньше. Ее глаза наполнились ужасом. Она оттолкнула Диего, вскочила и схватила одежду, разбросанную радом.

Диего медленно поднялся. Он стоял, прикрывая Кристину своим массивным телом.

— Фридуча, — прошептал он. — Что ты здесь делаешь?

Фрида все еще не могла пошевелиться. Она смотрела то на мужа, то на сестру. Медленно приходило прозрение. Вот почему Кристина не захотела пойти с ней. Вот почему Диего в последнее время пребывал в превосходном расположении духа. Видимо, их связь продолжается уже какое-то время. Когда это началось? Должно быть, художница задала этот вопрос вслух, потому что Диего пробормотал:

— Фрида, это ничего не значит.

Но по возмущенному взгляду Кристины Фрида поняла, что это неправда.

Она не могла больше ни секунды выносить это зрелище. Развернувшись, она пробежала по лестнице, а потом по подъемному мосту в свою квартиру, заперла наружную дверь и дверь в свою комнату, после чего сползла по стене. Силы покинули ее, и из глаз хлынули горькие слезы.

Спустя мгновение в дверь постучал Диего:

— Фрида, открой! Давай поговорим. Фридуча, прошу тебя. Не принимай это близко к сердцу. Это ничего не значит. Фрида!

Ты обещал, что всегда будешь со мной, — прошептала она. — И нарушил обещание. Ты меня оставил.

— Фрида, впусти меня.

Она медленно поднялась и пошла в ванную комнату. Никогда еще в своей жизни она не чувствовала себя такой грязной. Она набрала в ванну воды, затем разделась и принялась тереть тело мочалкой, пока кожа не покраснела. Фриде хотелось смыть с себя прошлую жизнь с Диего. Она все еще слышала, как он зовет ее, но не отвечала. Лишь окончательно замерзнув в остывшей воде, она легла в постель.

На следующее утро художница приняла решение и вознамерилась немедленно пойти к мужу и поставить его в известность. Открыв дверь на балкон на крыше, она обнаружила перед дверями спящего Диего. Должно быть, он провел там всю ночь. Но это уже ничего не меняло.

Ривера протер обеими руками лицо и причесал растопыренной пятерней шевелюру. Этот жест Фрида очень любила. Она и сама частенько приглаживала ему волосы пальцами. «Как жаль, что больше этому не бывать», — подумала она. Диего попытался встать.

— Фрида, пожалуйста, позволь мне объяснить… Я прошу прощения!

Она не дала ему договорить:

— Ты когда-нибудь был мне мужем? Да, это правда, что у нас был договор: никакой супружеской верности! — Она буквально выплюнула последние слова. — Но взамен ты обещал мне преданность! И дружбу! Товарищество! Я не только потеряла мужа, но и лишилась сестры. Вот что ты называешь дружбой? Диего, ты предал меня. И разбил мне сердце — единственную часть тела, на которую я еще могла полагаться. — Она горько засмеялась.

— Что будем делать? — беспомощно спросил Ривера спустя несколько минут.

— Что будешь делать ты, я не знаю. Что касается меня, я ухожу. — Ее голос был тверд, как кусок стекла. И сердце превратилось в холодное стекло. Она изгнала оттуда все чувства: впустив в душу горе и отчаяние, она рано или поздно простила бы Диего и осталась с ним. А этого Фрида не могла и не хотела делать. На сей раз он зашел слишком далеко. Она тихо повернулась и ушла в свой дом, заперев за собой дверь.

Она слышала, как Диего стучит в дверь внизу, но поручила Миранде, их домработнице, не впускать его ни при каких обстоятельствах.

Фрида как раз забрасывала последние вещи в чемодан, когда вошла Кристина вся в слезах.

— Вы только посмотрите! Это он тебя послал? — рявкнула Фрида.

— Фрида, пожалуйста, выслушай меня. Я не хотела причинить тебе боль, и до сих пор не хочу. Ты моя сестра! Но Диего меня просто околдовал. Он гений, и мне очень хорошо рядом с ним. Я все-таки простая женщина, рисовать не умею, в газетах обо мне ничего не пишут, у меня нет знаменитых друзей, меня бросил муж…

— И мой муж только что меня бросил — точнее, предпочел мне тебя. И у тебя все-таки есть дети, — резко оборвала его Фрида.

— Ты всегда была папиной любимицей. Я тебе не ровня. Все восхищаются тобой, ты великая художница А я — ничтожество! И вдруг Диего разглядел меня захотел меня… Он говорит, что ты не можешь утолить его аппетиты в постели… Фрида, он мужчина с большими потребностями. Я знаю, что у него бывают другие женщины. Но раньше среди них не было моей сестры. Черт возьми, Кристина, почему ты не сказала «нет»?! А теперь проваливай!

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Что я скажу Изольде и Антонио? Они так тебя любят, и ты тоже их любишь.

Фрида покачала головой.

— Уходи, — повторила она, понимая: если произнесет еще хоть слово, то сломается. И лишь оставшись одна, она позволил себе рухнуть в кровать. Фрида четко осознавала свое решение и его последствия. Она потеряет не только Диего и Кристину, но и племянников. Она потеряет дом. Неизвестно, на что она будет жить. Но она решительно встала и встряхнулась. Все получится. Самое главное сейчас — убраться подальше от Диего. Иначе ей конец.

Глава 18

В конце концов Алехандро помог ей найти небольшую квартирку в центре. Фрида окружила себя красочными нарядами, куклами, старыми мексиканскими статуэтками и собственными картинами. Она теперь часто бывала одна. Впервые в жизни она оказалась предоставлена самой себе, и в этом были свои преимущества. Она могла рисовать когда и сколько угодно. Но ночью в постели ей бывало одиноко. Ей не хватало Диего. В такие моменты она топила одиночество в бокале коньяка.

Не проходило и дня, чтобы Фрида не скучала по мужу. И по нему, и по своим домашним животным — собачкам и обезьянкам, — которые всегда были с ней в Сан-Анхеле.

Порой она встречалась с друзьями и выходила в город, но в основном сидела в квартире и не виделась ни с кем, кроме Миранды, которая приходила постирать, погладить и прибраться. Служанку отправлял Диего. Фрида знала, что по возвращении Миранды Диего устраивает ей допросы, но ей было все равно. Она много думала и читала, опять взялась штудировать классиков революции, но не пренебрегала и новыми американскими романами. Она пыталась создать вокруг себя мир, не имевший ничего общего с Диего. Как ни странно, иногда это было приятно. До первого приступа тоски.

И еще Фрида рисовала. Правда, пришлось отказаться от порыва изобразить предательство Диего и Кристины: рана еще кровоточила. Сюжет доя новой картины xудожница нашла случайно, прочтя в газете о жестоком убийстве, которое произошло всего через несколько улиц от нее. Мужчина в порыве ревности убил жену истыкав ее кинжалом, а потом заявил полицейский, что хотел всего лишь легонько припугнуть супругу Эта история весь день не выходила у Фриды из головы. И сам собой родился образ: обнаженная женщина лежит вся в крови; на теле видны многочисленные колотые раны. Рядом с кроватью стоит мужчина в белой, но заляпанной кровью рубашке. На голове — шляпа. В правой руке он все еще сжимает окровавленный нож, а в левой держит платок. Женщина не имела никакого сходства с художницей, но в лице убийцы просматривались черты Диего. Фрида не могла дождаться, когда вернется домой и сделает эскиз. Она нашла тему для новой картины! Впервые после предательства Диего на лице у нее появилась улыбка.

— На этой картине я изображу свою боль, но не физическую, а душевную. Мужчины всегда готовы совершать насилие над женщинами, но при этом утверждают, что ничего страшного не случилось: всего-то несколько царапин, — поделилась она с Исабель, когда та заглянула к ней в гости. Художница горько рассмеялась, вспомнив фразу, которую Диего однажды бросил репортеру. «Чем сильнее я влюблен в женщину, тем больше хочу причинить ей боль». — Думаю, можно догадаться, как сильно он меня любит!

— Ах, Фрида, ну зачем так говорить? — укорила ее Исабель.

— Отчего нет, если это правда?

Исабель и доктор Элоэссер, с которым Фрида по прежнему переписывалась, были единственными, кто знал, каково ей на самом деле.

«В последние месяцы на мою долю выпало столько страданий, что вряд ли я быстро восстановлюсь, — писала она врачу в Сан-Франциско, благодаря за присланные книги. — Но я приложу все усилия, чтобы забыть свою жизнь с Диего и представить, будто ничего не было. Я верю, что работа поможет мне отвлечься и не думать о нынешних проблемах».

Страдая ночами от бессонницы в постели, которая казалась слишком большой для нее одной, Фрида винила в случившемся себя. «Я не хотела замечать его потребностей, — терзалась она. — Разве я не клялась себе и ему, что сделаю все ради его счастья? Я не сдержала слова, и вот расплата».

Внешне Фрида казалась все той же — жизнерадостной, уверенной в себе. Когда Исабель передала, что Диего ревниво отреагировал на новость о ее частых выходах в свет, внутри художница восторжествовала. Впрочем, она легко обошлась бы без этой маленькой победы, отравленной горечью.

В последующие недели Фрида медленно приходила в себя. В основном она черпала силы в искусстве. Порой она отправлялась в бары и танцевальные залы и веселилась до упаду, но иногда ее накрывала черная пелена горя. Диего расспрашивал о жене не только Миранду: он засыпал вопросами всех общих друзей, даже Алехандро, который все передавал Фриде.

— Он признался, что гордится тем, как ты справляешься, — говорил Алехандро. — «Любая другая женщина осталась бы со мной и поступилась бы своим достоинством. Но не Фрида. Я действительно не знаю ни одной женщины, которая была бы настолько бескомпромиссна. Ей даже не нужны мои деньги! Она кажется нежной и уязвимой, но у нее сердце львицы!» — так он сказал.

Нечто подобное ей говорила и Элла Вулф Подотга пришла сразу же, узнав, что Фрида рассталась с Диего.

— Но вы действительно принадлежите друг другу — с грустью заметила она. — Я не знаю другой такой гармоничной пары.

Фрида вздохнула.

— Между мной и Диего словно натянута эластичная нить. Чем больше мы отдаляемся друг от друга, тем сильнее она натягивается, и если мы расходимся слишком далеко, нас начинает тянуть друг к другу с чудовищной силой, которой трудно противостоять.

— И вы воссоединяетесь, — закончила за нее Элла и с надеждой спросила: — Вы сейчас как раз на этой стадии?

— Если бы все было так просто. Когда мы близко, между нами нет никакого напряжения. Мы оба начинаем скучать, ищем разнообразие и стремимся к разрыву. И вся игра начинается заново. Я даже не знаю, есть ли на свете супруги, похожие на нас.

— Ох, Фрида, — вздохнула Элла, обняв подругу. — Диего действительно изо всех сил старается тебя вернуть. Он всем и каждому рассказывает, как гордится и восхищается тобой.

Фрида стояла на кухне и готовила тортильи. Ловкими пальчиками она начиняла куриным фаршем лепешки из теста, раскатывала их и откладывала в сторону на противень. В дверь постучали. Фрида посмотрела на часы: рановато для Исабель. Подруги договорились сходить в кино, но оставался еще час. Она подошла к двери и открыла.

На пороге стоял Диего.

Увидев его, Фрида испугалась. Поникший, с опущенными плечами, он выглядел больным. В глазах у него она прочла страх: Ривера боялся, что его прогонят. Но ощущения триумфа у нее это не вызвало, только грусть.

— Чего тебе нужно? — спросила она. Ее словно ударили в живот, и пришлось взять себя в руки, чтобы не броситься мужу на шею. Если это произойдет, все повторится, и она не знала, хватит ли у нее сил сопротивляться.

— Фрида, — только и сказал Диего.

Не раздумывая, она шагнула в сторону, давая ему пройти.

Он последовал за ней, вне себя от изумления и восторга. «Он не ожидал, что я его впущу», — поняла Фрида.

Ривера осторожно сделал несколько шагов и осмотрелся.

— Отличное у тебя тут местечко, — заметил он, рассматривая картины и кукол, фигурки из папье-маше и маленькие статуэтки. Потом его взгляд упал на картину, на которой была изображена заколотая женщина на кровати. — Ради всего святого, Фрида! — вскричал Диего. — Вот кем ты меня видишь? Вот кем ты чувствуешь себя?

— Не хочешь присесть?

Фрида взяла картину и развернула ее лицевой стороной к стене, затем убрала со стула разноцветные ленты и ткани. Странный блеск мелькнул в глазах Риверы, нечто вроде надежды. Он опустился на стул, древесина жалобно скрипнула, и Фрида невольно улыбнулась.

— Чего тебе нужно? — еще раз спросила она, но на этот раз тихо.

Диего посмотрел на нее.

— Ты. Мне нужна ты, Фрида. Я хотел посмотреть, как ты живешь… Судя по всему, лучше меня. Хотя эта картина… Я волнуюсь за тебя.

— У тебя же есть шпионы.

— И тем не менее, Фрвда, я очень скучаю по тебе Никогда бы не подумал, что могу так скучать.

Он не просил ее вернуться: понимал, что она не настолько слаба. И Фрида это оценила.

Я знаю, что ты не вернешься ко мне, — заявил он, будто прочитав ее мысли. — Во всяком случае, пока. Любая другая сдалась бы, но не ты. — Диего вдруг вскочил со стула и опустился перед ней на колени.

От неожиданности Фрида прыснула.

Сначала его удивила эта реакция, но потом у него по лицу расползлась улыбка. Супруги переглянулись и рассмеялись. На мгновение Фрида почувствовала облегчение.

Все еще, стоя на коленях, Ривера спросил:

— Можно прийти еще раз?

Фрида кивнула и протянула ему руку, помогая встать. Проводив мужа до двери, она подошла к окну и подождала, пока Ривера спустится на улицу. Тот напевал себе под нос и приплясывал на ходу, чуть ли не подпрыгивая от радости. Фрида громко расхохоталась. Он услышал и поднял голову; их глаза встретились. Потом Диего раскинул руки и крикнул:

— Фридуча, я люблю тебя!

В ту ночь, впервые за долгое время, Фрида уснула с улыбкой на губах. «Возможно, все и правда наладится», — подумалось ей.

Диего вернулся уже на следующий день. У него на плече сидела ее любимая обезьянка. Зверек протянул к Фриде маленькие лапки и ловко прыгнул в ее объятия.

— Видишь, она скучает по тебе не меньше меня. Так что ты не будешь одинока, — пояснил Диего и напра вился к выходу.

— Завтра я приду к тебе и принесу поесть. От тебя кожа да кости остались.

Диего обернулся, расплывшись в широкой улыбке. — Только не думай, что ты победил, — произнесла Фрида вслух, закрыв за ним дверь.

Пока маленькая паукообразная обезьянка изучала квартиру, Фрида предавалась раздумьям. «Может быть, это выход? — спрашивала она себя. — Мы видимся, но не живем вместе». Ей вспомнилось пророчество Аго-сто. Что же он еще говорил? Что они с Диего как солнце и луна: не могут жить друг без друга, хотя порой причиняют друг другу сильнейшую боль.

Обезьяна нашла на столе миску со свежими фруктами и запустила в нее лапку. Фрида замахала руками, чтобы прогнать проказницу.

С тех пор они с Диего часто ходили друг к другу в гости и проводили много времени вместе. Но их отношения так и не стали прежними. Фрида больше не доверяла Диего как прежде, безоговорочно и нерассуждающе. Он оставил у нее в квартире пару своих костюмов, обеспечивал ее деньгами. Клялся, что она его единственная большая любовь, но он не может отказаться от других женщин.

— С Кристиной все кончено. Она страдает. Как и я. Ты должна помириться с сестрой, хотя бы ради себя.

Но Фрида не могла решиться. Она даже не знала, как смотреть в глаза сестре и говорить с ней. Однажды, случайно увидев Кристину на улице, Фрида укрылась в магазине. Кристина тоже заметила ее, нерешительно потопталась перед витриной и ушла опустив голову. Эта случайная встреча заставила Фриду осознать, что рана еще не зажила. А вдруг они с Кристиной столкнутся на вечеринке или в ресторане? Или в доме Диего? Сможет ли Фрида сдержаться? Сама мысль об этом вызывала у нее приступ паники. «Мне нужно найти способ справиться с собой, — решила она. — Лучше держаться подальше от Диего».

Часть III

Две Фриды

Глава 19

Лето 1936 года

Ближе к выходным в город на пару недель приехали Анита Бреннер и ее муж Дэвид.

Фрида была безмерно счастлива снова увидеть подругу, которая напоминала торнадо и заражала всех своим энтузиазмом.

— Анита! — восторженно вскрикнула художница, когда подруга появилась на пороге ее квартиры. Анита выглядела ослепительно. Ее темные волосы были коротко и аккуратно пострижены на мужской манер, на ней был темно-коричневый мужской костюм, а на голове — фетровая шляпа. Журналистку легко было принять за мужчину.

— Дорогая! Диего сказал, что ты живешь теперь здесь. В чем дело? Ты наконец-то решила его выгнать? — спросила Анита, еще стоя в дверях.

— Ну, в таком случае это он бы жил здесь, а я бы осталась в Сан-Анхеле.

— Значит, ты сама ушла?

— Заходи, я все тебе расскажу.

Фрида поведала ей об измене Диего и о том, что они расстались, но теперь снова сближаются.

— Его роман тянется уже давно, девять месяцев. Вряд, ли он любит Кристину. Для него это просто секс. Но почему в таком случае из всех женщин он выбрал именно мою сестру? Ведь это разрушило доверие, которое было между нами. Ты меня понимаешь?

Анита кивнула.

— Думаю, что да. У тебя гораздо более романтичное представление о любви, чем у него. Но ты не можешь жить без Риверы.

Фрида вздохнула.

— Но и с ним я тоже не могу жить. — Она пошла на кухню, чтобы принести чего-нибудь выпить. — А теперь расскажи лучше о себе, — предложила она, возвращаясь с двумя бокалами.

Анита недавно взяла интервью у Льва Троцкого. Фрида всегда восхищалась развитым интеллектом подруги и ее острым пером. Анита была интеллектуалкой до мозга костей и никогда не позволяла чувствам или ложной привязанности влиять на ее взгляды. Возможно, дело было в том, что в католической Мексике она, еврейка, считалась изгоем. А после переезда с семьей в Америку столкнулась с недопониманием уже из-за своего мексиканского происхождения. Анита тут же начала бороться в своих статьях с этим предрассудком.

— Мы с Дэвидом думаем вернуться в Мексику. Атмосфера в Америке ужасна. И нам до сих пор принадлежит дом в Агуаскальентесе.

— Ты возвращаешься в Мексику? Анита, как здорово! Мы сможем видеться чаще.

Журналистка кивнула:

— Да, но сначала я поеду в Испанию.

Но ведь там же война! — испугалась Фрида.

— Кто-то должен рассказать миру правду. Я считаю, что сталинисты совершают преступление. Они скорее убьют всех троцкистов и анархистов, чем будут сражаться с Франко!

Фрида слышала об этом. Сторонники Сталина, которые сплотились вокруг Сикейроса, нападали на тех, кто ратовал за республику, но против линии Сталина. Даже в Мексике им угрожали расправой. Фрида ненавидела разногласия в партии.

— Я бы радостью поехала с тобой, Анита, но ведь я не могу писать статьи, как ты, только рисовать. Да еще ноги, будь они неладны… — Она хлопнула себя по бедрам. — Надо снова ложиться в больницу. Знала бы ты, Анита, как мне все это надоело.

Журналистка поднялась и обняла Фриду.

— Боюсь, мне пора. Меня ждет Дэвид, да и статью нужно закончить. Но завтра у меня сборище, и ты будешь моей почетной гостьей.

Анита славилась своими вечеринками. Она приглашала как друзей, так и совершенно незнакомых людей, алкоголь лился рекой, там обязательно пели или показывали пародии — одним словом, было весело.

Ради такого случая Фриде захотелось выбрать особенный наряд. В ней проснулся бес противоречия, и она решила надеть платье, в котором была в ту самую ночь, когда застукала Диего с Кристиной: белый верх с алыми и ярко-синими полосками и черная юбка. В дополнение она накинула сверху шикарное пальто, пошитое из такой плотной ткани, что оно почти не гнулось. На шею Фрида повесила сразу несколько массивных цепей. «Я похожа на королеву ацтеков или жрицу — если у них были жрицы», — довольно решила она.

Войдя в дом, который Анита и Дэвид сняли на время визита, Фрида первым делом огляделась по сторонам в поисках Диего. Не увидев его, она откинула голову назад, засмеялась и затянулась сигаретой.

К ней подошла Анита, и подруги обнялись. Анита была в платье светлых тонов. Черный воротник и манжеты придавали наряду строгости, но для своей обычной манеры одеваться журналистка выглядела довольно женственно. Две настолько разные женщины, оказавшись рядом, произвели на гостей неизгладимое впечатление.

За Фридой отчаянно увивался американский пилот.

— Подарите мне поцелуй! — просил он, сверкая голливудской улыбкой. — Послезавтра я улетаю обратно в Нью-Йорк. Кто знает, увидимся ли мы снова.

Фрида проигнорировала его просьбу.

— Вы прилетели сюда на самолете? Возьмете меня с собой? Было бы неплохо сменить обстановку.

Она задала этот вопрос полушутя, но, когда пилот, обнажив в улыбке белоснежные зубы, ответил: «Ну разумеется», идея показалась Фриде вполне разумной.

Она подошла к Аните:

— Поедешь со мной Нью-Йорк? То есть, я хотела сказать, полетишь. Видишь вон того человека? Он берет нас с собой.

— Ты сумасшедшая! — воскликнула Анита.

— Я думала, что и ты тоже.

Журналистку не пришлось долго уговаривать.

— Хорошо. И Мэри Шапиро с собой захватим. Ты же знаешь, она разводится, и ей тоже нужно взбодриться.

— Как и мне, — ответила Фрида. — Повеселимся.

Когда она заехала в Сан-Анхель, чтобы сообщить о своем решении Диего, тот возмутился:

— Что ты забыла в Нью-Йорке? Разве не ты увезла меня оттуда, потому что больше не могла выносить чужой город?

Она улыбнулась:

— Теперь все будет по-другому. — Она подумала о подругах: рядом с ними она не станет скучать по Диего в Нью-Йорке. В этом она была совершенно уверена.

Перед взлетом разразился ливень. Увидев самолет, Фрида, Мэри и Анита разочарованно переглянулись. Такой маленький? Они с трудом разместили багаж, а потом и сами уселись на неудобные сиденья. Том — так звали пилота — повернулся к ним:

— Ладно, дамочки, полетели. Держитесь покрепче.

Совет оказался вполне дельным. Едва самолет взлетел, его тут же начало мотать на ветру из стороны в сторону. Пролетая сквозь свинцовые тучи, Фрида спрашивала себя, откуда пилот знает, куда лететь, ведь за окнами ничего не видно. По лицам Мэри и Аниты можно было понять, что они задаются тем же вопросом. Казалось, прошла целая вечность, когда самолет, несколько раз сильно дернувшись, прорвался сквозь облака. Все это время Фрида сидела уставившись в одну точку. Ее тошнило. Желая покрасоваться переддамами, Том принялся выписывать в небе фигуры. Мэри, прижав ладонь ко рту, крикнула, чтобы он немедленно прекратил. Про себя Фрида уже тысячу раз прокляла свою безумную затею. К моменту первой остановки, которая сопровождалась довольно жесткой посадкой, нервы у подруг были на пределе. Но и второй день прошел не лучше: снова тревога и тошнота в холодной кабине с неудобными сиденьями. Сначала Том подшучивал над пассажирками, но потом просто обиделся и перестал обращать на них внимание. Этот полет он тоже представлял себе иначе. На второй вечер они добрались до Северной Америки и провели ночь в гостинице. На третий день распогодилось, но Фрида не могла избавиться от страха и наслаждаться полетом. Мэри с Анитой были с ней в этом солидарны.

Тем временем настроение у Тома окончательно испортилось, потому что у него возникли проблемы с двигателем и пришлось сделать аварийную посадку.

— Извините, дамы, но на этом полет окончен. Мне нужно отремонтировать двигатель.

— Доберемся на поезде, — заявила Фрида, вытаскивая багаж из кабины.

В Нью-Йорк они попали лишь через неделю, но дальше жизнь сразу наладилась. Фрида и Мэри сняли на двоих номер в отеле недалеко от площади Вашингтона. Почти каждый день подруги ходили в кино и по магазинам, посещали выставки и обедали в китайских и итальянских ресторанах. И Фрида была рада снова увидеть Эллу Вулф и Люсьенн Блох. Она без утайки рассказала им о предательстве Диего. В доверительных беседах с подругами она постепенно начала восстанавливать душевное равновесие: ей стало легче дышать, и будущее уже не казалось таким мрачным.

А однажды вечером на пороге их номера появился Николас Мюрей собственной персоной, фотограф родом из Венгрии. Фрида чуть не лишилась дара речи. С момента их первой встречи прошло уже много лет. Фрида видела его снимки в журналах и с грустью вспоминала о том вечере, когда он пришел к ним с послом Морроу. И вот теперь Ник снова стоял передней, и она поняла, что это неспроста.

— Ты задолжала мне пару фотографий, сказал он, нерешительно топчась в дверях. В темных глазах Мюрея Фрида увидела боль и надежду. И любовь. Она не могла оторвать взгляд от прекрасного лица Ника. И ей, конечно, было приятно, что и он смотрит на нее с восхищением. Заметив, что Фрида рада его появлению, он заключил ее в объятия и, зарывшись лицом в ее волосы, пробормотал:

— Мы потеряли столько времени.

— О чем ты?

— Я влюбился в тебя еще в первую встречу. Но ты не замечала никого, кроме Диего. Вот я и пришел узнать, не изменилась ли ситуация. Ведь ты здесь одна.

— О, Ник, — прошептала Фрида и подарила ему страстный поцелуй.

Они виделись при любой возможности. Ник начал фотографировать в цвете и смог наконец запечатлеть весь блеск и красоту разноцветных платьев и украшений художницы. Когда он принес Фриде первые снимки, у нее от восхищения перехватило дух. Она увидела себя в ярко-синей шелковой блузке с вышивкой; золотая цепь с амулетом была несколько раз обернута вокруг шеи, в ушах красовались тяжелые серьги. Она надела их только для фотосессии, потому что они сильно оттягивали мочки. На лице, совершенно чистом и ровном по тону, выделялись алые губы со слегка вздернутыми уголками. Больше всего поражал взгляд из-под темных бровей: нельзя было точно определить, смотрит художница на зрителя или нет. Казалось, в глазах поблескивают слезы, но это было лишь отражение фотовспышки.

— Ник, в жизни я не такая красавица! Как тебе это удалось? Я выгляжу такой загадочной, такой уверенной в себе. Как будто во мне живут несколько женщин.

Фрида снова и снова пересматривала снимки, разложенные на столе. И в глазах у нее действительно заблестели слезы, так ее тронули фотографии. Ее увидели и поняли, возвысили и воспели.

Ник стоял перед ней, и Фрида ощущала приятную дрожь от его присутствия.

— Я вижу тебя именно такой, — нежно сказал он.

— Спасибо, — поблагодарила его Фрида.

Он обнял ее, а она прижалась к нему, сомкнув руки у него на шее.

На следующее утро, когда Ник ушел, Фрида осталась в постели, погрузившись в размышления. Если бы она не уехала от Диего, ей и в голову не пришло бы влюбиться в другого мужчину. Ривера с его ревностью не остановился бы и перед побоями. Кроме того, пока они были вместе, у нее не было времени заводить романы. Она позволяла себе разве что мимолетный флирт, только из любопытства или ради мести.

G Ником все было иначе. Фриду удивил напор, с которым фотохудожник ворвался в ее сердце, навечно, как она считала, отданное Диего. С момента неожиданного появления Ника у дверей Фриды они виделись почти каждый день. Они занимались любовью, но не забывали и о работе. Они дополняли друг друга, им было хорошо вдвоем. С Ником Фрида чувствовала себя равной, а не молодой женой гения. С Мюреем жизнь казалась намного проще. Но следовало проявлять осторожность: Ривера ни в коем случае не должен был прознать об их романе.

— Зачем скрывать? — поинтересовался Ник, довольно быстро сообразив, что ее гложет.

В голосе любовника слышалось раздражение. Как же объяснить Нику, что она не может бросить Диего? Со времени приезда Фриды в Нью-Йорк эластичная нить между супругами натянулась как струна. Диего писал письма, полные любви, нежности и страсти, умоляя жену вернуться в Мексику. Он прикладывал фотографии обезьянок и собак Фриды и даже отправлял ей деньги: «Чтобы ты себе ни в чем не отказывала». Она отвечала, что теперь совершенно иначе смотрит на его интрижки и бесконечно меняющихся ассистенток: «Я люблю тебя больше жизни, и ты тоже привязан ко мне, правда?»

Фрида отложила карандаш и перечитала послание. Ей было нелегко написать эти слова. Потребовались многочасовые разговоры с Анитой, чтобы решить, стоит ли расставаться с Диего или надо вернуться к нему. А если вернуться, то на каких условиях? Фрида с горечью осознала, что никогда не сможет уйти от Диего, и ту боль, которую он ей причинил, она испытает еще не раз. Раны будут заживать медленно и никогда окончательно не затянутся. Но она верила, что выдержит. Она будет любить Диего, но по-другому, не так, как прежде. Когда Фрида впервые смогла выговориться, у нее словно камень с души упал. Она вдруг ясно поняла, что делать дальше. Она еще побудет в Нью-Йорке, а потом вернется в Мексику и воссоединится с Диего. Потому что она любит его, пусть не такой романтичной любовью, как в начале отношений, но более зрелой.

Нику она ничего не сказала. Ей не хотелось знать, действительно ли он не понимает ее чувств или притворяется. Сейчас они были вместе, они были счастливы, а остальное не имело значения. Фрида наслаждалась каждым мгновением, проведенным с Мюреем. В постели с Ником все было настолько иначе, что иногда Фриде даже не верилось. Однажды, обхватив его голову руками, она подумала, что совершенно счастлива. Ник дал возлюбленной то, в чем она так нуждалась: плечо, на котором можно выплакаться, нежность и страсть.

— Если ты так любишь Диего, как уверяешь, зачем же изменять ему? — недоумевала Люсьенн. Подруги сидели за одним из грязноватых столиков в «Деликатесах Каца» в Нижнем Ист-Сайде. С тех пор как Фрида впервые попробовала здешний сэндвич с пастромой, ее сердце было покорено. Она впилась зубами в белую булку с мясом и принялась жевать. Соленый огурчик делал вкус сэндвича просто идеальным. Персонал за прилавком закусочной уже знал художницу и обслуживал ее с подчеркнутой галантностью.

— За такой сэндвич можно умереть! — простонала Фрида с набитым ртом. — Почему я не пробовала его раньше? Единственная по-настоящему вкусная еда во всех США.

Люсьенн засмеялась и отпила глоток вина.

— Серьезно, Фрида. Я по-прежнему тебя не понимаю. Ты чуть не умерла от горя, когда Диего и твоя сестра… ты понимаешь, о чем я. А теперь сама завела любовника, и это не просто безобидный флирт. Объясни.

— Только не подумай, что Ник — моя первая интрижка.

— Да это вообще не интрижка, — возразила Люсьенн.

— Ты права. Я просто хотела сказать, что у меня и раньше случались легкие романы. Но до серьезных отношений не доходило. С Ником все по-другому. Если бы мое сердце не было занято Диего, — она отложила сэндвич и поднесла руку с кольцом к сердцу, — я бы осталась с Ником. Я люблю его. Но Диего люблю еще больше. — Она снова взялась за сэндвич, но рука остановилась на полпути ко рту. — Надо смириться с тем, что мы с Диего не можем любить друг друга на равных. Один из нас всегда обречен терпеть поражения. За последнее время я это поняла. Теперь давай поговорим о чем-нибудь другом. Не хочу портить впечатление от пастромы.

На следующее утро Фрида проснулась и лениво потянулась, а затем прижалась всем телом к мужчине рядом с ней. Хотя окно было закрыто, с улицы доносился шум. Квартира Ника располагалась на одном из последних этажей небоскреба, но суета большого города проникала и сюда. Снаружи стояла холодная нью-йоркская зима, а в квартире, напротив, было жарко, как в печке, потому что отопление нельзя было отрегулировать.

На мгновение Фрида затосковала по мексиканскому климату. Как все-таки здорово, когда можно просто выйти на улицу и понежиться на солнышке! «Я здесь уже пять долгих месяцев, — подумала она, — не пора ли домой?»

Осторожно, чтобы не разбудить Ника, она повернулась, чтобы посмотреть на любовника, и осторожно погладила кончиками пальцев его закрытые глаза, которые всегда смотрели на нее с такой любовью. Мюрей был очаровательным и чувствительным, нежным и внимательным любовником. Еще он отличался умом и талантом, и Фрида искренне восхищалась его фотографиями. Им было весело вдвоем; Ник ее понимал. Он носил возлюбленную на руках и уже дважды просил выйти за него замуж. У него был только один недостаток: он не был Диего.

Фрида шумно вздохнула и замерла, подумав, что разбудила Ника. Но нет, он спал, и художница пристроила голову у него на плече, чтобы еще немного вздремнуть. Но сон не шел. «Почему я цепляюсь за человека, который причинил мне столько боли? — думала она. — Почему не могу просто остаться с Ником? Может, стоит хотя бы попробовать?»

Внезапно перед глазами у нее возник образ: она в белом платье и короткой кофточке на синем фоне. Но в груди зияет большая дыра, а кровоточащее сердце лежит у ее ног. На картине Фрида плачет, по щекам катятся крупные слезы. Но это уже не та наивная девчонка, что прежде. Это по-житейски мудрая, опытная тридцатилетняя женщина, которая, вопреки всему, сама распоряжается своей жизнью. Женщина, которая способна пленять сердца даже без прически и украшений.

И в этот момент Фрида поняла, что готова вернуться в Мексику. Теперь ей хватит сил, чтобы снова связать свою судьбу с Диего, но на этот раз не потерять себя.

С такими чувствами художница и отправилась домой в декабре 1935 года, хотя Ник умолял ее остаться. Мюрей не стал спрашивать, едет ли она к Диего: он уже знал ответ.

— Мы еще встретимся, — пообещала ему на перроне Фрида. Проводник уже попросил ее подняться в вагон, где в купе ждали два чемодана, до отказа набитых подарками. — Я буду писать тебе письма. Много-много писем, и каждое скреплю поцелуем. Вот увидишь. — Она в последний раз сжала руку возлюбленного и прошла в вагон.

Поезд еще не выехал за пределы Нью-Йорка, а Фрида уже заскучала по Нику. Будь он сейчас рядом, она положила бы голову ему на плечо, и они завели бы тихий разговор. Но в то же время она не могла дождаться, когда бросится в объятия Диего. Фриду грызла совесть. Разве она не поступила так же, как он, разве не изменила ему? Изменила, да. Но, в отличие от самого Диего, она не предавала его доверие. К тому же моногамия — это буржуазная условность, он сам так говорил. Вспомнив об этом, Фрида усмехнулась. Марксистские лозунги сейчас волновали ее меньше всего. Она будет скучать по своему любовнику, ведь он дал ей то, чего она не нашла и, скорее всего, никогда не найдет у Диего. И Фриду пугало, что она больше не почувствует на себе нежные руки Ника, которые разжигали в ее теле пламя страсти.

Люсьенн упрекнула подругу, что та изменила Диего исключительно из мести. Сначала Фриду потрясло обвинение, но потом она задумчиво ответила:

— Возможно, ты и права. Во всяком случае, сначала так и было.

— Ты самая честная женщина на свете, удивленно произнесла Люсьенн.

— Мне тоже так кажется, — отозвалась Фрида. И подруги залились громким смехом.

«Ох, Люсьенн! — думала Фрида, сидя в продуваемом насквозь купе поезда. — Я и по тебе буду скучать. По тебе и Нику. И по Аните. По нашим походам в кинотеатры, по нашим беседам».

Она натянула на плечи шаль, но все равно было зябко.

Когда поезд остановился, напротив села пожилая женщина. Сначала она молча разглядывала Фриду, а потом спросила:

— Простите, это мексиканский наряд? Не хочу показаться назойливой, но я работаю портнихой на Бродвее и очень интересуюсь такими вещами.

Фрида была благодарна случайной собеседнице, которая отвлекла ее от грустных мыслей. Когда попутчица вышла, Фрида написала первое письмо Нику. Ктому моменту, когда поезд пересек мексиканскую границу, она написала ему целых три письма: ей хотелось хоть так приблизиться к любимому. Как же сложится ее жизнь? Куда заведет ее судьба? Мысли снова закружились в бешеной карусели. Удастся ли ей воссоединиться с Диего на своих услових? Но для этого важно стать самостоятельной и больше не зависеть от него. А значит, нужно искать покупателей на свои картины и перестать раздаривать их друзьям.

Когда состав пересек Рио-Гранде, Фрида прислушалась к своим ощущения. Да, у нее достаточно сил, чтобы воплотить свои планы в жизнь. Так что теперь можно начинать радоваться скорой встрече с Диего.

Глава 20

Рисовать! Рисовать! Рисовать! Фрида стояла посреди спальни на проспекте Инсурхентес с кистью в руке. До своей квартирки она добралась уже ночью и сразу хотела бежать к Диего, даже схватила пальто. Но потом поняла, что еще толком не попрощалась с Ником. Может быть, на коже даже остался его запах. Не нести же его с собой к Диего! Фрида замерла в дверном проеме, напряженная и охваченная беспокойством. Немного поколебавшись, она бросилась к мольберту и застыла перед чистым холстом, наморщив лоб. А что, собственно, она собирается изобразить? На ум пришли ее старые картины с портретами сестер, бабушки с дедушкой и родителей, а также последнее нью-йоркское полотно, где художница изобразила себя с дырой на месте сердца. Конечно же, ей нужен автопортрет на границе между Гринголандией и Мексикой. Фрида быстро набросала по памяти наиболее важные детали. Потом все же решила подойти основательнее и, сняв с полки книги по искусству, разложила их вокруг мольберта. Найдя нужный альбом, она принялась листать его, пока не остановилась на картине Макса Эрнста, которую видела в Нью-Йоркском музее современного искусства: тогда темно-зеленые растения на апокалиптическом фоне заворожили Фриду, и несколько часов она провела перед картиной, которая размером была ненамного больше ее полотен. Потом она схватила другой альбом и нашла изображение интересующей ее детали из «Сада земных наслаждений» Иеронима Босха. В скором времени вся комната была завалена книгами и заставлена холстами; там просто не осталось свободного места. В приступе ярости художница расшвыряла все в стороны и рухнула в кресло.

Когда через полчаса в дверь постучал Диего, Фрида сидела на полу и рыдала. Открыв двери, она бросилась в объятия Риверы. Он крепко сжал ее своими огромными руками, и Фриде сразу стало лучше.

Я скучала по тебе, Диего.

— Но ведь сейчас я здесь.

— Мне негде рисовать. А я просто обязана рисовать!

Диего оглядел валяющиеся вперемешку картины, книги и вещи.

— Ты начала новую работу? — спросил он, бросив взгляд на мольберт с наброском. Он сразу же узнал детали ранних полотен жены и одобрительно кивнул.

Фрида склонила голову.

— Но мне негде рисовать, — горестно повторила она.

Диего поцеловал ее — сначала в лоб, потом в губы. И прошептал:

— Возвращайся, Фрида. У тебя же есть студия в Сан-Анхеле. Твой дом ждет тебя. И я тоже.

На следующий день Фрида переехала обратно в Сан-Анхель.

Диего способствовал этому как мог. Он таскал мебель, помог навести порядок, подарил дорогую нефритовую статуэтку. А еще установил мольберт и купил стол нужной высоты, чтобы удобно разместить палитры, стаканы с кисточками, карандаши и краски.

Когда с переездом было покончено, Фрида заполнила дом вещами, которые служили ей источником вдохновения: зеркалами, ретабло, разноцветными камешками и листьями, прочими безделушками из прежней квартиры. И наконец поставила на мольберт эскиз новой картины. Художнице не терпелось продолжить: новая студия, большая и светлая, вызывала непреодолимое желание творить. Но после долгого дня Фрида страшно устала; ноги и руки будто налились свинцом. Она прилегла на кровать, однако образ будущего полотна все еще стоял перед глазами. Нужно перенести на холст так много деталей — а вдруг не хватит места? Кроме того, пока непонятно, как соединить все элементы композиции. Они точно должны соседствовать на холсте, как их связать друг с другом? Она повернулась на другой бок и закрыла глаза, подумав: «Завтра, все завтра».

Едва поднявшись с постели, Фрида босиком побежала в студию. Оказавшись посреди светлой комнаты, она вздохнула полной грудью, подошла к мольберту и в который раз посмотрела на эскиз, который успела нанести на холст. Ей становилось все яснее, что новая картина должна отразить ее жизнь точнее всех предыдущих работ. Но пока на полотне отсутствовали самые важные детали: ее болезнь, мечты, Диего. Особенно Диего. «Нужно больше места, — решила художница. — Пусть картина будет намного больше других моих работ». Фрида сделала несколько шагов в сторону, чтобы взглянуть на холст с другой перспективы. Она по-прежнему не могла придумать, как соединить все элементы.

Продолжая размышлять, она набрала ванну и погрузилась в теплую воду. Взгляд упал на торчащие из воды ступни: ногти на левой ноге были окрашены кроваво-красным лаком, на правой пальцев не было вовсе. Набрав воздуха, Фрида зажмурилась и окунулась с головой. Полностью скрывшись под слоем пены, она почувствовала облегчение. Руки скользили по телу, осторожно касались шрамов, кончиками пальцев мяли мягкую кожу на груди и животе. Она ласкала себя, отдаваясь на волю вдохновения. А спустя секунду вынырнула, да так резко, что вода, перехлестнув через бортик ванны, выплеснулась на пол. Вот оно! Ей не хватало именно того вида, который она созерцает сейчас! Дальний угол ванны, ноги торчат из воды, а в воде плавают символы, из которых состоит жизнь Фриды.

— Диего! — крикнула она, хотя знала, что он врадли ее услышит. — Диего!

Ей нужно было обязательно поделиться с мужем своим замыслом. Накинув халат, она побежала через мостик в соседнее крыло.

— Как ты ее назовешь? — поинтересовался Диего, когда она, запыхавшись, излагала ему идею новой картины.

— «Что дала мне вода», — ответила Фрида не раздумывая. — А теперь мне пора идти. Работа зовет.

После обеда появилась Кристина. Она стояла перед Фридой, переминаясь с ноги на ногу.

— Я совершила самую большую ошибку в жизни, когда связалась с Диего. Ты для меня гораздо важнее его, — призналась она сквозь слезы. — Сможешь ли ты меня простить?

Фрида скучала по сестре, с которой они столько вместе пережили — и хорошего, и плохого. Сейчас ей хотелось перевернуть эту страницу и начать все заново. В конце концов, из всех родственников только Кристина осталась рядом с ней. Мать умерла, Матита переехала в другой город, а Гильермо жил в собственном мире.

Когда Фрида увидела сестру, сердце у нее защемило от жалости и тоски.

— Я давно тебя простила, — произнесла художница со слезами, и сестры обнялись. — Мне проще простить тебя, чем его, — добавила она как раз в тот момент, когда в комнату вошел Диего.

— Значит, меня ты простить не можешь? — был первый вопрос Риверы, когда он пришел к ней вечером через крышу.

Муж стоял перед ней, высокий и грузный, как всегда. В глазах у него отражались гнев и неуверенность. После минутного молчания он забросал Фриду вопросами. Что она делала в Нью-Йорке? С кем виделась? Где останавливалась? Что ела? Вопросы сыпались градом. Не так Фрида представляла себе их воссоединение и в какой-то момент решила, что с нее хватит.

— Я не обязана перед тобой отчитываться, — бросила она. — Ты спрашиваешь не потому, что волнуешься, а потому что хочешь контролировать меня. Так спроси о том, что ты на самом деле хочешь знать: не встретила ли я Нью-Йорке другого мужчину. — Она подбоченилась и сердито уставилась на мужа.

Диего тяжело задышал.

— У тебя кто-то есть? — наконец выдавил он.

— Не здесь. Он не будет жить со мной, так что тебе не грозит случайная встреча с ним.

— Кто он?

— Интересно, с чего ты решил, что у тебя есть право задавать мне подобные вопросы? — нахмурилась Фрида. И вдруг ее прорвало: — Ты для меня не лучше любого другого мужчины! Даже не удержался от интрижки с моей сестрой. Все вы виноваты в страданиях мексиканских женщин — мерзкие мачо, которые считают, будто у них больше прав, чем у их жен. Мужчины, которые запирают жен в casa chica. Тираны, которым во что бы то ни стало нужно покорить женщину, уничтожить ее, насладиться ее страданиями. И ты не лучше других!

Диего возмущенно открыл рот, чтобы возразить, но Фрида, махнув рукой, заставила его замолчать.

— Я еще не закончила, Диего Ривера. Ты такой же мачо, несмотря на всю твою болтовню о революции. Кого ты на самом деле хочешь освободить? Уж точно не женщин. И ты предаешь революцию, которую поместил на свои знамена.

Диего чуть не задохнулся от такого оскорбления.

— В любви к тебе я искала единения, — продолжала Фрида. — Искала исключительных чувств, которые сделали бы нашу жизнь частью чего-то большего. Но не нашла. — Последние слова она произнесла шепотом, потому что совершенно выбилась из сил.

— Ты все еще любишь меня? — тихо спросил Диего.

— Да, хотя иногда жалею об этом.

— Для нас еще осталась надежда?

Фрида кивнула.

— Но я больше не та женщина, на которой ты женился. Уже давно не та. Я провела в Нью-Йорке почти полгода, много думала о себе и о жизни и многое поняла.

О том, что в Нью-Йорке остался Ник, который любит ее и хочет жениться на ней, Фрида решила умолчать. Но эта мысль придала ей силы. Диего, прекрасно умевший уловить смену настроения, понял, что настал черед действовать. Он подхватил жену на руки и, опустившись в кресло, усадил ее к себе на колени, осыпая поцелуями ее голову и шею.

— Фрида, я без ума от тебя. Оставайся со мной. Давай жить вместе. Мы что-нибудь придумаем.

— Я уже здесь.

В итоге Фрида согласилась вернуться к Диего, но только на своих условиях, чтобы не зависеть от него даже в мелочах. Она больше не готовила еду и не носила мужу обеды. Вместо этого она приглашала на импровизированные посиделки друзей, коллекционеров и потенциальных покупателей, которые бывали в Сан-Анхеле почти ежедневно. Фрида ставила на стол фрукты и простые закуски, угощая всех, кто появлялся в их доме. Ей было все равно, есть среди них Диего или нет, однако, изображая непринужденную хозяйку дома, которая успевает со всеми поболтать и всех очаровать, Фрида ловила на себе его взгляды. Кристина приходила почти ежедневно, но больше не смотрела в сторону Риверы.

А еще Фрида продолжила творить как одержимая. Ее картина с ванной приобретала все более отчетливые очертания. Труднее всего было найти нужные элементы, чтобы разместить их на холсте. Диего вносил свою лепту: постоянно интересовался, как продвигается работа, следил за тем, что получается, ободрял жену. Понемногу Фрида успокоилась. Все вернулось на круги своя: у нее был дом, Диего, друзья, работа. Жизнь казалась идеальной.

Но в начале нового года усилились боли в спине. Фрида не знала, с чем это связано. Чертова спина вечно начинала болеть в самый неподходящий момент. Художница попыталась рисовать, не обращая внимания на боль, но быстро поняла, что не сможет работать без перерывов. После первого же получаса, проведенного у мольберта, тянущие боли в спине и правой ноге становились настолько сильными, что приходилось останавливаться и отдыхать.

Фрида была безутешна. Однако желание рисовать не покидало ее, и она решила работать лежа, как в прежние времена, хоть и ненавидела этот способ, который напоминал ей о страданиях после аварии.

Наконец она записалась к доктору Зимброну, и тот ее просто огорошил: придется сделать еще одну операцию на ноге, а кроме того, Фрида должна снова носить жесткий корсет.

— Никогда в жизни я не надену гипсовый корсет! — закричала она в отчаянии. — Лучше умереть!

Пришедший вместе с ней Диего успокаивающе накрыл руку жены своей.

— Прогресс не стоит на месте, — возразил доктор Зимброн. — Можно сделать основу из кожи. Она мягче, у нее не такие острые края, а размер регулируется сзади шнуровкой, как в обычном корсете. Но сначала все равно нужно провести небольшую хирургическую коррекцию. Похоже, позвоночник теряет гибкость. Необходимо срочно вмешаться, пока вас не парализовало.

После операции прошло несколько месяцев, и Фриде стало лучше, но тут заболел Диего: его беспокоили почки.

Фрида ухаживала за ним, сидела у кровати мужа и читала ему на ночь.

— Странная мы парочка: двое калек, — смеясь, заметила она.

— Почему мне пришлось заболеть, чтобы ты снова стала добра ко мне? — спросил Ривера.

— Потому что мне очень приятно заботиться о тебе. Ты такой милый и нежный, когда болеешь.

Начали приходить медицинские счета, и Фрида вдруг обнаружила, что денег в доме нет. Да и последние поступления для коллекции искусства, которую Диего собирал по всей стране, также ждали оплаты. Кроме того, предстояло выложить круглую сумму за перепланировку в casa azui. Диего намеревался соорудить в саду нечто вроде пирамиды и разместить в ней любимые скульптуры. У него были планы обустроить настоящий музей, но Фрида не имела ни малейшего понятия, чем они будут расплачиваться. Она даже перерыла почту мужа в поисках нераспечатанных конвертов с чеками, но на этот раз, к сожалению, не нашла ни одного.

К этому добавилась тревога за Аниту. Фрида давно ничего не слышала о подруге, а из Испании приходили печальные вести. Гражданская война становилась все более кровопролитной, и казалось, что испанские республиканцы проигрывают генералу Франко. В Мексику тысячами прибывали испанские беженцы — в основном дети, осиротевшие во время войны. Супруги Ривера выходили на демонстрации в поддержку Испанской республики, и Фрида написала бессчетное количество писем к друзьям в США, умоляя их пожертвовать деньги на дело сопротивления диктатуре. Идя рядом с Диего во главе колонны и скандируя лозунги, Фрида часто брала его за руку и крепко сжимала, и Диего отвечал ей тем же. Политика снова сблизила их.

Глава 21

Быстрыми шагами Фрида преодолела мостик, соединяющий ее крыло с жилищем Диего. Ей было довольно зябко в блузке без рукавов: вечер выдался ветреный и прохладный. Черт, она же забыла шаль! Фрида вернулась обратно и спустилась по лестнице в свои комнаты. Немного поразмыслив, она вспомнила, что оставила шаль на кровати, когда в самый последний момент решила сменить наряд, в итоге выбрав горчично-желтую блузку с зеленым узором, а к ней — вязаную шаль, сочетавшую травянисто-зеленый и розовый цвета. Шаль обнаружилась там, где и ожидала Фрида. Одним размашистым движением художница накинула ее на плечи, и в спину стрельнуло резкой болью. Видимо, очередной операции не избежать. Которой по счету, двенадцатой или тринадцатой? Но сейчас Фриде не хотелось об этом думать. Она быстро прошла тем же путем в дом Диего. Снизу уже доносились голоса гостей. Фрида остановилась и окинула взглядом собравшихся.

В мастерской Диего толпилось около тридцати человек. Это Фриде пришло в голову пригласить всех друзей. Стоял сентябрь — своего рода экватор между их с Диего днями рождения. Оба супруга наконец поправились, насколько это вообще было возможно, и Фриде захотелось праздника. В городе о ее приемах слагали легенды. Обычно гости собирались после полудня на пару часов, обедали вместе и расходились. Но сегодня Фрида пригласила гостей на вечер. Весь день они с Мирандой занимались подготовкой праздника. Большой стол сервировали фаянсовой посудой из Оахаки и цветами, о которых Фрида позаботилась заблаговременно. В центре стола стояло огромное блюдо с черным моле, которое она приготовила по оахакскому рецепту. Вокруг теснились мисочки с рисом, запеченной курятиной и картофелем, в зеленой сальсе, приготовленные Мирандой. Служанка как раз расставляла между мисочек тарелки со сладкими лепешками пан дульсе в анисовом сиропе. Фрида видела, как Кристина ходит вокруг стола, проверяя, все ли на месте. Какая удача, что они с сестрой снова обрели друг друга! Фрида улыбнулась. За это время у Кристины появился мужчина, адвокат. Он был женат, но заботился о ней и детях. Он даже снял им квартиру, которую и сама Фрида иногда использовала как любовное гнездышко.

Хозяйка еще раз обвела взглядом присутствующих. С большинством гостей она дружила. Художников в Мехико было немного, все они знали друг друга и постоянно встречались. Еще здесь был Мануэль Альварес Браво — фотограф, который сделал их свадебную фотографию; он, как всегда, пришел с камерой. Его жена Лола привела с собой красивую блондинку, очевидно подругу. Пришла и актриса Мария Феликс. Фрида взглянула на ее стройную фигуру и на мгновение закрыла глаза. Она видела Марию и без платья: однажды они провели вдвоем ночь, полную нежности. После возвращения к Диего Фрида не пренебрегала правом на мимолетные романы — как с мужчинами, так и с женщинами. Две супружеские пары были ей не знакомы: судя по одежде, это были американцы. Вокруг Диего вились дамочки в кричащих коктейльных платьях и строили ему глазки.

«О, Диего, любовь всей моей жизни, — мысленно обратилась к мужу Фрида. — Я давно смирилась с тем, что тебе необходимо восхищение других женщин. Может быть, это действительно важно, когда до старости осталось всего ничего. Иногда мне хочется бросить тебя, и все же я не в силах расстаться с тобой навсегда. Рана из-за вашего романа с Кристиной до сих пор не зажила. Я простила сестру, но не тебя. Не знаю, как назвать наши нынешние отношения: это не война, но и не мир. Скорее, своеобразное перемирие. Ну что же, пусть так». Она вздохнула, потом подняла подбородок повыше и, натянув на лицо сияющую улыбку, продолжила прерванный спуск.

А между тем американцы топтались перед картинами Диего — вероятно, решали, стоит ли раскошеливаться на полотна, которые так понравились их женам. Фрида фыркнула, но знала: уже через минуту она будет мило щебетать с обоими коллекционерами. Ей было важно, чтобы эти гринго купили картины Диего, — тогда чета Ривера сможет оплатить кое-какие счета.

Ее взгляд продолжал выискивать в толпе знакомые лица, и вдруг у Фриды перехватило дыхание: она заметила женщину с темными волосами длиной до линии подбородка. Неужели Тина? Но, приглядевшись внимательнее, она поняла, что это не Тина Модотти, а актриса Долорес дель Рио, которая была похожа на давнюю подругу Фриды. С Долорес Фрида тоже приятельствовала, но по-прежнему скучала по Тине. Ту выслали из Мексики вскоре после убийства Антонио Мельи из-за покушения на тогдашнего президента Паскуаля Ортиса Рубио, к чему она имела какое-то отношение. Фрида слышала, что Модотти уехала в Москву, где ее завербовала сталинская спецслужба. Теперь Тина вроде была в Испании, сражалась за республику, как и Анита.

Фрида хотела бы снова увидеть давнюю подругу, которой она стольким была обязана, но, возможно, Тина даже не стала бы с ней разговаривать, поскольку Диего присоединился к троцкистам. Троцкий был для Сталина хуже дьявола. Фрида покачала головой. Как Тина может работать на сталинскую банду убийц?

Пока она медленно спускалась по лестнице, ее юбки шелестели, а великое множество украшений и маленькие колокольчики на одежде наполняли воздух мелодичным звоном. За всем этим шумом никто не замечал, что художница прихрамывает. Фрида уже давно прибегала к этой уловке и даже добилась определенного мастерства. Первой появление хозяйки заметила Долорес и указала на нее Марии. Постепенно разговоры смолкли, и все взгляды обратились на нее.

«Как ацтекское божество», — донесся чей-то шепот.

Американцы тоже не сводили глаз с художницы. В их глазах она выглядела восхитительно и экстравагантно, как и подобает настоящей королеве. Даже две женщины, стоявшие рядом с Риверой, отвернулись от него. Диего послал ей божественную улыбку. «Ты Мексика, ты моя жизнь, моя любовь», — произнес он одними губами.

— Фрида, ну наконец-то ты пришла! — воскликнула Долорес и захлопала. Остальные последовали ее примеру. Фрида склонила голову и засмеялась. Все сомнения, которые терзали ее минуту назад, вся печаль и беспокойство о здоровье растворились в этом искреннем смехе. И пока внимание присутствующих принадлежало только ей, она, медленно спускаясь по лестнице, смотрела только на Диего. Это был момент, полный волшебства. «Он любит меня, как и я люблю его», — пронеслось в голове. Легкой улыбкой Фрида дала понять это Диего, который по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Давайте праздновать! — весело закричала она. — Да здравствует жизнь! Viva la vida!

К ней подошла Долорес, ведя за собой незнакомого мужчину.

— Это Фрида Кало, — сказала дель Рио. — А это Джон…

— Джон Миллер, — представился мужчина и протянул ей руку. — Я из «Сан-Франциско кроникл». Хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Мне, не моему мужу? — спросила Фрида с кокетливым блеском в глазах.

— Вам. Вы, наверное, уже не помните, но однажды я уже упоминал вас в статье. Вы тогда были с Диего Риверой в Сан-Франциско, и я написал, что жена Диего — очень привлекательная темноглазая женщина, которая и сама не чужда искусства. Если позволите, с тех пор вы стали еще прекраснее. — Он отвесил легкий поклон.

— Это вы говорите как журналист?

Миллер улыбнулся.

— Нет. Как журналист я сказал бы, что вы вот-вот выиграете у мужа первенство за сердца наших читателей. Можно взглянуть на ваши последние работы?

Фрида оглянулась. Вокруг толпились люди, все хотели с ней поздороваться.

— Сейчас не самый подходящий момент. Приходите завтра вечером. Но сначала, пожалуйста, останьтесь и отужинайте с нами. Вы танцуете?

Весь вечер Фрида была на высоте, плясала и пела. Жаль, что среди гостей не было Кончи Мишель — ее голос, исполненный чувственности и силы, никого не оставил бы равнодушным. Фрида еле-еле выпроводила американцев: те не хотели уходить и не сводили с нее влюбленных глаз. В итоге женам пришлось вмешаться и увести их чуть ли не силой. Когда Фрида вернулась в студию Диего, к ней подошла Кристина:

— Наконец-то они ушли. Уверена, теперь твое гостеприимство будут расхваливать на всех углах. Только ты умеешь говорить с десятью людьми одновременно, да так, чтобы каждый остался в полной уверенности, что ты говорила именно с ним. За тебя! — Она подняла бокал и чокнулась с Фридой. — А теперь пойдем потанцуем.

На следующее утро у Фриды сильно разболелась голова. В ушах у нее звучали слова доктора Элоэссера. «Вам не стоит злоупотреблять алкоголем, у вас не та конституция», — часто повторял он озабоченным голосом.

Фрида и сама замечала, что после неумеренных возлияний ей становилось хуже. Но прошлым вечером у нее было превосходное настроение, и она наслаждалась комплиментами гостей. Каждый из американцев приобрел по картине, а Диего быстро дал понять их рыхлым женам, что не интересуется ими. Он попросту бросил американок и весь вечер танцевал с Фридой.

— Ох, милый доктор, — прошептала она. — Если простите мне вчерашние безумства, обещаю: впредь не выпью больше ни капли, даже на собственных похоронах.

Она взглянула на противоположную сторону кровати, где спал Диего. Он весь вечер смотрел только на нее, а когда гости разошлись, пришел к ней в спальню и любил жену с прежней нежностью и страстью. Фрида ласково взъерошила пальцами шевелюру Риверы. Воспоминания о пылкой ночи придали ей сил. И все же, отправляясь на кухню выпить крепкого кофе, она едва держалась на ногах.

Фрида еще сидела за кухонным столом, когда появилась Миранда с телеграммой. Фрида вздрогнула: телеграммы обычно не предвещали ничего хорошего.

Послание пришло от Аниты Бреннер из Нью-Йорка, где та снова жила. Подруга писала, что Льву Троцкому с женой крайне необходимо подыскать убежище в другой стране, потому что норвежцы больше не желают терпеть их у себя. Троцкий опасался за свою жизнь, и Анита просила Диего помочь ему. В конце концов, несколько месяцев назад Ривера вступил в Четвертый, троцкистский интернационал. Фрида на этот шаг не решилась.

Она положила телеграмму перед собой на стол. Если бы послание принесли накануне вечером, они могли бы лично попросить о помощи президента Карденаса, который также был среди гостей. Налив в чашку кофе, Фрида отправилась в спальню будить Диего. Когда она объяснила ему ситуацию, Ривера тут же проснулся, вскочил и, поцеловав Фриду, заявил:

— Прямо сейчас пойду к Карденасу и спрошу, не предоставит ли он убежище Льву и Наталье.

— Я с тобой, — решила Фрида.

Их надежды имели подсобой основания. Левый президент Ласаро Карденас уже принял многих испанских беженцев.

В итоге Карденас разрешил Троцкому приехать в Мексику при условии, что он не будет вмешиваться во внутренние дела страны.

— Вы за него отвечаете, — предупредил он Диего, когда они прощались.

Наталья и Лев Троцкие прибывали 9 января. Однако Диего не смог поехать в Тампико, куда причаливал норвежский пароход, на котором Троцкие плыли в Мексику. Ривера так и не долечил почки и был вынужден лечь в больницу, так что в порт отправилась Фрида. И это было правильное решение, потому что Наталья категорически отказывалась сходить на берег, пока не увидит знакомых, которым можно доверять. Она боялась покушения и, лишь увидев на пирсе Фриду, согласилась покинуть корабль.

Объездными путями, делая ложные остановки, Троцкие беспрепятственно добрались до casa azul, где им и предстояло остановиться. Пока они ехали в Койоакан, Фрида сидела как на иголках. Троцкий был одним из самых влиятельных людей в мире. Художница его побаивалась и стеснялась говорить с ним даже о погоде. Так что она только обрадовалась, когда гости быстро разошлись по своим комнатам, чтобы отдохнуть после утомительного плавания.

Но на следующий день Лев ее очень удивил. Он прошелся по саду и все внимательно осмотрел, а затем покормил цыплят, как обычный крестьянин или пенсионер. Фриду разобрало любопытство. Ей понравилось, что Троцкий, несмотря на свою чудовищную занятость, нашел время для таких обыденных дел и, судя по всему, получал от них удовольствие. Троцкий действительно работал как проклятый. Он дописывал биографию Ленина и активно готовился опровергнуть обвинения, выдвинутые против него на московских процессах[27]. Для рассмотрения его дела в Койоакане запланировали своеобразный трибунал с участием международных юристов. И все же, несмотря на свое сложное положение, Лев оставался чрезвычайно вежливым и очаровательным. Этим он напоминал Фриде Диего. Но еще больше ее восхищало, как хорошо он разбирался в политической теории и как много знал о событиях в России после Октябрьской революции. Заметив, что Троцкий за ней откровенно ухаживает, Фрида была поражена. Поначалу ей просто льстило внимание гостя. Но однажды, вернувшись домой, она застала Льва мирно беседующим с ее отцом, который уже давно обитал в собственном мире. Мужчины обсуждали нюансы разведения кроликов. Этим Троцкий окончательно покорил Фриду.

В апреле началось заседание следственной комиссии. Адвокаты из разных стран, журналисты и приглашенные гости собрались в casa azul, превратившемся в импровизированный зал суда. В основном речь шла об утверждении Сталина, будто Троцкий предал революцию. Это обвинение Лев переадресовал самому Сталину — некогда соратнику, а ныне злейшему врагу. Маленький человек с козлиной бородкой был на высоте. Не подглядывая в бумаги и опираясь лишь на эрудицию, он опровергал одно обвинение за другим. Его показания с доказательной точки зрения были безупречны: они подверждались огромным количеством документов, причем некоторые Троцкий запросто цитировал по памяти. В итоге он легко убедил комиссию в своей невиновности по всем пунктам.

Фрида отсидела весь процесс от и до. Время от времени она поглядывала на Наталью, которая не сводила с мужа глаз. Но и сама Фрида с восхищением ловила каждое слово Троцкого. Наталья и Фрида не хуже других знали, что на московских судебных процессах все было по-другому. Там обвиняемых под пытками заставляли делать ложные признания. Всем также было ясно, что Сталин и его спецслужбы проигнорируют этот суд и что жизнь Троцкого по-прежнему в опасности. По этой причине дом casa azul был обнесен стеной, и Диего, не раздумывая, выкупил соседние участки, поскольку оттуда можно было беспрепятственно проникнуть в сад.

Однако, несмотря на меры безопасности, Троцкий не мог быть уверен, что его жизни ничего не угрожает, хотя, в отличие от Натальи, не собирался излишне драматизировать их положение. Прошедший процесс воодушевил политика. Он продолжать работать в бешеном темпе, но находил время и для отдыха, чтобы поучаствовать в пикниках и прогулках с четой Ривера.

Они часто ездили в окрестности Куэрнаваки, где один из сторонников Троцкого отдал в его распоряжение загородный дом. Фрида с открытым ртом наблюдала, как Лев садится на лошадь и скачет куда глаза глядят, словно дикарь. Это была другая его сторона, о которой она ничего не знала. Этот русский и впрямь был полон сюрпризов. Когда телохранители Льва, проклиная все на свете, бросились вдогонку за своим подопечным, Фрвда громко расхохоталась. Диего тоже сел на лошадь и присоединился к группе всадников. Фрида, которой не разрешали ездить верхом из-за больной спины, осталась с Натальей на террасе дома. Жена Троцкого нравилась Фриде, хотя оказалась ее противоположностью во всем. Наталья была значительно старше, и жизнь серьезно ее потрепала. Фрида же в свои тридцать находилась в зените красоты. Художница в ярких нарядах и украшениях напоминала разноцветную птицу, тогда как Наталья предпочитала серые костюмы и казалась невзрачной. Фриду переполняла жажда жизни, Наталья выглядела задумчивой и вечно встревоженной. Всем, включая Льва Троцкого и Диего, различия между двумя женщинами были очевидны.

Через пару часов мужчины вернулись, потные и разгоряченные. Фрида раньше не видела Льва таким: он был похож на всадника вакеро и выглядел невероятно мужественно. «Держись от него подальше, иначе выйдет очень скверно», — говорила себе Фрида.

Когда они в сумерках сидели за столом, она вдруг почувствовала, как ладонь Троцкого коснулась ее колена. На губах у Фриды заиграл проблеск улыбки. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Льву. В тот же вечер Лев прокрался в ее спальню, и Фрида впустила его.

В последующие недели Троцкий писал ей страстные любовные письма, пряча их между страницами книг, которые передавал Фриде на глазах у всех с невинным выражением лица.

Этот умный мужчина с маленькой козлиной бородкой заставлял ее сердце биться чаще; она не могла перестать тайно видеться с ним, хоть и чувствовала вину перед Натальей. Она подозревала, что жена Льва догадывается об их связи, но не хочет разрушать брак.

— Так нельзя, — возмущалась Элла Вулф. — Троцкий — революционер с политической миссией. Ты же делаешь из него влюбленного дурака. — Устроившись на диване рядом с Фридой, коммунистка читала подруге нотации. — Боже мой, да он старше Диего!

— Я знаю, — вздохнула Фрида. — Я ему говорила, что нам следует остановиться. Не ради него, ради Натальи. Мне стыдно обманывать ее. Кроме того, я боюсь, что Диего узнает. — Она вытащила из кармана толстое письмо: — Это он написал мне.

— Троцкий?

Фрида кивнула.

Элла пробежала глазами страницы.

— Он пишет как семнадцатилетний мальчишка. — А потом прыснула: — Фрида, что ты сделала с этим человеком? Оставь его в покое, пока не случилась катастрофа. — Элла посерьезнела и пристально посмотрела на подругу: — Не думаю, что ты действительно любишь его. Тебе просто льстит, что такой великий человек от тебя без ума. Я бы еще поняла, если бы ты хотела заставить Диего ревновать.

— Да никогда в жизни! — вырвалось у Фриды. — Значит, нет причин продолжать эти отношения.

— Ты права. Но я нарисую Льву картину.

— Порви с ним ради меня. С этого момента вы друзья, не более.

— И это говорит мне женщина, которая принесла мне самую красивую помаду в мире?

Фрида выкрутила красный цилиндрик из латунного тюбика и доведенными до автоматизма движениями обвела губы, после чего чмокнула Эллу в щеку.

Глава 22

Диего, друг мой.

Диего, мать моя.

Диего, отец мой.

Диего, сын мой.

Диего, я сама.

Диего, целая вселенная.

Фрида призадумалась. Карандаш, которым она выводила эти строки, завис в воздухе. «Почему я называю его моим Диего? — размышляла она. — Никогда он не был только моим и никогда не будет. Диего принадлежит только себе. — Она перелистала дневник и еще раз перечитала написанное. — Я так люблю его, что не могу просто наблюдать за его жизнью: я хочу быть ее частью. Хотя иногда я поддаюсь искушениям, мое отношение к Диего не меняется. Я скучаю по нему, даже когда он в соседнем крыле дома. И я люблю писать о нем, писать ему… — Она легонько постучала карандашом по кончику носа, словно подгоняя застрявшую на полпути мысль. — Почему я до сих пор не написала его одиночный портрет? Потому что Диего был слишком близко ко мне. Или потому что раньше я не видела всех граней его личности. Но теперь я попробую».

Следующие несколько недель она работала над портретом Диего. Художница изобразила его по пояс, в самом расцвете сил, с темными, без проблеска седины, волосами. На Диего была синяя рабочая спецовка, с которой он почти не расставался. Его взгляд казался вдумчивым, добрым, даже немного меланхоличным. Фрида хорошо знала этот взгляд: так муж смотрел на нее, когда они занимались любовью. «Вот мой Диего», — подумала она.

Троцкий постоянно принимал в casa azul гостей и политические делегации со всего мира. Попасть к нему было не так просто; на входе посетителей обыскивала дотошная охрана.

После долгих колебаний Фрида все-таки разорвала любовную связь со Львом. Ей не хотелось причинять боль Наталье или Диего. Однако Троцкий по-прежнему был влюблен в нее и не хотел принять решение Фриды. Между ними состоялось несколько неприятных сцен. Когда поэт-сюрреалист Андре Бретон собрался приехать к Троцкому вместе с женой Жаклин Ламба, тоже художницей, Фрида понадеялась, что их визит поможет разрядить атмосферу.

Фрида встретила французов в аэропорту и препроводила их в casa azul, где они должны были остановиться. Кроме того, пришлось успокаивать отца, который не мог взять в толк, откуда в его доме столько посторонних людей. К себе Фрида вернулась вымотанной. Сил на живопись у нее не осталось.

Ну и как они тебе? — спросил Диего, который весь день спокойно проработал в студии. Фриде стало обидно. Муж придерживался железного правила: сначала искусство, а потом все остальное, однако Фриде не позволялось пренебречь ни дружбой, ни обязательствами перед другими людьми, которые Для Диего всегда стояли на втором месте. А потом сам Ривера еще и упрекал жену, что она слишком мало работает.

— Жаклин просто чудо. Думаю, я могла бы влюбиться в нее.

Диего расхохотался. На однополые интрижки Фриды он смотрел сквозь пальцы, потому что не считал женщин конкурентками.

— А вот Бретон меня утомил. Едва сел в машину, начал разглагольствовать о сюрреализме и прочей ерунде. А потом на полном серьезе решил поучить меня рисовать. Ты с ним еще намаешься.

Бретон был представителем французских сюрреалистов. Он то и дело порывался поговорить с Фридой о теоретических принципах сюрреализма, особенно после того, как увидел ее набросок акварелью и автопортрет, который художница подарила Льву. Бретон вечно говорил странные фразы, которые не имели для Фриды никакого смысла.

— Ваше искусство похоже на цветную ленту, обернутую вокруг бомбы, — изрек он однажды с глубокомысленным видом.

Фрида так и не поняла, комплимент это или порицание. Когда она рассказала об этом Диего, он от души посмеялся.

— Что бы это ни значило, я думаю, Андре прав. Он хочет устроить выставку моих картин в Париже.

— Фрида, как замечательно! Когда?

Она пожала плечами.

— Пока это просто идея. Он, кажется, прямо-таки фонтанирует идеями. Но почему-то я ему не доверяю. Я думаю, Бретон много болтает и мало делает. Но если все получится, поедешь со мной в Париж? Я была бы рада. В конце концов, ты прожил там много лет.

— Ну конечно.

Тем временем организм Фриды все больше сдавал. Правая нога, несмотря на ампутацию пальцев, посинела, что указывало на заражение крови. Неужели придется ампутировать всю стопу, а то и ногу? После операции на позвоночнике швы никак не хотели срастаться. От этого Фрида испытывала хроническую усталость. Она слишком мало ела и худела на глазах. Конечно, частично виной тому был алкоголь, но Фрида не могла вытерпеть такую боль без глотка коньяку. Порой ей с большим трудом удавалось хотя бы подняться с постели.

Когда ей становилось лучше, она использовала любую свободную минуту, чтобы рисовать. Теперь, оказавшись у холста, она работала быстрее прежнего и не позволяла себе перерывов… В итоге за последнее время она нарисовала больше картин, чем за все прошлые годы.

— Вы со Львом вдохновляете меня, — говорила она Диего.

Но для столь лихорадочной работы была и другая причина. В особо тяжелые моменты художницу одолевал страх, что времени у нее почти не осталось. И все же она не отказывала себе в мимолетных романах. Они дарили Фриде ощущение, что ее любят и желают, служили источником вдохновения и сил.

Она только что пришла к сестре. Изольды и Антонио там не было, и Кристина тоже собиралась уходить, так что квартира оставалась в полном распоряжении Фриды.

— О, Кристина, что бы я без тебя делала!

— Нашла бы еще кого-нибудь, кто предоставит тебе квартиру для приключений, — усмехнулась Кристина. — Ты знаешь, о чем я.

Фрида кивнула.

В последнее время они с сестрой снова сблизились. Фрида даже готова была понять, что толкнуло сестру в объятия Диего. Сейчас дела у Кристины шли не лучшим образом: адвокат бросил ее, приходилось самостоятельно обеспечивать себя и детей, и денег не хватало. «И у нее никогда не было такой отдушины, какой для меня являются картины, — думала Фрида. — Кристина надеялась урвать немного счастья с Диего. Теперь она глубоко сожалеет о содеянном. И сестра всегда рядом, когда мне нужно в больницу. Она поддерживает меня. Смогу ли я отплатить тем же, когда понадоблюсь ей?»

— Может быть, тебе все-таки уйти от Диего? — вдруг спросила Кристина.

По липу сестры Фрида поняла, что та шутит. Для Фриды жизнь без Диего вообще не была жизнью. Но она решила подыграть сестре:

— Я бы с радостью. Но ты же знаешь, он без меня пропадет. Он вечно теряет вещи, например ключи, и обвиняет меня в том, что я их прячу. Диего злится и требует их отдать, а потом находит в кармане собственного пиджака. А его часы мне приходится отдавать в ремонт каждые две недели. Не знаю, как он умудряется их ломать. Перьевые ручки у него засыхают, потому что он не закручивает колпачок. Он может заснуть в ванной, а потом жалуется, что вода слишком холодная. Или носится за нашей обезьянкой Фуланг-Чангом по всему дому и опрокидывает мебель, а потом ударяется коленом об угол, и у него портится настроение. На днях он хотел убить Кагановича за то, что тот задрал лапу на одну из его картин.

Это речь вызвала у Кристины приступ хохота.

— Не понимаю, почему ты назвала собаку в честь члена русского Политбюро. И это притом, что твой муж троцкист.

— Вот пес и не ладит с Диего. Все началось с того, что Каганович мирно спал на стуле. Диего столкнул его. Тот обиделся и пописал на картину. Диего погнался за ним, пес спрятался под столом, Диего вытащил его оттуда и стал гонять по комнате, вопя, что все собаки в доме невежды, которые ничего не смыслят в искусстве. Лай стоял — не передать. В конце концов Диего так забегался, что хрипел, как морж. А потом ему вдруг стало смешно, и у него случился припадок хохота. Он извинился передо мной и сказал, что собака была права: картина прескверная.

— Ну хоть раз он признал правоту сталинского Политбюро, — заметила Кристина. — Думаю, тебе стоить нарисовать всех своих животных.

— Я уже рисовала. Разве ты не видела полотно с Фуланг-Чангом у меня на руках?

Кристина отрицательно покачала головой.

— Неважно. Прямо сейчас я пишу картину, где изображены я и моя кормилица. Это очень важная работа.

— Все твои работы важны, Фрида. Знаешь, что я в них вижу?

Фрида вопросительно посмотрела на сестру.

— Разобщенность. Я вижу ее в сломанных колоннах, в женщинах, которые не знают, американки они или мексиканки. Во всех твоих картинах я нахожу признаки того, что есть и в тебе самой: Мексики, которая так и не стала единой после гражданской войны. Понимаешь? Ты и есть Мексика в миниатюре, в лице одной женщины. Твое страдающее тело — символ разобщенности нашей страны.

Фрида долго смотрела на Кристину, затем подошла и обняла ее.

— Спасибо за эти прекрасные слова. Возможно, ты права. В моих картинах и правда есть Мексика. Для меня нет ничего важнее того, что я женщина и мексиканка. Но мои картины имеют значение лишь для меня. Они нравятся только мне. Остальные видят в них плод воспаленной фантазии. Кому интересны мои мысли?

— Я уверена, что скоро все изменится. А до тех пор продолжай рисовать. Иначе ты сойдешь с ума с этим человеком.

Фрида кивнула.

— Диего советует мне дать несколько картин для выставки в университете. А Бретон считает меня сюрреалисткой.

— Знаю-знаю: лента, обернутая вокруг бомбы.

— Разноцветная лента, попрошу заметить, — менторским тоном поправила ее Фрида и дотронулась до ленты, которую вплела в косы.

— Интересно, выдержит ли прическа твоего любовника, — с нахальной улыбкой поинтересовалась Кристина. — Кстати, кого ты ждешь?

— Не скажу. Иди уже. Она сейчас придет.

На следующее утро она чувствовала себя отдохнувшей и полной энергии. Ей не терпелось встать к мольберту. Фрида даже не стала завтракать, лишь ненадолго заглянула на кухню, чтобы сказать Диего «доброе утро» и сообщить Миранде, что ей ничего не нужно.

— Поешь, Фрида, ты слишком худая, — увещевал ее Диего, сидя за накрытым столом.

— Сначала я сделаю несколько набросков. Я всю ночь обдумывала картину…

— Всю ночь? Разве ты не уходила вчера?

— Я рано вернулась. У меня появилась идея, и я умираю от желания попробовать.

— Ладно, но выпей хотя бы немного горячего шоколада, — вздохнул Диего.

Он тяжело поднялся и подошел к плите, растопил шоколад из Оахаки, который считался лучшим в стране, добавил молока, кардамона и сахара, после чего принялся кипятить, помешивая ложкой в маленькой медной турке. Фрида подошла к нему сзади и обняла за плечи.

— Где ты была прошлой ночью? — спросил Ривера.

— У Кристины. Мы с ней долго обсуждали картину. Ты ведь знаешь, что мама отдала меня кормилице, а потом сразу забеременела Кристиной.

— И это вдохновило тебя?

— Да.

Фрида не сказала Диего, что встречалась с певицей, которая была в нее влюблена. Правда, Диего великодушно смотрел сквозь пальцы на ее романы с женщинами, но Фрида не хотела его расстраивать. Особенно сейчас, когда он проявлял такую заботу. Она погладила мужа по спине.

Диего налил густой напиток в любимую чашку Фриды и протянул ей. От одного аромата у нее закружилась голова.

— А теперь иди и рисуй, — нежно сказал муж и поцеловал ее в лоб. — Но не забудь выпить шоколад.

С чашкой в руке Фрида поднялась по лестнице и вошла в студию. Сделав глоток шоколада, вкуснее которого не было на всем белом свете, она поставила его на один из столов и тут же забыла о нем: ее поглотила работа.

Ведомая озарением, художница нарисовала лицо кормилицы, а потом закрыла его воинственной маской с пустыми глазницами и ртом, искаженным криком. Кормилица, вместе с молоком вливающая в нее жизнь, выглядела угрожающе. Сама Фрида в образе младенца лежала у нее на руках и сосала грудь. Но лицо у нее было не младенческое, а взрослое: широко раскрытые глаза устремлены вдаль, взгляд задумчивый и даже слегка напряженный. Фрида снова погрузила кисть в краску и нарисовала капли молока. Потом тем же цветом она прошлась несколькими мазками по серебристому звездному небу. Отойдя на несколько шагов назад, художница задумалась, что означают эти светлые капельки: звезды, молоко или, может, даже сперму…

Раздался стук в дверь, и Фрида уже было собралась открыть, но услышала внизу голос Диего:

— Она сейчас не может. Работает.

«Спасибо, Диего», — мысленно поблагодарила она мужа и вернулась к картине.

Как хорошо, что он заставляет ее рисовать! Фрида вспомнила о месяцах, проведенных в Куэрнаваке вскоре после свадьбы. Боже мой, неужели это было десять лет назад? Тогда она тоже рисовала под пристальным взглядом искусствоведа Луиса Кардосы. Работа помогла ей пережить первый выкидыш, а также измену Диего с ассистенткой. Вспомнив о ней, Фрида горько улыбнулась. Та женщина была не первой в длинной веренице измен мужа. Но рана, которую тот случай оставил в душе Фриды, была первой, а значит, самой болезненной. А потом начались длинные периоды, когда она вообще не рисовала. Почему она постоянно отвлекалась? Почему все остальное было важнее ее искусства? Она горько сожалела о потерянном времени.

Фрида вздохнула и поставила еще несколько молочно-белых точек на холст. Ей не давал покоя все тот же вопрос: не слишком ли поздно она спохватилась? Живопись отнимала так много сил — как физических, так и душевных, — что художница боялась не успеть произвести на свет все картины, которые ждали своего часа у нее в голове. «В сущности, в живописи мое спасение, — думала она. Рисовать и быть рядом с Диего — вот в чем вся моя жизнь. — Она размышляла об этом не в первый раз, но сегодня простые слова проникли прямо в сердце. — Если бы не мои картины, я бы уже, наверное, сошла с ума. Они помогли мне преодолеть горе, боль, страдания. Рисуя, я забываю обо всем на свете: о Диего, наших нерожденных детях, о болях в спине. Картины дарят мне независимость от жизненных невзгод». Приблизив кисть к ноге младенца, Фрида провела тонкую линию, которая обозначала ампутацию пальцев. Те, кто ее не знал, вряд ли поняли бы замысел Фриды, но для нее эта деталь была важна. «Если я собираюсь изобразить себя такой, какой себя ощущаю, без этой линии не обойтись, — решила она. — Эта линия — часть меня».

Потом ее мысли вернулись к слову «независимость». «Вот бы мне стать еще и финансово независимой от Диего, — мечтала она. — Он бы меня никогда не подвел, но мне надо уметь обходиться без его денег». Если люди сочтут ее картины искусством, возможно, их будут покупать?

— Я буду работать еще усерднее и постараюсь как можно шире демонстрировать свое творчество, произнесла она вслух и испугалась собственного голоса.

Фрида отошла от картины, посмотрела на нее и испытала глубокое удовлетворение, почти счастье. Она взглянула на часы. Был уже полдень. Утро она провела с максимальной пользой. В прекрасном расположении Духа она спустилась на кухню. Теперь ей хотелось есть.

Диего убедил Фриду повесить картины в университетской галерее. Так она смогла бы привлечь к своему творчеству больше внимания. Фрида заходила в галерею несколько раз. Она все еще не могла свыкнуться с мыслью, что ее картины выставлены на всеобщее обозрение. Однажды она взяла с собой отца, чтобы его порадовать. В этот день Гильермо был довольно бодр, даже воодушевлен, будто догадывался, насколько дочери важна его поддержка.

— Твои картины самые красивые, — сказал он, сжимая ее руку.

Фрида вернулась в хорошем настроении, а дома ее ожидало письмо от американского галериста Жюльена Леви. Он был наслышан об экспозиции и хотел выставить картины в своей галерее на 57-й улице в Нью-Йорке.

Фрида была на седьмом небе от счастья. Она носилась туда-сюда по студии Диего, уже в третий раз зачитывая ему письмо Леви. Наконец Ривера решил, что с него достаточно, поймал жену за локоть и заставил остановиться.

— Фрида, теперь сядь и послушай меня. Твои картины хороши. Они особенные, я твержу тебе об этом уже много лет. Тебе просто следует работать регулярно. Я же вижу, как помогает тебе живопись.

— Но это всего лишь маленькие картинки в цветных рамочках, где нарисованы обезьянки, листочки и я.

Тут уж Диего разозлился не на шутку:

— Прекрати! Ты великая художница, и пришло время миру узнать об этом.

Диего знал, о чем говорит. Через несколько недель в Мехико приехал американский актер Эдвард Г. Робинсон с женой. Робинсон был евреем, его семья эмигрировала из Румынии. Он вырос в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке и снимался в гангстерских фильмах. Он жертвовал большие суммы денег на борьбу с фашизмом, что расположило к нему Фриду и Диего еще до того, как они познакомились с Робинсоном лично. Он также коллекционировал произведения искусства и, конечно же, посетил студию Диего в Сан-Анхеле. Фрида провела для жены Робинсона Глэдис экскурсию по дому и поднялась с ней на крышу, откуда открывался прекрасный вид. Когда они вернулись к мужчинам, Диего показывал актеру картины жены, расхваливая их на все лады.

— Но… — попыталась возразить Фрида.

Диего приобнял ее и жестом заставил замолчать.

— Конечно, я показал мистеру Робинсону и твои последние работы.

— Я в полном восторге, — признался актер. — Ты только взгляни, Глэдис.

Он указал на работу «Тут висит мое платье», где художница изобразила свой мексиканский наряд, висящий на веревках на фоне нью-йоркских небоскребов, и на маленький автопортрет с доколумбовым нефритовым ожерельем.

— Ты только посмотри на выражение глаз! — восхищался Робинсон. — Сколько вы хотите за эту картину?

— Я даже не знаю, — растерялась Фрида, глядя на сплошную линию бровей, которую специально выделила на автопортрете. Чтобы подчеркнуть эту деталь своей внешности, она даже начинала мазать брови «Таликой», французским лекарством, изначально предназначенным для заживления ожогов у солдат, но также стимулирующим рост волос.

— Двести американских долларов за каждую картину, — заявил Диего. — И никакого торга.

Робинсон тут же согласился.

«Сколько денег! — подумала Фрида. Целое состояние».

Она выступила вперед.

— А вы не могли бы одолжить мне эти картины для выставки в Нью-Йорке? — поинтересовалась она с улыбкой.

Мистер Робинсон кивнул и добавил:

— Но я хочу забрать их прямо сейчас.

Фрида схватила картины и прижала к груди.

— Я принесу их вам через минуту. Сначала мне нужно с ними попрощаться.

— Конечно, Фрида, — сказал Диего и повернулся к Робинсонам: — Хотите чего-нибудь выпить?

Пока Фрида искала бумагу и ленту, чтобы упаковать картины, она чувствовала свою неразрывную связь с этими небольшими полотнами. От мысли, что с ними придется расстаться, в душе у нее разыгралась настоящая буря. Первая картина напоминала ей о том дне в Куэрнаваке, когда она внезапно поняла, насколько важны ее мексиканские корни. Эта работа ознаменовала поворот в жизни Фриды. А второе полотно, с мексиканским нарядом на фоне небоскребов, указывало на страшную утрату, которую она понесла в Штатах. При взгляде на картины Фрида переносилась мыслями в прошлое. Они были частью ее памяти, чем-то вроде дневника в картинах. Каково будет отдать их, не иметь возможности видеть их, когда пожелаешь?

«Посмотрим, — решила она, тряхнув головой. — Я всегда хотела, чтобы мои картины покупали. К тому же Робинсон — известный актер. Он покажет полотна другим людям, которые, возможно, тоже захотят что-то приобрести».

Она ловко обернула маленькие картины плотной бумагой и перевязала разноцветными лентами, которые обычно вплетала в волосы. Потом вернулась к гостям и с торжественным видом вручила свертки мистеру Робинсону.

— Я очень люблю эти картины, — призналась она.

— И я буду любить их, — ответил актер и протянул толстую пачку долларовых купюр.

Когда они снова остались одни, Диего, видя состояние жены, попытался найти слова утешения:

— Помнишь вопрос, который ты задала, когда впервые пришла ко мне в Министерство образования? Ты спросила, сможешь ли заработать на своих картинах. А иначе ты собиралась бросить рисовать. Я ответил, что тебе следует продолжать. Твои картины хороши, Фрида. Ты великая художница. Ты рисуешь сердцем. Может, ты даже талантливее меня. Но если ты хочешь, чтобы мир увидел и полюбил твои картины, придется их продавать. Даже когда это больно.

— Картины для меня как дети, которых у меня никогда не будет, — пробормотала Фрида.

— Однажды и дети уходят из дома, — ухватился за ее пример Диего.

— Спасибо, что утешил меня. — Она прижалась к мужу. — Мне нужно подумать о твоих словах.

В тот вечер, сидя в одиночестве у себя в спальне, Фрида взяла пачку банкнот и перелистала купюры. «Они сделают меня свободной, — подумала она. — Я смогу путешествовать, рисовать и делать все, что захочу, не прося денег у Диего».

Она подбросила пачку в воздух, и доллары просыпались на нее зеленым бумажным дождем.

Фрида не прогадала. По возвращении в Штаты Робинсон рассказал всем, что купил картины Фриды Кало и повесил их у себя дома. Актер был известным коллекционером, который специализировался на французских импрессионистах. И если он увидел во Фриде Кало перспективную художницу и повесил ее картины рядом с Дега и Гогеном, значит, в ее творчестве и правда что-то есть.

Глава 23

— Ты будешь верна мне в Америке? — спросил Диего.

Он не отходил от Фриды ни на шаг, пока она засовывала последние вещи в чемодан. Второй уже был набит битком, так что еле удалось закрыть крышку. Чемодан стоял у кровати, и Фрида постоянно на него натыкалась, бегая по комнате. Очень много места заняли ее многослойные юбки. Кроме того, она не знала, насколько задержится в Нью-Йорке. Уже начался октябрь, а выставка должна была открыться 1 ноября. Фрида метнулась к шкафу, потому что вспомнила, что забыла одну из вещей. Следовало поторопиться, если Фрида хотела успеть в аэропорт. Супруги поздно встали после шумной прощальной вечеринки, которую закатили накануне вечером. Диего всю ночь спал прижавшись к жене. Оба страшились разлуки и не знали, сколько она продлится. По меньшей мере несколько недель. Фрида вытащила из чемодана вышитую юбку, решив взять вместо нее тканую шаль из Гватемалы. Но крышка все равно не закрывалась, и Фрида застонала. К счастью, картины были отправлены в США заблаговременно.

— Буду ли я тебе верна? — переспросила она. Вопрос мужа вызвал у нее улыбку. Ведь у Диего постоянно были другие женщины. Когда они с мужем вернулись из Нью-Йорка, Фрида запретила себе любую форму ревности. Какой смысл терзаться? Пока она самая важная женщина в жизни Диего, все и так хорошо. Однако ревность самого Риверы ее раздражала. Почему ей нельзя поступать как он? Почему у него больше прав? Еще меньше она понимала, почему его не беспокоят ее романы с женщинами. Если бы он только знал, какими нежными могут быть женщины друг с другом и какое глубокое взаимопонимание существует между ними! Фрида вздохнула. Вообще-то, она написала Нику, что приедет, но никак не могла рассказать об этом Диего.

— Так что? — снова поинтересовался Диего.

— Ничего, — ответила она.

У нее не было желания делиться с ним своими мыслями по этому поводу. Муж все равно ничего не понимал, сколько она ни пыталась ему втолковать.

— Если ты мне не доверяешь, почему бы тебе не поехать со мной? — вместо этого предложила Фрида, вытащив из шкафа одну из своих туник уипиль и бросив ее в чемодан.

Наконец Фрида опустила крышку, Диего навалился на чемодан своим весом, и замки защелкнулись.

— Ты же знаешь, что я не могу уехать, — проворчал Ривера. — У меня слишком много работы. Нам нужны деньги. И Лев с Натальей тоже здесь.

Фрида остановилась перед мужем, взяла его лицо в руки и поцеловала в губы.

— Когда ты не со мной, я могу по тебе скучать, — заявила она.

Как ни странно, она говорила правду.

Фрида попыталась пройти мимо Диего, но он схватил ее и крепко обнял.

— Ох, Фрида, чтобы ты ухаживала за мной, мне нужно заболеть. Чтобы ты скучала по мне, тебе нужно уехать.

«Наверное, так оно и есть», — подумала она.

В аэропорту Нью-Йорка Фриду встречали журналисты и фотографы. Она видела в маленький иллюминатор, как они ожидают прибытия самолета. Сначала она подумала, что репортеры собрались ради другого пассажира, но стюардесса открыла ей глаза.

На фотографии, которая появилась в газете на следующий день, художницу запечатлели с высокой прической и в традиционном мексиканском наряде. На плечи была накинута шаль ребозо, открывающая обнаженные руки. Огромные серьги спускались почти до плеч, десятки ожерелий ниспадали каскадом по груди до бедер; стройность фигуры подчеркивали многочисленные слои уходящей в пол юбки. Левой рукой Фрида держалась за перила, в правой у нее были сумка и две толстые книги.

«Я прямо голливудская звезда», — изумилась Фрида. Фотография вполне передавала ее чувства. У нее будет собственная выставка в Нью-Йорке! Кое-кто из коллег продал бы за такую возможность собственную мать. А в кармане ее пальто лежат деньги, вырученные от продажи картин Эдварду Г. Робинсону! Это с трудом поддавалось осознанию.

Жюльен Леви, галерист, встречал ее в аэропорту. Фрида раньше не знала его лично и была рада познакомиться с этим обаятельным мужчиной в коричневом костюме с двубортным пиджаком. Жюльен увлекся ею с первой секунды, это можно было понять хотя бы по тому, как он нервничал, то и дело украдкой поглядывая на нее. Они ненадолго заехали в отель, а затем Фрида решила сразу же отправиться в галерею, чтобы осмотреть помещения. Там она увидела свои картины: они стояли прислоненные к стене, еще запакованные и перевязанные разноцветными лентами.

— Картины, которые находятся в частных коллекциях, прибудут со дня на день, — сообщил Жюльен, заметив, что она пересчитывает полотна.

— Я вам доверяю.

Следующие несколько дней были заняты подготовкой к выставке. Весь день Фрида и Жюльен распаковывали картины и решали, как лучше их развесить. Фрида предложила покрасить одну из стен в разные цвета: на ярком фоне полотна смотрелись бы выигрышнее. Потом пришел черед определиться со списком гостей, которым художница собиралась отправить персональные приглашения, написанные собственноручно: Диего дал ей список влиятельных людей и возможных покупателей, настоятельно рекомендовав пригласить каждого из них. Затем Фрида и Жюльен составили перечень журналистов, которых собирались позвать на открытие, и набросали предварительный каталог. Когда Жюльен спросил о стоимости каждой из ее работ, Фрида сдалась.

— Я и понятия не имела, сколько всего нужно сделать, чтобы провести выставку! — застонала она.

Лицо Жюльена приняло виноватое выражение.

— Вы правы, пойдем выпьем.

Леви провел ее по своим любимым барам и танцевальным залам. Вечер прошел отлично. Жюльен оказался очаровательным собеседником, постоянно ее смешил и прекрасно танцевал. Они сразу же подружились, и Фрида в ответ на ухаживания Леви включила все свое обаяние. Во время медленной румбы они смотрели друг другу прямо в глаза. Вечер затягивался, и было понятно, что Жюльен не хочет расставаться с ней.

— Пойдем в другой бар, — предложил он. — Это всего в двух кварталах отсюда. Там наливают лучшую текилу во всем Нью-Йорке.

— Мне нужно в отель и спать! — запротестовала Фрида. — После долгих прогулок и танцев у меня болят ноги, я едва хожу.

Заметно разочарованный, Леви уступил. Он взял ее руку с многочисленными крупными кольцами и поцеловал ей пальцы.

В такси Фрида отвечала на его вопросы невпопад: ей не терпелось добраться до своего номера в отеле. На входе она быстро попрощалась с Жюльеном и поднялась на лифте на нужный этаж.

Быстрыми шагами она прошла по длинному коридору к своему номеру, надеясь, что Ник уже там. Он был в Лос-Анджелесе на съемках, но сообщил телеграммой, что постарается вернуться в ту же ночь. С их последней встречи прошло два года, и Фрида невольно спрашивала себя, каким будет их воссоединение. Встретятся ли они друзьями или любовниками? Она тихо открыла дверь и увидела спящего в кресле Мюрея. Она молча смотрела на него, и прежние чувства сразу вернулись. Тут Ник открыл глаза, и в его взгляде она прочла желание.

— Ну наконец-то. Фрида!

Он встал, медленно подошел к ней, не отрывая от нее взгляда, и заключил в объятия. Страсть между любовниками вспыхнула с новой силой, будто они расстались только вчера.

На следующий день художница снова отправилась в галерею, где ее с нетерпением ожидал Жюльен.

— Фрида, я всю ночь не мог сомкнуть глаз. Вчера вечером я влюбился в тебя.

— Знаю, — ответила она с довольной улыбкой.

В последующие недели Фрида старалась оправдать возложенные на нее ожидания. Она посещала светские рауты и вечеринки в домах важных людей, воздерживалась от провокационных заявлений, не сквернословила, мило общалась с журналистами. Свое мнение о нью-йоркских богатеях, с которыми она встречалась за столом, Фрида рассказывала только подругам: Аните, Люсьенн и Мари. Как только выдавался свободный час, она проводила его с Ником, чья нерушимая любовь вдохновляла ее и придавала сил.

Мюрей без конца снимал ее. Разноцветные наряды Фриды, казалось, были созданы для такого фотографа, как Ник, ведь он одним из первых начал работать с цветной пленкой. Он был без ума от своей возлюбленной и старался запечатлеть ее экзотичную внешность, которая вскоре станет известна всему миру. Однажды они забрались на крышу небоскреба, и Ник снял ее сидящей на стуле в голубой юбке и желто-красной тунике уипиль. В косы Фрида вплела синие шелковые ленты, в руке держала сигарету без фильтра, а взгляд художницы был задумчивым, почти отсутствующим. Фотографии Ника имели успех. Он продал снимки журналу «Вог» и газете «Нью-Йорк таймс».

— Теперь ты уйдешь от Диего? — бормотал он ей на ухо.

— Да, — отвечала Фрида, не желая ранить его чувства, но иногда и сама не была уверена, что говорит не всерьез. Иногда любовники даже строили планы на будущее, хотя бы на ближайшие несколько месяцев. Говорили даже о том, что Мюрей поедет с ней в Париж, если Андре Бретон все-таки решит организовать выставку работ Фриды. Но ей совсем не хотелось думать о делах: она стремилась в полной мере наслаждаться счастьем.

Одновременно художница вовсю флиртовала с Жюльеном. Тот тоже хотел ее поснимать, и Фрида согласилась. Ей было интересно, какой он увидит ее в фотообъективе. Если Ник снимал Фриду как богиню или королеву, тщательно продумывая все детали, Леви предпочитал повседневные ситуации.

— Распусти волосы, — попросил он однажды.

Не сводя с него глаз, Фрида начала снимать одежду. Вскоре она уже стояла перед ним с обнаженной грудью. Тогда она принялась медленно вытаскивать из прически одну шпильку за другой, и спустя несколько минут длинные, до талии, волосы рассыпались по спине. Позади Жюльена висело зеркало, и она могла видеть свое отражение: красивое серьезное лицо с полными губами и темными глазами, которые, казалось, хотели поглотить Жюльена. Ниже начиналось идеальное тело с маленькой грудью. Фрида видела ту часть себя, которая оставалась прекрасной. Уродливые шрамы от операции и иссохшая нога не попадали в поле зрения, и Фрида о них почти забыла.

Когда Жюльен оторвался от камеры, она увидела, что его взгляд изменился. Тогда она медленно подошла к нему и обняла.

Конечно, Фрида чувствовала себя виноватой, ведь она спала и с Ником, и с Жюльеном, а в Мексике ее дожидался Диего. Но если Ник оказывался рядом, она не могла отказать. Мюрей любил ее отчаянно и страстно, что только осложняло ситуацию. Фрида была не в силах с ним расстаться. «И почему бы мне просто не наслаждаться прекрасной стороной жизни? — спрашивала она себя. — Мне нравится, когда мной восхищаются, когда меня желают. У меня дар к любви. К тому же какая разница, что говорят или думают другие? Жизнь слишком коротка, и я уже потратила впустую много времени из-за болезней. Кто знает, долго ли тело позволит мне испытывать наслаждение? Почему я должен отказывать себе в маленьком счастье? Мне просто нужно быть осторожной, чтобы не обидеть Ника, Жюльена или Диего». Этот довод помог ей заглушить вину.

Фрида провела в Нью-Йорке уже две недели, когда к ней в гостиничный номер пришла Элла, вся в слезах.

— Ты слышала? Дороти мертва!

Киноактриса Дороти Хейл выбросилась из окна небоскреба после блестящей прощальной вечеринки. Ее муж умер несколькими годами ранее, она увязла в долгах, и никто больше не давал ей ролей в кино, считая слишком старой. В отчаянии, не видя выхода, она и покончила с собой.

Фрида много размышляла о Дороти, с которой была немного знакома. Когда подруга актрисы попросила нарисовать портрет погибшей, Фрида сразу же согласи-лась.

У нее и самой была такая идея. Во время работы над картиной в голову ей лезли непрошеные мысли. Куда деваться женщинам, у которых нет ни мужа, ни денег, ни перспектив на работу? Их ждет ужасная судьба. Бедная Дороти! Но самоубийство актрисы убедило Фриду в том, что надо наслаждаться жизнью, пока можно, пусть и придется нарушить пару правил.

Наконец настал великий день, которого она так ждала: 1 ноября, как и планировалось, открылась ее выставка. Фрида появилась в мексиканском наряде с блестящей шалью на плечах. Правда, руки пришлось спрятать под кружевными перчатками без пальцев, так как тыльная сторона кистей покрылась язвочками. Когда Фрида увидела толпу в галерее на 57-й улице, она долго не могла поверить, что столько народу собралось ради нее. Люди вежливо расступились, пропуская художницу вперед и осыпая ее аплодисментами. Больше всего ее порадовало, что о ней теперь говорят как о Фриде Кало, а не о жене Диего Риверы. Возможно, это было связано с предисловием к каталогу, которое написал не кто иной, как Андре Бретон.

«Я в долгу перед ним», — думала Фрида, медленно прогуливаясь мимо двадцати пяти картин, развешанных по стенам. Среди них можно было увидеть автопортреты, купленные Эдвардом Г. Робинсоном и тот, что она подарила Льву Троцкому. Фрида поздоровалась со своими полотнами, как со старыми друзьями. Перед картиной с ванной она остановилась, чтобы присутствующие фотографы могли заснять ее для газет. К этому моменту Фрида точно знала, какую позу принять и какое выражение должно быть на лице. Затем ей пришлось долго болтать с гостями, отвечать на бесчисленные вопросы и принимать поздравления.

Когда толпа немного схлынула, Фрида отправилась искать Ника. Ей очень хотелось увидеть любимое лицо после стольких незнакомцев. Она нашла Мюрея стоящим в углу в полном одиночестве.

— Пойдем со мной, — позвала его Фрида.

В последующие несколько дней имя Фриды Кало не сходило с первых полос газет. «Вог» опубликовал три ее картины, включая портрет, который она подарила Льву, подзаголовком «Восхождение другой Риверы». Все только и говорили что о восхитительной выставке. Единственным диссонансом в хоре восторженных отзывов звучала рецензия критика из «Нью-Йорк таймс»: тот полагал, что ее работы скорее относятся к сфере гинекологии, чем искусства.

— Он мужлан, ему трудно понять, — заметил Жюльен, когда принес Фриде газету… — Я опросил множество женщин, которые побывали на выставке. Они смотрят на твое творчество совершенно иначе.

— Удастся ли продать часть картин? — поинтересовалась Фрида.

— Вне всякого сомнения. Выставка вызвала большой ажиотаж. Думаю, мы сможем пристроить половину твоих работ. — И он стал перечислять полотна, которые заинтересовали покупателей: — Гудиер, директор Нью-Йоркского музея современного искусства, хочет купить твой автопортрет с обезьянкой.

— Нет, я уже пообещала его Мэри Шапиро, — возразила Фрида. — Но передай этому Гудиеру, что я напишу ему еще один, пока я здесь.

Жюльен кивнул и продолжил:

— Картину с бабушкой, дедушкой и родителями приобрел один психиатр. А Ник Мюррей купил полотно с ванной. Кажется, он очень интересуется тобой. Вы вчера ушли вместе.

— Он интересуется моими картинами, — поправила Фрида, но по взгляду Жюльена поняла, что тот ей не верит.

Еще одна чертова нью-йоркская зима! Как она ненавидела этот сырой холод, от которого не спасала ни одна одежка, даже самая толстая. Фрида постоянно мерзла, спина и ноги зябли, отчего ныли еще больше. К этому добавились суета и разнообразные обязательства, связанные с выставкой. Художница постоянно разъезжала в промерзшей машине, в которой все тело вопило от холода и боли. Фриде было трудно держать кисть, но она торопилась нарисовать картину для мистера Гудиера и закончить портрет Дороти Хейл. Успех выставки подстегнул ее фантазию. Кроме того, впервые в жизни у нее появились два заказа, которые должны были принести ей кучу денег.

Она стояла у мольберта, работая над драпировкой черного бархатного платья, в котором была Дороти, когда выбросилась из окна. Участь самоубийцы все еще не давала Фриде покоя. Художница не переставала задаваться вопросом, до какой степени должна отчаяться женщина, чтобы решиться на такой шаг. Фрида изобразила Дороти лежащей у подножия небоскреба. Глаза жертвы были открыты, из носа и ушей струилась кровь, которая стекала даже на нарисованную раму. По стилю работа напоминала ретабло, которыми Фрида увлекалась в юности. Падение и его последствия представали во всей их радикальной наглядности. Это, конечно, была не самая приятная для глаз картина, зато правдивая.

В дверь постучали.

— Войдите! — недовольно крикнула художница.

Это был директор отеля. Он откашлялся и завел речь о том, как он горд принимать в своем заведении такую гостью — известную мексиканскую художницу. Но, к сожалению, продолжил он, горничная жаловалась на пятна краски, которые остаются рядом с мольбертом.

Фрида оглянулась вокруг.

— Вы правы, — признала она. — Запишите это на мой счет.

Она тут же вернулась к картине и больше не обращала внимания на директора. Вскоре пришел Ник. Он хотел позвать ее прошвырнуться по барам.

— Не могу. Я должна работать, — отрезала она, протирая кисточку тряпкой, прежде чем замешивать новый цвет.

К концу работы колени у нее тряслись, а спина болела как проклятая. Фрида не открыла Нику всей правды: если бы она отправилась с ним в бар, то вообще не смогла бы рисовать: спина и ноги просто не выдержали бы нагрузки.

Она наблюдалась у нескольких врачей, хоть и посещала их с большой опаской. Ей очень помог Дэвид Гласкер, муж Аниты Бреннер. Он тщательно осмотрел ее и подробно изучил историю болезни. Он также проконсультировался с коллегами — неврологами, остеопатами и дерматологами. Были сделаны новые рентгеновские снимки, которые показали, что позвоночник продолжает деформироваться. Но, к большому разочарованию Фриды, никто не знал, как справиться с ее болью.

— Коллега предлагает большую операцию, — сказал ей однажды Дэвид. — Мы выровняем позвоночник и вставим имплантат, чтобы поддерживать его…

— Нет! — вскрикнула Фрида. — Я боюсь.

— Врать не буду, риск есть.

— Лучше вылечите язвы на руках. Тогда я смогу наконец снять эти чертовы перчатки.

Дэвид прижигал язвы электричеством и смазывал специальными мазями, чтобы ранки не появлялись снова. И вскоре они действительно исчезли. Зато под левой стопой образовалось уплотнение, которое мешало ходить.

— Неужели это никогда не прекратится? — спросила Фрида, снова оказавшись на приеме у Дэвида.

Тот отвел взгляд, не зная, как ответить.

— Давай говори уже, — подбодрила его Фрида. — Я смогу вынести правду.

— Надо сделать анализ на сифилис, — ответил он, все еще не смея взглянуть ей в глаза.

— Сифилис?

Эта новость испугала Фриду. А вдруг он есть и у Диего? А вдруг она заразила Ника или Жюльена?

— Просто сдай анализ. Это займет минуту.

Когда результаты оказались отрицательными, у Фриды будто гора с плеч свалилась.

Ее приободрила новость, что Бретон не забыл о своем предложении устроить ей выставку в Париже. Он сообщил, что уже нашел галерею. Выставка должна была состояться в феврале, самое позднее в марте. «Приезжайте в Париж прямо из Нью-Йорка», — писал он.

Фрида колебалась. А как же Диего? Ей придется оставить мужа одного еще на какое-то время. А она уже скучала по нему!

Но Диего написал ей длинное письмо, в котором настаивал на поездке в Париж. Он заклинал ее не глупить и не упустить уникальный шанс выставиться в Париже. В самом Париже! Надо брать от жизни все, что она предлагает.

В конце года Фрида села на корабль, который взял курс на Шербур.

Глава 24

Фриде понадобилась пара дней, чтобы привыкнуть к тишине и одиночеству во время десятидневного трансатлантического путешествия. Больше никаких вечеров в компании друзей, никаких журналистов и никаких интервью. Но вскоре она начала наслаждаться свободным временем. Из каюты она выходила только на обед. Начало января не располагало к прогулкам по палубе, к тому же у Фриды болели ноги.

Дни напролет она проводила в каюте, курила свой любимый «Честерфилд», много размышляла и много спала: в Европе ей понадобятся силы. Она не представляла, как добраться до Парижа, и не говорила по-французски, зато прекрасно понимала, что подготовить выставку с Бретоном будет сложнее, чем с Жюльеном. Лежа одна в большой кровати, Фрида скучала по Нику и его страсти. Не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о нем. Она представляла себе его прекрасное лицо, плечо, на которое опиралась, потому что так ей было удобнее стоять и ходить. Когда Кристина прислала сестре мексиканскую газету, где сообщалось об очередном романе Диего, она разрыдалась прямо при Нике, а он целовал ее в заплаканные глаза и даже сумел рассмешить, сказав, что не представляет, как в газетах назвали бы их отношения. На пирсе перед расставанием Фрида обняла и поцеловала его.

— Я вернусь к тебе, — пообещала она.

В дверь постучали: стюард доставил телеграмму от Диего. В ней было всего несколько фраз: «Люблю тебя. Покори Париж! А потом возвращайся ко мне» Фрида произнесла эти слова вслух, и слезы хлынули у нее из глаз. Она обещала Нику вернуться. А как же с Диего? При одной мысли о расставании с мужем сердце сжималось от боли. Диего спас ее, когда она была сломлена и разбита, он вернул ей целостность. Диего — это имя любви. Диего и был любовью, ее любовью. Как она могла допустить мысль, что у нее хватит сил причинить ему боль и жить без него? А Ник? Он тоже был нужен ей точнее, ее романтической натуре. С ним она раскрывалась как женщина. Так же поначалу было и с Диего, пока он не связался с Кристиной. Теперь она любила Диего по-другому, более зрело. Но ее страсть все еще принадлежала Нику.

Фрида поднялась с телеграммой Диего в руке и принялась нервно кружить по каюте. Что же делать? К счастью, она плывет в Париж, подальше от всех проблем. Ее не будет несколько месяцев. Может быть, за это время все устроится само собой? Эта мысль успокоила Фриду. Время покажет, решила она.

В тот вечер она отправилась в столовую, чтобы отвлечься. Вокруг только и говорили что об угрозе новой войны в Европе. Гражданская война в Испании была проиграна, тысячи беженцев устремились через Пиренеи во Францию и разбили лагерь под открытым небом на средиземноморском побережье. Многих из них, в том числе женщин и детей, выслали обратно, хотя поговаривали, что Франко скор на расправу с политическими оппонентами. Фрида с ужасом узнала, что Париж переполнен беженцами из Германии, которые живут в постоянном страхе перед очередной войной. Общественное мнение было настроено скорее против того, чтобы толпы иностранцев находились в стране, но Фрида сочувствовала беженцам. Она вспомнила о несчастных испанских детях, для которых собирала деньги, и похолодела, представив, что война может разразиться в те дни, пока она будет в Париже. Неужели она сама скоро станет частью великого потока беженцев? Да и смогут ли парижане уделять время искусству, если политическая ситуация настолько критическая? Сходя с корабля в Шербуре, Фрида не знала, чего ей ожидать.

«Не буду забивать себе этим голову, — сказала она себе, сидя в поезде, который вез ее в Париж. — Мне нужно сосредоточиться на выставке. Об остальном подумаю позже». Когда она вышла на станции Сен-Лазар, ее никто не встретил. Чтобы сэкономить деньги, Фрида потащилась с багажом в метро, но после бесцельных блужданий туда-сюда быстро сдалась. Она не знала ни слова по-франиузски и понятия не имела, где находится: Она поймала такси и дала водителю адрес Бретона. Пока они ехали по хмурому городу под промозглым дождем, Фрида чувствовала себя подавленной.

— Разумеется, вы остановитесь у нас, — сказал Бретон, и Фрида не стала спорить. В конце концов, у них в Мехико тоже постоянно дневали и ночевали гости. Но когда после утомительного путешествия она вошла в квартиру Андре и Жаклин, ей тут же захотелось сбежать. Квартира оказалась крошечной и, что еще хуже, невероятно грязной. На кухне в раковине скопились грязная посуда и сгоревшие кастрюли. Увидев такой беспорядок, Фрида даже не стала спрашивать, где можно принять ванну. А потом ее положили на раскладушке в комнате маленькой дочери хозяев. Увидев искалеченную ногу Фриды, девочка разразилась слезами.

Ночью Фрида не сомкнула глаз, проклиная себя и Диего за идею поехать в Париж. На следующее утро она взяла себя в руки и сказала Бретону, что хочет увидеть свои картины. Он криво улыбнулся и сообщил, что еще не забрал их с таможенного склада.

— Но это всего лишь формальность, — поспешил уточнить он.

— Тогда давайте хотя бы осмотрим галерею, чтобы оценить помещения.

Бретон не спешил с ответом, и тогда Жаклин ошарашила Фриду известием, что они еще ведут переговоры с владельцами галерей.

— Но ведь выставка уже через неделю! — воскликнула художница.

Бретон принялся убеждать ее, что все получится, что он знает многих людей и, в конце концов, они в Париже, самом красивом городе в мире. Фриде следует просто наслаждаться жизнью и довериться ему, он сделает все в лучшем виде.

Но как мог Бретон о чем-либо позаботиться, если его самого с полудня донимали посетители? К нему непрерывным потоком шли троцкисты и сюрреалисты, используя его квартиру как место для встреч. Бретон сидел среди них и произносил бесконечные речи. Фрида даже не могла уединиться, потому что у нее не было собственной комнаты. Она не находила себе места и через три дня была готова кого-нибудь растерзать от бессильной ярости.

Тем временем из Мексики пришло письмо от Троцкого. Диего рассорился с ним и заявил о выходе из Четвертого интернационала. Троцкий просил Фриду выступить посредницей. «Не буду вмешиваться, — решила она, — мне сейчас не до этого». Бретон, прознав о ее романе с Троцким, был не в восторге и донимал Фриду бесконечными расспросами, безумно ее утомляя.

Даже в кафе на Сен-Жермен, в присутствии друзей, Андре постоянно возвращался к этой теме. Впервые попав в «Де маго» и «Кафе де флор»[28], где Бретон познакомил ее с друзьями, Фрида поначалу была в восторге. Эти заведения славились изысканной атмосферой и отличными коктейлями. Ей понравились маленькие столики, занавески на окнах и красивые люстры, а еще больше — удивительно просторные и роскошные умывальные комнаты. Художница познакомилась с Максом Эрнстом, обладателем небесно-голубых глаз и благородного профиля, и рассказала ему, что использовала одну из его картин как источник вдохновения для собственной акварели. Произвел на нее впечатление и спокойный поэт Поль Элюар. Но вечер закончился неприятно. Почти сразу же атмосфера за столиками сгустилась настолько, что ее можно было резать ножом. Собравшиеся обсуждали политику и новые манифесты, обливая насмешками и презрением всех несогласных, и неважно, присутствовали они за столом или нет. В клубах дыма все кричали и размахивали руками, роняя со столов стаканы, которые разлетались вдребезги. Бретон вел себя едва ли не хуже остальных. Он вскакивал с места, разражался гневными тирадами, постоянно кого-то ругая и распиная. Похоже, ему нравилась роль инквизитора. Фрида не понимала большей части того, о чем шла речь. При желании она могла бы попросить перевести ей на английский, но не очень-то хотела знать, о чем так ожесточенно спорят эти снобы. «Такими разговорами мир точно не спасти», — сердито думала она.

Даже лежа на раскладушке в крошечной комнате дочери Бретона, она не могла успокоиться. Кем эти люди себя вообразили? Что она здесь забыла? Поскольку сон к ней не шел, она написала письмо Нику, чтобы дать выход душившей ее ярости. Она честила на чем свет стоит этих ничтожеств, которые разглагольствуют ночи напролет, а поутру оказывается, что в доме нечего есть. Но откуда возьмется еда, если никто не работает?

«Я лучше буду продавать тортильи на рынке, чем свяжу жизнь с парижскими снобами, — писала она Нику. — Они нахлебники, которые живут за счет кучки богатеев и ждут, что все будут восхищаться их мнимым гением. Сплошное дерьмо, да и только».

От ярости она так сильно давила на ручку, что проткнула бумагу.

На следующий день вопрос с выставкой так и не сдвинулся с места. Фрида отправилась в кафе лишь потому, что Бретон пообещал встречу с одним из галеристов. К сожалению, тот не явился. Когда пришло время рассчитываться, разразился спор о том, чья очередь платить. Фриде стало так неловко, что она забрала счет. Но мысленно поклялась больше никуда не ходить с Бретоном. Она уже собиралась уходить, когда к ней за столик подсела темнокожая женщина. Это была американская танцовщица Жозефина Бейкер, приехавшая в Париж на гастроли. Она улыбнулась Фриде:

— Эти мужчины там скандалят как петухи. Будто кто-то воспринимает их всерьез. Вы среди них настоящая королева, — шепнула танцовщица ей на ухо. — Признайтесь, вы тоже находите их скучными.

— Не то слово. Я нахожу их отвратительными, — усмехнулась Фрида.

— Тогда давайте найдем более цивилизованное заведение. Я знаю одно уединенное местечко недалеко отсюда.

В глазах Жозефины Фрида прочла, что той известно, насколько прекрасна может быть любовь между двумя женщинами.

— И там явно больше нежности, чем здесь? — поинтересовалась Фрида, кокетливо хлопая ресницами.

Жозефина поднялась со стула и потянула ее за собой. Когда они выходили из кафе, Бретон и его собеседники проводили женщин недоуменными взглядами.

Фрида объявилась в квартире Бретонов лишь наутро. На губах у нее играла предательская улыбка. Андре пришел в ярость:

— Где вы были? Ушли, даже не попрощавшись. Я остался там один, как идиот.

Боже правый, до чего же этот человек раздражал ее своей толстокожестью!

— Нам с Жозефиной стало скучно, и мы пошли в другое место. — И прежде, чем Андре успел ответить, она добавила: — Кстати, я встречаюсь с ней сегодня вечером. Она пригласила меня на свое выступление.

Бретон был оскорблен до глубины души. Атмосфера в квартире накалилась настолько, что Фрида подумывала съехать. Она запросто могла бы найти отель, однако нужно было сохранить рабочие отношения с Андре, ведь именно от него зависела судьба ее выставки. В конце концов картины Фриды удалось вызволить с таможни. В этом помог художник Марсель Дюшан, который жил с американкой Мэри Рейнольдс. Встречи с Мэри служили художнице единственной отдушиной. Настроение у Фриды в эти дни было хуже некуда. Она чувствовала себя разбитой и подавленной. Ах, вот бы Ник был рядом! Она утешалась тем, что писала ему любовные письма. И когда от Мюрея пришел ответ, она готова была пуститься в пляс, заливаясь счастливыми слезами. «Я считаю дни до твоего возвращения, — писал Ник. — Еще месяц, и мы снова будем вместе».

В итоге галерея «Рену и Колле» на фешенебельной улице Фобур-Сент-Оноре согласилась принять выставку у себя. Ну наконец-то, с облегчением подумала Фрида. Но потом у Бретона возникли новые безумные идеи.

— Мы выставим не только ваши картины, но и полотна девятнадцатого века, а также произведения мексиканских народных ремесел.

— Вы имеете в виду уродливые поделки, которые накупили на мексиканских рынках? Или те ретабло, которые вы украли со стен церквей? — Голос у Фриды срывался от злости.

Бретон посмотрел на нее с высокомерием, которое она больше всего в нем ненавидела.

— Кстати, владелец галереи не хочет выставлять больше двух ваших картин. Он находит их возмутительными.

Фриду так и подмывало собрать вещи и уехать домой, но она понимала, что бунтовать глупо, так что пришлось сделать хорошую мину при плохой игре. Чтобы убраться подальше от этого места и этих людей, она отправилась на экскурсию по окрестным замкам. К счастью, дождь наконец прекратился и пришла весна. Весенний Париж очаровал Фриду, а когда Мэри отвела ее на большой блошиный рынок в Порт-де-Клиньянкуре, этот город окончательно покорил сердце художницы. На рынке Фрида приобрела две потрепанные куклы без конечностей, которые напомнили ей игрушки детства. Она также накупила кучу маленьких безделушек, литографий с майскими ландышами и незабудками, вышитых рыбок и колокольчиков, кружев и деревянных пуговиц. Из всего этого она делала коллажи, которые вкладывала в письма к Нику. Однако заголовки в газетах по-прежнему кричали о надвигающейся войне с фашистской Германией. Часто в статьях упоминался город Данциг, на который претендовал Гитлер. На улицах то и дело попадались беженцы из Испании и Германии, которые не знали, куда им отправиться, потому что ни одна страна в мире их не принимала.

Выставка открылась 10 марта. Фрида все еще была в ярости от той мешанины, которую Бретон выставил вместе с ее картинами. Художницу не успокоили даже положительные отзывы в газетах. Большую часть вернисажа она провела на стуле в углу галереи, потому что все в бешеном темпе говорили по-французски и она не понимала ни слова. Но когда к Фриде подошли именитые коллеги, чтобы поздравить, она была тронута. Кандинский даже обнял ее, не скрывая слез восторга.

На следующий день после выставки к Фриде пришла модельер Эльза Скьяпарелли.

— Можно взглянуть на ваши наряды? — спросила она.

Фрида с готовностью показала гардероб, который привел Эльзу в восторг.

— Никто не умеет сочетать цвета и узоры таким необычным образом! — воскликнула она, проводя рукой по тканям, вышивкам и украшениям Фриды.

— Что действительно важно, так это значение узоров, — объяснила художница. — У нас в Мексике в каждой деревне есть свои узоры. Наряды незамужних женщин отличаются от одежды замужних, а некоторые ткани и платья носят только по особым случаям. Хорошо бы написать об этом книгу.

— А вы…

Фрида засмеялась.

— Я не следую традициям. Просто ношу то, что мне нравится. И многие вещи шью сама.

— Меня привлекает идея создать платье в стиле мадам Риверы, — призналась модельер. — Вы в курсе, что мои платья носят Грета Гарбо[29] и Глория Свенсон[30]?

Тогда, пожалуйста, назовите этот наряд в честь Фриды Кало. Платье Фриды Кало. Моя фамилия Кало, а не Ривера.

Эльза удивленно посмотрела на нее, а затем кивнула:

— Тем лучше.

В дни, которые оставались до возвращения, Фрида не знала покоя. Выставка имела большой резонанс. Проходя мимо галереи, художница всякий раз видела очередь из желающих попасть внутрь. Телефон раскалился от звонков журналистов, которые просили об интервью. Заходил фотограф из «Вог» и сделал несколько снимков. Фотографию рук Фриды, унизанных кольцами, собирались поставить на обложку журнала. Пикассо подарил ей серьги в форме крошечных кулачков, изготовленные из черепахового панциря в золотой оправе. Фрида купалась в лучах всеобщей любви и порой, проезжая по городу, думала, что ей будет не хватать Парижа, особенно площади Вогезов. Аркады, обрамляющие эту старинную площадь с парком посередине, напоминали ей мексиканские патио, и она часто сидела в местных кафе. Но все же Фрида с нетерпением ждала возвращения домой. Когда Пегги Гуггенхайм[31]предложила выставить ее картины в лондонской галерее, Фрида отказалась наотрез. Хватит с нее приключений: пора домой! В воздухе уже пахло войной, а кроме того, несмотря на множество положительных рецензий, Фрида почти ничего не продала в Париже. Кто захочет раскошеливаться на искусство, когда на носу война? Правда, Лувр приобрел один ее портрет, что польстило ей как художнице, но не принесло особых денег. Нет, она рвалась домой.

Как только картины были запакованы и отправлены, Фрида взошла на борт судна, следующего из Гавра в Нью-Йорк. Пока пароход отчаливал, она стояла у поручней в глубокой задумчивости. Что дала ей Европа? Обстоятельства не всегда складывались благоприятно для Фриды, но она не сдалась. Ее переполняла глубокая признательность парижанам: они обеспечили ей всемирную известность и признание. Теперь ее картина висит в Лувре, ее хвалят Кандинский и Пикассо. Она наконец-то вышла из тени Диего. Это вселяло гордость.

Но все, что касалось личной жизни, вызывало у Фриды те же смешанные чувства, что и по дороге в Европу. Как быть с Ником и Диего? Через несколько дней она увидит Мюрея, и одна мысль об этом наполняла сердце радостью. Но, думая о Нике, Фрида не ощущала, что возвращается домой. Ее дом, настоящий дом, — в Мексике, рядом с Диего!

Глава 25

Последние минуты перед встречей с возлюбленным Фрида провела в радостных хлопотах. Она накрасила губы новой помадой «Герлен», которую приобрела в Париже специально ради Ника. Приложив кончики пальцев к щекам, Фрида приблизила лицо к зеркалу. Да, новый цвет идеально подаодит к ее лаку для ногтей. Осталось только сжать губы, чтобы равномерно распределить помаду, надеть пальто, и она будет готова. Корабль уже причалил, пассажиров пригласили сойти на берег. Она потянулась за тростью с набалдашником слоновой кости в виде черепа. Это была ее маленькая месть обстоятельствам: если уж ей нужна палка, чтобы снять часть нагрузки с позвоночника, то вещь, по крайней мере, должна соответствовать ее чувству юмора. Эту трость она приобрела в магазине мужских товаров. Иногда Фриде даже казалось, что трость ей идет.

Она с нетерпением высматривала в толпе у причала Ника. А вот и он! Она замахала рукой, выкрикивая его имя. Теперь и он заметил ее и улыбнулся. Но Мюрей выглядел слишком сдержанным, словно не радовался встрече.

«В чем дело?» — обеспокоенно подумала Фрида.

Сделав еще несколько шагов по трапу, она бросилась в его объятия.

— Ник, — тихо сказала она, прижимаясь к возлюбленному, — я счастлива снова видеть тебя. Мне столько всего нужно тебе рассказать! — Она хотела поцеловать его, но он деликатно отстранился.

— Что такое? — спросила Фрида.

— Давай сначала поедем ко мне. Мне нужно с тобой поговорить.

В такси он всю дорогу молчал и смотрел в окно. Фрида в тревоге наблюдала за ним. Лицо Ника, которое отражалось в оконном стекле, выдавало напряжение. Ей было знакомо это выражение, и оно не сулило ничего хорошего.

— Ты собираешься бросить меня, да? — спросила она, как только Мюрей захлопнул за ними дверь своей квартиры.

Она сразу обратила внимание, что ее фотография исчезла с каминной полки.

Ник повернулся к ней:

— Нет, Фрида, это не я бросаю тебя, это ты бросила меня. Если вообще когда-либо была со мной.

Хотя она догадывалась, в чем дело, его слова стали для нее серьезным ударом. Ее попеременно бросало то в жар, то в холод. Но чего она ожидала? Ник не скрывал своих намерений и постоянно убеждал ее бросить Диего и остаться с ним. А Фрида неизменно уходила от этой темы. А теперь слишком поздно, она его потеряла. Все ее мечты, лелеемые по пути в Нью-Йорк, разбились вдребезги.

— Но почему именно сейчас? После стольких лет? — Она протянула к нему руку, но Ник уклонился, пересек комнату и встал у окна, чтобы быть подальше От нее.

— Именно, Фрида. После стольких лет, проведенных в ожидании. Я надеялся, что ты в конце концов выберешь меня, а не Диего. Но твои письма из Парижа помогли мне понять, что этого никогда не случится. — Он подошел к письменному столу, на котором, как всегда, громоздились стопки бумаг, фотографий и книг. Мюрей яростно схватил пачку писем и протянул ей. По разноцветным рисункам Фрида узнала свои послания из Парижа. — Даже клянясь мне в любви, ты не можешь забыть о муже! — крикнул Ник. Он взял одно из писем: — Вот послушай: «Обожаю тебя, любимый мой, как никого прежде. Лишь Диего был и всегда будет мне так близок». — Его голос дрожал от негодования. — Как ты можешь так мучить меня? По-твоему, у меня нет сердца? — Он скомкал письмо и швырнул его на пол. — Почитать тебе другие письма? Там еще много подобных фраз, написанных твоей рукой.

Фрида грустно покачала головой.

— Мы всегда были втроем, и настоящей парой были только вы с Диего, — продолжал Ник. — Представь, как тяжело мне было видеть твои слезы, когда ты говорила с ним по телефону.

— Я… — Фрида хотела сказать, что не желала причинить ему боль, что всегда любила его. Но не смогла. Эти слова прозвучали бы пустыми отговорками, хоть и были правдой.

— Я благодарен тебе за то, что ты дарила мне половину себя. И какое-то время мне этого хватало. Но теперь все кончено, — сказал Мюрей.

— Но ведь в последние годы между нами все было хорошо? Мы чудесно проводили время вдвоем перед тем, как я уехала в Париж. Что же изменилось сейчас? — Горло сдавило тисками, и Фрида чуть не задохнулась. — Ник, — жалобно простонала она, не зная, как его утешить. В конце концов, Мюрей прав: независимо от чувств Фриды к нему или любому другому человеку, Диего всегда будет на первом месте. Сейчас она почти ненавидела мужа за ту власть, которой он обладал над ней. Всякий раз, когда Диего звонил, она рыдала как дитя и весь остальной мир отступал для нее на второй план. Именно Диего заставил ее быть жестокой с человеком, который по-настоящему любил ее.

— Что ты будешь делать? — спросила она.

— Какая разница? — устало ответил Мюрей. — Думаю, тебе лучше уйти.

Фрида осторожно приблизилась к нему.

— Обними меня еще раз, — прошептала она, прижимаясь к нему. — На прощание.

Ник обхватил ее руками, и влюбленные долго стояли обнявшись в молчании.

Потом Фрида осторожно высвободилась и ушла. По дороге в гостиницу она спрашивала себя, увидит ли Ника снова.

Последующие дни тянулись как кошмарный сон. Без Ника Нью-Йорк казался скучным и враждебным. Фрида хотела сразу же улететь, но не смогла поменять рейс, так что пришлось задержаться почти на неделю. Вид на Центральный парк из окон номера в «Барбизон плаза» разрывал ей сердце. Сколько раз она вечерами бродила там с Ником, держась за руки и предвкушая момент, когда они вернутся домой и займутся любовью! Сейчас, глядя на парк, Фрида думала, что ей больше не испытать такого счастья.

Она постоянно мерзла. Опираясь на трость, она совершала короткие прогулки по холодным улицам, но даже посещение магазинчиков в Чайна-тауне не поднимало ей настроения. Никого из подруг в городе не было, и Фрида проводила вечера в одиночестве в номере гостиницы. У нее было в избытке времени, чтобы поразмыслить о жизни и задаться вопросом, какова ее доля вины в разрыве с Ником. Единственным утешением стал звонок Диего. Фрида тут же начала представлять себе их скорую встречу, но осознала, что окончательно предала Ника, и разрыдалась.

По возвращении в Сан-Анхель Фрида сразу почувствовала перемены. Она отсутствовала почти полгода и теперь обнаружила, что все здесь стало по-другому, но как именно, сказать не могла. Диего бурно радовался при встрече, и в глазаху него по-прежнему читалась любовь. И все же он был как-то по-особенному сдержан. Неужели прознал про Ника? А может, просто почувствовал, что Фрида страдает и часто грустит? Или же он понял, насколько проще жить без нее? Без постоянных визитов врача, заботы о здоровье, ссор, нехватки денег…

В те драгоценные минуты, когда Фрида лежала в объятиях мужа и вдыхала его запах, она точно знала, что поступила правильно, вернувшись домой. Все остальное вдруг становилось не важным, и даже боль от расставания с Ником слабела. Но она быстро заметила, что Диего внутренне отдалился он нее и между ними то и дело проскальзывает холодок. Фрида невольно чувствовала нетерпение мужа, когда он поднимался с постели быстрее обычного и под каким-нибудь предлогом уходил к себе. Однажды ночью она увидела, как из его крыла выходит Полетт Годдар[32]. Знаменитая голливудская актриса остановилась в гостинице «Сан-Анхель» и позировала для Диего. Поговаривали, что ее брак с Чарли Чаплином дал трещину. Фрида глубоко вздохнула, наблюдая, как Полетт спускается по лестнице. Популярность Диего у женщин не ослабевала, хотя ему уже было за пятьдесят. У дверей Полетт повернулась и помахала рукой: видимо, Диего стоял у окна и смотрел ей вслед.

Фрида забеспокоилась и снова подумала о том, что же все-таки изменилось в отношении Диего к ней. Теперь он смотрел на нее отстраненно, будто видел впервые. Фрида невольно чувствовала, что Диего ускользает от нее. Зная, что не сможет заснуть, она отправилась в студию. Может, если выплеснуть свои страхи на холст, станет легче?

На следующий день она нежилась в саду на солнце, держа на коленях маленькую лысую собачку Ксочитль, названную по имени тольтекской царицы. Ксочитль — так саму Фриду ласково назвал Ник… Заслышав топанье грубых рабочих ботинок, Фрида подняла глаза: передней стоял Диего, и его напряженная поза насторожила ее.

— Что ты здесь делаешь? Разве тебе не нужно работать? — спросила она.

Он согнал собаку с колен жены и сел рядом.

— Фрида, нам нужно поговорить. Я думал об этом какое-то время.

«Значит, я все-таки была права», — мелькнуло у нее в голове, и все терзания прошлой ночи в тот же миг вернулись. Она попыталась снова подозвать Ксочитль, но Диего разозлился.

— Не надо, Фрида, — бросил он, хватая жену за руку.

Она взглянула на него. Немного помолчав, Ривера продолжил:

— Нам следует обозначить наш правовой статус и развестись. Но это ничего не изменит в наших отношениях.

Фрида чуть было не засмеялась, так как сначала решила, что он шутит, но по глазам мужа поняла, что он говорит вполне серьезно.

— Значит, ты хочешь…

— Я хочу развестись с тобой.

Фрида смотрела на него, ничего не понимая. Она смирилась с его любовницами, смирилась с тем, что из отношений ушла романтика. Но Диего все еще любит ее, они пара. И теперь он собирается лишить ее и этого? Фриду охватила паника, сердце затрепетало. Чтобы успокоиться, она зажгла сигарету, глубоко затянулась и спросила:

— Кто на сей раз? Все эти женщины не стоят и твоего мизинца. Меня оскорбляет, что ты растрачиваешь себя на всяких тощих дур, когда у тебя есть я. Или речь о Полетт? Ее популярность вскружила тебе голову? — Теперь Фрида уже почти кричала. — Или ты снова взялся за мою сестру? Я больше не устраиваю тебя как женщина? Между нами все кончено, да, Диего Ривера?

Диего слушал ее не перебивая, а потом сказал:

— Фрида, дело не в другой женщине.

— И ты ожидаешь, что я тебе поверю?

Он выхватил у нее сигарету и отшвырнул в сторону, затем взял ее за руки и крепко сжал.

— Ради нас и, прежде всего, ради твоего же блага нам нужно развестись. Ты знаменитая художница и вскоре еще больше прославишься. Вот что должно иметь для тебя значение. Я тут только мешаю. Люди видят в тебе мою жену, а не художницу. И ты слишком много времени тратишь на меня, а не на работу. Пожалуйста, подумай об этом.

Она вскочила.

— Предлагаешь мне подумать? Значит, у меня есть выбор?

Диего покачал головой:

— Нет. — Он глубоко вздохнул и поднялся.

— Тогда зачем мне думать? Чтобы убедиться в твоей правоте? Или в том, что опять все зависит от тебя?

Диего грустно улыбнулся и пошел к дому.

В приступе ярости Фрида схватила один из цветочных горшков и швырнула вслед мужу. Горшок просвистел мимо уха Диего и разбился о стену его крыла. Собака в страхе отпрыгнула, завыла и бросилась наутек.

Фриде даже не с кем было поговорить о своей душевной боли. Она никуда не выходила, потому что всюду встречала лишь общих друзей, которые уже обо всем знали. Весть о предстоящем разводе даже попала в газетные разделы сплетен. Диего сообщил репортеру, что они живут порознь уже пять месяцев, и повторил слова, сказанные Фриде: что развод пойдет на пользу ее жизни и карьере. Она злобно скомкала газету. Какая чудовищная ложь! Как будто развод затеян ради ее же блага, а Диего выступает в роли страдальца. Как будто Фрида сама настояла на разводе. И как это они живут порознь? Разве у них не общий дом?

— Ради моего же блага? — восклицала она. — А с каких пор ради блага женщины любимый муж ее бросает?

В дверь постучали. Это был репортер из местной газеты, который хотел расспросить Фриду о разводе.

— Диего вам уже все сказал. Мы живем порознь уже пять месяцев и решили разойтись после моего возвращения из Нью-Йорка и Парижа.

С этими словами она захлопнула дверь перед носом репортера.

Глава 26

Фрида сделала глубокую затяжку, выпустила дым и задумчиво проследила, как его струйки смешиваются с крошечными пылинками, танцующими в солнечных лучах, которые проникали сквозь окна в ее студию, заливая все вокруг позолотой. Последние несколько часов она провела здесь в полном одиночестве, погруженная в свои мысли. Она аккуратно расставила по размеру баночки для краски на старом верстаке, подаренном Диего. Кисти были вымыты, сотни восковых мелков убраны в тяжелый деревянный ящик. Она выбросила все увядшие цветы и принесла из сада свежие, тщательно подобрав сочетания оттенков. Ее взгляд упал на один из старых разрисованных гипсовых корсетов, стоявший у стены. У нее вырвался невольный стон. Это который по счету? Двенадцатый или двадцатый? И сколько их будет еще? Прямо сейчас на ней был кожаный корсет, намного удобнее гипсового, но в жару даже он превращался в настоящее орудие пытки. Фрида вздохнула, подумав о том, что корсеты являются неотъемлемой частью ее жизни. Как живопись, как Диего, как Мексика. Солнечный луч упал на один из ее ранних автопортретов, еще не нашедший покупателя. На картине художница была изображена в восхитительном нефритовом ожерелье, которое часто надевала. Взглянув на картину, Фрида инстинктивно подняла руку к шее, нащупав продолговатый камешек длиной с палец. Она посмотрелась в зеркало, и бусина напомнила ей застежку на ошейниках рабов. Вздрогнув, Фрида отдернула руку, но мысль занозой засела в голове. В голове всплыли все те автопортреты, на которых она была в ацтекских украшениях. Теперь Фриде казалось, что они впиваются ей в горло, как ожерелье из терна или колючей проволоки, не давая дышать. Она обернула одну из своих длинных черных кос вокруг шеи, чтобы повторить ощущение задушенности. И внезапно осознала, что последние несколько часов вынашивала образ для новой картины. Автопортрет с терновым ожерельем, шипы которого до крови впиваются в шею. Поверх него — черная колибри с распростертыми крыльями. Картина должна была выразить нынешние чувства Фриды, после того как ее оставили сначала Ник, а потом Диего.

Быстрее, пока образ в голове не исчез! Она схватила лист бумаги, немного подумала и потянулась за углем, чтобы сделать набросок, пока вдохновение не ушло.

На следующее утро она сразу же отправилась в студию, разминая по пути пальцы и потягиваясь. Мольберт уже ожидал ее. Художница отрегулировала его так, чтобы свет падал под нужным углом, а затем умелыми движениями смешала краски и перенесла эскиз, сделанный накануне вечером, на холст. С каждым штрихом она чувствовала, как к ней возвращается сила. Вдруг стало легче дышать. Из груди вырвался облегченный вздох. Фрида рисовала уже час или два, когда ее внимание привлек шорох. Это была одна из ее кошек. Питомица обошла студию, высоко задрав хвост, а затем взобралась на освещенное солнцем кресло и уставилась на хозяйку широко расставленными глазами.

— Тебе нравится, как тут тихо и мирно? — спросила кошку Фрида.

Животное смотрело на нее не мигая.

— Так, посиди-ка еще, — попросила Фрида, подбирая нужную кисть. Ей пришло в голову поместить кошку на картину. Она будет сидеть на левом плече Фриды и смотреть на черную колибри, будто собирается на нее наброситься. На другом плече художница изобразила одну из своих обезьянок, играющую с терновой веткой, которая впивалась в шею хозяйки.

Да, теперь все правильно. Фрида любила окружать себя домашними животными и поэтому часто рисовала их. Она начала тихонько напевать себе под нос.

Когда дошло дело до самой сложной в эмоциональном отношении части, Фрида, немного подумав, взяла швейную иглу и вонзила ее в палец. Понаблюдав, как выступает и медленно стекает по коже кровь, она выдавила еще несколько капель прямо на холст, там, где шипы вонзались в шею. Но эта кровь служила всего лишь символом той боли, которую она ощущала. На холсте раны были не так глубоки, как в жизни, но картины помогали Фриде преодолеть настоящие травмы. И самый тяжелый удар, как и прежде, нанес Диего. Что изменится, когда они разведутся? Будет ли она видеть его хотя бы время от времени? Сможет ли говорить с ним? Ведь они всегда общались, даже живя порознь.

После напряженной многочасовой работы Фрида еле держалась на ногах и все-таки жалела, что за окном уже начало смеркаться и в студии стало слишком темно. День, проведенный у мольберта, вдохнул в нее новую жизнь. Художницу радовал сегодняшний успех.

Она мыла кисточки, когда услышала за спиной шаги Диего.

Фрида быстро прикрыла мольберт платком: пока ей не хотелось говорить о картине и смысле символов.

Но Диего даже не поинтересовался, над чем работает жена, что ее расстроило.

— Я иду на концерт сегодня вечером. Не хочешь присоединиться? — неожиданно спросил он.

К собственному удивлению, Фрвда согласилась.

— Полетт и Лупе тоже будут там, — осторожно добавил Ривера.

— Ну и что? — отозвалась она. — Ты иди, а мне нужно переодеться. — Она указала на испачканное красками рабочее платье.

Фрида специально опоздала, приехав, когда концерт уже был в полном разгаре. Но она не стала красться как мышь, а смело вошла в ложу Диего, звеня всеми своими колокольчиками и драгоценностями. В этот момент никто не смотрел на сцену: все взгляды были устремлены на нее. Она опустилась на свое место с отстраненно-надменным выражением лица, как настоящая королева. Никто не должен знать, что она страдает!

Однако, когда Фрида торжествующе взглянула на Диего, сердце у нее замерло от страха. В глазах Риверы она прочла гнев. Или даже жалость? Раньше ему нравились ее провокации, а теперь, казалось, он был раздражен. За весь вечер Диего не обмолвился с ней ни единым словом, зато вовсю флиртовал с Полетт. Домой Фрида вернулась в ярости. Она смотрела в зеркало и спрашивала себя: «Куда подевался томный взгляд, очаровывавший любого? Где сочетание невинности и нахальства, которое покорило Диего? Я брошенная женщина, мне тридцать два года. Мое тело изломано и покрыто шрамами от операций. На одной ноге нет пальцев, туловище заковано в корсет. Кто полюбит этот усталый полутруп?»

Она задохнулась от ужаса. Неужели стало слишком поздно для любви? Любви, которая так ей нравилась, для ночей нежности и страсти, для признаний шепотом, для вожделения. Неужели все это безвозвратно исчезло? На глаза невольно навернулись слезы.

Ей нужно было поговорить с кем-то, кто знал ее другой и любил. Она набрала номер Ника в Нью-Йорке. Прошла чуть ли не целая вечность, прежде чем он снял трубку.

— Фрида, сейчас середина ночи. — Голос Мюрея звучал недовольно, и Фрида поняла, что совершила ошибку.

— Я нарисовала для тебя картину: мой портрет с терновым ожерельем на шее. Не хочешь купить? — спросила она с тяжелым сердцем.

— Терновое ожерелье? Не слишком радостно.

— А мне сейчас тоже не слишком радостно.

— Ты пила?

Она различила раздражение: Нику не нравилось, когда она много пила.

— Только пару коктейлей в антракте концерта. Это имеет значение?

— Фрида, — его голос звучал беспомощно, — что тебе нужно?.

— Отправь мне обратно подушку, которую я вышила для тебя. Не хочу, чтобы на ней спала другая. И не разбрасывай повсюду мои письма. — Она помолчала, а потом тихо добавила: — Люби меня, Ник.

— Я люблю тебя, Фрида, — ответил Мюрей с искренней нежностью. — Люблю, как не любил никого в жизни. Но я скоро женюсь.

Фрида кивнула. Она знала, что рано или поздно это произойдет. Еще один удар. Еще один знак, что пора сдаться.

— Желаю тебе удачи. Прости, что позвонила. Больше я тебя не потревожу. — С этими словами она повесила трубку, но тихий щелчок долго отдавался эхом в ушах.

На столе стояла бутылка коньяка, которую она привезла из Парижа. Вообще-то это был подарок для Диего. Вспомнив об этом, она разозлилась и потянулась за бутылкой. Черт, куда подевался стакан? Неважно. Она даже не стала искать.

— Твое здоровье, Фрида! — выкрикнула она и хлебнула из горлышка.

Алкоголь обжег желудок. Она тут же сделала еще один глоток, и сразу стало легче. По телу разлилось приятное тепло. Она слегка покачнулась и рухнула на стул перед туалетным столиком.

Как же случилось, что ее жизнь сошла с рельсов? На Фриду внезапно навалилась такая усталость, что не хватало сил даже разобрать прическу. Стоило поднять руки над головой, как они налились тяжестью, будто держали слона. Ей удалось лишь вытянуть несколько косичек из прически и расплести их. Бросив эту затею, Фрида одним небрежным движением стерла с лица румяна и помаду. «Все равно что снять маску, которую я надеваю каждый день», — подумала она, заправив распущенные волосы за уши и приблизив лицо к зеркалу. В ярком свете она отчетливо видела морщинки вокруг глаз и рта, вобравшие в себя боль и разочарование последних недель. Напряженный взгляд выдавал уязвимость, щеки слегка ввалились. Это лицо было не для публики. На следующий день Фрида снова спрячет его под маской, заслонит замысловатой прической и разноцветным нарядом. При встрече с ней люди должны останавливаться и в изумлении смотреть ей вслед. Никто не должен знать, что скрывается под маской.

Она снова приблизила лицо к зеркалу. Из груди вырвался сдавленный стон. Что за женщина сейчас смотрит на нее темными всепоглощающими глазами? Это женщина, которую Диего любил, но больше не любит. Кто она без него?

Не раздумывая, она схватила большие ножницы, которыми обычно кроила наряды, и отхватила толстую прядь волос. А потом еще одну. Ножницы с тихим посвистыванием кромсали волосы, как плотную ткань. У Фриды появилось странное ощущение, будто срезанные пряди, как живые, свиваются кольцами у ее ног. Но она почувствовала облегчение: стало проще поднимать голову. Немного холодило затылок, который раньше был скрыт под толщей кос, и в то же время Фрида знала: лишившись волос, она распрощалась с прежним «я». Той женщины, которую любил Диего, которая носила яркие платья и очаровывала всех вокруг энергией и жизнерадостностью, больше не существует. Фрида схватила последнюю длинную прядь и решительно отрезала ее.

Дальше пришел черед одежды. Она начала срывать с себя блузку и юбку. Затрещало кружево, отлетела в сторону пуговица, но Фрида не обращала на это внимания. И блузку, и юбку она затолкала в глубь гардероба. Потом достала один из огромных костюмов Диего, который висел в шкафу, словно насмехаясь над ней. Горько улыбнувшись, Фрида начала натягивать костюм. Слишком широкие брюки она затянула ремнем. Руки утонули в рукавах пиджака.

Теперь от ее тела точно ничего не осталось, оно стало жестким и угловатым. Плавные изгибы плеч и рук исчезли еще несколько месяцев назад, потому что Фрида мало ела. Некогда дерзкий разлет бровей теперь слился в прямую черную линию, разделяющую лицо, а обычно соблазнительные губы растрескались.

Она снова посмотрела в зеркало и обнаружила в нем женщину на ярко-желтом стуле, одетую в слишком большой для нее мужской костюм и с ножницами в руках. Хотя нет: это существо даже нельзя было назвать женщиной, потому что все признаки женственности исчезли. А что осталось? Помимо самой художницы, в зеркале отражались стоявшие у нее за спиной картины, которые она привезла из Парижа. И вдруг Фриду осенило. Остались ее полотна, и благодаря им она вернет себе самоуважение. Завтра она нарисует себя такой, какой увидела сегодня в зеркале, — женщиной с остриженными волосами.

— Боже мой, Фрида, что ты натворила?! — испуганно воскликнул Диего, когда пришел проведать ее на следующее утро.

Фрида провела рукой по макушке, где еще вчера были косы. По выражению лица Диего она видела, что он понял, почему она решилась на такой шаг. Многообещающий шорох юбок, замысловатые прически, которые мужчины могли распутывать часами, кроваво-красная помада, зовущая к поцелуям, — все это исчезло, осталась только сама Фрида.

Диего повернулся и медленно поднялся по лестнице в студию. Фрида пошла за ним. На мольберте стоял ее неоконченный портрет с обрезанными волосами. Картина еще была далека от завершения, но тема уже просматривалась. В верхней части холста художница написала строку из популярной песни: «Слушай, если я и любил тебя, то только из-за волос, а теперь, когда ты постриглась, я больше тебя не люблю».

— Если ты меня больше не любишь, я не хочу выглядеть как женщина, — тихо сказала она.

— Ах, Фрида, — вздохнул Диего. Он опустился перед ней и положил ей голову на колени. Затем вытащил из кармана брюк пачку бумаг и развернул ее. — Тебе нужно поставить подпись. Это документы о разводе.

Глава 27

Когда Диего ушел, Фрида продолжала сидеть, уставившись на правую руку. Неужели этой самой рукой она только что подписала документы о разводе и сожгла все мосты? Фрида хотела запустить пальцы в волосы, но вспомнила, что волос больше нет, и снова опустила руку. Что дальше? Быстрыми шагами она подошла к мольберту, но не стала брать кисть. В голове не было ни одной светлой мысли.

— Тогда нет причин торчать в студии, — произнесла Фрида вслух. Голос прозвучал непривычно резко, точно принадлежал другому человеку. Она собрала кое-какие вещи и решила, что за остальным пришлет позже. Остановив такси, художница попросила отвезти ее в casa azul.

Как только Фрида миновала ворота и увидела свою старую комнату, ей стало лучше. А когда на следующее утро она проснулась под знакомые звуки из сада, на лице заиграла улыбка. Художница встала и вышла наружу, подставив лицо легкому ветерку и собираясь с силами, чтобы начать новый день. Она больше не жена Диего, и эта рана всегда будет кровоточить. Но у Фриды останутся воспоминания о времени, проведенном вместе, и полотна, которые она создала, живя с Риверой. Из этого и следовало исходить. Последние недели, проведенные в Сан-Анхеле с Диего, вспоминались как страшный сон: постоянные ссоры, его любовные интрижки… Диего не хотел ее отпускать. Он постоянно спрашивал ее мнения и пытался обсуждать с ней каждый вопрос, будто они все еще были мужем и женой. У Фриды эти недели отняли много сил и совершенно сбили с толку. Вместо того чтобы рисовать, она постоянно размышляла о намерениях Диего. А теперь провела черту. Фриде удалось отделиться от бывшего мужа и стать независимой. Без его постоянного присутствия она будет меньше волноваться, и появится больше времени на искусство. Вопреки ожиданиям, это было даже приятно. Фрида окончательно повеселела и даже почувствовала зверский голод.

— Амельда! — крикнула она. — Завтрак уже готов?

Потом она стала дожидаться посыльного, который должен был доставить мольберт. В новой жизни Фриде хотелось работать много и регулярно. Но вместо посыльного пожаловал Диего и принялся неуклюже расставлять мольберт.

— Хорошо, что ты снова здесь живешь, — бросил он, когда закончил.

— Не хочу тебе мешать. Я ведь больше не твоя жена.

— Но ты была ею, — печально возразил он.

«Что он имеет в виду? — растерялась Фрида. — Неужели снова эластичная нить натянулась до предела?»

— Ты уже сожалеешь о своем решении? И пожалуйста, не смотри на меня так. Я не вернусь. — «Хотя все еще люблю тебя», — чуть не вырвалось у нее. — Мне понадобились все мои силы, чтобы оторваться от тебя. Но знаешь что? Теперь ты не сможешь причинить мне боль. У меня началась новая жизнь. — Она подняла подбородок и обожгла Диего взглядом темных глаз, хотя ей стоило больших трудов сохранить самообладание.

Ривера растерянно молчал.

— Я не хотел причинить тебе боль, — наконец пробормотал он и вздохнул. Диего встал и направился к выходу, но уже на пороге обернулся: — Позволишь иногда навещать тебя?

Отчаявшись понять мотивы поступков Диего, Фрида сдалась. Теперь бывший муж почти каждый день заходил к ней, делая вид, будто хочет обсудить какой-нибудь вопрос, попросить совета или узнать, где искать ту или иную вещь. Иногда Фрида впускала его, но если ей хотелось поработать, она отправляла Риверу восвояси. Правда, в такие моменты ей было его жаль. Если же Диего оставался, они сидели на террасе и болтали обо всем на свете. Теперь Фрида могла наслаждаться общением с ним. Она показала ему свой последний набросок, двойной автопортрет: две женщины, две Фриды, мексиканка и европейка.

— Фрида, я считаю, это будет самая важная твоя работа, — заключил Диего, выслушав ее объяснения.

«Да, — с легкой горечью подумала она. — И я смогу нарисовать ее лишь потому, что ты отрекся от меня. Вчера, пока я работала наддвумя Фридами, пришел почтальон со свидетельством о разводе. Но тебе даже невдомек, как больно мне было».

Она посмотрела на часы, Диего понял намек и засобирался. Прощаясь, Фрида прижалась к нему. Она подозревала, что Ривера собирается к другой женщине, но больше не испытывала ревности — лишь тихое сожаление, что им не удалось остаться парой.

Обернув ребозо вокруг плеч, потому что уже начало холодать, она немного прошлась по патио, понюхала цветы апельсинового дерева, которое росло здесь с незапамятных времен, и бросила пригоршню хлебных крошек в пруд, где резвились рыбки. К ней подбежала одна из обезьянок. Зверек попытался поймать рыбу лапкой, а потом отвлекся на свое отражение в воде.

По пути в комнату Фрида подошла к отцу, который сидел на своем излюбленном месте под пышным кустом бутен-виллеи. В последнее время Гильермо был совсем плох и мало что понимал. Поговорить с ним почти не удавалось, но Фриде нравилось просто сидеть рядом с отцом на солнце и держать его за руку.

— Привет, папа, — тихо поздоровалась она.

Он улыбнулся и едва заметным кивком указал на место рядом с собой. Фрида присела. Больше они не обменялись ни словом. Ей все равно не хотелось ни говорить, ни видеться с другими людьми. Она спала допоздна, потом работала, а после обеда выходила в сад и сидела там, раскинув юбки на согретых солнцем терракотовых плитках и прислонясь к теплой стене дома.

Ее новая жизнь налаживалась, и это было замечательно. Фрида стала меньше пить и лучше питаться.

Однажды она проснулась посреди ночи от непривычного шума за окном. Вскоре раздался вой полицейских сирен. Машины остановились в нескольких улицах от ее дома. Там жил Троцкий! «Его убили, — мелькнуло в голове у Фриды. — В конце концов его настигли и здесь». Она оделась и поспешила на улицу. Полицейские не пропустили ее к дому, но она узнала новость, которой боялась. На Льва и Наталью было совершено покушение. Пулеметной очередью стреляли по окнам в их спальне. Оба бросились на пол и выжили. Облегченно вздохнув, но по-прежнему встревоженная, Фрида вернулась домой.

Той же ночью к ней примчался Диего. Он был в панике.

— За покушением стоит Сикейрос. А теперь они хватают всех коммунистов. Полетт увидела, что мой дом окружила полиция, и предупредила меня. Мне нельзя возвращаться. Нужно уехать из Мексики. Ты позаботишься о моей коллекции? Я не знаю, когда снова окажусь здесь. — Он взял руки Фриды в свои и на мгновение замер, а затем залез в машину, которую Полетт припарковала перед домом. Диего улегся на пол машины, а Фрида завалила его сверху картинами.

— Спаси его, — обратилась она к Полетт. — Спаси моего любимого.

Проснувшись на следующее утро еще засветло, Фрида отправилась в Сан-Анхель и начала упаковывать коллекцию Диего: фигурки божков и статуэтки, маски и мозаики, украшения доколумбовой эпохи и прочие предметы. Через несколько дней сборов перечень экспонатов вырос до тысячи. В общей сложности Фрида упаковала пятьдесят семь коробок, а также важные документы и картины, которые намеревалась взять с собой в casa azul. Интересно, знал ли сам Диего, сколько сокровищ здесь собрал? Часто Фриду охватывало паническое чувство, будто она наводит порядок в доме, хозяин которого умер.

О Диего ничего не было слышно. Куда он делся той ночью? Полетт тоже исчезла. Спросить было не у кого. Каждый день Фрида ждала, когда Диего позвонит, но никаких весточек от него не поступало. Никто даже не знал, где он: прячется в Мексике или выехал из страны. Да и жив ли он вообще? Впервые подумав об этом, Фрида в ужасе прижала ладонь ко рту. В голове замелькали страшные картины. Ей не хотелось жить в мире, в котором больше нет Диего! А потом он внезапно позвонил из Сан-Франциско и принялся радостно рассказывать о своей новой работе. Фрида стояла, приложив трубку к уху, и думала о последних неделях, о том, как переволновалась и сколько стараний приложила, чтобы перевезти коллекцию Риверы в безопасное место. А сам он все это время сидел в Сан-Франциско и спокойно рисовал? Давно он там живет? И почему не связался с ней раньше?

— Мне нужно идти, — глухим голосом сказала Фрида.

Потом она долго смотрела, как солнечные лучи играют с тенью большого апельсинового дерева, и вдруг начала рыдать — от облегчения, что Диего жив и ему ничто не угрожает, и от обиды, что он оказался таким бесчувственным. Похоже, она потеряла его навсегда. Никогда прежде они не были настолько далеки друг от друга. Где же прежние узы? Фрида часто их проклинала, но ей и в голову не могло прийти, что они исчезнут. Эластичная лента, натянутая между ней и Диего, окончательно разорвалась.

Назавтра Фрида не смогла встать, как и в последующие дни и даже недели. Большую часть времени она пребывала в полузабытьи от огромных доз обезболивающего. Она почти ничего не ела и не спала.

— Диего, — шептала она. — Диего.

Все тело болело с небывалой силой. Она совершенно ослабла, но главной причиной ее недуга был Диего. В конце концов Кристина позвонила Ривере в Сан-Франциско, и тот пообещал немед ленно связаться с доктором Элоэссером.

В тот же день в casa azul зазвонил телефон.

— Не снимай трубку, пусть звонит, — попросила сестру Фрида.

Она лежала на кровати, нанося последние мазки на двойной автопортрет — на ту его часть, где была изображена современная Фрида.

Но Кристина не послушалась.

— Это Диего, — прошептала она, протягивая трубку.

— Диего… тихо повторила Фрида. Его имя уже стало для нее мантрой.

— Фрида, приезжай в Сан-Франциско. Я говорил с доктором Элоэссером, он готов помочь тебе. Доктор категорически против повторной операции: по его словам, есть терапевтическое решение. Приезжай ко мне…

— К тебе? В Сан-Франциско?

Она слышала в его голосе прежние чувства: притяжение, томление. Она явственно различала их. Значит, Диего снова любит ее, все еще любит?

Но чего хочет она сама? Ей всегда нужен был только Диего. Стоит ли прислушаться к своим чувствам? Стоит ли начинать все заново? Последние несколько недель словно выпали из жизни. Боль и пустота. Если она воссоединится с Диего, все будет хорошо. Или начнутся прежние ссоры? Что же делать? Она взглянула на двух Фрид перед собой. Какой из них она хочет быть?

Диего и Лео Элоэссер встретили ее в аэропорту. Фрида изо всех старалась держаться прямо и выглядеть сильной. На ней снова было разноцветное платье из Теуантепека, и впервые за несколько недель она вплела в волосы, которые успели отрасти на несколько сантиметров, цветную ленту. Но по испуганному выражению лица Диего Фрида поняла, что ей не удалось его обмануть. Она выронила из рук сумку, прижалась к Ривере и закрыла глаза.

«Теперь все и правда будет хорошо», — думала она.

Диего остановился в гостинице и не мог приютить Фриду, поэтому ее пригласил пожить у себя Лео Элоэссер. Ей было приятно оказаться на попечении у старого верного друга. Элоэссер не отходил от пациентки ни на шаг. Он лечил ее слабыми электрическими разрядами и следил, чтобы она хорошо ела, много спала и ни в коем случае не пила. По вечерам приходил Диего, держал ее за руку и рассказывал о своей работе. О будущем они не говорили, но Фрида слышала, что Ривера перед уходом беседовал с Лео.

Через несколько дней после приезда она почувствовала себя лучше. Лео сидел у ее кровати, терпеливо дожидаясь, пока она доест. Доктор даже приготовил для нее мексиканскую еду! Наконец Элоэссер откашлялся.

— Фрида, я бы хотел поговорить.

Она вопросительно взглянула на него. Ложка замерла на полпути ко рту.

— Позвольте вам напомнить, что мы в разводе, и Диего был его инициатором, — сказала Фрида. — Это Диего вас послал? Вы об этом говорили, пока он был здесь?

Лео кивнул.

— Диего очень вас любит, и я знаю, что и вы любите его. Однако он не из тех, кто способен на длительные моногамные отношения… И все же вам нужно быть вместе. Вы не можете друг без друга. Последние недели это показали. Страдаете не только вы, но и Диего, поверьте мне. Это расставание отняло у вас обоих столько сил! Вот только вы, Фрида, не можете себе этого позволить. Ваше тело не вынесет новых испытаний, и вам нужна энергия, чтобы рисовать. Пожалуйста, подумайте о таком будущем для вас обоих, которое не уничтожит вас. Ради вашего искусства.

— Что вы имеете в виду, Лео?

— Ну, возможно, вам удастся принять факты такими, какие они есть, и по-прежнему оставаться рядом с Риверой; возможно, чтобы вернуть душевный покой и вновь собраться с силами, вы сумеете направить и вашу ревность, которая мне понятна, на благо творчества…

Фрида хотела было возразить, но врач жестом велел ей молчать.

— Ничего не говорите сейчас. Просто подумайте, о большем я не прошу. И пожалуйста, поверьте мне, я осмелился давать вам советы лишь по одной причине: вы мне небезразличны, Фрида. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Я хочу, чтобы у вас хватало сил и здоровья на творчество. Вы не имеете права предавать свой талант. Вам следует сделать все возможное, чтобы он раскрылся в полной мере.

Когда доктор ушел, Фрида, лежа в постели, попыталась представить свое будущее. Все, чем она хотела заниматься, это рисовать. Живопись была для нее куском хлеба и глотком воздуха. Но для творчества ей нужны силы и душевное равновесие, которое она может обрести лишь рядом с Диего. Еще одного расставания с ним она не переживет. И об этом только что говорил Лео. Как хорошо доктор ее изучил! Да, она должна снова впустить Диего в свою жизнь, должна изменить отношение к нему. Кроме того, рядом с Диего она обретет напряженные эмоции, из которых черпает силы для новых картин. Чем дольше Фрида размышляла, тем более правильным ей казалось возвращение к Ривере. Даже если она ничего не нарисует, она сможет видеться с Диего как с лучшим другом, каким он и был до отъезда в Сан-Франциско.

На мгновение Фрида закрыла глаза, чтобы представить себе будущее. Но чтобы все получилось, нужно выработать правильное отношение к изменам Диего. Сможет ли она принимать их как должное, без горечи? Не лягут ли они тяжелым грузом на ее творчество? «Да, — решила она, — я справлюсь. Как справилась несколько лет назад».

Но потом перед глазами вновь возникла сцена с Кристиной. А вдруг нечто подобное повторится? Выдержит ли она? Где ей взять новые силы? Болезнь прогрессировала, и Фрида чувствовала, что времени осталось совсем немного. «Нет, я не выдержу, больше не выдержу», — печально подумала она.

Снова и снова прокручивала Фрида у себя в голове предложение Лео. В иные моменты оно казалось ей разумным и вполне реалистичным. Но потом ее пугала собственная беспечность. Лишь одно она знала наверняка: ей надо держать себя в руках. Поведение Диего больше не заставит ее отказаться от самой себя. Она с ужасом вспомнила, как остригла волосы после развода. Такого не должно повториться, иначе она потеряет себя. Но она справится. Творчество останется лучшей защитой от травм, которые Диего ей нанес и еще может нанести. Ей придется рисовать. Воссоединение с мужем вдохнет в нее новые силы, но только благодаря живописи Фрида сумеет выжить.

Осторожно, еле слышно Диего постучался в ее дверь. Он был подавлен, осунулся и еле переставлял ноги.

— Ты выглядишь гораздо свежее, чем несколько дней назад, когда только приехала, — заметил он. — Я волновался.

— Лео хорошо обо мне заботится.

— Он говорил с тобой? — спросил Ривера и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Фрида, мне плохо без тебя. Развод был ошибкой. Не только из-за твоих страданий, которые я не могу себе простить. — Он обхватил голову руками. — Я тоже страдаю. Как побитый пес, если хочешь знать. Ты нужна мне не меньше, чем я тебе. Разлука не принесла нам никакой пользы.

— О, Диего, мы можем сколько угодно ссориться, но я всегда буду твоим другом. Я никогда не причиню тебе вреда, даже ради спасения собственной жизни.

Он взял ее ладони в свои.

— Фрида, ты станешь моей женой? Давай снова поженимся. Давай исправим нашу ошибку. Я люблю тебя. И никогда не переставал любить.

Странное видение мелькнуло в голове у Фриды: вот она снова подходит к картине с терновым ожерельем и видит, что в портрете не хватает одной детали — длинных волос. Тогда она заплетает отрезанные волосы в косы и прикрепляет их на манер шиньона. Теперь она снова женщина: она вернула себе утраченную целостность.

— Фрида? Ты молчишь?

— Я думаю над новой картиной, — ответила она, сжав его руки.

Эпилог

Апрель 1953 года

«В знак сердечной дружбы и признательности я рада пригласить вас на мою скромную выставку». Рука Фриды дрогнула, когда она выводила свое имя под текстом. Она убила несколько часов, собственноручно нанося эти слова на разноцветные карточки, которые затем засовывала в конверты и перевязывала цветными шерстяными нитями, отчего они напоминали маленькую посылку. Она несколько раз сжала и разжала пальцы, а затем снова склонилась над карточкой, чтобы написать очередное приглашение, но слишком сильно нажала на перо и поставила кляксу. Издав недовольный вопль, она скомкала карточку и вытащила из стопки новую.

Несколько недель назад к ней заходила давняя подруга Лола Альварес Браво. Сначала они посмеялись, вспоминая времена, когда вместе учились в Препаратории, и вечеринки у Тины Модотти, а потом Лола предложила Фриде выставить картины в ее галерее.

— В конце концов, твоя картина висит в Лувре, ты выставлялась в Нью-Йорке, мексиканцы тоже должны увидеть твои работы.

Фрида не могла поверить своему счастью. Ее творчество за всю жизнь, от самых ранних портретов до последних работ, в основном натюрмортов, будет выставляться на родине. И разумеется, соотечественники увидят самые важные ее полотна, повествующие о травмах и разочарованиях в ее жизни.

— Ты действительно готова на это ради меня? — спросила она Лолу.

На лице фотографа и галеристки отразилась внутренняя борьба. Наконец Лола сказала сдавленным голосом:

— Фрида, мы всегда были честны друг с другом и называли вещи своими именами. Я хочу устроить эту выставку, потому что считаю справедливым оказать тебе заслуженную честь, пока ты еще жива, а не дожидаться, когда будет слишком поздно.

Ее слова пробудили у Фриды прежний страх скорого конца. В последние годы состояние художницы неуклонно ухудшалось. Ее таскали по докторам и постоянно клали на операционный стол, но становилось только хуже. Швы воспалились, занесенная в раны инфекция на год приковала ее к постели. Боль облегчали только гигантские дозы морфина.

Фрида на мгновение замолкла, а потом рассмеялась. Пока она способна рисовать, она будет жить!

— Ты права. Какой мне толк от выставки, если я не смогу на ней присутствовать?

Не успела Лола уйти, как Фрида отправилась в студию Диего в Сан-Анхеле. Он работал там, но его кровать снова переехала в casa azul. Фриде не терпелось сообщить мужу хорошие новости. Всем, что казалось ей важным, она незамедлительно делилась с Диего.

— Замечательно, Фрида! — воскликнул Ривера и обнял ее, услышав о выставке. — Наконец-то ты получишь известность, которой заслуживаешь. Твои картины и есть Мексика. Теперь их увидят и наши соотечественники.

Фрида откинула голову назад и подарила ему взгляд, полный любви. После их повторной свадьбы прошло уже более десяти лет, и художница ни разу не пожалела о принятом решении. Она осталась верна себе, и у нее были силы творить. Лишь данное себе обещание никогда не делить постель с Диего не всегда удавалось сдержать. Вспомнив об этом, Фрида улыбнулась. В последние годы жизнь четы Ривера вошла в спокойное русло. Им снова было хорошо вдвоем.

Фрида потянулась за следующей карточкой. Еще три приглашения — и дело сделано.

Она улыбнулась скелету из папье-маше, который сидел на стуле у кровати, наряженный в уипиль и одну из цветастых юбок.

— Привет, — помахала она ему.

А затем взяла последнее приглашение и написала на конвертике вместо имени адресата: La pelona[33].

— Ты же знаешь, я тебя не боюсь. В конце концов, смерть — часть жизни. Но пока я жива, мне чертовски хочется повеселиться.

За два дня до открытия Фрида почувствовала себя хуже. Ей стало трудно дышать, и доктор Кальдерон заподозрил пневмонию.

— Вам нельзя вставать. Я запрещаю. Строгий постельный режим.

Едва врач ушел, Фрида дала волю негодованию.

— Никто не сможет запретить мне пойти на выставку! Пусть это будет последнее, что я сделаю! — закричала она и в тот же момент согнулась в приступе кашля.

Она кликнула Чучо, слугу, жившего в ихдоме последние двадцать лет.

— Ты должен мне помочь, — взмолилась Фрида. — Доктор запретил мне вставать, но не посещать собственную выставку. Значит, я отправлюсь туда в кровати.

В день выставки Кристина пришла помочь Фриде одеться и сделать прическу. А дальше кровать вместе с балдахином, фотографиями и рисунками, висевшими у изголовья, зеркалом и прочими украшениями перенесли в галерею. Когда Чучо предложил оставить дома хотя бы балдахин, Фрида наотрез отказалась. Следом за кроватью отправились и скелет вместе с парой любимых кукол художницы.

— Они сопровождали меня всю жизнь, пусть будут со мной и в этот день. Как и la pelona, которой я отправила личное приглашение.

— Чучо, ты все слышал, все берем с собой, — распорядился Диего, входя в комнату. — На худой конец позови еще грузчиков. — Он наклонился и поцеловал Фриду, а она ответила ему благодарным взглядом.

Когда пришло время ехать в галерею, Диего осторожно взял жену на руки. Фрида обвила руками шею Риверы, прижалась к нему и глубоко вдохнула знакомый запах. Несмотря ни на что, после стольких лет, именно здесь, в объятиях мужа, она по-прежнему чувствовала себя в безопасности. Она запустила руку под рубашку Диего и нежно погладила его грудь.

— Диего, — пробормотала она, — мой Диего. Ты подобрал меня, измученную и разбитую, и склеил заново.

Он попытался призвать ее к молчанию, чтобы не растрачивала силы, но Фрида продолжала говорить:

— Ничто не сравнится с твоими руками, и ничто не сравнится с золотисто-зеленым цветом твоих глаз. Мое тело наполняется твоим. Я нашла убежище на твоем плече, мои пальцы ощущают твой пульс. И нет для меня большей радости, чем чувствовать, как твоя жизнь бьет ключом сквозь меня.

Она произнесла это очень тихо, но Диего услышал ее и поцеловал в губы.

— В соке твоих губ все плоды, кровь граната и земляники.

Ривера с любовью смотрел на нее, и в его глазах стояли слезы. Проходя мимо большого зеркала, он остановился:

— Смотри, мы с тобой слились воедино.

Всю дорогу он не выпускал Фриду из рук. Когда они подъехали к галерее, он вынес жену из машины. Первые посетители заметили их, и по толпе прошел восхищенный шепот. С улыбками и приветствиями зрители расступилась, образовав коридор. Фрида узнавала друзей и коллег, здоровалась с ним, беззвучно шевеля губами, и улыбалась. В самом конце живого коридора, напротив входа, висела картина с двумя Фридами. Та самая, которая столько могла рассказать о жизни художницы, запечатлев обе стороны натуры Фриды. Она лежала на руках у Диего и смотрела на картину. «Прямо сейчас они обе со мной: Любовь и Искусство, — подумала она. — Из них складывается моя жизнь, они делают ее насыщенной и полной. Чего мне еще желать?»

Диего очень бережно опустил ее на кровать. И когда голова Фриды погрузилась в вышитую подушку, он еще раз поцеловал жену.

— Отличный выход, мой лягушонок, — прошептала она на ухо Диего.

Послесловие

В 1988 году, когда имя Фриды Кало после десятилетий забвения вновь приобрело широкую известность, друзья подарили мне на 27-летие биографию за авторством Хейден Эрреры. Эта книга и по сей день является наиболее полным трудом о жизни художницы, и я не устаю ее перечитывать. В Мексике я впервые оказалась в 1992 году, и посещение caza azul стало одним из самых ярких моментов поездки. Фрида Кало появлялась в моей жизни снова и снова, и я решила написать о ней. Чтобы лучше понять художницу, я стала все глубже погружаться в ее биографию, картины и историю Мексики. Мне открылось много нового. Следуя за причудливыми поворотами судьбы Фриды, я радовалась и страдала вместе с ней. Так появился этот роман.

В Мексике считается благословением, когда человек рождается и умирает в одном и том же доме. Фрида Кало умерла спустя год после выставки, 13 июля 1954 года, в casa azul. Она прожила всего сорок семь лет. После ее смерти личные вещи Фриды были заперты в ванной комнате «синего дома». Диего Ривера решил выставить их на всеобщее обозрение через пятнадцать лет после смерти художницы. Но получилось так, что комнату вскрыли лишь спустя полвека, в апреле 2004 года. За дверью обнаружился бесценный клад: платья и украшения, косметика и корсеты, фотографии и письма… Эти предметы сегодня выставлены в доме-музее Кало. О жизни Фриды также можно узнать из ее картин. До нас дошло около 150 полотен, из которых наиболее известны автопортреты. Вероятно, она написала больше, но многие картины были утрачены.

Эта книга — художественное произведение. В ней я пыталась, насколько это возможно, придерживаться фактов. Я немного изменила датировку некоторых эпизодов, чтобы они лучше вписывались в драматургию повествования. К тому же не все детали биографии Кало известны достоверно. В любом случае эта книга является моей интерпретацией жизни Фриды. В работе над романом я использовала множество материалов, и вот самые важные из них. Как уже говорилось, главным трудом о Фриде Кало является биография Хейден Эрреры «Фрида Кало: художница боли. Восстание против неизменного». Неиссякаемым источником вдохновения стала для меня книга Жана-Мари Леклезио «Диего и Фрида». Объяснения, интерпретации, выводы и догадки французского писателя, изложенные очень плотным поэтическим языком, помогли мне лучше понять эту пару. Также упомяну книгу «Фрида Кало. Открытая жизнь» Ракель Тиболь — одной из подруг художницы в последние годы ее жизни.

Среди вещей, которые спустя 50 лет были найдены в ванной комнате Фриды, было и 6500 фотографий — друзей, семьи, casa azul, снимки Фриды и кадры, сделанные ею самой. На многих есть посвящения. Избранные снимки опубликованы в издании «Фрида Кало и ее фотографии», где вы найдете очень много запечатленных моментов личной жизни художницы.

«Фрида Кало, икона стиля» — так называется каталог сенсационной выставки в Музее Виктории и Альберта. Он очень помог воспроизвести повседневную жизнь моей героини: ее платья, поддерживающие корсеты, ретабло, украшения и лекарства.

Фотограф Жизель Фройнд посетила casa azul в 1952 году, и ее мнение о Фриде, изложенное в книге «Фрида Кало и Диего Ривера глазами Жизель Фройнд», помогло мне лучше понять мою героиню.

Также я пользовалась следующими изданиями: «Фрида Кало: “Теперь, когда ты уходишь от меня, я люблю тебя больше прежнего”. Письма и другие работы» (под редакцией Ракель Тиболь), «Дорогой мой доктор. Переписка Фриды Кало и Лео Элоэссера», «Фрида Кало» Клаудии Бауэр. Тем, кто только начинает знакомиться с личностью художницы, советую обратиться к книгами издательства Taschen Verlag: «Фрида Кало» и «Диего Ривера» Андреа Кеттманна, а также «Фрида Кало» Марии Хессе.

Об авторе

Каролин Бернард — псевдоним Тани Шли, немецкого литературоведа, которая в течение двадцати лет занимается также писательским трудом. Ей нравится рассказывать истории о сильных женщинах. «Все цвета любви» — ее второй роман после «Музы Вены». Исследуя жизнь мексиканской художницы, автор предлагает читателям образец для подражания.

Каролин Бернард живет в пригороде Гамбурга. Сейчас готовится к изданию ее следующий роман «Рандеву в “Кафе де Флор”».

Примечания

1

Хосе Васконелос Кальдерон (1882–1959) — мексиканский историк, философ и государственный деятель. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Национальная подготовительная школа при Национальном автономном университете Мехико, старейшее учебное заведение Мексики. Его выпускники имеют право поступать на профильные факультеты университета без экзаменов.

3

Небольшие яркие картинки в знак благодарности за помощь и заступничество святого.

4

Сладкая обжаренная выпечка из заварного теста.

5

Сердце (исп.).

6

Лавка, в которой продают пульке — слабоалкогольный напиток, получаемый из забродившего сока агавы.

7

Блюдо латиноамериканской кухни — куски рыбы и морепродуктов, замаринованные в соке лайма.

8

Хулио Антонио Мелья (1903–1929) — кубинский революционер, основатель Коммунистической партии Кубы.

9

Тина Модотти (1896–1942) — итало-американо-мексиканская актриса, фотограф и революционерка.

10

Исторический регион Мексики на территории штата Оахака.

11

Анита Бреннер (наст, имя Ханна Бреннер: 1905–1974) — мексиканско-американская журналистка, антрополог и искусствовед.

12

«Я устала плакать, а рассвета все нет. Я не знаю, проклинать тебя или молиться за тебя. Я боюсь искать тебя и не найти там, куда ты, как уверяют меня друзья, ушел» (исп.).

13

«Хочу быть свободной, жить с кем мне хочется. Боже, дай мне сил, я умираю от желания снова отправиться на поиски любви» (исп.).

14

Последователи Эмилиано Сапаты Саласара (1879–1919) — лидера Мексиканской революции 1910 года.

15

Хосе Давид Альфаро Сикейрос (1896–1974) — мексиканский художник. Активный участник коммунистического движения.

16

Фердинанд Максимилиан Иосиф фон Габсбург (1832–1867) — первый и единственный император Мексики. Был крайне непопулярен в народе, попал в плен к республиканцам и был расстрелян по приговору военного трибунала.

17

Традиционный мексиканский соус из смеси перцев, а также блюда с этим соусом.

18

Мое сердце (ucn.).

19

Синий дом {исп.).

20

Чарльз Линдберг (1902–1974) — американский пилот, первым перелетевший Атлантический океан.

21

Мексиканские повстанцы, которые боролись против антиклерикальной политики мексиканского правительства в 1926–1929 гг.

22

Традиционное блюдо мексиканской кухни: лепешка с завернутой в нее начинкой.

23

Стен Лорел и Оливер Харди — один из самых известных комедийных дуэтов в истории кино.

24

Ле Корбюзье (наст, имя Шарль Эдуар Жаннере-Гри; 1887–1965) — французский архитектор, основоположник функционализма в архитектуре.

25

Маленький дом (исп.).

26

Элла Голдберг Вулф (1896–2000) — американская коммунистка, вместе с мужем основавшая Коммунистическую партию США.

27

Три открытых судебных процесса в Москве в 1936–1938 гг. над бывшими высшими функционерами ВКП(б), ранее связанными с троцкистской или правой оппозицией.

28

Парижские кафе, служившие пристанищем для интеллектуальной богемы.

29

Грета Гарбо (1905–1990) — шведская и американская киноактриса.

30

Глория Джозефина Мэй Свенсон (1899–1983) — американская киноактриса и продюссер.

31

Пегги Гуггенхайм (1898–1979) — американская галеристка и коллекционер искусства XX века.

32

Полетт Годдар (наст, имя Марион Полин Леви; 1910–1990) — американская киноактриса, жена Чарли Чаплина (1936–1942) и Эриха Марии Ремарка (1958–1970).

33

Плешивая, смерть (исп.).

Content

Бернард Каролин Все цвета любви

Все цвета любви: Каролин Бернард

Пролог  Декабрь 1939 год

Часть I Сломанная колонна 1925–1930

Глава 1 Сентябрь 1925 года

Глава 2

Глава 3 Осень 1926 года

Глава 4 Октябрь 1927 года

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II На грани 1931–1935

Глава 12 Ноябрь 1930 года

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть III Две Фриды

Глава 19 Лето 1936 года

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог Апрель 1953 года

Послесловие

Об авторе

Примечания